Королева Виктория.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 1819-1861.

1. СЕМЬЯ.

«Черт возьми! Вы знаете, как его сестры называют его? Боже мой! Они называют его Джозеф Простак!».

Сидя за завтраком в арендованном доме в Брюсселе в декабре 1817 г., Эдуард, герцог Кентский, четвертый сын короля Георга III, небрежно бросил утреннюю газету «Морнинг кроникл» своей миловидной любовнице Джулии де Сен-Лоран и начал открывать поступившие утром письма. «Я не успел это сделать, — сообщил он позже Томасу Криви, остроумному и весьма популярному политику, который также проживал в то время в Брюсселе по экономическим соображениям, — поскольку в следующую минуту мое внимание было приковано к странному звуку, вырвавшемуся из горла мадам де Сен-Лоран, и ее конвульсивному движению. В течение какого-то времени я был весьма серьезно озабочен ее состоянием, а потом, когда она пришла в себя, расспросил о причине столь необычного волнения. Она показала на статью и «Морнинг кроникл».

В этой статье сообщалось о смерти во время родов принцессы Шарлотты, единственного законнорожденного ребенка его старшего брата, принца-регента, вынужденного жениться по настоянию герцога Кентского и других бездетных членов королевской семьи в интересах продолжения рода и престола. И хотя позже было установлено, что король Георг III имел по меньшей мере пятьдесят шесть внуков, в то время ни один из них не обладал законными правами на престол и не считался законным наследником.

Принцу-регенту, который должен был стать королем Георгом IV после смерти своего отца в 1820 г., было в то время пятьдесят пять лет. Он жил отдельно от своей постылой жены и беззаботно пребывал в роскоши в своем лондонском Карлтон-Хаус и в экзотическом дворце «Морской павильон» на морском побережье в Брайтоне. Второй сын короля, герцог Йоркский, также был женат и также жил отдельно от жены, которая вела эксцентричный образ жизни в Оутлендз-Хаус в графстве Суррей, где в 1820 г. и отошла в мир иной в окружении бесчисленного количества домашних собак, обезьян и попугаев.

Другой брат регента, герцог Кларенский, который после смерти герцога Йоркского унаследовал королевский трон под именем Вильгельма IV в 1830 г., в течение нескольких лет жил с актрисой Дорой Джордан, подарившей ему десять очаровательных Фицкларенсов и умершей за год до кончины принцессы Шарлотты. А сейчас он был свободным и мог выгодно жениться, чтобы поправить свои финансовые дела и выплатить долг в 56 тысяч фунтов, преследовавший его в течение последних лет. После нескольких неудачных попыток заполучить богатеньких наследниц из числа английских или зарубежных он, в конце концов, нашел невесту в лице принцессы Аделаиды — домашней, добродушной, но не обладающей теми лучшими чертами, которыми могла бы обладать старшая дочь герцога Саксен-Кобург-Мейнингенского. Однако ей не удалось стать столь удачливой матерью для своих детей, какой была миссис Джордан. Обе ее дочери умерли еще в младенческом возрасте.

Из троих младших братьев герцога Кентского только у одного были дети. Этим отличился герцог Суссекский, страдающий астмой человек, которого Томас Криви называл «миролюбивым и обязательным», но обладающим «ничтожным характером, приближающимся к последней степени деградации». Он женился в 1793 г. в Риме на своенравной леди Огасте Мюррей, которая была на несколько лет старше его и обладала твердым и весьма неуживчивым характером. Она была дочерью грифа Данмора и родила герцогу двоих детей, но, поскольку этот брак противоречил Королевскому акту о бракосочетании от 1772 г., в соответствии с которым любой брак членов королевской семьи считался недействительным без предварительного согласования с Короной, король и объявил брак недействительным, а следовательно, всех детей от этого брака — незаконными. Старшему брату герцога Суссекского — неуверенному в себе, мнительному, не пользующемуся популярностью и реакционно настроенному протестанту герцогу Камберлендскому, чья внешность была обезображена тяжелой раной на голове, которую он получил во время службы в ганноверской кавалерии, — каким-то образом удалось получить разрешение на брак с принцессой Фредерикой Стрелиц-Мекленбургской, племянницей его матери, королевы Шарлотты. Устроить этот брак, однако, было весьма нелегким делом, поскольку королева Шарлотта решительно выступала против подобной партии. Вероятно, до нее дошли скандальные слухи о поведении принцессы, которая уже дважды побывала замужем и, как поговаривали, убила если не обоих мужей, то по крайней мере одного из них. Вскоре она родила герцогу ребенка, который сразу же умер.

Самый младший из братьев, герцог Кембриджский, был еще неженатым и в то время пользовался репутацией человека респектабельного, в высшей степени ответственного и независимого в финансовом отношении. А вот когда он женился на принцессе Августе Гессен-Кассельской в августе 1818 г., то его отпрыски от этого брака были настолько неудачными, что вполне могли быть отвергнуты герцогом Кентским, который прилагал немало усилий для того, чтобы стать отцом будущей королевы Англии. Герцог Кентский был крайне недоволен тем, как складывалась его жизнь. Получив военное образование в Германии, он так и не сделал блестящей карьеры и всю оставшуюся жизнь пребывал в уверенности, что незаслуженно обойден судьбой. Он служил на Гибралтаре, в Канаде и Вест-Индии и во всех этих местах пользовался репутацией крайне экстравагантного человека, который отличается вместе с тем чрезмерной приверженностью к строгой армейской дисциплине. Так, например, он постоянно требовал, чтобы все находящиеся под его командованием военнослужащие вставали чуть свет и выходили на построение в безупречном виде. При этом он безжалостно наказывал всех, кто демонстрировал непослушание или нарушал воинскую дисциплину. В результате таких драконовских мер более 400 человек были наказаны за нарушение установленной формы одежды, а 999 — максимально дозволенное количество военнослужащих — понесли наказание за дезертирство. Из Канады он был выслан по обвинению в «зверской жестокости», а после аналогичных обвинений в Гибралтаре он был отозван оттуда. Его старший брат герцог Йоркский, исполнявший в то время обязанности главнокомандующего армией, обвинил его в том, что тот своим безобразным поведением провоцирует мятеж среди военнослужащих. При этом ему дали ясно понять, что вся его военная карьера «от начала до конца была отмечена бессмысленной жестокостью и насилием» и что на ее продолжение он может больше не рассчитывать.

Чарльз Гревилл, автор воспоминаний и член Тайного совета, отмечал в своем дневнике, что герцог Кентский был «величайшим мошенником из всех, кто избежал виселицы», в то время как герцог Веллингтон, которому Томас Криви пересказал эту историю о злоключениях герцога, считал последнего просто забавным человеком. Криви подошел к Веллингтону на одном из балов в Брюсселе, где герцог служил после поражения Наполеона под Ватерлоо командующим объединенными вооруженными силами на континенте, и Веллингтон сказал ему: «Ну, Криви, что там у вас произошло с капралом на этот раз?» Криви пересказал ему содержание недавно состоявшегося разговора с герцогом Кентским, «после чего, — как отметил позже Криви, — герцог Веллингтон взял меня за пуговицу мундира и сказал: «Черт возьми! Вы знаете, как его сестры называют его? Боже мой! Они называют его Джозеф Простак!» (бесстыдный лицемер в «Школе злословия» Шеридана). После этого он так громко рассмеялся, что все вокруг стали оборачиваться и недоуменно спрашивать, что произошло».

И все же у герцога Кентского имелись не только дурные черты, но и хорошие, что признавал и сам Веллингтон. Он был неплохим человеком, довольно умным и словоохотливым собеседником, обладал несомненным даром мимикрии и часто потешал публику застольными рассказами. Он также считался весьма ответственным корреспондентом и всегда держал при себе трех или четырех секретарш. Кроме того, он увлекался музыкой, и когда был при деньгах, то приглашал к себе какой-нибудь большой оркестр.

Как и все его братья, кроме, пожалуй, герцога Кембриджского, герцог Кентский почти постоянно находился по уши в долгах. Те несколько благотворительных организаций, которым он великодушно предоставил право называться его именем, получали деньги от самых разных людей и практически никогда не возвращали эти долги. Это обстоятельство доставляло герцогу немало огорчений, так как он все время сожалел, что не получает вознаграждения, в полной мере соответствующего его высокому статусу принца крови.

И тем не менее, несмотря на все свои ошибки и недостатки, герцог Кентский был способен на глубокое и искреннее чувство, и это чувство неизбежно возвращалось к нему не только со стороны мадам де Сен-Лоран, но также и со стороны принцессы Шарлотты, которая считала его своим любимым дядей, и Марии Фицгерберт, вдовы-католички, на которой принц-регент был женат непризнанным браком; герцог поддерживал с ней весьма тесные дружеские и интимные отношения. Почти тридцать лет герцог терпеливо жил с мадам де Сен-Лоран и затем сделал все возможное, чтобы смягчить горечь расставания, объявив, что долг перед семьей вынуждает его отправить ее в Париж, где она должна жить вместе со своей сестрой. «Можете себе представить, мистер Криви, — делился он своим несчастьем с известным вигским политиком, — какова была сила тех обстоятельств, которые заставили меня расстаться с ней. Я протестовал, доказывая, что ее дальнейшая судьба совершенно непредсказуема... Но прежде чем это дело завершится, я хотел бы надеяться, что справедливость по отношению к ней со стороны нации и правительства будет полностью соблюдена... Ее незаинтересованность в этом деле вполне соответствует ее честности».

Он действительно позаботился о том, чтобы она получила весьма солидное жалованье, а потом попросил своих друзей присмотреть за тем, как она устроилась в Париже и как там живет под именем графини де Монтгенет — почетного титула, предоставленного ей королем Франции Людовиком XVIII. «Наш неожиданный разрыв, — объяснял герцог, — был вызван моим долгом перед семьей и страной вступить в законный брак, а вовсе не нашими взаимоотношениями, которые выдержали проверку временем, испытаны 28 годами совместной жизни и всегда отличались настолько глубокой взаимной привязанностью, что только смерть одного из нас могла бы покончить с этим». Позже он выражал свою глубокую благодарность Криви и его супруге за доброе отношение к «дорогой графине», причем особое внимание просил их уделять откровенному и весьма подробному рассказу «о ее здоровье, внешности и настроении».

В то время герцогу Кентскому было сорок девять лет. Это был высокий, полный и по-своему статный человек, с роскошными бакенбардами, выкрашенными в темно-коричневый цвет, и почти лишенной волос головой. От него постоянно разило чесноком, а его повседневная одежда пропахла табаком. С женщинами он был чрезвычайно обходителен и подчеркнуто вежлив. У него были толстые, мясистые губы и слегка выпученные, как у всех представителей Ганноверской династии, глаза, однако, несмотря на это, он считался по-своему красивым мужчиной и гордился солдатской выправкой.

Герцог имел давние и прочные привычки, вставал всегда в пять часов утра, то есть даже раньше, чем его отец, и всегда ел и пил в точно установленное время. Словом, у него были нее основания считать, что если в конце концов найдется соответствующая его статусу жена, то он вскоре может стать отцом таких же здоровых детей, как и сам. А начал герцог искать подходящую для себя пару еще до смерти принцессы Шарлотты, в душе надеясь, что парламент установит ему приличное жалованье, ничуть не уступающее по размеру жалованью его брата-регента, который тоже получил солидное вознаграждение после своего нашумевшего брака с принцессой Каролиной Браншвейгской. Эдуард решил, что жалованье герцогу Йоркскому после его женитьбы в размере 25 тысяч фунтов стерлингов в год будет надежным «прецедентом».

Взяв в долг у русского царя одну тысячу фунтов на поездку в Германию, он навестил сестру царицы, принцессу Екатерину Амелию Баденскую, но остался не удовлетворен внешним видом «старой девы» сорока одного года, с которой повстречался в Дармштадте. Позже все его внимание было обращено на принцессу Викторию — сестру принца Леопольда Саксен-Кобургского, который женился на дочери регента, принцессе Шарлотте.

Сперва регент воспротивился браку своей дочери и принца Леопольда. Хотя он и признавал, что принц Леопольд — красивый, одаренный и в высшей степени приятный молодой человек, который, судя по всему, будет хорошо относиться к своей жене, но что-то в его поведении давало ему основания опасаться за будущее дочери. Принц отличался слишком фривольным поведением, у него отсутствовал вкус, а его манера осторожничать во всем просто раздражала регента. Имея давнюю склонность давать людям остроумные прозвища, регент назвал принца «полумаркизом». Гораздо менее изобретательный в этом смысле лорд Фредерик Фицкларенс предпочел более точное прозвище — «Чертов плут», а княгиня Ливен, жена русского посла, нашла его «вялым... медленно соображающим, неостроумным, хитрым, как иезуит, и смертельно скучным».

Однако при всем этом он имел своих поклонников и сторонников. Леди Илчестер, к примеру, поведала друзьям, что он «не лишен очарования, по крайней мере во внешности и в манерах поведения». По ее словам, он был похож «на англичанина во всем, кроме непринужденности, элегантности и раскрепощенности». Обнаружив этот обескураживающий диссонанс, регент с раздражением узнал, что его брат, герцог Кентский, всячески способствовал этому браку, и что вся корреспонденция между молодыми проходила через его руки.

Принцесса Шарлотта и сама была не в восторге от своего поклонника, «принца-плута». Если ей и суждено выйти за него замуж, говорила принцесса друзьям, то сделает это она «в высшей степени спокойно и с максимальным равнодушием». Но когда Шарлотта узнала его получше, то фактически влюбилась в него. Со временем она пришла к выводу, что он является «единственным существом в мире, который устраивает меня и делает не только самой счастливой женой, но и просто хорошей женщиной». Он же, в свою очередь, был верным и преданным мужем. Их совместная жизнь, проведенная в основном в Клэрмонт-парке, прекрасном доме, выстроенном в 1771 г. для первого лорда Клайва и купленном специально для них на окраине Эшера, была вполне счастливой. После смерти жены Леопольд был вне себя от горя, долго стоял на коленях перед кроватью и в течение часа целовал ее безжизненные похолодевшие руки. Однако при этом он счел возможным написать своей сестре в Аморбах, настойчиво рекомендуя не отказывать герцогу Кентскому, который предложил ей руку и сердце.

Этот совет, изложенный в чрезвычайно сложном и длинном письме, полученном ею вскоре после прибытия герцога в Аморбах, поначалу был встречен без особого энтузиазма. Несмотря на свой возраст, а ей тогда исполнился тридцать один год, принцесса Виктория была до этого замужем за сварливым и склочным принцем Лейнингеном, от которого имела двоих детей — принца Чарльза одиннадцати лет от роду и принцессу Феодору десяти лет. Разумеется, ее одолевали сомнения. Она была озабочена будущим своих детей, делала все возможное для успешной карьеры сына и не могла не обращать внимания на многочисленные предупреждения своих друзей и близких относительно герцога Кентского. Кроме того, она не имела никакого желания поступаться своей независимостью, которой дорожила все зги годы. Выйдя замуж в семнадцать лет, она так и не приобрела надлежащего опыта в семейных делах.

Однако со временем вдовствующая принцесса изменила свое мнение о герцоге. Она не знала английского и с трудом испаивала новый для себя язык. Позже, уже в Англии, она требовала, чтобы во всех текстах ее речей передавалось фонетическое звучание, например: «Ай хев ту регрет, биинь эз ет соу литл конверсент ин зе инглиш лэнгвич, уич облейджиз ми ту сей ин э фью уордз, зэт ай эм моуст грейтфул фо ёр конгретулейшн». Однако ее всячески заверяли, что в Англии ее ждут прекрасный прием и такие же почести, какие оказывались и ее брату принцу Леопольду, который сумел понравиться англичанам после смерти своей жены.

2. РОДИТЕЛИ.

«Внимательно приглядитесь к ней, так как именно она будет королевой Англии».

Герцог Кентский и вдовствующая принцесса Саксен-Кобургская заключили брачный союз вечером 29 мая 1818 г. в замке Эренбург, что в Кобурге. Мать принцессы, герцогиня Кобургская, также вдовствующая, проводила их в спальню, навестив на следующее утро и увидев «сидящими вместе в обстановке дружеской интимности». Вскоре после свадьбы они отправились в Клэрмонт-парк, где и провели свой медовый месяц. Дом этот был великодушно предоставлен им принцем Леопольдом, который снимал его пожизненно в дополнение к дворцу Мальборо в Лондоне и к весьма щедрому жалованью со стороны правительства в размере 50 тысяч фунтов стерлингов в год.

Брак герцога и герцогини Кентских начался с семейной гармонии и сохранял это свойство в последующие годы. Герцогиня была довольно полной женщиной и отнюдь не писаной красавицей, однако она отличалась добросердечностью, нежностью, постоянно нуждалась в защите и помощи и во всем зависела от более опытного в жизни мужа, который был к тому же намного старшего ее. Причем делала это в самой приемлемой и приятной для него манере. На письмо, в котором принцесса известила герцога о своем согласии принять его предложение руки и сердца, тот ответил, что он «не более чем солдат пятидесяти лет и после тридцати двух лет военной службы вряд ли сможет всецело покорить сердце молодой и очаровательной принцессы, которая к тому же намного моложе его». И тут же добавил, что будет заботиться о ней со всей нежностью и страстью, на которые только способен, чтобы она могла не обращать внимания на разницу в возрасте. И он не обманул ее. «Она действительно счастлива и вполне довольна своей судьбой, — писала своей дочери в марте следующего года вдовствующая герцогиня Кобургская. — Герцог Кентский стал прекрасным мужем». Эту же мысль подтвердила и его сестра, принцесса Огаста. «Она просто обожает его, — отмечала та, — и они прекрасно ладят друг с другом».

К тому времени герцогиня Кентская была уже беременна и с нетерпением ожидала рождения ребенка в мае того же года. Муж настаивал на том, чтобы ребенок появился на свет в Англии, и чтобы ни у кого не возникло сомнений относительно его прав на королевский трон. Именно такую судьбу, согласно слухам, его ребенку предсказала цыганка на Гибралтаре. Сам же он никогда в этом не сомневался, хотя нельзя было исключать возможности того, что, несмотря на преждевременную» смерть двоих детей герцогини Кларенской (т.е. жены Вильгельма), она родит ребенка, который будет иметь больше прав на престол, чем сам герцог Кентский.

«Мои братья не отличаются таким хорошим здоровьем, как я, — не без удовольствия подчеркивал он. — Я вел здоровый образ жизни и переживу их всех. Корона рано или поздно перейдет ко мне и моим детям».

Однако в тот момент у него не было никакой возможности вернуться в Англию с женой до родов. Джозеф Хьюм, близкий друг герцога Кентского и радикально настроенный политик, усилил его опасения относительно будущего статуса ребенка. Он сказал, что может наступить такое время, когда законные права ребенка на престол «вызовут весьма серьезное сопротивление, связанное с тем, что наследник престола родился за пределами Англии».

В попытке разрешить эту чрезвычайно сложную дилемму герцог Кентский обратился за помощью к своему брату, принцу Уэльскому, регенту Англии. Он уже имел немало неприятностей с негативно настроенной к нему палатой общин, которая отклонила его просьбу повысить государственное жалованье членам королевской семьи в том случке, когда они заключают брак по своему усмотрению. Этот отказ был настолько обоснованным, что даже герцог Веллингтон счел за благо поддержать его. «Ради всего святого, — воскликнул он в отчаянии, — здесь накопилось немало сложных проблем, требующих безотлагательного разрешения! Эти люди будут камнем на шее любого правительства. Ведь они оскорбили, причем оскорбили персонально, почти две трети джентльменов Англии, и стоит ли после этого удивляться, что ими будет сделано все возможное, чтобы вытащить их в палату общин и взять реванш за прошлые унижения. Тогда это будет единственной возможностью правительства отыграться на принцах крови, и я не сомневаюсь в том, что они ее не упустят».

Герцог Кентский, долго питавший надежду получить от правительства жалованье в размере 25 тысяч фунтов стерлингов в год и доход в размере 12 тысяч фунтов, отказался от; предыдущих долгов, пояснив, что «в противном случае вся нация окажется его должником». При этом он добавил в своем весьма пространном письме брату-регенту, что ему понадобятся большая яхта для пересечения пролива Ла-Манш, значительные суммы для проведения ремонта апартаментов в Кенсингтонском дворце, деньги на питание для него и всей его семьи, включая многочисленную прислугу, а также возможные дотации на содержание и проживание герцогини и ее детей в приморских городах Брайтон или Уэймут, если это потребуется по рекомендации врачей.

Все эти требования вызвали у регента, который и раньше не очень-то заботился о судьбе брата, приступ негодования. Его раздражали не только чрезмерные финансовые притязания герцога Кентского, но и его весьма сомнительные дружеские связи с политическими радикалами вроде Джозефа Хьюма и Роберта Оуэна. Последний, в частности, прослыл социальным реформатором, поддерживающим практически все оппозиционные правительству организации. После долгих и мучительных раздумий он порекомендовал своему секретарю вежливо отклонить все требования герцога Кентского, сославшись на слишком нежный возраст ребенка и опасности, связанные с перемещением его в другую среду. Дескать, родившемуся на континенте ребенку будет легче адаптироваться к привычным условиям, а родители смогут сэкономить деньги и освободить герцогиню от «всех опасностей и неприятностей, которые могут возникнуть во время длительного морского путешествия». И добавил, что если герцог Кентский все же будет настаивать на немедленном возвращении в Англию и найдет соответствующую этому путешествию значительную сумму, то ему не стоит «возлагать надежды на сердечный и доброжелательный прием».

Обескураженный вначале этим ответом, герцог Кентский вскоре пришел в себя, восстановил свойственное ему присутствие духа и приступил к сбору денег для возвращения в Англию. К концу марта с помощью герцога Кембриджского и других своих верных друзей, включая лорда Дандеса, графа Фицуильяма, лорда Дарнли и Олдермана Мэттью Вуда (известного химика и предприимчивого торговца, который прославился своими радикальными взглядами в городском сонете Лондона), он собрал более 15 тысяч фунтов стерлингов и 28 марта отправился со всей семьей и многочисленной свитой из Аморбаха в Кале. Это был довольно странный караван карет и повозок, где нашлось место всем домашним животным и, в частности, даже певчим птицам. Возглавляли эту процессию герцог и герцогиня, причем герцог сам управлял фаэтоном, чтобы хоть как-то сэкономить на этой поездке. За главным фаэтоном следовали кареты с баронессой Шпэт, фрау Сиболд, известным врачом и хирургом из Геттингенского университета и с другими придворными служащими. Далее ехала карета с бумагами и семейным архивом, а после нее еще одна карета, с дочерью герцогини принцессой Феодорой, ее гувернантками и английской прислугой. Вслед за этим шли кабриолет с двумя придворными поварами и кареты с английскими слугами, придворными, охранниками и личным врачом герцогини доктором Уилсоном.

Погода была чудесной, кавалькада карет двигалась медленно, а все придорожные заведения, в которых им приходилось останавливаться, не огорчали путешественников неподобающим обслуживанием. 5 апреля караван миновал город , Кёльн, а сутки спустя они достигли Кале, где, к величайшему удовольствию герцога Кентского, их уже ждала на причале яхта, которая должна была доставить их в Англию через Ла-Манш. После нескольких дней томительного ожидания благоприятной погоды в Кале 24 апреля они отплыли в Дувр и вскоре расположились в Кенсингтонском дворце, где 24 мая 1819 г. после шестичасовых родовых схваток ранним холодным утром в пятнадцать минут пятого и родился их первый ребенок. «Она полненькая, как куропаточка, — с восхищением сообщал герцог Кентский своей теще герцогине Кобургской, — и сочетает в себе силу и красоту». Он оставался рядом во время родов и не мог нарадоваться новорожденной. «Дорогая мать и ребенок чувствуют себя прекрасно... Я просто не могу найти слов, чтобы выразить свое восхищение ее терпением и благородством».

«Боже мой, как я рада получить от тебя весточку! — писала своей дочери вдовствующая герцогиня Кобургская. — Не могу найти слов, чтобы передать, как я рада, что у тебя все хорошо... не могу много писать... дорогая моя малышка... я просто без ума от счастья». При этом она выразила надежду, что дочь не расстроилась из-за того, что родился не мальчик. «Англичане, — пояснила она дочери, — любят королев». Что же касается отца новорожденной девочки, то он с нескрываемой гордостью показывал ее своим друзьям и неизменно повторял: «Внимательно приглядитесь к ней, так как именно она будет королевой Англии».

Восторг герцога по поводу прибытия в Кенсингтонский дворец и рождения его маленького «карманного Геракла» разделяли далеко не все члены его семейства. Что касается принца Леопольда, регент не скрывал своей надежды на то, что его братец скоро снова отправится в Германию, прихватив с собой дражайшую супругу и недавно появившегося ребенка. Отношение регента к обряду крещения новорожденной было также далеко не братским. Он сразу же объявил, что эта церемония будет иметь исключительно частный характер и должна состояться 24 июня в три часа дня. Крестными родителями должны быть он сам, русский царь Александр, бабушка девочки — вдовствующая герцогиня Кобургская — и ее тетя Шарлотта, сестра ее отца и вдова короля Вюртембергского. Никто из вышеперечисленных особ, кроме, разумеется, самого регента, не должен был лично присутствовать на церемонии крещения, а их интересы должны были представлять герцог Йоркский и две другие тетушки ребенка — незамужняя принцесса Огаста и Мэри, герцогиня Глостерская. Кроме означенных лиц почтить церемонию своим присутствием смогли лишь кузен герцога Кентского, герцог Глостерский, герцогиня Йоркская и принц Леопольд.

Подчиняясь давно заведенным правилам, родители девочки послали регенту список имен, которыми они желали бы назвать своего ребенка, — Виктория (в честь матери), Джорджиана (в честь регента), Александрина (в честь русского царя Александра), Шарлотта или Августа (в честь своих тетушек). Регент долго хранил молчание и только за день до таинства крещения сообщил в письменном виде, что не может позволить назвать девочку Джорджиной, чтобы не ставить свое имя перед именем русского царя. Он также выразил неудовлетворение именами Шарлотта и Августа, сообщив напоследок, что выскажет свою точку зрения на церемонии крещения.

Крещение ребенка проходило в церкви Кенсингтонского дворца, стены которого по этому случаю были украшены темно-красной бархатной тканью. В торжественно обставленной комнате установили большую серебряную чашу, которую впервые использовали как купель в 1688 г. для крещения племянника короля Англии Карла II принца Якова Фрэнсиса Эдуарда Стюарта, «старого претендента» на королевский трон. Рядом в терпеливом ожидании стояли архиепископ Кентерберийский Чарльз Маннерс-Саттон, внук герцога Ретленда, и епископ Лондона Уильям Хоули, образованный, но, по словам Чарльза Гревилла, «очень ординарный человек», который сменит Маннерс-Саттона на посту архиепископа в 1828 г. В самом начале церемонии никто из присутствующих даже понятия не имел, какое имя уготовано новорожденной принцессе. Архиепископ держал девочку на руках и вопрошающе посматривал то на родителей, то на регента.

Наконец-то регент громко объявил: «Александрина». В комнате повисла гнетущая тишина. Отец ребенка нерешительно предложил назвать дочь Елизаветой. Регент недовольно поморщился, потом посмотрел на герцогиню Кентскую, которая была уже готова разрыдаться, и решительно добавил: «В таком случае дайте ей еще и имя матери, но оно не должно стоять впереди имени императора». Таким образом, девочку крестили под именем Александрина Виктория, и в течение первых лет жизни ее часто называли уменьшительно-ласкательным именем Дрина, что было производным от первого имени. За все время церемонии крещения регент не только не удосужился перекинуться хотя бы парой слов с герцогом Кентским, но и не счел необходимым пригласить на это важное событие своего другого брата, герцога Суссекского, с которым в очередной раз находился в ссоре. Тот жил в Кенсингтонском дворце и занимал апартаменты, обставленные полками с 50 тысячами книг и увешанные бесчисленным множеством настенных часов. Более того, регент не удостоил своим присутствием торжественный обед по случаю крещения девочки, а несколько недель спустя даже демонстративно повернулся к герцогу Кентскому спиной, когда встретил его на торжественном приеме в испанском посольстве. В конце того же месяца, увидев на военном параде герцога и герцогиню, которые, по его мнению, совершенно некстати взяли с собой маленькую дочь, регент недовольно поморщился и проворчал: «А что делает здесь этот ребенок?».

В этих условиях и речи не могло быть о финансовой помощи регента семье герцога, который, по обыкновению, был по уши в долгах и бездумно швырял огромные деньги на мебель и ремонт своих апартаментов во дворце Сент-Джеймс. Только на одни зеркала он потратил несколько тысяч фунтов стерлингов. Столь же большие суммы пошли на содержание его собственного загородного дома Касл-Хилл, что в Илинге. Вместе с мебелью и другими предметами обихода этот дом мог потянуть на 70 тысяч фунтов, однако когда герцог обратился с соответствующей просьбой в парламент, чтобы продать дом на аукционе, лидер палаты общин отказался даже обсуждать этот вопрос. Когда герцог захотел продать дом обычным способом, ему посоветовали подождать до весны, поскольку цены на загородную недвижимость повысятся. После этого герцог решил переехать на запад страны вместе с семьей и прислугой, где можно было бы вести скромный образ жизни, арендовать домик за весьма умеренную плату и где мать с ребенком будут «наслаждаться купанием в теплом море» и дышать благотворным чистым воздухом девонширского побережья.

* * *

Вместе со своим конюшим Джоном Конроем герцог Кентский отправился в Девоншир, остановился в Солсбери, где, хотя и сильно простудился, все же посетил кафедральный собор и даже повстречался с епископом Джоном Фишером, его юношеским наставником, который к тому же был дядей жены Джона Конроя Елизаветы — дочери генерал-майора Бенджамина Фишера. Из Солсбери он отправил письмо своей «любимой и дорогой женушке», которой писал практически каждый день.

В графстве Девоншир герцог и Конрой осмотрели немало домов на побережье, но ни один из них так и не устроил их. В конце концов они наткнулись в Сидмуте на очень приличный домик с готическими окнами и островерхой крышей. Герцог решил остановить свой выбор на этом доме, и перед Рождеством, когда земля уже покрылась снегом, все его семейство переехало на новое место жительства. Поначалу в доме было ужасно холодно и сыро. Герцогиня вместе с дочерью Феодорой часто выходили на свежий воздух и прогуливались вдоль берега, а герцог большую часть времени оставался дома и писал письма. Его часто беспокоил желудок, и тогда он жаловался, что это его организм «шарахается от местной воды, как черт от ладана».

В начале января 1820 г. герцог снова заболел, да так сильно, что герцогине пришлось срочно вызывать семейного врача доктора Уилсона. После тщательного осмотра тот высказал свою озабоченность здоровьем герцога. Вечером 12 января герцог пожаловался на резкую боль в груди и частые приступы тошноты. Вскоре после этого он впал в бессознательное состояние и стал бредить. Удрученная этим обстоятельством герцогиня ни на минуту не оставляла больного и даже послала сэру Дэвиду Дандесу в Лондон письмо с просьбой немедленно прибыть в Сидмут! Дандес был выдающимся медиком и непременно приехал бы к герцогу, но в то время он находился в Виндзорском дворце у постели умирающего короля Георга III. Вместо него в Сидмут прибыл доктор Мэйтон, личный врач королевы Шарлотты. Его приезд раздосадовал герцогиню. Тот весьма плохо говорил по-французски и еще хуже — по-немецки, а ее английский был еще не настолько хорош, чтобы легко общаться с врачом и выражать свое неудовольствие теми жестокими, как казалось, методами лечения, которые он, как и доктор Уилсон, предписывал своему беспомощному пациенту.

А состояние здоровья герцога ежедневно ухудшалось. Ему каждый божий день пускали кровь, ставили банки, делали горячие компрессы к груди и массу других процедур, однако его состояние не улучшалось. Осунувшаяся от отчаяния герцогиня писала своей подруге, что «на его теле уже не осталось ни единого живого места, на котором бы не ставили банки или не пускали кровь... Я не думаю, что для пациента это самое лучшее средство лечения. Он и так слаб, а тут еще такая потеря крови... Вчера он был невероятно истощен и ослаблен этими жестокими врачами». Находясь в полубессознательном состоянии, герцог все же смог подписать завещание, а после этого обессиленно повалился на подушку и снова утратил связь с реальностью. На следующее утро он тихо скончался, так и не придя в себя, Обожавшая мужа и убитая горем герцогиня стояла на коленях рядом с постелью и сжимала его холодеющую руку.

Внезапно овдовевшая герцогиня Кентская была в отчаянии, и могла надеяться теперь только на помощь своего брата принца Леопольда. Без него, напоминал позже Леопольд ее дочери Виктории, она просто не выжила бы, и ей пришлось бы рано или поздно покинуть страну. Тем более что регент давно уже испытывал «большое желание выдворить из Англии тебя и твою маму, — с чувством подытожил он. — И я должен сказать откровенно, что без моей помощи ты не осталась бы в этой стране... Не представляю, что могло бы произойти с тобой и с твоей мамой, если бы рядом не было меня».

Однако принц Леопольд не только находился рядом, но и получал такой высокий доход, что мог позволить себе взять на попечение свою безутешную сестру и племянницу. Он обратился к сестре регента принцессе Мэри, герцогине Глостерской, с нижайшей просьбой добиться у брата разрешения для убитой горем вдовы и ее дочери вернуться в апартаменты покойного мужа в Кенсингтонском дворце. Регент и Мэри обожали друг друга, и это вселяло надежду на благополучный исход дела. «Она находится в состоянии меланхолии, — писала позже принцесса Мэри, — поскольку Эдуард оставил ее с огромными долгами, и у нее нет возможности даже заплатить своим самым старым и преданным слугам. Она знает, какое у тебя доброе сердце, и надеется, что ты не оставишь ее в беде».

На этот раз регент не смог отказать вдове покойного брата, и вскоре после этого герцогиня Кентская, получив от принца Леопольда ежегодное жалованье в размере двух тысяч фунтов, позже увеличенное до трех тысяч, немедленно вернулась в Кенсингтонский дворец. Именно здесь она угнала печальную новость, что 29 января 1820 г. бедный, несчастный и совершенно ослепший король наконец-то отошел в мир иной, а новым монархом под именем Георга IV стал регент, принц Уэльский.

3. ДЕТСТВО.

«У меня никогда не было своей комнаты, никогда не было своей софы, даже самого маленького стульчика, и не было ни единого целого, не протертого до дыр ковра».

Тем временем Виктории, маленькой племяннице короля, исполнилось восемь месяцев. В Сидмуте она чувствовала себя не очень хорошо и часто страдала от холодного климата и простуд. А когда наконец-то ее отправили в Кенсингтон, то была «очень расстроена ужасной тряской» в карете. Но все же она была крепким ребенком, что не без удовольствия неоднократно отмечал ее покойный отец, и в шесть месяцев, по его словам, отличалась «таким же развитием, как и многие дети в восемь». Все ее прививки прошли без осложнений, и она довольно легко перенесла отлучение от груди, хотя последнее обстоятельство вызвало некоторые нарекания со стороны родных. Многие из них считали, что кормление грудью благотворно сказывается на здоровье ребенка, который должен получать, как говорил ее муж, полноценное «материнское питание». Однако девочка легко перешла на другое питание, и герцогиня души не чаяла в своей маленькой Викельхен, как она ее называла. Вместе с тем мать вынуждена была признать, что ребенок даже в этом возрасте начинает демонстрировать «симптомы своенравного и твердого характера».

По мере взросления девочки ее упрямство, настойчивость и независимость духа становились более заметными. А вместе с ними проявлялись и другие черты характера, такие, например, как нетерпеливость, сила воли, взрывной темперамент и редкостное правдолюбие. В состоянии крайнего раздражения она могла, например, топать ножками и даже разрыдаться, если ее просили сидеть смирно и уделять больше внимания на уроках чтения. А однажды в порыве гнева она запустила в гувернантку ножницами. Был и такой случай: когда ее мать спросили перед началом уроков, вела ли себя Виктория хорошо в то утро, герцогиня ответила: «Да, сегодня утром она вела себя довольно сносно, но вчера она была похожа на маленький ураган». «На два урагана, — тут же поправила ее девочка, с ранних лет привыкшая говорить правду и одну только правду. — Один ураган случился во время одевания, а другой — во время мытья». Подобную дерзость она позволяла себе и тогда, когда мать после очередного «урагана» начинала доказывать дочери, что та своим дерзким поведением огорчает ее и портит сложившиеся между ними добрые отношения. «Нет, мамочка, — тут же парировала девочка, — виновата в этом не я, а ты».

Нервная система герцогини и ее темперамент не были приспособлены к такому взрывному поведению дочери. «К стыду своему, я должна признаться, — говорила она, — что по-детски наивна и чересчур восприимчива к ней, как будто это мой перцы и ребенок... Временами она просто сводит меня с ума... Сегодня моя маленькая мышка... была настолько неуправляемой и непослушной, что я чуть было не расплакалась».

Однако эта непоседливая и упрямая девочка была на редкость умной, живой и обладала незаурядной памятью. И все эти способности стали еще быстрее развиваться благодаря умелому воспитанию и обучению преподобного Джорджа Дэйвиса, члена совета колледжа Христа в Кембридже, будущего епископа Питерборского. Дэйвис появился в Кенсингтонском дворце незадолго до того, как принцессе Виктории исполнилось четыре года. Он помог ей быстро научиться читать, записывая короткие слова на отдельных карточках. Позже Дэйвис рассказывал, что после этого он садился в дальнем углу комнаты и «заставлял ее приносить ему те карточки, на которых были написаны произносимые им слова».

По общему признанию, Виктории с большим трудом давалась латынь, а уроки фортепьяно вообще превращались в настоящую пытку. Однажды, когда ей сказали, что к «вершинам музыкальной культуры нет королевской дороги» и что она должна практиковаться в музыке так же усердно, как и все другие дети, она громко захлопнула крышку пианино и сказала: «Еще чего! Я никому ничего не должна!» И только ни уроках истории и географии была терпеливой и внимательной. Кроме того, с большим желанием она училась говорить немного на итальянском, французском и немецком, причем к немецкому была особенно внимательна и старалась говорить с подчеркнуто «правильным произношением»[1]. Она быстро выучилась считать. Ее письменный английский был образа новым, а голос — сопрано, поставленный Джоном Сейлом, органистом церкви Святой Маргариты в Вестминстере, очаровательным. Танцевала она с легкостью и грацией. Покорно и внимательно выслушивала наставления мистера Дэйвиса в религии, читала стихи «чрезвычайно великолепно» и понимала, что она читает так хорошо, как в «ее годы и следует ожидать». Она проявляла развитое не по годам умение рисовать, чему ее учил Ричард Уистелл, художник и книжный иллюстратор, а позже обучали Эдвин Лэндсир, Эдуард Лир и прославившийся как акварелист Уильям Лейтон Литч.

В марте 1830 г., когда юной принцессе было еще десять лет, герцогиня решила, что настало время тщательно проверить знания своей дочери, чтобы убедиться, что ее образование идет надлежащим образом. С этой целью в качестве экзаменаторов были выбраны два человека. Первым из них стал Чарльз Бломфилд, епископ Лондона, которого Ричард Порсон, специалист по Греции и профессор Кембриджа, назвал «очень хорошим ученым». А вторым пригласили Джона Кея, епископа Линкольна, который в возрасте тридцати лет был избран магистром колледжа Церкви Христа в Кембридже, а двумя годами позже стал профессором богословия.

Тщательно проэкзаменовав принцессу, эти выдающиеся ученые мужи остались весьма довольны и охарактеризовали ее знания как «вполне удовлетворительные». «Отвечая на многочисленные вопросы, — сообщили они герцогине, — принцесса продемонстрировала хорошие знания наиболее важных событий Священного Писания, истории и главных положений христианской религии в том виде, в каком их преподносит англиканская церковь. Кроме того, она обнаружила неплохую для девочки столь юного возраста осведомленность в вопросах хронологии и знание фактов истории Англии. Столь же удовлетворительными были ее ответы по географии, знанию глобуса, арифметике и латинской грамматике, причем произношение как в латыни, так и в английском правильное и приятное на слух. Нет никаких сомнений, что большое внимание в ее учебе уделялось изучению современных языков. Что же касается рисования, то мы не можем не отметить, хотя это и выходит за пределы нашего испытания, что все рисунки принцессы отличаются той свободой и умением, которые свойственны детям старшего возраста».

Много позже Виктория с грустью вспоминала свое детство в Кенсингтонском дворце, который казался ей слишком мрачным и навевающим грусть и «меланхолию». Она жаловалась: «У меня никогда не было своей комнаты, никогда не было своей софы, даже самого маленького стульчика, и не было ни единого целого, не протертого до дыр ковра». А еда была неприятно однообразной и совершенно неаппетитной. В те годы она дала себе слово, что когда станет взрослой и сможет есть все, что захочет, то ни за что на свете не будет есть на обед баранину.

Но все же события раннего периода ее жизни, как она сама потом вспоминала, не были сплошь и рядом несчастливыми. Конечно, с ней случались неприятные вещи и ей встречались неприятные люди. Так, например, она испытывала «невероятный ужас от общения с епископами», которых всегда видела и странных париках и совершенно нелепых одеяниях. Еще больший ужас вызывал у нее герцог Суссекский, «дядя Суссекс», который, как ей говорили, может неожиданно появиться из своей комнаты во дворце и строго наказать за шум, крик и прочие нарушения. Она вспоминала, что очень боялась его и всегда вскрикивала от страха, увидев во дворце.

Вместе с тем она обожала старика Джона Фишера, епископа Солсбери, доброго и отзывчивого наставника своего отца, который часто опускался рядом с ней на колени и позволял поиграть своим огромным и красивым значком канцлера ордена Подвязки[2]. Кроме того, она любила своего бездетного дядю герцога Йоркского, который был очень толстым, лысым и передвигался так, словно вот-вот споткнется и упадет на землю. Он всегда отличался «большой добротой» к ней и приносил «прекрасные подарки», включая маленьких обезьян. А однажды он устроил в доме своего друга торжественный вечер в честь юной принцессы и организовал замечательное театральное шоу.

Что же касается ее другого дяди, короля Георга IV, то тот не обращал на нее никакого внимания и старался не замечать даже тогда, когда ее мать привела ее для встречи с королем в Карлтон-хаус. Но однажды, когда она стояла со своей тетей, герцогиней Глостерской, возле Виндзорского замка, ее неожиданно повели к находившемуся в замке королю. Тот был в прекрасном расположении духа и протянул ей руку. «Дай мне свою лапку», — весело улыбнулся он и притянул семилетнюю племянницу к себе, позволив поцеловать в щеку. «Это было слишком отвратительно, — вспоминала она более чем пятьдесят лет спустя, — так как его лицо было покрыто толстым слоем грима». Но в то же время ей понравились его «замечательное чувство достоинства и превосходные манеры». Он никогда не упускал возможности проявить добродушие к детям и понравиться им. «На нем был ужасно поношенный парик, — вспоминала она подробности той памятной встречи. — Потом он сказал, что даст мне кое-что поносить. Это была крошечная миниатюра с его портретом, украшенная бриллиантами и прикрепленная к голубой ленте. Принцессы часто носили ее на левом плече, как самый почетный орден. Я была вне себя от радости и очень гордилась тем, что мне доверили такую дорогую вещь. Леди Каннингем (близкая подруга короля и, предположительно, его давняя любовница) собственноручно приколола мне эту ленточку на левое плечо».

На следующий день, когда она прогуливалась с матерью неподалеку от дворца, мимо них проезжал в своем роскошном фаэтоне король вместе с герцогиней Глостерской. Увидев Викторию, Георг IV приказал остановить карету и весело воскликнул: «Подсадите ее!» Девочку тут же подхватили и посадили между королем и тетей Мэри, которая крепко обпила ее за плечи. Девочка была в восторге, чего не скажешь о матери, которая очень боялась, что дочь может вывалиться и;» кареты на дорогу или, чего доброго, ее вообще могут похитить.

Король прокатил ее «вокруг самого красивого места на набережной Вирджиния-Уотер» и остановился возле Фишинг-темпл. «Там была огромная баржа, на которую все поднялись и стали ловить рыбу, в то время как на другой играл духовой оркестр!» После этого король повел ее в свой зоопарк Сэндпит-Гейт, где с удовольствием показал всех своих любимых зверушек. А вечерами, когда принцесса Виктория останавливалась во дворце Камберленд-Лодж, ее часто приглашали посмотреть на выступление танцоров из Тироля или послушать духовой оркестр «дядюшки короля». Однажды Георг IV спросил ее, какую мелодию она хотела бы послушать. Юная принцесса без колебаний и с отменным тактом ответила, что предпочла бы мелодию «Боже, спаси короля». «Скажи мне, — обратился он к ней чуть позже, — что тебе во время этого визита понравилось больше всего?» «Кататься с вами в карете», — столь же быстро и уверенно ответила девочка. Король остался доволен ответом и был очарован юной принцессой.

Леди Шелли, находившаяся в дружеских отношениях с герцогом Веллингтоном, позже отмечала, что Виктория была чрезвычайно благодарна королю за возможность отдохнуть с ним. «Поскольку я не увижу своего дорогого дядюшку в день его рождения, — деликатно сказала Виктория, вручая королю букет цветов, — я хочу сделать этот подарок сейчас». А потом, прощаясь с ним, она не менее трогательно и патетически заявила: «Я пришла попрощаться с вами, сир, но, поскольку я знаю, что вы не любите торжественных речей, я, разумеется, не стану даже пытаться этого сделать». Вернувшись домой, Виктория сделала все возможное, чтобы ее мать не тянула время и немедленно отправила «выражение благодарности и признательности ее дорогому дядюшке королю».

Виктория с удовольствием вспоминала позже те дни, которые провела в Виндзоре в обществе короля, однако с еще большим удовольствием она посещала дом дяди Леопольда в Клэрмонте. Ей так нравилось в этом доме, что она даже плакала каждый раз, когда нужно было возвращаться домой в Кенсингтон. Она до конца жизни помнила те чудные вечера в Клэрмонте, когда слушала музыку и наслаждалась общением с другими родственниками во время вечеринок. Маленькую девочку там любили, окружали заботой и демонстрировали самые теплые чувства к ней. Особое расположение выказывали ей миссис Луи, бывшая служанка принцессы Шарлотты, ее собственная няня миссис Брук и баронесса Шпэт, близкая подруга матери, которая приехала вместе с ней из Германии. Принцесса Феодора отмечала позже, что баронесса Шпэт так обожала девочку, что буквально ползала перед ней на коленях.

Совершенно по-другому относилась к юной принцессе ее гувернантка Луиза Лецен. Несмотря на излишне острый нос и подбородок, это была довольно красивая женщина, умная, эмоциональная, начисто лишенная чувства юмора и постоянно жалующаяся на свои многочисленные психосоматические недомогания, в особенности на головные боли и мигрень. Она часто повторяла, что не знает, что такое чувство голода, и из всех видов пищи «обожала одну лишь картошку». Однако при этом всегда почему-то жевала зерна тмина, и эту странную привычку многие окружающие считали желанием скрыть запах алкоголя.

Будучи дочерью лютеранского пастора из какой-то деревни в Ганновере, в момент получения ответственной должности гувернантки она была уже взрослой женщиной двадцати пяти лет. Как отмечала много позже ее подопечная, Луиза отличалась «большой строгостью», однако принцесса «относилась к ней с величайшим уважением и даже боготворила ее... Она знала, как играть с ребенком и как развеселить его, чтобы добиться наиболее благосклонного к себе отношения. Принцесса была ее единственной заботой и отрадой... За тринадцать лет преданной службы в качестве гувернантки она ни разу не оставила принцессу Викторию без своего пристального внимания».

По ночам Луиза находилась в комнате принцессы, которую та делила с матерью до тех пор, пока не стала совсем взрослой. А по утрам гувернантка внимательно следила за тем, как миссис Брук одевает девочку, и одновременно читала ей что-нибудь занимательное, чтобы принцесса не вырабатывала дурную привычку болтать о чем попало со служанками.

И тем не менее влияние Луизы на юную принцессу нельзя назвать абсолютно благотворным. Гувернантка имела немало предрассудков, которые неизбежно укоренялись в сознании юной принцессы. Так, например, она всячески поощряла недоверие девочки к матери и всем ее друзьям и выработала у нее весьма опасную привычку откровенно говорить людям, что они не правы, и тем самым принижать их.

Если детские годы принцессы Виктории и не были такими тоскливыми и меланхолическими, как она сама описывали их позже, то нет никаких сомнений, что они были отмечены печатью неизбывного одиночества. Она воспитывалась в мире взрослых людей и крайне редко общалась с детьми своего возраста. «За исключением редких визитов других детей, — вспоминала она много позже, — я жила совершенно одна, без ровесников». Правда, Виктория очень любила свою сестру, симпатичную и весьма привлекательную принцессу Феодору, но та была на двенадцать лет старше и всеми силами стремилась как можно скорее покинуть мрачный и неуютный Кенсингтонский дворец. Позже Феодора вспоминала, что единственной радостью для нее было «выехать из дворца на Прогулку вместе с принцессой Викторией и Луизой Лецен, и тогда она могла говорить и делать что хочет». В феврале 1828 г., когда Виктории было девять лет, Феодоре удалось осуществить свою мечту и навсегда оставить ненавистный дворец. При этом принцесса сожалела лишь о разлуке с «дорогой сестрицей», по которой долго скучала и которую вспоминала еще много лет[3].

Вступив в брак с обедневшим 32-летним принцем Эрнестом Кристианом Чарльзом Гогенлоэ-Лангенбургским, принцесса Феодора уехала вместе с ним в его огромный и неуютный замок Лангенбург, оставив Викторию наедине со своими ста тридцатью двумя деревянными куклами. Это были небольшие деревянные куклы, которых Виктория и Луиза собственноручно раскрасили, нарядили в костюмы исторических персонажей и театральных героев, а их перечень внесли в специальную тетрадь.

Мать Виктории тоже страдала от одиночества. С трудом преодолев первый шок от внезапной смерти мужа, она оставила вокруг себя лишь нескольких самых близких людей, которыми была, по словам леди Грэнвилл, «чрезвычайно великодушна», дружественна и обходительна. Однако при этом по ее же словам, ощущала себя покинутой всеми и беспомощной в стране, которую так и не признала своей и языком которой так и не овладела. Словом, она чувствовала себя очень неуютно и называла «старой гусыней».

При этом она прекрасно понимала, что, будучи немкой, не пользуется любовью в этой чуждой стране, а в качестве вдовы герцога Кентского и матери принцессы Виктории вызывает недовольство со стороны герцога Кларенского, ставшего законным наследником королевского трона в 1827 г., после смерти своего старшего брата герцога Йоркского. Не проявлял никаких симпатий к ней и сам король Англии Георг IV. Когда премьер-министр предложил королю рассмотреть вопрос о выделении определенного жалованья оставшейся без отца принцессе Виктории, тот сразу же заявил, что даже и не подумает этого сделать. Дескать, ее дядя Леопольд достаточно богатый человек, чтобы позаботиться о безбедном существовании своей племянницы и ее матери. Именно поэтому герцогиня вынуждена была обратиться за помощью к банкиру Томасу Куттсу и взять у него взаймы шесть тысяч фунтов стерлингов. Позже, однако, правительство предложило ей ежегодное жалованье в размере четырех тысяч фунтов, но герцогиня вначале отказалась от него, поскольку и это же время принц Георг Камберлендский, кузен принцессы Виктории и сын скандально известного своей дурной репутацией герцога Камберлендского, предложил ей гораздо большую сумму — шесть тысяч фунтов. Тогда правительство подняло сумму ежегодного жалованья до шести тысяч, и она приняла это предложение.

Тогда же принц Леопольд заверил ее, что впредь будет выплачивать ей три тысячи фунтов в год; это известие вызвало у герцогини Кентской противоречивые чувства. Сначала она хотела было отказаться от его помощи, но потом все же согласилась с этим, так как оказалась в долгах. Но даже после этого с недоверием относилась к своему брату, который вызывал у нее чувство раздражения своей «медлительностью, неуверенностью в себе» и в особенности далеко не безупречным поведением.

Принц Леопольд действительно был занят личными делим и, не вызывавшими восторга не только у сестры, но и у других членов семьи. Его упрекали в неразборчивых связях и беспорядочном удовлетворении сексуальных потребностей. После длинной череды случайных женщин он влюбился в немецкую актрису, которая была удивительно похожа на умершую Шарлотту. Он привез ее в Англию и поселился с ней в «Пустынном, уединенном и мрачном» домике на территории Клэрмонт-Парка, где часами таращил на нее влюбленные глаза, в то время как она читала ему вслух или собирала серебро с его военных эполет, чтобы сделать из него супницу. Кроме того, принц Леопольд оказался вовлеченным в династические интриги европейского масштаба. Ему предложили занять трон короля Греции, когда эта страна добилась в 1830 г. долгожданного освобождения от турецкого господства. После долгих и мучительных колебаний принц отклонил это предложение, однако два года спустя после столь же долгих и мучительных размышлений он согласился принять корону короля Бельгии, если она отделится от Голландии. А на следующий год он женился на принцессе Луизе, дочери французского короля Луи Филиппа.

Перед тем как отправиться в Брюссель, Леопольд добровольно отказался от щедрого жалованья в размере 50 тысяч фунтов, которое он ежегодно получал после женитьбы на принцессе Шарлотте. Этот жест был с благодарностью принят и надлежащим образом оценен, правда, потом радость поэтому поводу несколько омрачилась из-за того, что Леопольд решил удержать около 20 тысяч на покрытие всевозможных расходов и на содержание Клэрмонта.

Принцесса Виктория была чрезвычайно огорчена предстоящей разлукой с дядюшкой Леопольдом. Ведь он сделал все возможное, чтобы заменить ей отца, которого она даже не помнила. Она действительно любила дядю и восторгалась им, несмотря на его сумасбродный характер и поразительную нерешительность, «Слышать, что дядюшка Леопольд говорит обо мне, — вспоминала она позже, — все равно что прочитать очень интересную и в высшей степени поучительную книгу». Он был для нее первым из всех немногочисленных и умудренных опытом мужчин, на которых она могла положиться в течение всей своей жизни. Именно они помогали ей словом и делом, подбадривая в тяжелые минуты жизни. Что же до ее матери, то она отнеслась к предстоящему отъезду брата на континент почти равнодушно. Со всеми своими бедами, несчастьями, горестями и радостями она предпочитала обращаться не к брату, а к Джону Конрою, верному и преданному конюшему своего покойного мужа.

4. КОНРОЙ.

«Я могу называть тебя Джейн, но ты не должна называть меня Викторией».

Принц Леопольд прозвал Джона Конроя «Мефистофелем», но его сестра, герцогиня Кентская, относилась к нему иначе, да и вообще не представляла, что бы делала без него. Он являлся для нее «дорогим и преданным другом», который не только не оставил на произвол судьбы безутешную вдову, но и всячески содействовал ей в финансовых и прочих делах. В то время как Леопольд отличался чрезмерной осторожностью, аккуратностью и постоянной готовностью видеть трудности там, где они еще и не появились, Джон Конрой был уверен в себе, спокоен, всегда утешал герцогиню и находил для нее ободряющие слова.

Джон Конрой — ирландец по происхождению, причем имел в родословной таких предков, которые гордились своим древним родом и причисляли его к первым ирландским королям V в. Однако он родился не в Ирландии, а в Уэльсе в 1786 г., и в возрасте семнадцати лет его приписали к королевской артиллерии, откуда два года спустя перевели в кавалерию. Вскоре он женился на дочери генерала, бесцветной и в и в высшей степени посредственной племяннице епископа Фишера, лучшего друга герцога Кентского. Она родила ему шестерых детей, но никак не способствовала продвижению мужа по военной службе. Во всяком случае, он всегда считал, что не добился на военной службе той карьеры, которую заслуживал благодаря своим талантам и способностям. Он не принимал участия в битве при Ватерлоо или в каких-либо других знаменитых военных кампаниях своего времени, а все попытки герцога Кентского найти ему сколько-нибудь подходящую военную должность успехом не увенчались. В 1817 г, он стал конюшим в доме герцога Кентского, а после смерти герцога спустя три года занял такое высокое и влиятельное положение в его доме, которое ему и не снилось на военной службе. Будучи ровесником герцогини, Джон Конрой, несомненно, превосходил ее по жизненному опыту и глубине ума. Это был высокий, статный, импозантный, умный, красивый и весьма амбициозный мужчина, прекрасно умеющий использовать все свои качества в общении с герцогиней. При этом он знал чувство меры и всегда вел себя сдержанно по отношению к тем, кто занимал высокое положение в обществе, хотя часто демонстрировал вспыльчивость и яростный темперамент тем, кто хоть в какой-то мере зависел от него. Известный биограф и член Тайного совета Чарльз Гревилл называл его «забавным малым», и тот неоднократно подтверждал эту оценку своим отношением к герцогине. Он оказывал огромное влияние на мнительную, неуверенную в себе, постоянно сомневающуюся герцогиню Кентскую и, в конце концов, полностью изолировал ее от внешнего мира. Все обитатели Кенсингтонского дворца так или иначе были ограждены от постороннего влияния, а он тем самым пытался постоянно контролировать воспитание и развитие яркого, чрезвычайно упрямого, своенравного и «обладающего недюжинным природным темпераментом» ребенка.

В то же самое время Джон Конрой окончательно решил завоевать расположение сестры короля Георга IV принцесса Софии, которая занимала апартаменты в Кенсингтонском дворце. Она была на девять лет моложе Конроя и, проживая в Виндзорском дворце во время политического могущества ее отца, влюбилась в генерала Гарта, конюшего отца, и втайне от всех родила от него ребенка. Конрою не стоило большого труда очаровать эмоционально неуравновешенную, впечатлительную и умственно неразвитую женщину и не только установить контроль над ее финансами, но и завладеть домом в Кенсингтоне за четыре тысячи фунтов стерлингов, загородным домом Эборфилд-Холл близ Рединга и имением в Уэльсе за 18 тысяч фунтов стерлингов.

Принцесса София, чья щедрость, как тогда говорили, во многом объяснялась умением Джона Конроя оказать положительное влияние на ее незаконнорожденного сына — капитана Гарта, назначила Конроя своим неофициальным представителем, а потом неоднократно обращалась к своему брату, королю, с просьбой войти в положение герцогини Кентской. Король, который обожал своих несравненных сестер, отреагировал на это незамедлительно: Луиза Лецен была произведена его величеством в баронессу Ганноверскую, а Джон Конрой был возведен королем в рыцари Ганноверского ордена.

Однако сэр Джон Конрой, успешно завоевавший доверие герцогини Кентской и принцессы Софии, потерпел сокрушительное поражение в своих усилиях добиться расположения принцессы Виктории, к которой он относился без надлежащей серьезности. А дети, как известно, не любят насмешливого к себе отношения. Он говорил, что она походит на герцога Глостерского, одного из самых непопулярных членов ее семьи. Более того, он не упускал случая посмеяться над ее бабушкой, королевой Шарлоттой, напоминая о том, что именно у нее принцесса Виктория переняла все замашки и в особенности привычку копить карманные деньги на черный день. Кроме того, он часто дразнил ее за ту наивность, которую она проявляла в отношении окружающих ее людей, и говорил, что она должна забыть о своих амбициях и не обращать внимания на его шутки.

В конце концов принцесса Виктория возненавидела Джона Конроя. Герцог Веллингтон совершенно искренне считал, что причиной этой ненависти стало не отношение Конроя к девочке, а то, что она была свидетельницей его «несколько фамильярных» отношений с матерью. Когда Чарльз Криви деликатно заметил герцогу, что, по его мнению, герцогиня является любовницей Конроя, тот не стал с ним спорить и сказал, что и сам так думает.

В последующие периоды жизни Виктория решительным образом отметала все предположения, что ее мать и Джон Конрой могли быть любовниками, и, вне всяких сомнений, была по-своему права. И тем не менее ее неприязнь к Джону Конрою приобрела стойкий характер, а чувства матери к своему официальному представителю самым серьезным образом омрачали отношения между матерью и дочерью. В такой же степени эти чувства повлияли и на некогда дружеские взаимоотношения с дочерью Конроя, глупой, неинтересной девочкой и единственной ровесницей Виктории, с которой та позволяла себе общаться.

Окончательно укрепив свое положение в Кенсингтонском дворце, сэр Джон Конрой больше не скрывал раздражения, которое иногда вызывала у него герцогиня. Конрой считал, что она живет как «в тумане» и не понимает сути происходящих событий. Именно поэтому он установил во дворце так называемую кенсингтонскую систему, то есть такой порядок вещей, при котором, по его словам, принцесса Виктория должна стать «надеждой нации» и «народной королевой». А это предполагало, что девочка будет полностью зависеть от матери, которая в случае смерти герцога Кларенского автоматически превратится в регента до достижения Викторией восемнадцатилетнего возраста. Поэтому он считал чрезвычайно важным устранить любой риск несанкционированного проникновения в Кенсингтонский дворец посторонних людей, которые могли бы оказать влияние на подрастающую принцессу. Ей по-прежнему следовало спать в опочивальне матери, находиться под неусыпным присмотром в любой из комнат дворца, а во время прогулок на свежем воздухе ее обязательно должны сопровождать взрослые и при этом непременно держать за руку. Кроме того, принцессе не разрешалось вступать в непосредственный контакт с посетителями дворца без присутствия третьих лиц. Словом, она должна была бы самым надежным образом ограждена от любого, кто мог посеять сомнения в ее правах. Более того, ее постоянно изолировали даже от других членов королевской семьи, и в особенности от дурного влияния дяди, герцога Камберлендского, который, по твердому убеждению Джона Конроя, мог без зазрения совести отравить ребенка или каким-то другим образом устранить претендента на королевский престол, чтобы потом самому занять трон.

Прекрасно понимая особенности сложившейся в Кенсингтонском дворце системы отношений, герцогиня Кларенская неоднократно предупреждала в письмах герцогиню Кентскую, что политика Джона Конроя — если верить тому, что о нем говорят, — может иметь самые негативные последствия для будущей королевы. При этом она не брала на себя смелость судить об истинных причинах такого поведения, а советовала лишь не забывать о том, что сэр Джон Конрой, вне зависимости от его личных достоинств, происходит из семьи, «которая не занимает столь высокого положения в обществе, чтобы единовластно претендовать на роль наставника будущей королевы Англии». По ее словам, герцогиня должна не только не допускать «слишком большого влияния сэра Джона Конроя на принцессу, но и вообще держать его на определенной дистанции от себя и принцессы Виктории». Однако герцогиня Кентская, ставшая добровольной затворницей Кенсингтонского дворца, оставила это предупреждение без внимания.

Полностью изолированной от членов королевской семьи принцессе Виктории не позволяли общаться с любой англичанкой, даже самой достойной, поскольку каждая, по мнению Джона Конроя, могла иметь нежелательные связи или сомнительных друзей. А таких порочащих связей или друзей не было только у баронессы Лецен, немки, плохо знающей английский язык и находящейся в «полной зависимости» от герцогини. Следовательно, и принцесса Виктория могла общаться только с баронессой Лецен и всеми силами поддерживать репутацию «популярной принцессы», не запятнанной подозрительным знакомством с другими людьми.

К счастью, несмотря на скудность информации о жизни юной принцессы, то немногое, что позволено было видеть и слышать о Виктории, уже создало в обществе весьма благоприятное впечатление о ней. Принцессу часто видели в Кенсингтонском саду в сопровождении «старого солдата, отставного офицера, который держал под уздцы ее лошадь и не спускал с нее глаз». Сообщалось также о ее неоднократных прогулках на любимой лошадке-пони, которой управлял один из придворных. Кроме того, она нередко появлялась на посыпанной гравием дорожке сада в сопровождении здоровенного телохранителя, который выглядел как сказочный «волшебный гигант». Лорд Албемарл, принадлежавший к ближайшему окружению герцога Суссекского, неоднократно наблюдал из окна дворца за «яркой и необыкновенно симпатичной девочкой» в огромной белой шляпе, которая казалась еще больше по сравнению с маленькими ножками принцессы.

Счастливую возможность увидеть принцессу своими глазами получил и Чарльз Найт, который однажды утром завтракал с ее матерью на лужайке перед Кенсингтонским дворцом. Заметив неподалеку от себя юную принцессу, вспоминал он позже, «я подошел к ней и благословил». А Чарльз Гревилл видел принцессу на детском балу, который был устроен королем, и на котором присутствовала десятилетняя королева Португалии. Тогда ему показалось, что «наша маленькая принцесса была слишком низкорослой и вульгарной по сравнению с симпатичной португалкой». Однако к этому наблюдению нельзя отнестись как к окончательному вердикту. Большинство из тех, кому посчастливилось видеть принцессу собственными глазами, вполне разделяет мнение леди Уорнклифф, которую однажды пригласили на обед в Кенсингтонском дворце. Принцессе Виктории иногда позволяли спуститься вниз из своей комнаты и пообедать за общим столом. Леди Уорнклифф не без удовольствия отметила: «наша маленькая будущая королева» вела себя за столом примерно и послушно ела «молоко с хлебом из маленькой серебряной чаши».

«Она заметно повзрослела, хотя и казалась слишком маленькой для своего возраста, — писала леди Уорнклифф. — У неё была весьма приятная внешность и вполне сносная фигура, хотя и далеко не идеальная. А ее манеры представляли собой такое прекрасное сочетание детской наивности и взрослой рассудительности, которого я никогда не видела прежде. Казалось, что она родилась, чтобы быть принцессой, причем безо всякого притворства и подражания... когда она собралась идти спать, мы все почтительно встали, а принцесса поцеловала тетушку Софию, а потом отвесила нам два чрезвычайно вежливых поклона по обе стороны стола. И только после этого она вышла из-за стола и отправилась в спальню в сопровождении гувернанток. Без всяких сомнений, у нее уже выработались хороший вкус и превосходные манеры, а ее увлечение куклами, музыкой и рисованием лишь подтверждает наличие прекрасного воспитания. Я быстро пришла к выводу, что именно она спасет нас от демократии, так как невозможно себе представить, что не будет пользоваться огромной популярностью, когда станет взрослой и будет более открытой для широких слоев населения».

Еще в большей степени была очарована маленькой принцессой Гарриет Арбатнот, близкий друг герцога Веллингтона. Она нашла ее «самым необыкновенным ребенком из всех, которых ей доводилось встречать». «Это очаровательное, прекрасно сложенное и красивое создание, — уточнила миссис Арбатнот, — она чрезвычайно резва и по-детски непосредственна (ей было всего девять лет), с необыкновенным воодушевлением играет со своими куклами, но в то же самое время превосходно воспитана и в высшей степени величественна, как и подобает принцессе». Кроме того, девочка была грациозна в движениях и всегда ходила с высоко поднятой головой, что еще больше подчеркивало ее королевскую осанку. Этой цели служили и высокие колючие воротники ее платьев, которые вынуждали девочку всегда держать голову прямо.

Однако только когда принцессе исполнилось одиннадцать лет, она в полной мере осознала, как близка к трону. Разумеется, ей и раньше приходилось чувствовать себя важной персоной. Слуги относились к ней с подчеркнутым подобострастием, а во время прогулок незнакомые и весьма солидные джентльмены вежливо приподнимали шляпы в знак приветствия. Да и сама она вела себя соответствующим образом. Когда кто-то из детей протягивал руку к игрушкам принцессы, она тут же напоминала, что это ее игрушки, и никто не смеет к ним прикасаться. А однажды она со всей серьезностью заявила своей юной подружке: «Я могу называть тебя Джейн, но ты не должна называть меня Викторией». По словам баронессы Лецен, несколько дней спустя после сложного экзамена, который принимали у нее епископы Лондона и Линкольна, баронесса разложила на столе принцессы карту ее генеалогического древа. «Я никогда не видела этой схемы, — изумленно заметила принцесса Виктория и после тщательного исследования добавила: — Теперь я вижу, что нахожусь, гораздо ближе к трону, чем предполагала ранее». После этого она вдруг расплакалась, а Лецен напомнила ей, что тетушка Аделаида все еще молода и вполне может родить ребенка, который, несомненно, будет иметь больше прав на престол, чем она. Разумеется, только после смерти отца.

Несколько недель спустя, 26 июня 1830 г., король Великобритании Георг IV умер в своем Виндзорском дворце, после чего началось короткое правление короля Вильгельма IV.

5. ПУТЕШЕСТВИЯ ПО СТРАНЕ.

«Когда приезжаешь в какое-нибудь аристократическое место, то нужно быть уже одетой к обеду, а я, соответственно, не могла как следует отдохнуть».

Когда принцессе Виктории исполнилось два года, она получила письмо от своей «искренне любящей тетушки», герцогини Кларенской, в котором та обращалась к ней со словами «моя дорогая душенька». А после того как герцогиня потеряла свою вторую маленькую дочь, она тут же написала герцогине Кентской, завершив послание следующими словами: «Мои дети умерли, а твои живы, поэтому я рассматриваю твою дочь как свою собственную».

Добродушная по природе, совершенно неэгоистическая и глубоко религиозная женщина, которая к тому же была на тридцать лет моложе своего мужа, герцогиня Кларенская совершенно искренне выражала добрые чувства по отношению к маленькой принцессе. И эти чувства не претерпели никаких изменений даже тогда, когда ее муж неожиданно стал королем Англии. Она делала все возможное, чтобы как можно чаще видеть принцессу, и не упускала случая, чтобы пригласить ее ко двору. А ее муж не только не препятствовал этому, но и сам искренне радовался при виде маленькой племянницы.

Став королем, добродушный и добросердечный, как и его жена, Вильгельм «немедленно продемонстрировал подданным свои добрые качества». Ему, несомненно, нравилось быть королем. Упиваясь своим высоким положением, он частенько прохаживался по улицам Лондона, величественно отвешивая поклоны направо и налево и наслаждаясь своей популярностью. Выражая общее мнение, Чарльз Гревилл как-то заметил, что тот был «добросердечным, великодушным... несколько суетливым стариком шестидесяти пяти лет, который, если, конечно, не сойдет с ума, может стать весьма приличным королем». Его премьер-министр герцог Веллингтон обратил внимание на коренное отличие нового короля от своего предшественника и заметил в беседе с Доротеей Ливен, что это не просто новое правление, а «новая династия».

Однако на повседневной жизни обитателей Кенсингтонского дворца новое правление короля Вильгельма никоим образом не сказалось. Созданная Конроем «система» функционировала в прежнем режиме, а сам сэр Джон Конрой продолжал оставаться главным наставником и помощником герцогини Кентской, неустанно поддерживая во дворце некогда созданный им порядок. Более того, он требовал от герцогини, чтобы та сообщала ему обо всем, что происходило с принцессой, до «мельчайших и самых незначительных» деталей. Услышав о смерти короля Георга IV, Джон Конрой тут же написал письмо, которое было подписано герцогиней Кентской и отправлено герцогу Веллингтону с тем, чтобы тот передал его новому королю Вильгельму IV. В этом письме принцесса Виктория называлась более чем «предполагаемой наследницей» престола и выдвигалось требование назначить в качестве регента герцогиню Кентскую, в дела которой никто не должен вмешиваться. В нем также говорилось о необходимости подыскать юной принцессе достойную английскую леди, которая в качестве гувернантки могла бы заменить неподходящую для роли главной воспитательницы будущей королевы баронессу Лецен. Кроме того, в письме выдвигалось требование признания герцогини Кентской вдовствующей принцессой Уэльской с повышением казенного довольствия, которое соответствовало бы ее новому положению в королевстве.

Возмущенный как тоном письма, так и его неслыханным по дерзости содержанием, герцог Веллингтон ответил, что ему стоило немалых трудов убедить его королевское высочество в том, что это всего лишь «частное и конфиденциальное послание», которому не стоит придавать большого значения. А еще лучше сделать вид, что такое письмо «вообще никогда не было написано».

Разгневанная отказом и поощряемая Джоном Конроем, герцогиня Кентская немедленно отправила выдержанный в резких выражениях ответ, в котором заявила, что находит должность регента весьма утомительной и скучной, но все-таки по-прежнему будет выполнять свой долг матери и воспитательницы юной принцессы ради ее же блага.

Ответ герцога Веллингтона был написан в насмешливом тоне, однако на сей раз он не преминул напомнить герцогине, что и впредь будет советовать королю делать все возможное, чтобы не создавать впечатления, будто вокруг королевского трона существуют «партия или отдельные личности, оказывающие влияние на судьбу страны». Кроме того, он добавил, что это могло бы нанести определенный вред интересам герцогини и ее дочери. Глубоко оскорбленная таким отношением к своему наставнику и преданному другу, герцогиня отказалась принять герцога Веллингтона, когда тот предложил принести ей проект закона о регентстве, и отправила его к Джону Конрою. После этого она еще долгое время наотрез отказывалась встречаться с герцогом с глазу на глаз.

Закон о регентстве, представленный в парламенте лорд-канцлером, был принят во время правления кабинета лорда Грея, сменившего на этом посту герцога Веллингтона в ноябре 1830 г. В нем действительно предусматривалось введение регентства герцогини Кентской в случае преждевременной смерти короля Вильгельма IV и до восемнадцатилетнего возраста принцессы Виктории. Депутаты палаты общин не оспаривали этого решения лордов, так как пришли в ужас от одной только мысли, что ненавистный, пользующийся дурной репутацией герцог Камберлендский может предъявить свои претензии на престол и попытается добиться совместного регентского правления с герцогиней Кентской. Когда герцогине сообщили о решении парламента, она с трудом сдержала слезы и заявила, что лично для нее это самое радостное событие с тех пор, как умер ее несчастный муж.

И все же весьма благополучное урегулирование проблемы регентства и даже назначение официальной английской наставницей юной принцессы герцогини Нортумберлендской не способствовали улучшению отношений между герцогиней Кентской и королевским двором. Эти отношения только усугублялись из-за негативной реакции герцогини на положение незаконнорожденных детей короля и политических разногласий. Дело в том, что король и его супруга Аделаида были убежденными тори и оказались в оппозиции к предлагаемому лордом Греем законопроекту о реформе, который премьер-министр пытался провести через парламент. Герцогиня Кентская, следуя политическим пристрастиям своего покойного мужа, всячески поддерживала партию вигов и всегда приветствовала появление их лидеров в Кенсингтонском дворце.

Семейные споры и разногласия еще больше усилились, когда король предложил изменить имя принцессы Виктории на английское. С одной стороны, герцогиня страшно обиделась, поскольку ее дочь была названа в честь матери, а с другой стороны, она поняла, что оба имени — Александрина и Виктория — выбраны без ее непосредственного участия и. фактически навязаны прежним королем, и поэтому признала, что они являются чужестранными и не совсем «соответствуют нашим национальным чувствам». В конце концов она согласилась с доводами короля, однако некоторое время спустя все же передумала и стала настаивать на прежнем имени. Король был крайне разочарован ее непоследовательностью и продолжал настаивать на том, что имя Виктория не соответствует христианским традициям Великобритании. Вместо него он предложил назвать принцессу Елизаветой, однако герцогиня наотрез отказалась даже обсуждать это.

Вскоре после этого возникла еще одна проблема, связанная с визитами принцессы в королевский дворец. Король и королева хотели бы видеть принцессу во дворце как можно чаще, однако при этом не испытывали никакого желания столь же часта встречаться с герцогиней и Джоном Конроем[4].

Одна из причин того, почему герцогиня Кентская не желала отпускать дочь к королю, заключалась в следующем: она пыталась всеми силами оградить принцессу от общения с его незаконнорожденными детьми, Фицкларенсами, которые один за другим быстро перебирались в Виндзорский дворец. Весь дворец был заполнен этими «несносными бастардами». Королева Аделаида смотрела на все это весьма снисходительно, чего нельзя сказать о герцогине Кентской. Она не упускала случая напомнить, что никакая сила не заставит ее разрешить своей дочери свободно общаться с этими отпрысками столь сомнительного происхождения. «Я никогда не позволяла прежде, — решительно заявила она герцогине Нортумберлендской, — и не намерена позволять в будущем общение Виктории с кем-либо из незаконнорожденных членов королевского семейства. И если я не буду придерживаться этой строгой линии, то как же я смогу научить Викторию отличать достоинство от подлости?».

За спорами по поводу посещения принцессой королевского дворца вскоре последовали и другие ссоры. Так, например, развернулась дискуссия относительно официального обращения по отношению к юной принцессе с титулом «Королевское Высочество». В послании короля парламенту по поводу предложенного повышения жалованья герцогине до шести тысяч фунтов стерлингов слово «королевское» было намеренно опущено, что вызвало в Кенсингтоне справедливое возмущение. Затем возникли определенные трудности по поводу участия принцессы в церемонии коронации. Король настаивал на том, чтобы принцесса Виктория шла в этой процессии по Вестминстерскому аббатству вслед за своими братьями, а герцогиня Кентская упорно доказывала, что принцесса имеет право шествовать сразу за королем. Король продолжал упорствовать, а герцогиня неожиданно заявила, что в таком случае принцесса вообще не будет принимать участия в церемонии. При этом она деликатно сослалась на то, что не может позволить себе подобных расходов и не хочет подвергать опасности здоровье девочки. Что до самой принцессы, с которой, разумеется, никто не советовался, то она очень переживала по этому поводу и заливалась горькими слезами. «Ничто не могло успокоить меня в тот момент, — писала она позже, — даже мои любимые куклы». Без сомнения, Виктория пошла бы на эту церемонию с огромным удовольствием. Она знала, что во время коронации к ней обращались бы соответствующим образом, как это делали все придворные во время ее посещения королевского дворца. При этом понимала: мать неодобрительно относится к таким визитам, и поэтому в присутствии короля будет нервничать. Дело дошло даже до того, что король однажды пожаловался на ее холодный взгляд. «Мне было очень приятно там, — описывала Виктория позже один из своих визитов, — поскольку мои дядюшка и тетушка были очень добры ко мне». При этом она испытывала к королю чувства «нежной благодарности» за то, что он хорошо относился к ней и считал, что «она должна быть самым надлежащим образом подготовлена к выполнению своих обязанностей», ожидающих ее в будущем.

С каждым месяцем принцесса все острее чувствовала свое одиночество. К королю и королеве ее не допускали, дядя Леопольд был всецело поглощен своими неотложными делами в Бельгии, а полукровная сестра Феодора проживала в Германии. Виктория оказалась полностью изолированной в Кенсингтонском дворце и ощущала себя совершенно беззащитной перед жестким порядком Джона Конроя, безропотно поддерживаемым ее матерью. Баронесса Шпэт, которая верой и правдой служила герцогине около четверти века, была уволена за то, что посмела подвергнуть сомнению целесообразность и эффективность «кенсингтонской системы». Словом, она пыталась хоть как-то помочь несчастной принцессе и пострадала за это. А во дворце уже решили, что скоро настанет время избавиться и от назойливой опеки герцогини Нортумберлендской, которая также пыталась ослабить негативные последствия правления Джона Конроя. В то же самое время в окружении герцогини Кентской появилась новая придворная леди — Флора Гастингс, дочь первого маркиза Гастингса.

Кроме того, во дворце предпринимались серьезные меры по увольнению или по крайней мере уменьшению влияния на принцессу со стороны баронессы Лецен. С ней стали обращаться вызывающе грубо и бесцеремонно, надеясь на ее добровольный уход. Однако это лишь привело к усилению привязанности принцессы к своей любимой гувернантке. «Я никогда не смогу в полной мере отплатить ей за все то, что она для меня сделала, — вспоминала позже Виктория. — Она была для меня самым верным, самым преданным и самым любимым другом». А чуть позже принцесса назвала ее своим «ангелом-хранителем и любимой мамочкой Лецен, которую я безгранично люблю». Именно поэтому принцесса с угрюмым удовлетворением, хотя и не без некоторого смущения, восприняла решение короля, который всегда симпатизировал баронессе Лецен, не допустить Джона Конроя к обряду конфирмации принцессы Виктории в королевской церкви. Причем это решение было принято на том основании, что свита герцогини слишком многочисленна. В тот день Виктория была особенно нарядной в своем белом, украшенном ажурными кружевами платье и симпатичной шляпке с розовыми краями. Разочарованная чрезмерно нравоучительной службой архиепископа Кентерберийского, гнетущей атмосферой королевской церкви, которая казалась просто невыносимой в тот жаркий июльский день, а еще больше гневными тирадами матери по поводу неподобающего поведения короля, принцесса Виктория вернулась во дворец и разразилась горькими рыданиями.

В этот же самый день, 30 июля 1835 г., принцесса Виктория получила от своей матери письмо с довольно резкими замечаниями в адрес баронессы Лецен. Мать самым решительным образом потребовала от нее изменить отношение к гувернантке, то есть обращаться к ней более формально и без каких бы то ни было заверений в любви и преданности. Для этого вполне достаточно, по словам матери, обращаться к баронессе с достоинством и дружескими чувствами, но не более того. «Вплоть до 21 года или по крайней мере до 18 лет, — добавила при этом герцогиня, — ты должна полностью подчиняться руководству своей любимой матери и друга».

Ничто в поведении герцогини Кентской не раздражало короля Вильгельма больше, чем то, что он называл «королевскими поездками» по стране. По наущению сэра Джона Конроя герцогиня все чаще вывозила принцессу Викторию за пределы Кенсингтонского дворца, чтобы показать ее народу, которым ей суждено было править, а также познакомить с аристократическими семьями во всех графствах, через которые им приходилось проезжать.

Первая из таких поездок была предпринята летом и осенью 1830 г., когда герцогиня в сопровождении Джона Конроя и его дочери, к которой принцесса не испытывала никаких симпатий, отправились в Холи-Маунт в Мелвери-Хилле, а по пути завернули в Стратфорд-на-Эйвоне, Кенилворт и Уорик, а также нанесли официальный визит во дворец Бенхейм, где тепло побеседовали с герцогом и герцогиней Мальборо. Кроме того, они посетили дворец графа Бичемпа в Мэдресфилд-корт, что в Малверне, а также почтили своим присутствием герцога Бифорта во дворце Бадминтон. Не менее знаменательными были их визиты в Херефорд, Глостер и Стоунхендж. Во время пребывания в городке Бат 23 октября принцесса удостоилась чести открыть Королевский парк Виктории, а в Вустере ей продемонстрировали коллекцию фарфоровых изделий.

Два года спустя, летом 1832г., состоялась еще одна поездка по стране. На этот раз принцесса в сопровождении многочисленных придворных отправилась в северный Уэльс, посетив по пути почти все графства Мидленда. С нескрываемым раздражением читал король в газетах обо всех этих поездках, о «чрезмерно пышных парадах», об оркестрах и о хорах, букетах цветов и флагах, триумфальных арках и оружейных салютах, о восторженных откликах и пышных церемониях. Юную принцессу всегда сопровождали красочно разодетые эскорты почетного караула, а по пути следования кортежа выстраивались огромные толпы людей, желавших лично поприветствовать будущую королеву. Недоброжелатели называли все это «театрализованным представлением Конроя», которое было задумано еще в Лондоне и преследовало цель повысить авторитет юной принцессы. Эта пышная процессия не упускала случая заглянуть по пути в старые аристократические замки и засвидетельствовать свое почтение представителям древних родов. Подбадриваемый ликующими толпами людей, этот кортеж торжественно прошел по улицам Уэлшпула, направился в Повис-Касл и Кернарвон, затем посетил Плас-Ньюид на острове Англси, где навестил одноногого кавалериста маркиза Англси, который предоставил замок в их полное распоряжение. А на обратном пути принцесса Виктории побывала в Итон-Холле в графстве Чешир, в поместье лорда Гросвенора, заехала в Честер, где она в торжественной обстановке открыла мост Виктории через реку Ди, а потом отправилась в графство Девоншир, а там в городке Чатсуорт принцесса приняла участие в торжественных мероприятиях, посвященных ее визиту.

Из Чатсуорта они поехали к графу Шрусбери в местечке Олтон-Тауэрс, а потом направились в город Питчфорд в графстве Ланкашир, родовое поместье графа Ливерпуля, двоюродного брата бывшего премьер-министра, чья дочь, леди Кэтрин Дженкинсон, которую принцесса просто обожала, была назначена за два года до этого придворной дамой герцогини Кентской.

В ноябре королевский кортеж добрался до Оксфорда, где и театре, куда принцессу Викторию сопровождала местная гвардия под командованием лорда Черчилля, она присутствовала на церемонии присуждения сэру Джону Конрою степени почетного доктора гражданского права, а также выслушала доклад ведущего профессора гражданского права, оценившего «уникальную эрудицию» и «огромное трудолюбие» сэра Джона, который не покладая рук трудится над выполнением всех своих нелегких обязанностей по отношению к герцогу Кентскому. «Стоит ли удивляться, — объявил профессор, — что человек, который добился высокого положения при муже, продолжил свое великое дело по отношению к его потомству».

Несмотря на присутствие сэра Джона Конроя и его дочери, принцесса Виктория получила огромное удовольствие от этой поездки, от многодневных переездов в карете и в особенности от посещения «любимого Плас-Ньюид», где ее дорогая лошадь Роза пронесла ее по бескрайним полям «с невероятной скоростью, она просто летела по воздуху».

И все это время принцесса старательно вела дневник путешествий, как и приказывала ей мать. Самые ранние записи в этом дневнике были наиболее точными, строго датированными и, поскольку герцогиня Кентская и баронесса Лецен контролировали этот процесс, были выдержаны в строгом стиле и отличались настолько осторожными оценками произошедших событий, что порой казались чересчур скучными:

«Среда, первое августа 1832 г. Мы выехали из дворца Кенсингтон в шесть минут седьмого и сразу же направились к воротам нижнего сада, что справа от дворца. Затем мы выехали с территории дворца и повернули налево, на новую дорогу, которая вела к Регент-парку. Дорога и прилегающая к ней местность просто восхитительны. Без двадцати минут девять. Только что в Барнете мы поменяли лошадей. Барнет - очень симпатичный небольшой городок. Без двадцати минут десять: Мы только что поменяли лошадей в городке Сент-Олбанс...».

И только много лет спустя, обретя большую свободу, Виктория стала писать от чистого сердца, используя в полной мере свой редкий дар проницательного наблюдателя с превосходной памятью. Она до мельчайших подробностей запоминала разговоры с приближенными, внешний вид мужчин и наряды женщин. Однако даже сейчас ее впечатления от увиденного были чрезвычайно развитыми и графически точными, в особенности в тех случаях, когда юное воображении принцессы обострялось из-за волнующих деталей или необычной обстановки. Такими, например, были ее более чем подробные описания шахтерских районов Мидленда, которые она раньше никогда не видела. Она была поражена бедностью и нищетой местных жителей:

«Мужчины, женщины, дети, земля и дома — все это было покрыто черной пылью... Земля повсюду заброшена и практически полностью обезлюдела... Трава пожухла и тоже покрыта черной грязью. Только что я видела, как рухнуло охваченное пламенем строение. Везде видны следы черной угольной пыли, все небо закрыто черным дымом, а вокруг таких же черных от пыли вагонеток с углем то и дело мелькают маленькие фигурки детей».

* * *

Какой же контраст это составляло с ухоженными и опрятными загородными домами, как, например, в Оксфорде, где вся ее свита получила «в высшей степени теплый и радостный прием!».

А король читал сообщения о необыкновенно радушном приеме принцессы со все более нарастающим раздражением и даже с некоторым беспокойством. Принцессу повсюду привечали не просто как законную наследницу престола, но и как соперницу короля, как друга обездоленных людей и как дочь преданного идеям вигов человека, которая совершенно откровенно отстаивает программу реформ, не находящую поддержки тори во главе с королем и королевой.

Поэтому когда в 1833 г. принцесса вознамерилась отправиться в еще одно путешествие по стране, на этот раз в южные и западные районы Англии, король решил обуздать те «безобразные», по его мнению, эксцессы, которые происходили в ходе предыдущей поездки. И прежде всего он запретил отдавать принцессе и ее матери военный салют морских кораблей в тех местах, куда герцогиня Кентская отправится на каком-нибудь судне его величества. В связи с этим герцогиня получила уведомление, что поскольку она путешествует ради собственного удовольствия, то не должна ожидать военного салюта на каком-либо из королевских кораблей. Сэр Джон Конрой отреагировал мгновенно и заявил, что в качестве «конфиденциального советника ее королевского высочества» рекомендует не уступать давлению короля по этому вопросу. В ответ на это король тут же собрал членов Тайного Совета и издал указ, предписывающий военно-морским судам производить военный салют только в том случае, если на борту находится король или королева.

Король смог запретить военные почести и соответствующие салюты военно-морских судов, однако ему не удалось предотвратить тот радостный и восторженный прием, который оказывали принцессе и сопровождающей свите его подданные. Таким образом, сообщения прессы о триумфальном шествии юной принцессы в 1833 г. были для короля столь же разочаровывающими, что и в предыдущие годы. Принцесса Виктория вместе с сопровождающими ее лицами остановилась на некоторое время во дворце Норис-Касл, что на острове Уайт, а в начале августа отплыла на «Изумруде» — посыльном судне королевской яхты «Король Георг», поскольку яхта столкнулась со старым судном и сломала мачту. Принцесса все же была очень довольна этим морским круизом и особую благодарность выражала одному из матросов «Изумруда», который не спускал глаз с любимого спаниеля Дэша и «держал его под мышкой все время, не позволяя тому оказаться в какой-либо опасной ситуации».

В то лето принцесса навестила Портсмут, где осмотрела флагманский корабль Нельсона «Победа», а также с удовольствием испробовала «превосходную» говядину, картошку и грог, которые были основой матросского рациона. А когда «Изумруд» бросил якорь неподалеку от Плимута, чтобы принцесса могла посетить 89-й полк, ее в сопровождении дорсетширских йоменов провезли в открытой карете по всему городу, показали Эддистонский маяк, курорты Торки, Уэймут и Эксетер, а потом отвезли в Мелбэри-Хаус — родовое поместье лорда Илчестера, что неподалеку от Дорчестера.

Как только улеглись страсти вокруг военно-морского салюта, сразу же возникли проблемы относительно загородного дома для герцогини Кентской и ее дочери. Герцогиня обратилась с просьбой к премьер-министру, чтобы тот выделил ее семье приличный загородный дом. Король предложил ей на это лето Кью-Палас, однако герцогиня заявила, что ей нужен дом не только на одно лето, но на постоянное проживание. Словом, ей нужна была летняя резиденция, а не просто домик для временного отдыха. Тем более что на то лето у нее уже были свои планы. Она собиралась провести лето в Танбридж-Уэлсе. Король согласился с ее требованием и предоставил ей Кью-Палас на более длительный срок. Герцогиня поехала осматривать дом и осталась крайне недовольна увиденным. По ее мнению, он был «очень неудобным, без соответствующих и привычных для нее удобств и к тому же практически полностью лишенным мебели». В ответ король заметил, что этот дом был вполне пригодным для проживания «королевской четы его родителей», и добавил, что ему больше нечего ей предложить.

Разочарованная еще одним отказом короля, герцогиня нее же осталась довольна тем временем, которое она провела в Танбридж-Уэлсе. Еще большее удовольствие получила принцесса, которая незадолго до этого простудилась и почти три недели провела в своей маленькой комнатушке, тщательно описывая в дневнике «озабоченность своей дорогой мамочки ее здоровьем», а также неустанную заботу со стороны «дорогой Лецен». Кроме того, она предавалась воспоминаниям о своих чудесных поездках за город и тех торжественных обедах, которые устраивались по случаю их приезда. Во время одного из таких обедов ее очень удивил сэр Джон Конрой, который совершенно неожиданно спел для собравшихся песню под названием «Волк». 4 ноября принцесса вместе с герцогиней и баронессой Лецен с «великим сожалением» оставила Танбридж-Уэлс и отправилась в Гастингс. По пути они заехали в Сент-Леонард, где им был оказан чрезвычайно теплый прием. А однажды их карета, в которой находились принцесса, герцогиня, Лецен и леди Флора Гастингс, перевернулась на дороге, увлекая за собой лошадей. Принцесса продемонстрировала редкое для своего возраста хладнокровие. Она позвала свою собачку Дэша, чтобы уберечь ее от возможных повреждений, а потом «побежала с ней на руках, призывая мать последовать примеру». А когда одна из лошадей освободилась от упряжи и бросилась сломя голову по дороге вслед за ними, принцесса приказала всем спрятаться за высокой стеной[5].

* * *

Между тем герцогиня запланировала на август 1835 г. очередную поездку по стране, на сей раз в северные и восточные графства. Были намечены чрезвычайно интересные посещения крупнейших городов Йоркшира, Стамфорда и Грантэма в Линкольншире и Ньюарка в Ноттингемшире, а также визиты в Белвойр-Касл — родовое поместье герцога Ратленда и в загородный дом маркиза Экстера, что неподалеку от Стамфорда.

Узнав об этих планах, король недвусмысленно дал понять, что возражает против очередной поездки принцессы по стране. В своем письме герцогине он откровенно заявил, что не одобряет поведения матери, которая вынуждает принцессу «порхать по всему королевству, как она это делала на протяжении последних трех лет». Однако герцогиня не прислушалась к его словам. Она потребовала от лорда Мельбурна, который сменил лорда Грея на посту премьер-министра страны, ответа на вопрос, «на каком основании» ее лишают права совершать поездки по стране и встречаться с представителями разных слоев общества. Принцесса тоже высказалась против этой поездки, ссылаясь на недовольство короля. Герцогиня еще больше расстроилась из-за этого и стала доказывать дочери, что король просто завидует ей и ревнует к тому успеху, которым пользуется его племянница. При этом она напомнила, что такие поездки являются священным долгом принцессы, которая может унаследовать престол. «Неужели ты не понимаешь, — убеждала она дочь, — что все эти поездки будут иметь для тебя самые важные последствия? Тебе необходимо знать свою страну, быть знакомой с ее обычаями и традициями, и тебя должны узнавать представители всех классов... Хочу сказать тебе, дорогая, на тот случай, если наш разговор станет известным другим людям, что, если у тебя не хватит сил на длительные вояжи по стране или если у тебя не хватит ума понять всю значимость таких поездок, ты никогда не станешь популярной в этой стране, не завоюешь доверия людей. Ты что, умрешь, если попытаешься исполнить свой долг? Разумеется, нет! Обрати все свои мысли к тому, что тебе предстоит, подумай о своем будущем положении, пойми свой долг перед страной и свои задачи, которые скоро тебе предстоит решать».

Они выехали на следующее утро. Поездка была удачной. Принцесса посетила музыкальный фестиваль в Йорке, где прослушала исполнение духовной композиции «Мессия». Она во всеуслышание признала ее «очень интересной», однако про себя назвала эту музыку слишком «тяжелой и утомительной». Впрочем, она никогда не разделяла увлечения своего деда Георга III музыкальными произведениями Генделя. Ни больше нравилась «современная итальянская музыкальная школа», которую она считала намного лучше.

Кроме того, она долго наслаждалась общением с престарелым архиепископом Харкортом, давним другом ее деда и очаровательным собеседником[6].

Они вместе ходили на скачки, побывали в семейной усыпальнице герцога Ратленда в Бейволне, а потом отправились в Восточную Англию, где нанесли визит графу и графине Лестер в Холкхэм-Холле. Принцесса тогда так устала, что чуть было не уснула за обеденным столом. После этого они поехали к герцогу Графтону в обветшавший Юсгон-Холл, а после него отправились в Бургли-Хаус в гости к маркизу Экстеру. Открыв первым танцем торжественный балл, посвященный дорогим гостям, принцесса почувствовала себя неважно, у нее «ужасно разболелась голова», И она отправилась спать после первого же танца.

«Как я счастлива, что эта поездка наконец-то завершилась, — записала принцесса в дневнике после окончания тура. — Конечно, мне очень понравились отдельные места, но я чрезвычайно устала от слишком длительных переездов и от постоянных встреч с толпами народа. Мы не можем позволить себе роскошь путешествовать, как другие люди, спокойно и беззаботно».

* * *

Во время этой поездки принцесса чувствовала себя не очень хорошо и даже потеряла аппетит. Все предупреждения ее дядюшки Леопольда по поводу того, что «его маленькая принцесса ест слишком много и слишком быстро», сейчас стали неактуальными и полностью утратили свое значение. Впрочем, как и постоянные упреки «дорогой сестрички» Феодоры, которая тоже часто напоминала, что Виктория ест слишком поспешно и к тому же совершенно явно злоупотребляет солью, обильно посыпая ею мясные блюда.

Теперь одна только мысль о еде вызывает у нее приступ тошноты. Кроме того, она стала нередко жаловаться на головную боль, на боль в спине, горле, на бессонницу, на постоянную усталость и невыносимое безразличие ко всему происходящему. «Когда приезжаешь в какое-нибудь аристократическое место, — писала она в дневнике, — нужно быть одетым к обеду, и я, соответственно, уже не могу как следует отдохнуть».

6. ДЯДЮШКИ.

«Не будет ничего хорошего, если империей станет править совершенно неопытная девушка восемнадцати лет отроду, которая к тому же сама только что освободилась от строгой родительской опеки».

Перспектива провести осенние каникулы в Рамсгейте никак не могла поднять настроение принцессы, даже несмотря на тот отрадный факт, что в отеле «Альбион» намеревался остановиться ее дядюшка Леопольд, которого она не видела более четырех лет[7].

«Каким счастьем было для меня броситься в объятия моего дорогого дядюшки, который всегда заменял мне отца и которого я очень любила, — отметила она в своем дневнике. — Я действительно относилась к нему как к отцу, всегда доверяла ему, любила и восхищалась им. Он был для меня самым лучшим и самым добрым наставником... Я так сильно любила его и доверяла ему больше, чем кому бы то ни было, — добавила она позже. — О, моя любовь к нему была чем-то похожа на благоговение перед ним. Он действительно был моим вторым отцом, а точнее сказать — моим единственным отцом, поскольку у меня просто-напросто нет другого отца».

Его юная жена королева Луиза, дочь Луи Филиппа, короля Франции, на которой он женился три года назад, когда ей было всего лишь двадцать лет, тоже была чрезвычайно добра и вела себя как «добрый ангел», играя с девочкой длинными осенними вечерами, восхищаясь ее чудными рисунками и не забывая присылать к ней своего лучшего парикмахера, который терпеливо приводил в порядок непокорные кудри. Кроме того, «добрый ангел» никогда не забывала присылать ей подарки из своего богатого гардероба, когда королева Луиза вернулась к себе домой.

Все же принцесса ощущала какое-то неясное беспокойство, и когда вернулась в Рамсгейт из Дувра, где попрощалась с королем Леопольдом и королевой Луизой, то жизнь показалась ей чрезвычайно скучной и тоскливой, и она стала истязать себя воспоминаниями и беспрестанными слезами. Принцесса действительно чувствовала себя «очень больной», и даже личный доктор герцогини Джеймс Кларк ничем не смог ей помочь. А герцогиня пришла к выводу, что недомогание ее дочери можно отнести на счет «детских капризов» и болезненного воображения баронессы Лецен. Что же до Конроя, то он вообще постоянно намекал на то, что это всего лишь детская мнительность, вызванная прежде всего ее неспособностью управлять своим поведением без постоянного участия со стороны матери. В один прекрасный день он решил воспользоваться этим недомоганием и попытался убедить подписать документ, в соответствии с которым он должен был получить полномочия в качестве ее личного секретаря, «Они (мама и Джон Конрой) попытались воспользоваться моей болезнью и получить от меня заверения в исполнении их желаний, — писала она в дневнике. — Я воспротивилась этому, несмотря на свое самочувствие и их необыкновенную настойчивость, а поддержала меня в этом лишь одна любимая Лецен».

Когда доктор Кларк вернулся в Лондон, было известно уже, что его пациентка серьезно больна воспалением миндалин, значительно осложненным не менее сильным ментальным стрессом. Во всяком случае, у нее был постоянный жар и учащенный пульс. Баронесса Лецен сразу же предложила послать за доктором Кларком, однако герцогиня упрекнула ее в необоснованной мнительности и чрезмерной суетливости. «Как ты могла подумать, что я допущу подобную вещь? — рассердилась она. — Ты представляешь, какой шум поднимется в городе? У нас с тобой настолько разные взгляды на причины ее недомогания, что даже говорить об этом не стоит».

Однако когда принцессе стало намного хуже, Джон Конрой и герцогиня все же согласились с тем, что необходимо немедленно вызвать доктора Кларка, а когда тот ответил, что вряд ли сможет приехать до позднего вечера, они сразу же вызвали местного врача. Но к тому времени принцессе уже стало лучше и она пошла на поправку. Тем не менее приехавший вскоре доктор Кларк счел необходимым оставаться у постели больной в течение целого месяца, в то время как «преданная, любимая и в высшей степени привязанная» к принцессе Лецен постоянно находилась с ней, не отходя ни на шаг, и была «такой же внимательной и заботливой, как всегда».

3 ноября 1835 г. принцесса Виктория почувствовала себя достаточно здоровой и поспешила тут же сообщить королю Леопольду, что ей «намного лучше», но при этом признала, что заметно похудела, а из-за быстрого выпадения волос она «становится в буквальном смысле лысой». Доктор Кларк советовал ей переехать в другую комнату этажом выше и придерживаться строгого режима в Кенсингтонском дворце: как можно чаще гулять на свежем воздухе, не сидеть слишком долго за книгами во время уроков, постоянно тренировать руки индийскими гимнастическими палками и тщательно пережевывать пищу. Последнее обстоятельство вызывало нарекания не только доктора Кларка, но и всех остальных — баронессы Лецен, короля Леопольда и принцессы Феодоры, которые давно уже упрекали ее в том, что ест она слишком быстро, а иногда и очень много, в особенности в позднее время. Другими словами, ей предписали довольно строгую диету и стали требовать от нее выполнения определенных правил при приеме пищи во время обеда и ужина.

К концу января 1836 г. принцесса Виктория снова окунулась в привычную и во многом рутинную жизнь Кенсингтонского дворца, вспоминая «не без грусти», как она сама впоследствии выразилась, о прежних веселых днях. В течение многих дней она практически никого не видела, не общалась со своими сверстниками и почти все свое время проводила в компании сэра Джона Конроя, которого она стала ненавидеть еще больше, его занудной супруги леди Конрой, двух его не менее занудных дочерей, Виктории и Джейн, а также давнего друга семьи Конрой, умной и несравненной леди Флоры Гастингс. Теперь она строго придерживалась предписанной ей диеты, которая была дополнена хлебом с маслом, постоянно занималась физическими упражнениями для рук и ног и часто выезжала на прогулки в близлежащие деревни к северу от Кенсингтона. Правда, иногда ее возили в те самые чудные места, которые она ранее посещала вместе с матерью. Так, например, однажды вечером в августе она отправилась в церковь Святого Георгия в Виндзоре и долго стояла перед надгробными плитами, с горечью глядя на ту из них, под которой покоился «прах ее любимого отца». При этом она с грустью думала о жестоких превратностях жизни, отнявших у нее любимых людей и вынуждающих терпеть тех, кого ненавидит.

Разумеется, даже в такой скучной и тоскливой жизни в Кенсингтонском дворце появлялись отдельные радостные минуты. которые нарушали тягостное существование и которые запомнились ей на всю оставшуюся жизнь. Так, она с огромным удовольствием посетила Аскот, с радостью побывала на званых обедах в Виндзорском дворце, где любила танцевать, а также получала удовольствие от любой возможности прогуляться по парку Хэмстед-Хит со своей любимой собачкой, которую еще совсем недавно наряжала как одну из своих многочисленных кукол. Кроме того, были еще незабываемые уроки музыки и пения с необыкновенно веселым, забавным и чрезвычайно остроумным Луиджи Лаблашем, от которого она была просто в восторге, слушая его с открытым ртом. Со временем она так привязалась к нему, что готова была заниматься пением не один раз в неделю, а каждый божий день. Она охотно обсуждала с ним на французском языке все перипетии музыкальной культуры, хотя не могла согласиться с его восторженным отношением к гению Моцарта. «Я ужасно современный человек, — записала она в своем дневнике, — и именно поэтому предпочитаю Беллини, Россини, Доницетти и т. д., однако Лаблаш придерживается другого мнения и понимает музыку более традиционно, чем я, и называет Моцарта "отцом современной музыки"».

А чуть позже, говоря о родных краях Луиджи Лаблаша, она отметила в дневнике: «О, как бы мне хотелось хотя бы раз побывать в этом прекрасном Неаполе с его безоблачным голубым небом и живописным побережьем, обрамленным небольшими живописными островами!».

Однако наибольшую радость доставляли ей волнующие вечера в Театре оперы и балета, где она с огромным удовольствием наслаждалась великим искусством Марии Тальони, балерины полуитальянского-полушведского происхождения, которая «танцевала так трогательно, что дух захватывало». Не меньшее впечатление производил на принцессу брат Тальони Паоло — «самый очаровательный танцовщик из всех, которых мне доводилось видеть». Кроме того, она восхищалась тенором Рубини, баритоном Тамбурини, своим любимым певцом Луиджи Лаблашем и прекрасным сопрано Джулии Гризи — «наиболее прекрасной певицы и актрисы из всех, которые исполняли любимые оперы: Беллини "Пуритане" и Доницетти "Анна Болейн"».

Были также весьма приятные прогулки в зоологическом саду в Регент-парке, оставившие самые хорошие воспоминания. Кроме того, она с удовольствием вспоминала свои многочисленные встречи с выдающимися государственными и политическими деятелями, среди которых нужно прежде всего отметить сэра Роберта Пиля и лорда Пальмерстона, который показался ей «весьма добродушным, умным, интересным и в высшей степени обладающим всеми качествами истинного джентльмена». Именно с Пальмерстоном ей год или два спустя предстоит провести много времени в приятных и весьма полезных беседах.

Стоит также вспомнить многочисленные вечеринки по случаю ее дня рождения и те подарки, которые она получила на день рождения: гравюрный портрет Марии Тальони от баронессы фон Лецен, серьги от короля, брошь с прядью волос от матери, письменный прибор от сэра Джона Конроя, нож для разрезания бумаги от Флоры Гастингс и молитвенник от книготорговца Хэтчерда. Были редкие балы в Кенсингтонском дворце и еще более редкие визиты ее немецких кузин, чей отъезд, как писала она в дневнике, делал ее «весьма несчастной, печальной и унылой, казалось, что радость, счастье и веселье внезапно кончались». Короля Леопольда чрезвычайно беспокоили слишком волнительные, как ему казалось, события ее жизни, которые могли подорвать здоровье. Однако на самом деле здоровье подрывали не эти приятные во всех отношениях события, а скучная и тоскливая рутина Кенсингтонского дворца. «Могу заверить вас, — писала она королю Леопольду, — что все эти веселые события доставляют мне много радости и только укрепляют мою веру в себя». Сменой обстановки было посещение дома короля Леопольда в Эшере и пять дней пребывания в Бакстед-парке в Суссексе, фамильном доме ее друга леди Кэтрин Дженкинсон, дочери графа Ливерпуля.

Однако даже далеко за пределами Кенсингтонского дворца неприятности преследовали юную принцессу, словно мрачные тени. Леди Кэтрин хорошо ладила с Лецен и именно поэтому считалась во дворце для окружения Джона Конроя «персоной нон грата» и в конце концов вынуждена была покинуть дом герцогини Кентской под надуманным предлогом плохого здоровья. Вскоре та же судьба постигла и герцогиню Нортумберлендскую, которая рассорилась с Конроем из-за письма к королю Леопольду, в котором попросила его принять все меры, чтобы защитить от нападок Конроя баронессу Лецен. Джон Конрой решил, что она тем самым подрывает его авторитет, и вынудил ее покинуть дворец. К тому же совершенно расстроились отношения между принцессой Викторией и острой на язык ближайшей подругой Джона Конроя Флорой Гастингс, а взаимоотношения герцогини Кентской и короля Англии, которые, до этого оставляли желать лучшего, в последнее время и вовсе испортились.

Ситуация еще больше ухудшилась после того, как король решительно отказался принять жену Карла, принца Лейнингенского, невестку герцогини Кентской, на том основании, что она не королевских кровей и именно поэтому по давней традиции не должна иметь открытого доступа к королевскому дворцу. А вскоре после этого король во время торжественной церемонии потребовал от джентльменов из окружения герцогини покинуть Тронный зал на том же основании, что они не принадлежат к королевской крови и посему не имеют привилегии присутствовать на столь важной церемонии, что позволено только леди.

Однако все эти неприятности не шли ни в какое сравнение с тем скандалом, который разгорелся в Виндзорском дворце 21 августа 1836 г. во время празднования дня рождения короля. Незадолго до этого, 13 августа, король пригласил в Виндзорский дворец герцогиню Кентскую и принцессу Викторию для участия в торжестве по случаю дня рождения королевы, а потом попросил их остаться на свой день рождения 21 августа. Герцогиня Кентская, проигнорировав самым неподобающим образом приглашение на день рождения королевы, ответила, что намерена отправиться в Клэрмонт на собственный день рождения 17 августа, но при этом непременно привезет дочь в Виндзорский дворец 20 августа.

Это решение (как сообщил Чарльзу Гревиллу один, из незаконнорожденных сыновей короля, Адольфус Фицкларенс, который находился в это время во дворце) привело короля в бешенство. Однако он не удостоил герцогиню ответом и 20 августа открыл заседание парламента, выразив желание, чтобы его не ждали в Виндзорском дворце к обеду. После начала заседания парламента он отправился в Кенсингтонский дворец, чтобы собственными глазами убедиться в правдивости слов герцогини. Прибыв туда, он с удивлением обнаружил, что герцогиня самовольно заняла семнадцать комнат, которые просила у него в прошлом году, в чем на законных основаниях ей было отказано. Это еще больше усилило его негодование. Вернувшись в Виндзор после столь неприятной инспекции, в значительной степени под влиянием бессонной ночи и многочисленных приступов астмы, он сразу же направился в гостиную, где уже собрались все гости, подошел к Принцессе Виктории, взял за обе руки и выразил глубочайшее сожаление по поводу отсутствия ее ближайшего окружения. Затем он повернулся к герцогине, отвесил ей глубокий Поклон и заметил, что в одном из его дворцов царит совершенно недопустимый произвол, добавив при этом, что только что вернулся из Кенсингтона, где с величайшим сожалением обнаружил, что многие комнаты дворца заняты вопреки его высочайшему повелению, и что не потерпит столь пренебрежительного отношения к своим решениям. Причем все это было сказано громко, на весь зал и с нескрываемым неудовольствием. Однако многим это показалось сущим пустяком по сравнению с той бурей, которая разразилась на следующий день. В воскресенье Адольфус вошел в банкетный зал и нашел короля в необычайном возбуждении. Это был день его рождения, и, хотя празднование было объявлено как частное мероприятие, в зале находилось множество людей, принадлежавших как к королевскому дому, так и к числу близких родственников. Герцогиня Кентская была рядом с королем, а с другой стороны находилась ее сестра. Принцесса Виктория расположилась напротив них. Адольфус сел неподалеку от герцогини и слышал практически все, о чем говорили за столом.

После окончания обеда по желанию королевы все выпили за здоровье его величества и его долгую жизнь, а потом изрядно опьяневший король выступил с чересчур длинной и путаной речью, во время которой произнес совершенно неожиданную для присутствующих тираду: «Я молю Бога, чтобы моя жизнь продлилась хотя бы на девять месяцев, после чего сами по себе отпадут всякие досужие разговоры о регентстве. Я буду крайне удовлетворен тем обстоятельством, что бразды королевского правления перейдут в руки этой юной леди (при этом он многозначительно повернулся к принцессе Виктории), законной наследницы Короны, а не в руки сидящей сейчас рядом со мной персоны, которую окружают всяческие недоброжелатели и злокозненные советники и которая сама по себе не является настолько компетентной, чтобы действовать в полном соответствии со своим высоким положением. Могу откровенно заявить, что я крайне оскорблен -в высшей степени и без всяческого преувеличения — поступками этого человека и ни в коей мере не намерен терпеть дальше эти безрассудные выходки, унижающие мое достоинство Помимо всего прочего хочу выразить свое глубокое разочарование тем обстоятельством, что эта юная леди столь бесцеремонно удерживалась вдали от королевского двора и не принимала участия во всех тех мероприятиях, на которых она должна была присутствовать. Очень надеюсь, что ничего подобного впредь не повторится. Хочу сообщить ей со всей откровенностью, что я, король Англии, преисполнен решимости защищать свое достоинство и в дальнейшем с непреклонной волей я буду настаивать на том, чтобы юная принцесса присутствовала на всех королевских мероприятиях, выполняя тем самым свой долг перед Короной».

Свою длинную речь король закончил предположением о скором правлении принцессы уже в качестве королевы и вообще отнесся к ней с величайшим почтением и отеческой заботой, которая, по словам Адольфуса, была встречена с удовлетворением со стороны всех присутствующих.

Эта ужасная филиппика (даже при условии, что многое забылось) была произнесена громогласно и весьма негодующим тоном. Королева выглядела совершенно расстроенной, принцесса расплакалась, а все присутствующие остались в крайнем недоумении. Герцогиня Кентская не произнесла ни слова. После того как король и сопровождающая его свита покинули зал, завершив тем самым эту ужасную сцену, герцогиня тут же объявила о своем немедленном уходе и приказала подать карету, однако минуту спустя она уже успокоилась и позволила уговорить себя остаться до следующего дня.

Комментарии герцога Веллингтона по поводу этого события были, по обыкновению, лаконичны: «Боже мой, какая неловкая ситуация!».

Разочарование принцессы Виктории было хоть в какой-то степени смягчено предстоящим приездом в Англию короля Леопольда и его трехнедельным пребыванием в замке Клэрмонт. Принцесса с удовольствием провела с ним несколько дней и наслаждалась общением с обожаемым человеком. «Он такой умный, — отметила она в своем дневнике, — такой мягкий, такой благоразумный... Только от него я могу получить хороший совет по любому случаю». С таким же почтением она относилась и к королеве Луизе и очень сожалела о том, что та не смогла приехать в Англию со своим мужем, поскольку ожидала второго ребенка. Однако не преминула воспользоваться случаем и прислала ей «замечательные» подарки — шелковое платье и сатиновую шляпку, сделанные мадемуазель Пальмир, лучшим мастером Парижа.

К сожалению, визит дядюшки Леопольда длился недолго, а потом вновь потянулись тоскливые будни в Клэрмонте; в «привычном обществе», включая занудную дочь Джона Конроя, которую принцесса Виктория невзлюбила еще больше по мере усиления ненависти к ее отцу. Она с нетерпением ждала возвращения в Лондон, чтобы снова посещать театр и находить хоть какие-то развлечения, которых начисто была лишена в условиях сельской местности и в окружении столь неприятных для нее людей.

Однако даже после ее возвращения в Кенсингтон жизнь веселее не стала. Конрой был для нее еще более отвратительным и невыносимым из-за попыток укрепить влияние при дворце и сделать все возможное, чтобы закрепить опеку над юной принцессой. Что же до самой герцогини, то она оказалась под большим влиянием Джона Конроя и без его ведома не могла ступить и шагу.

Незадолго до своего восемнадцатого дня рождения принцесса Виктория получила от короля письмо, в котором тот сообщал, что намерен обратиться в парламент с просьбой о выделении ей ежегодного жалованья в размере 10 тысяч фунтов стерлингов, которое должно быть полностью в ее распоряжении. Кроме того, он великодушно предложил ей подобрать себе казначея, который бы взял на себя труд по управлению ее личными финансами, и даже порекомендовал на этот пост сэра Бенджамина Стефенсона, которого герцогиня на дух не переносила. Более того, король позволил принцессе самостоятельно формировать свое окружение и подбирать домашнюю прислугу.

Когда лорд-гофмейстер доставил это письмо в Кенсингтон, Джон Конрой настоял на том, чтобы оно было прочитано принцессой в присутствии матери. Прочитав послание,

Виктория тут же протянула его матери. Герцогиня была так поражена, что долго не могла прийти в себя. Разумеется, ей было приятно, что король посоветовался с кабинетом министров, прежде чем посылать ее дочери такое письмо, однако см о содержанием осталась недовольна. Она написала чрезвычайно сердитое письмо премьер-министру лорду Мельбурну, в самой решительной форме отказала Виктории в просьбе назначить на пост казначея ее наставника, преподобного Джорджа Дэйвиса, а о просьбе разрешить неофициальную встречу с лордом Мельбурном даже и слышать не захотела. После этого герцогиня составила с помощью Джона Конроя письмо королю, которое должна была подписать ее дочь. Виктория была страшно расстроена в тот вечер, чувствовала себя «несчастной» и даже отказалась спуститься на ужин. «Я предпочла бы во всех своих делах полагаться на помощь и поддержку своей матери, — сообщалось в письме, которое Виктория так долго не хотела подписывать. — Что же касается моих финансовых дел, то я хочу, чтобы все мои дополнительные финансовые вложения поступали в распоряжение матери, которая, несомненно, будет распоряжаться ими в моих собственных интересах».

Прочитав письмо, король отложил его в сторону и сказал присутствующим, что принцесса Виктория не могла написать такого. Чуть позже он отослал герцогине еще одно письмо, в котором предложил в качестве компромисса выделять принцессе 4 тысячи фунтов стерлингов, а герцогине — 6 тысяч. Однако герцогиня решительно отвергла это предложение и даже не дала себе труда поставить в известность дочь, которая теперь не разговаривала с ней, когда они оставались наедине.

К этому времени король был уже безнадежно болен Правда, вечером 24 мая он устроил бал во дворце в честь восемнадцатилетия принцессы Виктории, однако сам уже не смог встретить ее во дворце и поздравить с днем рождения. В тот вечер карета Виктории с трудом пробиралась по шумным улочкам Лондона, запруженным толпами приветствующих ее людей. Они хотели видеть «меня, глупую девчонку, и, должна признаться, это было очень трогательно. Я испытала приятное чувство гордости за мою страну и за всю английскую нацию».

Во дворце ей сообщили, что его королевское величество пожелал, чтобы она заняла его тронное место и вообще чувствовала себя хозяйкой во дворце. Принцесса Виктория была не в восторге от бала и почти все время ощущала на себе придирчивый взгляд сэра Джона Конроя. «Сегодня мне исполнилось восемнадцать лет! — записала она в дневнике после окончания торжества. — Какая я уже старая! И в то же время как далеко еще до того места, что мне предназначено!».

Это было то самое настроение, которое сэр Джон Конрой и герцогиня Кентская изо всех сил пытались поддерживать. «Ты всё еще очень молода, — писала ей герцогиня не без подсказки Конроя. — И все твои успехи до сих пор так или иначе были связаны с репутацией твоей матери. Не будь слишком оптимистичной в отношении своих талантов и в понимании сути вещей». Что же до Конроя, то тот выразился еще более Определенно, заметив, что «по своему умственному развитая Виктория более молода, чем по фактическому возрасту» и что ей ни в коем случае не следует пренебрегать руководством тех людей, которые знают ее лучше, чем она себя.

На следующий день после знаменательного дня рождения принцессы Виктории в Лондон прибыл друг ее дядюшки Леопольда и его личный врач барон Штокмар, житель Кобурга шведского происхождения. Сорокадевятилетний Кристиан Фредерик Штокмар, который возглавлял в то время военный госпиталь в Кобурге, прослыл весьма квалифицированным докторш Познакомившийся с ним именно в этом госпитале Леопольд, бывший тогда еще только принцем, был поражён его честностью и хорошим знанием окружающего мира и поэтому без колебаний попросил его стать личным доктором. А после неожиданной кончины принцессы Шарлотты принц Леопольд слёзно умолял Штокмара никогда не оставлять его на произвол судьбы. Тот с пониманием отнесся к просьбе принца и с тех пор действительно никогда не покидал его, проводя гораздо больше времени со своим пациентом, чем даже с детьми и женой. Толстый, маленького роста, ипохондричный, крайне доверчивый, добродушный, чрезвычайно одержимый вопросами морали и нравственности, он стал весьма заметной фигурой при английском королевском дворе. Однако его наиболее примечательная особенность заключалась в том, что он действительно прекрасно понимал суть происходящих вокруг него событий и поэтому считался бесценным советником и полезным собеседником. До своего отъезда в Кобург в 1857 г. он был единственным из придворных, кто позволял себе являться на ужин в самых простых брюках, а не в традиционных для этого случая бриджах.

Благодаря своему острому уму и чрезвычайной наблюдательности Штокмар скоро понял все особенности жизни в Кенсингтонском дворце. Во время своего предыдущего визита в Лондон он быстро нашел общий язык с Джоном Конроем, который с тех пор всегда отзывался о нем с величайшим почтением. Однако позже, когда он узнал все особенности придворной жизни в Кенсингтоне и выслушал мнение Короля Леопольда о роли и значении сэра Джона Конроя и о Пагубном влиянии на герцогиню, то изменил свое мнение о Придворном интригане и стал относиться к нему настороженно. В конце концов полностью согласился с королем, что поведение Конроя представляет собой совершенно очевидное «безумие» и непременно должно быть прекращено любой ценой.

Нет никаких сомнений в том, что поведение Джона Конроя с каждый днем становилось все более нетерпимым, особенно потому, что здоровье короля Вильгельма ухудшалось, а перспектива принцессы Виктории стать королевой Англии становилась реальнее.

Личный врач короля сэр Генри Холфорд сообщил 22 мая, что его семидесятидвухлетний пациент пребывает в чрезвычайно странном состоянии и какое-то время, вероятно, будет прикован к постели. А четыре дня спустя министр иностранных дел лорд Пальмерстон отметил, что король находится в«тяжелом состоянии» и скорее всего долго не протянет, хотя на какое-то время вполне может поправиться. «Весьма желательно, — добавил он при этом, — чтобы король сохранял корону некоторое время, поскольку не будет ничего хорошего, если империей станет править совершенно неопытная девушка восемнадцати лет от роду, которая к тому же сама только что освободилась от строгой родительской опеки».

А Джон Конрой между тем делал все возможное, чтобы сохранить свое влияние на герцогиню и ее дочь, встречая все большее сопротивление со стороны последней. Виктория, опираясь на существенную поддержку баронессы Лецен и барона Штокмара, не жалела усилий, чтобы избавиться от слишком навязчивой опеки Конроя и обрести долгожданную независимость. Именно поэтому она самым решительным образом отказала ему, когда тот в очередной раз предложил назначить его официальным секретарем наследницы престола. После продолжительной беседы с Викторией, состоявшейся 9 июня, барон Штокмар поспешил сообщить королю Леопольду:

«Я нашел принцессу вполне здоровой, хладнокровной, весьма сдержанной, способной разумно отвечать на самые сложные вопросы. В течение всего разговора у меня сложилось впечатление, что она очень ревниво относится к своим правам, готова защищать их любыми средствами и склонна оказывать самое решительное сопротивление всем попыткам Конроя навязать ей свое мнение по тем или иным вопросам. При этом она крайне раздражена его вызывающим поведением и с возмущением говорит о его «оскорбительном и в высшей степени недопустимом поведении» по отношению к ней. Что же касается матери, то Виктория вполне отдает себе отчет в том, что та оказалась во власти Конроя и вряд ли сможет без посторонней помощи избавиться от его дурного влияния. Разумеется, она выражает сожаление по этому поводу и очень огорчена тем обстоятельством, что практически не имеет возможности откровенно поговорить с матерью из-за постоянного присутствия посторонних... А Конрой тем временем продолжает проводить политику запугивания герцогини и с яростью сумасшедшего диктует ей не только манеру поведения, но и вполне конкретные действия. Герцогиня во всем следует его советам и абсолютно не выказывает никакого желания избавиться от его гнетущего влияния... Что же до принцессы, то она по-прежнему упорствует в своем желании не допустить назначения Конроя своим личным секретарем, и сейчас только одному Богу известно, удастся ли ей выдержать столь бесцеремонное давление. Ведь они обложили ее со всех сторон и обрабатывают каждый день и каждый час».

В конце концов принцессе Виктории удалось добиться частной беседы с представителем умеренного крыла тори лордом Ливерпулем, которого она всегда уважала. Как и барон Штокмар, лорд Ливерпуль посоветовал ей даже и не думать о назначении Джона Конроя личным секретарем. При этом он добавил, что принцесса должна опираться в своих действиях и решениях на ныне действующий кабинет министров, и в особенности на премьер-министра лорда Мельбурна. Разумеется, ей нужно все это время оставаться со своей матерью и по мере возможности учитывать ее интересы.

Принцесса Виктория согласилась с этим мнением и пришла к выводу, что вполне может противостоять проискам Джона Конроя с помощью лорда Ливерпуля, барона Штокмара и короля Леопольда. Кстати сказать, лорд Ливерпуль предложил ей в качестве компромисса назначить Джона Конроя своим казначеем, но лишь при непременном условии, что он не будет претендовать на более высокий пост. Однако принцесса возразила, что знает о Конрое такие неприглядные вещи, которые не позволяют назначать его даже на самый незначительный придворный пост. Иначе говоря, ее недоверие к сэру Джону Конрою достигло такой степени, что даже информация со стороны других лиц кажется ей избыточной. Она сама знает о нем гораздо больше, чем все остальные, вместе взятые.Прощаясь с лордом Ливерпулем, принцесса Виктория посоветовала ему все же поговорить с бароном Штокмаром, который может рассказать ему много такого, чего она не хотела бы сообщать лорду. К тому же всю информацию о недостойном поведении сэра Джона Конроя может подтвердить и дочь лорда Ливерпуля леди Кэтрин, немало знающая о проделках придворного интригана.

После разговора принцессы с лордом Ливерпулем барон Штокмар сообщил королю Леопольду, что «борьба между дочерью и матерью все еще продолжается и что Джон Конрой прилагает все усилия, чтобы подчинить своему влиянию принцессу, и беззастенчиво использует для этого свое магнетическое влияние на герцогиню. При этом Джон Конрой утверждает, что всегда следует советам Джеймса Аберкромби, бывшего генерального прокурора и будущего лорда Данфермлайна, который якобы доказывал ему, что если эта девушка не станет прислушиваться к доводам разума, то ее следует принудить к достойному поведению. Однако, как он сам утверждал впоследствии, не решился прибегнуть к таким чрезвычайным мерам, потому что «не верил решимости герцогини Кентской согласиться на такой шаг».

А король между тем был уже близок к смерти. Узнав об этом 19 июня, принцесса Виктория «мгновенно побледнела и разрыдалась». На следующее утро мать разбудила ее в шесть часов и сообщила с нескрываемым волнением, что архиепископ Кентерберийский, лорд Конингэм и лорд Чемберлен примчались во дворец и хотят видеть ее. Виктория, вскочила с постели и спустилась вниз в сопровождении матери, державшей серебряный канделябр с горящими свечами. Вслед за ними поспешила баронесса Лецен с бутылкой ароматной соли. «Я вошла в гостиную в одной ночной рубашке, - вспоминала Виктория позже, — и увидела их всех. После минутного замешательства лорд Конингэм сообщил, что мой бедный дядюшка, король Англии, скончался этой ночью в двенадцать минут третьего и, следовательно, я стала королевой».

7. ЮНАЯ КОРОЛЕВА.

«Получила от мамы такое письмо, о, такое письмо».

«Не могу не сообщить тебе, — писал Томас Криви Элизабет Орд, своей приемной дочери, — что наша дорогая юная королева является совершенством во всех отношениях». А несколько недель спустя, Криви привел конкретный пример добродушного характера королевы, описав случай с леди Шарлемонт, одной из придворных дам королевы, которая попросила леди Тэвисток, фрейлину королевы, принести ей несколько книг из библиотеки Виндзорского дворца. «О да, моя дорогая, — охотно согласилась леди Тэвисток, даже не потрудившись узнать, какие именно книги понадобились ее подруге, — сколько угодно». Воспользовавшись удобным случаем, леди Шарлемонт сгребла целую груду книг, уложила их в фартук и направилась по галерее к выходу. И тут ей навстречу неожиданно вышла юная королева. Разумеется, придворная леди должна была сделать ей реверанс, но не могла этого совершить из-за большого количества книг. Кроме того, ее могли упрекнуть в похищении королевской собственности. Однако королева Виктория превратила все в шутку и долго смеялась над неловкой ситуацией, в которой оказалась одна из ее придворных дам.

Доброе отношение Томаса Криви к юной королеве охотно разделяли и другие люди из близкого окружения Виктории. К примеру, Чарльз Гревилл, человек чрезвычайно скупой на похвалы и комплименты, имел возможность наблюдать за королевой с близкого расстояния, когда посетил заседание Тайного совета в Красном салоне Кенсингтонского дворца. Королева вела себя безупречно, чем и произвела на Гревилла неизгладимое впечатление.

До первой встречи с членами Тайного совета Виктория успела сделать ряд самых неотложных дел. Прежде всего она побеседовала за завтраком со своим «добрым и преданным» бароном Штокмаром, а потом сочинила письмо любимому дядюшке королю Леопольду, впервые подписав его «ваша преданная и любящая племянница, королева Виктория». Кроме того, королева написала столь же любезное письмо принцессе Феодоре, заверив ее в нем, что «навсегда останется ее верной и преданной сестрой»[8].

После этого королева написала письмо своей тетушке, королеве Аделаиде, в котором выразила глубочайшие соболезнования по поводу смерти мужа. Причем в обращении использовала выражение «ваше королевское величество», а когда ей было сказано, что к вдове умершего короля следует обращаться с титулом «ваше высочество вдовствующая королева», Виктория весьма деликатно ответила, что прекрасно понимает внезапно изменившийся статус своей тети, но не хочет быть первым человеком, который напомнил бы ей об этом. Более того, в своем письме Виктория великодушно просила ее оставаться в Виндзорском дворце столько, сколько та пожелает.

В девять часов утра королева Виктория приняла премьер-министра лорда Мельбурна и долго беседовала с ним наедине, заверив напоследок (по совету короля Леопольда), что намерена поручить его кабинету министров управлять страной и что не видит сейчас более надежного и умелого премьер-министра, чем он. А перед тем как войти в зал заседаний Тайного совета, Виктория еще раз переговорила с премьер-министром и сообщила, что хотела бы войти в Красный салон без сопровождающих лиц и в траурном одеянии[9].

В действительности она вошла в Красный салон дворца без многочисленной свиты и в простом черном платье, чем вызвала одобрение многих членов Тайного совета. Чарльз Гревилл отметил в своем дневнике, что то первое впечатление, которое королева Виктория произвела на членов Тайного совета, оказалось решающим и надолго сохранилось в памяти современников, как, впрочем, и многоголосый хор восхищения, которым они сопровождали ее добропорядочную манеру поведения. Юная королева и правда вела себя безукоризненно, поразив присутствующих своей молодостью, наивностью и почти полным отсутствием представлений о том мире, в котором Неожиданно оказалась. Разумеется, все это не могло не вызывать живого интереса к ее особе со стороны тех, с кем ей предстояло жить и работать долгие годы. А ведь в Кенсингтонском дворце собрался весь цвет общества, перед которым юной королеве предстояло выступить с кратким обращением.

Виктория поклонилась собравшимся, заняла свое место, спокойным и ровным голосом, без каких бы то ни было признаков страха или смущения зачитала короткую речь, составленную для нее премьер-министром лордом Мельбурном, а потом протянула руку, которую должны были почтительно поцеловать все члены Тайного совета в качестве важной части ритуала приведения к присяге на верность новому монарху. Некоторое смущение королева проявила лишь тогда, когда к ее руке подошли дядюшки — герцог Камберлендский и герцог Суссекский. А когда они поочередно опустились перед нею на колени, она, по словам Гревилла, густо покраснела. «Ее отношение к ним было изящным и в высшей степени благородным. Поначалу казалось, что королева слегка охвачена смущением перед огромной толпой столь высокопоставленных особ, однако потом она быстро успокоилась, встала с кресла, подошла к герцогу Суссекскому, который стоял дальше всех и не мог приблизиться к ней, поцеловала обоих дядей и вернулась на место»[10].

Все это она проделала с удивительным изяществом, совершенным спокойствием, превосходным самообладанием и в то же время с поразительной скромностью.

Она действительно была «совершенно спокойной», как подтвердил впоследствии лорд Далмини, и только небольшое румянец на ее щеках выдавал внутреннее волнение. А герцог Веллингтон не преминул заявить, что «если бы она была его дочерью, то он не мог бы пожелать для нее более приличествующего и благородного поведения». Исходящее от нее очарование наполняло весь зал и покоряло души присутствующих. Многие не без удовлетворения отмечали, что юная королева ни единым жестом, ни единой ухмылкой не проявила свою благосклонность или неодобрение при виде того или иного члена Тайного совета, которые с почтительной деликатностью подходили к ее руке для принесения присяги на верность.

«Ее голос, — отмечал один из членов Совета от партии тори, Джон Уилсон Крокер, — был ясным, чистым и совершенно спокойным. Такая же ясность была и в глазах. Во взгляде не было ни наглости, ни страха, ни смущения... На щеках проступал легкий румянец, который делал ее еще более красивой и интересной. Она действительно выглядела самой очаровательной и интересной юной леди из всех, которых мне доводилось видеть».

Подобные восхваления ее королевской скромности и очарования можно было слышать в те дни по всему Лондону. Когда Тайный совет завершил свою работу в первый день ее правления, Виктория снова встретилась с лордом Мельбурном и бароном Штокмаром, а также имела непродолжительные беседы с архиепископом Кентерберийским, министром внутренних дел лордом Джоном Расселом и главным конюшим лордом Албемарлом. Кроме того, она назначила доктора сэра Джеймса Кларка личным врачом, а также создала специальное управление при королевском дворе, которое должно было заниматься ее домашними делами. Правда, баронесса Лецен отказалась занять официальную должность в управлении из-за опасений, что это может вызвать зависть в ближайшем окружении королевы, однако Виктория решительно заявила, что баронесса должна «всегда оставаться с ней в качестве самого близкого и верного друга». Что же касается сэра Джона Конроя, то королева удалила его из числа своих придворных и с превеликим удовольствием убрала бы его из окружения своей матери, однако в то время она еще не могла отважиться на такой поступок. Ее кровать тут же перенесли из комнаты матери и устроили ей спальню в комнате, которая находилась рядом с комнатой баронессы Лецен. Перед тем как удалиться в ту ночь в свои новые апартаменты, королева спустилась вниз и пожелала спокойной ночи матери и другим придворным из ее окружения.

В длинной записи в дневнике, посвященной первому дню своего правления, Виктория впервые за долгое время упомянула свою мать, отметив, что именно она разбудила ее в шесть часов утра с сообщением о смерти короля. В тот момент стало совершенно очевидно, что отношения Виктории с матерью и Конроем должны претерпеть существенные изменения. Свой первый ужин в качестве королевы Виктория провела в гордом одиночестве и с тех пор решила всячески поддерживать свою независимость от материнского окружения и не допускать к себе никого из тех, кто раньше считал возможным вмешиваться в ее личную жизнь. «Мне пришлось напомнить ей, — поделилась она с лордом Мельбурном,— кто я такая». «Совершенно верно, — согласился с ней тот. — Это неприятно, но крайне необходимо».

Кроме того, лорд Мельбурн посоветовал Виктории не отвечать собственноручно на те многочисленные письма и записки, которые герцогиня будет присылать ей, а позволить ему ограничиться вполне формальными ответами от ее имени. «Все мои запросы. — сердито заметила по этому поводу герцогиня, демонстративно игнорируя формальные ответы премьер-министра, -обращены к тебе как к дочери, а не как к королеве».

Когда впервые за долгое время королева ужинала с матерью за одним столом, произошла первая заминка, вызванная местом и ролью матери за столом. Герцогине предложили стул между тетушками Виктории, что вызвало у матери взрыв негодования. «Боже мой, какую сцену она там устроила!» Вскоре после этого герцогиня стала требовать к себе подобающего внимания как к матери королевы, на что Виктория ответила мгновенным и весьма решительным отказом. «Это не пойдет ей на пользу, — заметила она. — И к тому же, вне всяких сомнений, может оскорбить моих тетушек». Виктория давно заметила, что лорд Мельбурн неприязненно относится к герцогине Кентской, и именно поэтому часто обсуждала свои отношения с матерью именно с ним. Мельбурн посоветовал ей быть терпеливой и вежливой и не обращать внимания на постоянные упреки или жалобы матери по самым различным поводам, поскольку это может привести к формальному разрыву отношений, что вряд ли будет способствовать укреплению доброй репутации королевы. Вместе с тем лорд Мельбурн не делал никакого секрета из своего недоброжелательного отношения к герцогине и часто в беседах с Викторией называл ее «лживой и лицемерной» женщиной, «самой глупой» из всех, с которыми ему доводилось иметь дело. Королева Охотно соглашалась с ним, после чего они долго смеялись. Герцогиня, вероятно, понимала суть происходящего и на девятнадцатилетие подарила дочери книгу под многозначительным названием «Король Лир».

Недовольство герцогини усиливалось также и тем неприятным для нее обстоятельством, что дочь весьма уважительно относилась к вдовствующей королеве Аделаиде, а ее щедрость по отношению к незаконнорожденным детям покойного короля, по мнению герцогини, переходила всякие допустимые пределы Тем более что сама она ле только не скрывала своего презрения к ним, но и просто не замечала их существования.

Усилившаяся между матерью и дочерью антипатия не оставалась незамеченной для окружающих. Герцогиня продолжала настаивать, чтобы сэр Джон Конрой и члены его семьи были приняты ко двору со всеми подобающими почестями, а юная королева решительно отказывала им в таком удовольствии и находила сторонников среди своего окружения. «Я надеялась, — отмечала Виктория в одном из своих писем матери, — что ты не станешь ожидать от меня приглашения сэра Джона Конроя после того неблаговидного поведения, которое я наблюдала в последние годы. А его отношение ко мне незадолго до моего восшествия на престол я расцениваю как просто возмутительное».

По совету мудрого лорда Мельбурна королева отказала матери в праве пригласить сэра Конроя и его подругу леди Флору Гастингс на торжества по случаю коронации. Этот поступок юной королевы вызвал взрыв ярости со стороны герцогини. «Будь осторожна, Виктория, — с нескрываемой злостью предупредила герцогиня, — и не забывай о своих прерогативах. Помни, что лорд Мельбурн не король!».

Еще одно сердитое письмо от герцогини пришло, когда сэру Джону Конрою было отказано в просьбе посетить торжественный банкет в Гилд-холле. В этом «чрезвычайном» послании герцогиня взывала к совести королевы и напоминала, что отказ в приглашении его будет «выглядеть как величайшая несправедливость». «Королева должна забыть все те обиды, которые ей наносились, когда она была еще принцессой, — добавила мать. — Не забывай, что я многим обязана сэру Джону и не могу пренебречь тем, что он сделал для меня и для тебя. Даже при том условии, что имел несчастье не понравиться тебе».

Однако королева Виктория осталась непреклонной. Она неоднократно подчеркивала по этому поводу, что не может так просто отказаться от той линии поведения, которую избрала для себя раз и навсегда. Даже если при этом постоянно расстраивается из-за всех тех невыносимых сцен, которые устраивает ей мать, и тех писем, которые она от нее получает. Вскоре она придет к неутешительному для себя выводу, что мать никогда по-настоящему не любила ее. Еще одна серьезная проблема возникла с внушительными финансовыми долгами герцогини, которые к концу 1837 г. достигли суммы более 50 тысяч фунтов. По наущению Конроя герцогиня обратилась к дочери с требованием возместить ей как минимум 30 тысяч из общей суммы долга. Остальную часть она обещала погасить сама, тем более что ее ежегодное жалованье значительно возросло. После длительного обсуждения этой проблемы в кабинете министров канцлер казначейства Томас Спринт-Райс был уполномочен заявить, что правительство готово выступить перед парламентом с просьбой погасить эти долги, накопившиеся еще до того, как дочь герцогини вступила на престол королевы Англии. Узнав о таком решении, герцогиня гневно отвергла предложение, заявив, что она не станет обсуждать свои личные финансовые дела с подданными ее королевского величества. Она сама может обратиться непосредственно к парламенту.

В результате этого обращения министры предложили увеличить ежегодные доходы герцогини с 22 тысяч фунтов до 30 тысяч, с чем она охотно согласилась. В то же самое время ежегодное жалованье королевы было увеличено до 385 тысяч фунтов, включая 60 тысяч на ее личные расходы и 303,76 тысячи на содержание ее ближайшего окружения. Одновременно было поднято ежегодное жалованье герцогам Ланкастерскому и Корнуэльскому до 30 тысяч фунтов.

Королева, которую с детства приучили бережно относиться к деньгам, стала сейчас получать весьма приличную сумму и не скупилась на выплаты пенсий и пособий для своих служащих. Так, она выделила 300 фунтов для своей относительно бедной сестры Феодоры на случай ее приезда в Англию. Кроме того, она погасила практически все долги своего отца, что давно уже было ее заветной мечтой. Однако проблема долгов матери оказалась для нее гораздо более болезненной и трудной, чем все остальные, вместе взятые. Слишком долгие раздумья королевы по этому поводу вызвали новый поток гневных писем со стороны герцогини, которая очень быстро потратила все деньги и потребовала нового повышения ежегодных доходов. И это при том, что она много лет получала весьма щедрые пожертвования со стороны «Куттс и К°» и других лондонских банкиров.

«Получила от мамы такое письмо, о, такое письмо», — вынуждена была записать королева в своем дневнике 15 января 1838 г. И добавила при этом, что ее мать и Джон Конрой должны помнить о той фальсификации, на которую они идут, предъявляя свои финансовые обязательства. Во время правления Вильгельма IV они в один голос утверждали, что не имеют никаких долгов, а все разговоры об их финансовых обязательствах являются сущими домыслами. А потом вдруг выяснилось, что долгов у них выше головы. Виктория была «чрезвычайно шокирована» этими новостями и уж тем более удивилась, когда узнала, что долги матери значительно увеличились после того, как увеличили ее ежегодное жалованье. Другими словами, как заметил лорд Мельбурн, она пустилась во все тяжкие в своих неограниченных расходах. А королева тут же добавила, что ее мать должна быть крайне аккуратной и расходах и не влезать в долги. «Да, конечно, — согласился с ней премьер-министр, — если умело и честно управлять ее ежегодными доходами, то все будет в полном порядке, но если он будет наживаться на ее доходах, то долги будут только возрастать».

8. МЕЛЬБУРН.

«Его главной целью жизни стало образование, обучение и формирование наиболее интересной и характерной личности в мире».

С каждым днем люди все больше и больше говорили о новой королеве, выражая по поводу ее первых шагов свой восторг. Перед дворцом Сент-Джеймс стала собираться огромная толпа народу, которая выкрикивала ободряющие лозунги и ждала появления юной королевы перед открытым окном. А Виктория с нескрываемым удовольствием прислушивалась к восхваляющим ее голосам, бледнела от волнения и не могла сдержать слез умиления. Такие же толпы людей сопровождали ее карету, когда кортеж следовал в палату лордов 17 июля 1837 г., чтобы впервые распустить парламент и назначить новые выборы. Позже королева писала принцессе Феодоре, что всегда ощущала необыкновенный прилив энергии и благоговела, «повсюду встречая такой восторженный прием в величайшей столице мира от тысяч и тысяч людей. Я действительно не заслужила таких похвал за все то, что мне удалось сделать».

Чарльз Гревилл отмечал, что во время своей второй встречи с членами Тайного совета королева Виктория вела себя так, словно всю жизнь «только тем и занималась, что руководила деятельностью этой важной организации». «Она выглядела прекрасно, и, хотя имела совсем небольшой рост и не выражала абсолютно никаких претензий на красоту, изящество ее изысканных манер и добродушное выражение лица создавали образ доброго ангела, а ее юность и непосредственность завораживали каждого, кто имел счастье приблизиться к ней».

Княгиня Ливен, одна из наименее снисходительных ее критиков, тоже была весьма поражена разницей между ее по-детски простым и наивным лицом и зрелостью благородных и по-королевски великодушных манер. «Все министры, — отмечал по этому поводу министр иностранных дел лорд Пальмерстон, — которым приходилось общаться с ней, вскоре обнаруживали, что она представляет собой весьма неординарную личность».

Многие из тех, кто впервые видел королеву, были очень удивлены ее маленьким ростом, составляющим не более пяти футов. А она сама объясняла лорду Мельбурну, что постоянные тревоги и нервные напряжения, вызванные «кенсингтонской системой», затормозили ее рост. Примерно то же самое она писала и дядюшке Леопольду, который слишком часто упоминал ее маленький рост, даже выражая надежду, что со временем она еще может подрасти. Однако позже королева Виктория жаловалась, что он так и не удосужился соврать и сказать, что она действительно немного подросла. А когда она прислала ему свой портрет, он тут же ответил, что главное в ее личности заключается совсем не в росте, а в достоинствах.

Кроме того, стало общим местом отмечать, что при ее росте она отличалась склонностью к полноте и во многом напоминала своего дедушку Георга III из ганноверской династии, который также был мал ростом, полным, с необыкновенно голубыми глазами. В первые недели правления Виктории за ней пристально наблюдала жена американского министра Эндрю Стивенсона. «Ее бюст, — отмечала она во время одного из званых ужинов, — чрезвычайно хорош, как, впрочем, и у всех английских женщин. Ее руки и ноги маленькие и необыкновенно изящные... Ее глаза голубые, большие, а рот, который можно считать самой неудачной чертой, всегда немножко открыт. Ее зубы маленькие и короткие, а когда она смеется, то хорошо видны десны, а это также не украшает». Однако смех королевы Виктории, как вспоминала впоследствии миссис Стивенсон, производил весьма приятное впечатление. Он был наполнен «юношеской беззаботностью и наивной радостью». Другие современники также отмечали ее веселый и приятный смех, а также жизнерадостный и чистый голос, отличавшийся необыкновенной мелодичностью.

Томас Криви, который был приглашен на ужин в павильон Брайтон, замечал позже, что «самые свои яркие качества королева обнаруживала в условиях полной свободы и раскрепощенности... Ее смех отличался редкой чистотой, радостью и неподдельной искренностью... Смеялась она широко, демонстрируя не очень красивые десны... Ест она так же широко и жадно, как и смеется. Можно даже сказать, что она не ест, а заглатывает пищу... Она часто заливается густой краской смущения и смеется так искренне, что обезоруживает практически каждого, кому посчастливится иметь с ней дело. Ее голос безупречен, и то же самое можно сказать и о выражении ее лица, когда она намеревается произнести что-либо или сделать нечто приятное для окружающих».

После непродолжительного разговора с королевой лорд Холланд, канцлер герцогини Ланкастерской, буквально 6ыл очарован этой юной особой, оказывал ей всяческие знаки внимания и даже «немножко влюбился» в нее. «Как и все в этом мире, — отмечал он позже, — я был очарован и удивлен»[11].

Несмотря на свою скромность и даже некоторую неуверенность, проявляющуюся в присутствии людей, которых она считала интеллектуально превосходящими себя, королева Виктория умела быть и строгой, часто ставя на место всех тех, кто имел неосторожность обидеть ее своим невниманием или поведением. Так, например, она жестко отчитала одну из своих придворных, молодую и красивую герцогиню Сазерленд, которая почти на полчаса опоздала на ужин. Виктория без колебания сделала ей выговор и решительно заявила, что «очень надеется на то, что ничего подобного впредь не повторится». Аналогичные выговоры неоднократно получали от нее и другие придворные дамы аристократического происхождения. При этом она говорила лорду Мельбурну, что очень не любит делать такие замечания, но тот поддержал Викторию и добавил, что она должна требовать от окружающих уважения к себе, иначе те рано или поздно начнут пользоваться ее слабостью и в конце концов перестанут воспринимать как королеву.

Как остроумно заметил Чарльз Гревилл, юная королева уже начала демонстрировать свой характер и не оставляла никаких сомнений в том, что по мере обретения большей уверенности в себе она выработает сильную волю и непреклонность.

Кроме того, королева Виктория могла быть и довольно эгоистичной, позволяя себе совершенно не обращать внимания на те трудности, которые причиняла людям из ближайшего окружения. В сентябре того же года, к примеру, она ехала в карете в Виндзорский дворец, заметно продрогла и решила немного прогуляться, чтобы согреться. «Разумеется, все ее придворные дамы вынуждены были сделать то же самое, — рассказывала леди Тэвисток Томасу Криви. — Все ужасно замерзли, промокли до нитки и промочили ноги». В тот раз бедная леди Тэвисток с трудом добралась до дворца, а потом долго не могла отыскать сухие чулки и другую одежду... Нет никаких сомнений, что она сочла королеву своенравной и капризной девчонкой.

Точно так же, вероятно, относились к королеве и другие придворные дамы, которые вынуждены были долго торчать в гостиной, дожидаясь, когда все джентльмены покинут обеденный зал. «Я слышал, — вспоминал лорд Холланд, — как герцогиня Кентская откровенно выражала свой протест по этому поводу и первой нарушала давнее правило и удалялась в свои покои на полчаса каждый вечер, чтобы привести себя в порядок, затем она могла вернуться и сидеть при своей дочери или играть в вист. Было крайне неприятно видеть, как все придворные дамы — молодые и пожилые, замужние и незамужние — стояли вдоль стены и наблюдали, как мы выходим из столовой и тем самым позволяем им заняться своими делами, когда королева присаживалась на софу».

По той же самой причине многие гости королевы не находили ее званые ужины слишком веселыми и захватывающими. Чарльз Гревилл, например, приглашенный на званый ужин к королеве в марте 1838 г., описал один из таких ужинов, упомянув, что среди приглашенных были лорд Роузбери с супругой, лорд и леди Грей, лорд Оссаслтон и ганноверский министр барон Мюнхгаузен. Королева Виктория и герцогиня Кентская появились в зале как раз перед приглашением на ужин. Впереди них шествовали лорд Чемберлен и лорд Конингэм, а замыкали процессию шесть ее придворных дам[12].

«Она поздоровалась за руку с женщинами, слегка поклонилась мужчинам и сразу же направилась в обеденный зал, сопровождаемая бароном Мюнхгаузеном, который уселся рядом с ней. С другой стороны от королевы сел лорд Конингэм.

...После окончания ужина все дружно выпили за здоровье королевы. Эта вульгарная традиция существовала в течение двух последних правлений и вызывала неприятное чувство.

Разумеется, нет ничего предосудительного в том, чтобы выпить за здоровье королевы в другом месте и при других условиях, но только не за ее столом и не по команде придворного чиновника...

Когда мы встали из-за стола и направились в гостиную, у двери произошло минутное замешательство. Королева подошла к каждому из гостей и удостоила его коротким разговором. Поскольку все слова монархов являются слишком важными для истории, я постараюсь воспроизвести их с наибольшей точностью и аккуратностью.

К. Вы сегодня ездили верхом, мистер Гревилл?

Г. Нет, мадам, не ездил.

К. Сегодня был чудный день.

Г. Да, мадам, прекрасный день.

К. Хотя и довольно прохладный.

Г. Да, мадам, было довольно прохладно.

К. А ваша сестра, леди Френсис Эгертон, если не ошибаюсь, часто ездит верхом, не так ли?

Г. Да, она ездит верхом иногда, мадам.

(Наступили неловкая пауза, я решил взять инициативу в свои руки и продолжить разговор на избранную тему.).

Г. А вы, ваше величество, сегодня катались на лошади?

К. (слегка оживившись). О да, сегодня у меня была довольно продолжительная прогулка.

Г. Полагаю, у вашего величества хорошая лошадь?

К. О да, очень хорошая лошадь.

С этими словами я низко поклонился королеве, а она слегка кивнула, грациозно улыбнулась и вновь обратилась к лорду Грею. После этого я уселся за столик для игры в вист, где составил компанию герцогине Кентской, а остальные гости собрались вокруг большого стола, за которым сидела королева, где и провели оставшиеся полтора часа в светских разговорах, лишь изредка прерываемых пением Оссалстона. Во время ужина и после него вообще было довольно много инструментальной музыки.

Конечно, никто не вправе ожидать от королевы каких-то умных, веселых или просто-напросто интересных разговоров, тем более если это человек посторонний. Она вела себя с гостями чрезвычайно деликатно и обходительно, но в ее манерах было гораздо больше естественности, сердечности и веселья, чем достоинства. Она выглядит веселой, говорит приятным голосом, но во всех этих разговорах практически некого и нечего критиковать, нечем восхищаться и нечего порицать. Весь этот вечер показался мне настолько скучным и до такой крайности тоскливым, что я просто диву давался, как эта жизнь может кому-то правиться. Гостей было много, что делало этот вечер еще более тоскливым и формальным, но нет никаких сомнений, что все вечера проходят здесь примерно одинаково. Я очень сожалел, что на вечеринке не было лорда Мельбурна. Очень любопытно было бы увидеть ее величество в присутствии своего премьер-министра».

Если бы Мельбурн присутствовал на этом ужине, то Гревилл непременно увидел бы королеву более живой и непосредственной.

Отношения, сложившиеся к тому времени между юной королевой и Мельбурном, можно с полным основанием назвать близкими и в высшей степени доверительными. Когда она взошла на престол, ему исполнилось пятьдесят восемь лет. Он был довольно привлекательным, хотя и заметно располневшим к тому времени мужчиной, умным и чрезвычайно вежливым. Виктория с удовольствием беседовала с ним, обожала его превосходные эпиграммы, восхищалась яркими афоризмами, любила слушать воспоминания и анекдоты, в которых всегда было много неожиданных парадоксов и восхитительных оборотов речи. Все его разговоры были крайне интересными и насыщенными самой разнообразной информацией, которую она стремилась использоваться для собственного образования. Именно с этой целью Виктория постоянно собирала его «высказывания» и отрабатывала в своей речи. «Он обладает таким кладезем знаний, — писала она в дневнике, - такой замечательной памятью... Он знает практически всё обо всех до мельчайших деталей и всегда имеет свою точку зрения по поводу» самых невероятных событий. Он помнит события «столетней давности» и даже его дни в Итоне в подробностях»,

Она с восторгом слушала его многочисленные рассказы Наполеоне и Байроне, Пите и Чарльзе Джеймсе Фоксе, о его злонамеренных дядюшках и очень радовалась, что он никогда не включал в их число ее отца.

«Из всего, что я услышала, — писала она позже, — я поняла: мой отец был самым лучшим из них».

Его рассказы были не только безумно интересными, но и весьма забавными. Без труда ему удавалось рассмешить совершенно неожиданным поворотом сюжета. Он мог сказать, например, что редко ходит в церковь из-за опасения, что услышит там что-либо экстраординарное. Кроме того, его отец и мать никогда туда не ходили; прежде народ не имел привычки так много ходить, это было не модно. Или мог совершенно откровенно выразить протест по поводу того, что не которым женщинам идет на пользу, когда их избивают мужья. При этом он всегда добавлял, что они вызывают у него щемящее чувство жалости. По давним обычаям вигов мужчины практически никогда не меняли жизнь после того, как сочетались законным браком. «Они обожали своих жен, — говорил он, — но при этом мало заботились о них и часто оставляли на произвол судьбы». Другими словами, женщины в вигской семье всегда оказывались виноватыми и не могли рассчитывать на снисхождение со стороны мужей.

В вигских семьях, к числу которых он, безусловно, причислил и свою, всегда поощрялась изоляция от внешнего мира. Именно поэтому женщинам давали прозвища, понятные только для самых близких людей. Они даже многие слова произносили по-своему, не так, как остальные люди. Когда королеву Викторию однажды спросили, действительно ли лорд Мельбурн является истинным вигом, она без колебаний ответила, что, по всей вероятности, да, поскольку он говорит по-вигски и произносит слово «роум» как «рум», а «гоулд» — как «гулд».

Рассказывая о детях, Мельбурн часто подчеркивал, что «их характер почти всегда формируется матерями, и если дети вырастают плохими людьми, то именно матерей следует за это наказывать». Весьма оригинальным был его взгляд на докторов. Он говорил: «Если английские доктора просто-напросто убивают вас, то французские, например, просто дают нам возможность умереть». Примерно такого же мнения он придерживался относительно скачек и считал, что дерби являются «несовершенными, если кто-нибудь не убивает себя но время этих состязаний».

Все же в душе лорд Мельбурн был «добрым человеком», придерживался высоких моральных принципов и решительно выступал против любых проявлений аморальности и зла. Когда однажды Виктория заметила, что в церкви так мало очень хороших проповедников, он тут же согласился с ней и добавил, что в мире «вообще мало очень хороших людей». Королева подумала тогда, что на самом деле он прав. При этом у нее не было никаких сомнений в том, что ее премьер-министр принадлежит именно к категории «очень хороших» людей.

Имея столь высокое мнение о талантах и достоинствах лорда Мельбурна, королева Виктория тем не менее с удовольствием выслушивала его неприкрытую лесть. Ее скромность и стеснительность, убеждал он, являются результатом ее необыкновенной чувствительности и глубокого темперамента, что само по себе уже не может не восхищать окружающих. ее маленький рост, который не давал ей покоя и вызывал неприятные ощущения, на самом деле является большим преимуществом, поскольку она королева, а не простая женщина. И ее неопытность в делах государственного управления, по его мнению, является скорее достоинством, чем недостатком, так как свидетельствует, что она приступила к управлению королевством без предрассудков и с чистой совестью. Однажды Виктория пожаловалась Мельбурну, что не всегда может справиться с темпераментом, часто злится на окружающих и выходит из себя по каждому пустяковому поводу, после чего долго сожалеет о своей несдержанности. Тот выслушал ее, а потом успокоил, что люди с холерическим темпераментом вполне могут контролировать свои эмоции, не подавляя их в себе, а когда они все-таки прорываются наружу, то не стоит отчаиваться и делать из этого трагедию. Правда, при этом он убеждал ее в том, что следует всячески обуздывать вспышки злости и нетерпимости и отказываться от привычки всегда говорить откровенно, что иногда граничит с бестактностью. Однако всё эти не вполне лестные для нее советы были сделаны в таком «добром и отеческом» тоне, что Виктории ничего не оставалось, как только прислушаться к ним. Она не обиделась на него даже тогда, когда он бесцеремонно предупредил, что у нее имеется склонность стать со временем «очень толстой», поскольку она получила от родителей ганноверскую наследственность.

Королева была прекрасно осведомлена о прежних амурных похождениях лорда Мельбурна и обо всех разводах, участником которых он являлся. Знала она и о его покойной жене леди Кэролайн Понсонби, обладавшей неуравновешенным характером и сходившей с ума от безответной любви к Байрону, а также о покойном сыне, отличавшемся неуживчивым нравом и инфантильным характером. Все эти семейные неурядицы делали Мельбурна в ее глазах человеком искушенным, многоопытным и, несомненно, заслуживающим не только уважения, но и жалости. Вскоре она пришла к заключению, что «фактически он был человеком добродушным, добросердечным, чувствительным... прямым, откровенным, необыкновенно умным, предельно честным и в высшей степени благородным». Именно поэтому она считала большим везением, что такой человек стал главой ее правительства «человек, которому можно во всем и всегда доверять». «В мире лжи и обмана совсем немного таких людей, как он». В первые три года царствования акварели и карандаши Виктории лежали без употребления, но когда все же у нее дошли до них руки, очень часто объектом для зарисовок стал Мельбурн. Она вновь и вновь рисовала его портреты на листах бумаги или полях неоконченного письма, иногда в алой и голубой виндзорской униформе, иногда играющим с ее собаками.

Разделяя с лордом Мельбурном общий опыт одиночества, королева часто делилась с ним секретами своей прошлой жизни, самыми разнообразными политическими и экономическими проблемами и многими другими важными для нее вопросами. Она проводила в задушевных беседах с премьер-министром но три-четыре часа в день, а когда обстоятельства не позволяли ей видеться с главой правительства, то предпочитала писать ему письма Впрочем, такие обстоятельства случались крайне редко. Лорд Мельбурн все чаще появлялся в королевском дворце, а со временем стал практически жить в нем, не скрывая от окружающих свои теплые и слишком близкие отношения с юной королевой. «Я видела королеву с премьер-министром, — писала позже княгиня Ливен. — Когда он находится рядом с ней, то выглядит необыкновенно влюбленным, обходительным и даже слегка самодовольным. В такие времена он становится более мягким, уважительным и вообще ведет себя так, словно уже давно привык чувствовать себя первым лицом в окружении королевы, лицом мечтательным и веселым одновременно».

Чарльз Гревилл давно подозревал, что отношения королевы к лорду Мельбурну носят сексуальный характер, хотя сама она вполне могла не знать об этом. Более того, он считал, что рядом с Викторией не было человека» который мог бы так легко и непринужденно общаться с ней, как ее премьер-министр. «Он относится к ней с величайшим доверием и уважением, считается с ее желаниями и вкусами и оказывает на нее благотворное влияние своими откровенными и естественными манерами. Он развлекает ее остроумными шутками-прибаутками, завораживает редкой для людей его круга эрудицией и потрясающим чувством юмора... Он всегда относится к ней с отеческой заботой, но демонстрирует при этом уважение к ее взглядам и предпочтениям... Большую часть времени она проводит в беседах с ним. Во время ужина он всегда садится рядом с королевой, вне зависимости от того, кто приглашен к столу. Другими словами, он великолепно исполняет роль самого доверенного лица королевы и во всем оправдывает ее ожидания. Тем более что это вовсе не противоречит сложившемуся этикету, выглядит вполне естественно и доставляет ему массу удовольствия. У меня нет никаких сомнений в том, что он относится к ней с той же любовью, с какой, вероятно, относился бы к своей любимой дочери, если бы она у него была. Не исключено, что он любит ее даже больше, чем мог бы любить родную дочь, поскольку обладает незаурядной внешностью, и к тому же на всем белом свете у него нет такого человека, которого он мог бы любить с подобной страстью. Главной целью его жизни стало образование, обучение и формирование наиболее интересной и характерной личности в мире... Мельбурн высоко ценит ее внутренний мир, ее честность и добропорядочность».

Несмотря на склонность королевы прислушиваться к советам своего премьер-министра, который подробнейшим образом инструктировал ее по самым незначительным поводам, таким как, например, стоит ли принимать при дворе разведенных женщин, как должны быть одеты придворные дамы, могут ли они гулять без сопровождения по террасам Виндзорского замка, какие книги должна читать королева, Виктория по многим вопросам уже выработала собственные взгляды и не стеснялась высказывать их в присутствии своих подданных.

Ее отношение к лорду Мельбурну действительно могло носить скрытый сексуальный характер, как предположил Чарльз Гревилл, однако сама королева неоднократно повторяла, что любит его как своего родного «отца». Причем до такой степени, что прощала ему прегрешения, которые никогда бы не простила другим придворным. Так, она снисходительно относилась к тому, что он засыпал за столом после ужина и при этом громко храпел, что часто становился «отсутствующим» и начинал бормотать себе под нос, не обращая внимания на окружающих. Причем делал это достаточно громко, но никто не мог разобрать, что именно он бормочет. «Я уже давно привыкла к подобному, — отметила в своем дневнике королева, — но когда услышала это в первый раз, повернулась к нему, думая, что он разговаривает со Мной». Пытаясь загладить свою вину, лорд Мельбурн начал присылать ей из своего сада у дома Брокет-Холл в Хертфордшире огромные букеты цветов, а вскоре это стало происходить практически каждый день и без всякого на то повода.

Несмотря на то, что лорд Мельбурн вполне добросовестно и откровенно информировал юную и во многих отношениях совершенно неопытную королеву обо всех политических проблемах в стране, о повседневной работе парламента и кабинета министров, а иногда приглашал для этой цели своего министра иностранных дел лорда Пальмерстона, вряд ли можно сказать, что он воспитывал у Виктории чувство социальной ответственности перед бедными подданными своей страны. Он не рассказывал ей о царящей во многих районах нищете и бедности, хотя она и сама знала об этом, много путешествуя по городам и весям Мидленда и в северных графствах. В то же самое время лорд Мельбурн был далеко не праздным человеком. Преподобный Сидней Смит, будучи чрезвычайно острым наблюдателем, отмечал, что «наш виконт является в некоторой степени обманщиком... Я очень не люблю оскорблять чувства человека и срывать с него то мистическое покрывало веселья и беззаботности, за которым он так умело прячется, но не могу признать за нашим министром таких важных качеств, как честность и добропорядочность». Мельбурн с глубоким подозрением относился ко всяким реформам и к тем мотивам, которыми руководствовались реформаторы, не без оснований полагая, что все попытки сделать кому-то добро всегда оборачиваются злом. Подобные взгляды, несомненно, оказывали заметное влияние на мировоззрение юной королевы Виктории. При этом он охотно соглашался с мнением Вальтера Скотта, который неоднократно повторял, что нет никакого смысла заботиться о бедных, лучше «оставить их в покое». Лорд Мельбурн был убежден в том, что все попытки мужа его племянницы лорда Эшли, а чуть позже и лорда Шафтсбери улучшить положение работавших на заводах и шахтах детей были совершенно бесполезными и обреченными на провал, поскольку обучение и образование таких детей ничего хорошего не могло им принести. По достижении определенного возраста родители все равно отправят их на работу.

Однажды королева сообщила ему, что недавно прочитала книгу «Приключения Оливера Твиста» и осталась под сильным впечатлением от описанного в этом романе ужасного положения рабочих в работных домах. Лорд Мельбурн сразу же развеял все ее сомнения и решительно заявил, что это самое слабое из произведений Диккенса, в котором он отразил далеко не самых лучших своих героев.

«Все эти рабочие, гробовщики, воры-карманники... всё это так же бессмысленно, как опера для нищих... Не люблю я такие вещи и стараюсь не обращать на них никакого внимания. Я не люблю их в реальной жизни и не хочу видеть на страницах книг». Что же касается железных дорог, строительством которых занимались преимущественно ирландцы, «которые не признают ни законов, ни лордов», то «они его совершенно не волнуют», и он предпочитает не подпускать их к своему дому в Брокете ближе чем на пятнадцать миль. «Ни одно из всех этих новомодных изобретений, — сказал он королеве, — не принимает во внимание человеческую жизнь».

9. КОРОНАЦИЯ.

«То, что называется алтарем, было заставлено сандвичами, бутылками вина и т. д.».

После беспокойной и тревожной ночи в Букингемском дворце, в течение которой королеву не оставляло ощущение, что должно произойти нечто ужасное, в четыре часа утра ее разбудили громкие выстрелы в парке и не менее громкие крики людей. После она уже не смогла уснуть из-за невероятного шума толпы, громких звуков оркестра... Был четверг 28 июня 1838 г. — дата ее торжественной коронации в Вестминстерском аббатстве. За день до этого в Лондон стали съезжаться люди со всех концов страны, их оказалось настолько много, что создавалось впечатление, будто ими заполнены все улицы, площади и парки города. Известный биограф Мэри Фрэмптон говорила своей матери, что «на всех улицах образовались пробки... сотням людей не удавалось пробиться... тщетно пытались проникнуть в город по железной дороге... не могли проехать даже дорогие кареты, причем и за деньги. Многие извозчики брали с иностранцев от восьми до двенадцати фунтов стерлингов».

«Грохот, крики, толпы народа, шум невероятный, — подтвердил Чарльз Гревилл. — Всадники, пешеходы, скрип карет, столпотворение на дорогах, толчея на улицах, все тротуары заполнены деревянными подставками для зрителей, удары молотков и стук топоров, падающие фрагменты досок и брусков, которые могут в любую минуту покалечить столпившихся вокруг зевак... Весь город превратился в огромную толпу беснующихся людей, которые таращат глаза, свистят и громко орут на всех и на все. Парк преобразился и стал похож на огромный лагерь из сотен палаток и тентов, над которыми развевались сотни флагов, а дороги были по-прежнему до предела забиты прибывающими гостями столицы». Гревилл нашел все эти шумные приготовления слишком утомительными и обременительными, но все же не мог не признать, что сам процесс коронации королевы принес множеству людей немало пользы. К примеру, все представления городских театров и других увеселительных заведений были в тот вечер совершенно бесплатными и пользовались огромной популярностью. Казалось, что развлекать людей и пробуждать их интерес к происходящему было главной целью организаторов торжества.

Оказавшись неготовым потратить на проведение коронации столь же крупную сумму денег, которые в свое время были щедро потрачены на коронацию короля Георга IV (243 тысячи фунтов), парламент все же пришел к выводу, что коронация королевы Виктории должна быть не менее грандиозной и пышной, и выделил на эти цели 70 тысяч фунтов. Тем более что это почти на 20 тысяч больше, чем было затрачено парламентом на коронацию Вильгельма IV.

Немало внимания при этом уделялось пышным одеяниям восьми юных и незамужних девушек, которые должны были сопровождать королеву во время торжественной церемонии, а также трем роскошным платьям самой королевы Виктории. Кроме того, много денег ушло на пошив дорогой одежды для всех остальных участников церемонии коронации в Вестминстерском аббатстве: стражников Тауэра и йоменской гвардии. Немало хлопот и денег потребовала подготовка короны. Решили использовать корону Георга IV, однако ее нужно было модифицировать и приспособить для королевы Виктории, голова которой оказалась намного меньше, чем голова Георга IV. Кроме того, корону требовалось украсить большим количеством бриллиантов, жемчужин, рубинов, изумрудов и сапфиров.

«Это был прекрасный день», — записала в своем дневнике королева, находившаяся на ногах с семи часов утра. Она вспомнила долгую поездку в Вестминстерское аббатство на государственной карете, запряженной восемью лучшими лошадями, а также переполненные улицы города, отгороженные бесконечными рядами полицейских и солдат.

Ее карета медленно продвигалась вверх по Конститьюшн-Хилл, проехала мимо Гайд-парка, затем спустилась вниз до площади Пиккадилли, Сент-Джеймса и Пэлл-Мэлла, миновала Трафальгарскую площадь и направилась к Уайтхоллу. И все это время с ней рядом находились герцогиня Сандерленд, ведающая гардеробом королевы, и граф Албемарл, главный конюший.

«Толпы народа превзошли все мои ожидания, — продолжала вспоминать королева. — Ничего подобного я раньше не видела. Людей было намного больше, чем в тот день, когда я посетила Сити. Их насчитывалось миллионы и миллионы, и все они являлись моими лояльными подданными, которые пришли сюда, чтобы своими глазами увидеть торжественную процессию. Доброе расположение и веселый вид собравшихся — выше всяческих похвал, и я действительно не нахожу слов, чтобы выразить все свое восхищение ими и гордость за то, что являюсь королевой такой великой нации. Порой я даже тревожилась за их судьбу и опасалась, что многие из них будут раздавлены огромными толпами народа». Все это время королева продолжала мило улыбаться и приветливо помахивала рукой в сторону восторженно встречающих ее подданных.

Предводимая йоменской гвардией, йоменскими копейщиками, королевскими охотниками и лесничими, сопровождаемая красочно одетой йоменской кавалерией, государственная карета приблизилась к воротам Вестминстерского аббатства, где ее встретили громовыми раскатами восторженных приветствий. А внутри аббатства радостно настроенная толпа приветствовала не только королеву, но и других государственных деятелей страны — премьер-министра лорда Мельбурна, герцога Веллингтона и маршала Султа, главного оппонента Веллингтона во время Испанской войны за независимость 1808—1814 гг., когда он был провозглашен Наполеоном как князь Далмации, а потом назначен королем Франции Луи Филиппом чрезвычайным и полномочным послом Франции при Сент-Джеймском дворе. «Султа приветствовали так бурно, — заметил по этому поводу известный купец Томас Райкс, — что он был совершенно потрясен таким вниманием публики и заявил вскоре после торжества: «C'est la plus beau jour de la vie»[13]. Это говорит об искренней вере англичан в то, что я всегда сражался с ними честно». Уже находясь на территории аббатства, он схватил за руку сопровождавшего его адъютанта и дрожащим от волнения голосом воскликнул «Это действительно великий народ!».

Что же касается герцога Веллингтона, то он, как и предполагалось, оказался не совсем доволен тем, как его принимали. Как отмечала его лучший друг леди Солсбери, герцог внимал всему этому «шуму и аплодисментам» с невозмутимым равнодушием и не выказывал абсолютно никакого восторга. Он как будто говорил всем своим видом, что «это не для меня, это для королевы». При этом действительно полагал, что королева заслужила все эти аплодисменты и восторженные возгласы. Она вела себя с неописуемым достоинством, редким шармом и поразительным изяществом, причем в наибольшей степени в тот самый момент, когда совершенно древний и величественный лорд Ролл приблизился к ней с заверениями верности и преданности. «Мне даже плохо стало от такого события, — вспоминала позже писательница Гарриет Мартино. — Большой и грузный старик нетвердой походкой подошел к королеве. Поддерживаемый двумя пэрами, он стал подниматься по ступенькам, но, потеряв вдруг равновесие, упал и покатился по ступенькам вниз, запутавшись в своем рыцарском одеянии. Его тут же подняли на ноги, и он снова попытался подняться наверх, но снова не удержался. И все это происходило под восторженные вопли подбадривающей его толпы». «Могу ли я облегчить усилия этого уважаемого человека?» — спросила королева у придворных и, не получив от них вразумительного ответа, встала и протянула ему руку, помогая подняться на ноги и наконец-то преодолеть эти дурацкие ступеньки. А по всему Вестминстерскому аббатству тут же разнеслись громкие возгласы одобрения и восхищения великодушным поступком юной королевы.

С мнением герцога Веллингтона относительно поведения королевы согласились многие из присутствующих на церемонии коронации. Все обратили внимание, как она напряглась, затаила дыхание и побледнела, увидев в аббатстве высший цвет британского общества, представители которого так искренно приветствовали ее бурными аплодисментами и одобрительными возгласами. Как заметила одна из сопровождавших ее придворных дам, леди Вильгельмина Стэнхоуп, «когда Виктория приблизились к трону, краска залила ее пухлые щеки, а потом быстро окрасила лоб и даже шею, а дыхание стало быстрым и прерывистым». Однако нашлись и такие, кто с нескрываемым неодобрением отнесся к ее улыбке, которую она адресовала баронессе Лецен, когда величественно уселась на трон.

Но большинство наблюдателей все же увидели в ней неподражаемый образец истинно аристократического достоинства и самообладания, которые она продемонстрировала, когда добродушно встретила мальчиков Вестминстерской школы, по давней традиции громко скандировавших на латыни привычные приветствия монарху. С не меньшим достоинством отнеслась она и к многочисленным выкрикам со всех сторон «Боже, храни королеву Викторию!» и с гордостью выслушала архиепископа Кентерберийского, который напомнил, что она «должна править народом Соединенного Королевства... в соответствии с парламентскими статутами... поддерживать закон и справедливость в милосердии... хранить верность Господу Богу и протестантской религии, установленной законом».

«Все это, — твердо пообещала она архиепископу Кентерберийскому чистым и ясным голосом, — я буду неукоснительно соблюдать».

А потом наступил самый торжественный момент, когда юная королева, окруженная ослепительным блеском золота и бриллиантов, великолепием праздничных нарядов английских аристократов, яркими мундирами зарубежных послов и сотнями любопытных лиц, которые взирали на нее с высоты специально сооруженных для этой цели деревянных подмостков, грациозно села в кресло святого Эдуарда, а четыре рыцаря распростерли над ее головой золотое покрывало. В следующую минуту архиепископ Кентерберийский совершил обряд помазания священным маслом, «как были помазаны в свое время многие короли, священники и пророки».

Королева хранила благородное спокойствие даже тогда, когда на ее голову надели сияющую корону, и все присутствующие также надели свои головные уборы. В этот момент послышались громкие и ритмичные удары барабанов и торжественные звуки медных труб, вслед за которыми прозвучали отдаленные залпы праздничного салюта, доносившиеся от стен древнего Тауэра. Она действительно была на редкость спокойной, хотя зачастую просто не знала, что делать и как вести себя в следующую минуту. По словам Чарльза Гревилла, королева казалась присутствующим даже более спокойной и уравновешенной, чем многие священники, которые «допускали множество оплошностей и, по всей видимости, просто не удосужились как следует отрепетировать процедуру коронации». Более того, она производила впечатление гораздо более спокойной, чем лорд Мельбурн, который, по ее словам, «проявлял беспокойство и даже слегка нервничал», когда на ее голову надевали корону, а опустившись перед ней на колени, чтобы поцеловать руку, не смог сдержать слез, потому что Виктория «крепко сжала его руку».

Заместитель премьер-министра лорд Джон Тинн, исполнявший обязанности настоятеля Вестминстерского аббатства, признал позже, что «во время церемонии нередко возникали процедурные затруднения и недоразумения, и королева просто не знала, что ей делать дальше». В какой-то момент она повернулась к Джону Тинну, который, как ей показалось, знает об этом больше, чем кто бы то ни было. «Умоляю, — прошептала она, — скажите, что мне делать дальше, а то здесь никто ничего не знает!» Конечно, Эдуард Молтби, ученый, «замечательно неловкий» епископ Дархэма, который играл важную роль в церемонии, «никогда не мог сказать, — жаловалась она, — что должно происходить». В какой-то момент он потерял свое место в молитвеннике и начал литанию слишком рано.

После возложения короны и небольшой паузы, вызванной торжественными поздравлениями и пожеланиями счастья и процветания, к королеве, когда наступило время, приблизился архиепископ Кентерберийский и попытался надеть кольцо на ее безымянный палец. Королева прошептала ему, что на этот палец оно, вероятно, не налезет, но архиепископ продолжал настойчиво продвигать его, и в конце концов это удалось. После завершения церемонии королева Виктория с огромным трудом сняла кольцо, для чего ей пришлось в течение получаса держать палец в ледяной воде. А когда вручили слишком тяжелую державу — важнейшую королевскую регалию, — она невозмутимо спросила, что ей с ней делать. Она получила ответ, что ее нужно просто нести на руке, но потом вдруг выяснилось, что державу вручили слишком рано. К этому времени архиепископ Кентерберийский совершенно запутался в тонкостях этой сложной процедуры, замялся от смущения и ушел прочь. Королеву тут же направили в церковь Святого Эдуарда, а потом неожиданно отозвали обратно, так как выяснилось, что Джордж Генри Ло, брат лорда Элленборского, епископ Бата и Уэльса, случайно перевернул две страницы молитвенника и тем самым невольно нарушил последовательность церковной службы.

Так же бестолково вели себя не только священники, но и пэры, а также придворные королевы. Так, например, одна из придворных дам, которая заведовала гардеробом, герцогиня Сазерленд, свидетельствовала, что пэры обеспечили Виктории головную боль, поскольку чуть было не сбивали корону с ее головы, вместо того чтобы слегка прикасаться к ней во время принесения клятвы на верность. Поэтому королеве пришлось внимательно следить за происходящим и всегда быть готовой ко всяким неожиданностям. И прежде всего постоянно поправлять корону, чтобы ее случайно не сбили неловкие придворные. Что же касается тех, кто по ритуалу должен был нести за нею шлейф от длинного платья, то и они не отличались ловкостью и умением. Они несли его неровно, часто не попадая в ногу с королевой, а уж о грациозности и достоинстве и говорить не приходилось. Шлейф королевского платья, как казалось, был не меньше Вестминстерского аббатства. При этом две придворные дамы из числа сопровождающих королеву все время болтали во время церемонии, как будто находились не на коронации, а на каком-то заурядном балу. А когда казначей королевы лорд Суррей стал разбрасывать повсюду коронационные медали, все с такой энергией бросились собирать их, что сотворили в аббатстве невообразимую давку, причем наибольшую прыть демонстрировали как раз великосветские дамы!

В конце концов Бенджамин Дизраэли, недавно избранный депутатом парламента, заметил своей сестре, что подобная процедура требует тщательной подготовки и многократных репетиций. «Мельбурн чувствовал себя не очень хорошо и уже успел успокоиться изрядным количеством бренди. При этом он выглядел неловко в непривычной рыцарской одежде, постоянно путался в длинном балахоне, а большой государственный меч держал так, как будто был мясником... Герцогиня Сазерленд вела себя крайне неуверенно и постоянно натыкалась на других людей. Лорд Линдхерст (бывший и будущий лорд-канцлер) совершил еще большую глупость, когда не успел отойти от королевы на приличествующее расстояние. После окончания церемонии я увидел лорда Варда, который поглощал шампанское прямо из оловянного ведра, его корона пэра сбилась набекрень и готова была свалиться, а одежда была в таком состоянии, что даже на улицу неприлично было выйти».

Следует сказать, что Мельбурн и Вард были далеко не единственными, кто нарушал традиционные правила ношения одежды пэров. На самом деле только они вдвоем и знали, как по-настоящему ее носить. Если бы Бенджамин Дизраэли удосужился наведаться в церковь Святого Эдуарда, вернее, в небольшое темное место позади алтаря, как описывала его сама королева, то он увидел бы там такое, что, по словам Мельбурна, вообще не свойственно ни церкви, ни чему-либо другому. То, что называлось алтарем, было заставлено сандвичами, бутылками вина и т. д.

Прошло не менее пяти часов, прежде чем церемония коронации подошла к своему логическому завершению. Королева Виктория стойко выдержала эту утомительную процедуру и вполне заслужила похвалу со стороны лорда Мельбурна: «Вы вели себя превосходно во всех отношениях и с хорошим вкусом. Этому невозможно так просто научиться. Это определяется личностью самого человека». Королева не выглядела уставшей. В течение часа она переоделась в красивое пурпурное платье, а в половине пятого снова появилась перед ликующей толпой подданных, гордо шествуя со скипетром, с чрезвычайно тяжелой для нее державой и с ослепительно сияющей королевской короной на голове. Люди громко приветствовали ее на всем пути вплоть до Букингемского дворца, где она опрометью бросилась наверх, чтобы помыть своего любимого спаниеля Дэша.

После ужина Виктория решила навестить мать и направилась в ее комнату, но так и не смогла поговорить с ней по душам. Еще во время коронации она заметила, что мать разрыдалась, когда ее маленькая дочь с такой гордостью принимала все принадлежавшие ей королевские регалии. Вместо задушевной беседы с матерью Виктория отправилась на балкон, откуда долго наблюдала за фейерверком в Гайд-парке. Она оставалась на балконе до полуночи и только после этого согласилась с тем, что изрядно устала. «Вы слишком впечатлительны, — сочувственно заметил лорд Мельбурн. — Боюсь, что на самом деле вы больше устали, чем вам это представляется». А она в тот момент подумала, что «навсегда запомнит этот день, поскольку именно тогда испытала наивысшее чувство удовлетворения».

10. ТРАГИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ С ЛЕДИ ГАСТИНГС.

«Я выразил ей свое беспокойство по поводу ее полноты и попросил разрешения во время следующего визита осмотреть более тщательно, когда она будет без корсета».

Неделю спустя после коронации королева Виктория записала в своем дневнике, что «очень расстроена... сердита и вообще не находит себе места». Она всегда расстраивалась из-за болезни близких людей, а сейчас была просто выбита из колеи тем обстоятельством, что к постели был прикован ее лучший друг лорд Мельбурн. Ей казалось, что виною всему была процедура коронации, где премьер-министру пришлось напрячь все свои силы, чтобы донести такой тяжелый государственный меч. Конечно, то было его обязанностью, но он, вероятно, потратил слишком много усилий. «Это было слишком трудно для него и несомненно, подорвало его здоровье», — жаловалась королева, изнывая от долгого отсутствия лучшего друга. В течение нескольких дней она была лишена возможности общаться со своим премьер-министром, который всегда был добр к ней, умел развлечь веселыми историями и позволял ее собакам Дэшу и скоти-терьеру Айсли лизать свои руки. «Все собаки любят меня», — повторял он не без гордости.

Но больше всего королеве не нравилось, когда он не приходил на ужин. «Лорд Мельбурн ужинает сегодня с леди Холланд, — записала она в дневнике после одного из вечеров, который прошел без премьер-министра. — Мне бы очень хотелось, чтобы он ужинал со мной». Нет никаких сомнений, что она ревностно относилась к лорду Мельбурну и даже не скрывала этого. Она ревновала его не только к леди Холланд, но и к прекрасной герцогине Сазерленд, которая всегда усаживалась за обеденный стол рядом с премьер-министром и практически не давала ему никакой возможности беседовать с кем-то другим.

Отсутствие лорда Мельбурна было особенно заметно в эти дни, когда ей предстояла очередная встреча с членами Тайного совета, намеченная на 4 июля. Без лорда Мельбурна королева уже не могла чувствовать себя «комфортно и уверенно».

К тому же сама она чувствовала себя не очень хорошо. На ее руках вновь появилась сыпь, а когда лето сменилось ранней осенью, у нее снова стала болеть голова, все чаще возникали приступы раздражительности и беспокойства, а сонливость и общая слабость привели к тому, что она с превеликим трудом просыпалась рано утром и не могла заставить себя одеться или даже почистить зубы. От этой слабости пострадала даже ее способность писать письма. Почерк стал неровным, она часто делала ошибки в самых простых словах, а то и вообще пропускала их.

А лорд Мельбурн между тем поправился и сразу же заявил ей, что она слишком много ест, слишком увлекается острыми блюдами, пьет слишком много пива и слишком мало вина. Кроме того, по его мнению, королева слишком мало занимается физическими упражнениями и редко гуляет на свежем воздухе. Виктория решительно возражала, оправдываясь, что длительные прогулки чрезмерно утомляют ее, что в обувь часто попадают мелкие камешки и натирают ноги. А когда лорд Мельбурн убеждал ее в том, что есть нужно только тогда, когда чувствуешь чувство голода, она тут же парировала, что ощущает себя голодной всегда, и если будет следовать его совету, то начнет поглощать пищу практически весь день, с утра и до вечера. К тому же королева Португалии, например, часто занимается физическими упражнениями и все равно остается толстой, как бочка.

Разумеется, ни для кого не было секретом, что королева Виктория быстро набирала вес. Взвешиваясь 13 декабря, она пришла к неутешительному выводу, что действительно поправляется. При этом ее кожа приобрела странный желтоватый оттенок, глаза стали грустными и беспокойными, и вскоре у нее появилось дурное предчувствие, что она может ослепнуть, как это случилось с дедушкой, королем Георгом III. Более того, ее руки мерзли зимой, а пальцы становились красными и опухшими. И при этом она постоянно жаловалась, что становится «злой и раздражительной». К концу года королева все чаще высказывала опасения, что совершенно непригодна для управления страной, и лорду Мельбурну требовалось немало сил и такта, чтобы убедить ее в обратном. Барон Штокмар сообщал королю Леопольду, что с королевой Викторией стало трудно разговаривать в последнее время, что она слишком удручена своим нынешним положением, обижается по всяким пустякам, не терпит никаких разумных советов и вообще часто выходит из себя. К началу следующего года Виктория по-прежнему была лишена тех жизненных сил, которыми так наслаждалась в первые месяцы после восшествия на престол. Именно в таком состоянии ей пришлось пережить скандал, связанный с леди Флорой Гастингс, который сотрясал весь двор.

Виктория никогда не любила леди Флору Гастингс, известную ее друзьям по прозвищу «Скотти». Эта женщина была весьма одиозной личностью и к тому же «поразительной шпионкой», болтавшей обо всем, что только могла слышать от кого-нибудь. «Очень неприятно видеть ее в своем доме», -писала Виктория в дневнике. При этом королева охотно выслушивала всякие сплетни о леди Гастингс и поэтому так легко поверила, когда ей сказали, что леди Флора, по-видимому, беременна. Королева и баронесса Лецен начали внимательно приглядываться к ней и вскоре сами пришли к выводу, что эти слухи далеко не беспочвенны. Придворные стали поговаривать, что виновник этого — не кто иной, как сэр Джон Конрой, который давно ухаживал за Флорой и незадолго до этого провел с ней несколько дней в Шотландии, где праздновал Рождество в замке Лаудон. Конрой воспользовался этой прекрасной возможностью, чтобы отдохнуть «со своим лучшим другом», причем не постеснялся даже присутствия ее матери. Леди Тэвисток, которая заведовала королевской опочивальней, была уполномочена посоветоваться по этому поводу с лордом Мельбурном.

До премьер-министра тоже дошли слухи о пикантном положении леди Гастингс. Первым об этом ему сообщил сэр Джеймс Кларк, назначенный недавно личным врачом королевы Виктории. Правда, при этом была достигнута договоренность, что он будет консультировать королеву и ее ближайшее окружение только в самых сложных случаях. «Все будет зависеть от серьезности заболевания, — доверительно сообщил он королеве. — Если дело будет чрезвычайно сложным, вы всегда найдете возможность вызвать меня. Если же нет, то вам окажут помощь другие». Что же касается предполагаемой беременности леди Гастингс, то Джеймс Кларк счел, что это дело отнюдь не срочное и не требует его немедленного вмешательства. «Нужно вести себя спокойно и понаблюдать за ней», — посоветовал он. Примерно такой же совет дал позже герцог Веллингтон лорду Гастингсу, младшему брату леди Флоры. При этом Веллингтон порекомендовал вообще избегать всяческих сплетен и постараться замять это дело, не поднимая шума на весь двор.

К сожалению, леди Флора, озабоченная своим состоянием, тоже решила проконсультироваться с Джеймсом Кларком, который только начинал свою профессиональную карьеру хирурга на военно-морском флоте и не являлся специалистом но таким специфическим женским делам. По словам леди Флоры, он не обратил никакого внимания на ее жалобы или просто-напросто не понял, о чем идет речь. Прописал ей какие-то таблетки, содержащие камфорное масло и опиум, однако все же обратил внимание на ее слегка увеличенный живот. В конце концов он отказался от попыток объяснить ей причину столь загадочного явления и пообещал разобраться во время следующего осмотра. «Я выразил ей свое беспокойство по поводу ее полноты и попросил разрешения во время следующего визита осмотреть более тщательно, когда она будет без корсета. Леди Флора решительно отвергла мое предложение». По словам леди Гастингс, Джеймс Кларк сообщил ей, что при дворе леди Портмен и другие дамы уже давно обсуждают ее положение, причем делают это не без удовольствия. Он также не сомневался, что беглого взгляда на нее недостаточно, чтобы прийти к выводу о беременности. При этом настаивал, что только тщательное медицинское освидетельствование может внести ясность в ее состояние и положить конец всяким досужим вымыслам придворных дам. Они настолько уверены в своей правоте, что разубедить их можно будет только с помощью авторитетного специалиста.

После столь неприятного разговора с леди Флорой Джеймс Кларк посетил герцогиню Кентскую, которая наотрез отказалась верить в тот, что ее придворная дама попала в столь щекотливое положение. Однако леди Портман, которая наведалась к герцогине сразу же после разговора с доктором, не преминула напомнить, что для чести двора и всех придворных недопустимо, что одна из дам могла так бесстыдно скомпрометировать себя. «Двор не может допустить никаких сомнений в порядочности одной из своих дам, и поэтому следует как можно скорее прояснить ситуацию».

Поэтому герцогиня вынуждена была подчиниться общему давлению и позволить леди Флоре покинуть двор до выяснения всех обстоятельств ее странного недомогания. Кроме того, она посоветовала ей смириться с предложением доктора Кларка и развеять любые сомнения относительно предполагаемой беременности.

В конце концов леди Гастингс изменила свое мнение и согласилась подвергнуть себя тщательной медицинской экспертизе. Правда, при том непременном условии, что во время осмотра в кабинете будет присутствовать еще и доктор Чарльз Кларк, известный специалист в области женских болезней и к тому же близкий друг семьи Гастингсов. Оба доктора провели самое тщательное обследование в присутствии леди Портман, которая все это время стояла у окна, закрыв лицо руками, а также служанки леди Флоры, плакавшей навзрыд до окончания осмотра. После этого осмотра оба доктора сделали формальное заявление о состоянии пациентки: «Мы самым внимательным образом исследовали состояние леди Флоры Гастингс на предмет обнаружения признаков беременности и единодушно пришли к выводу, что нет никаких оснований считать ее беременной, хотя некоторое увеличение размеров в нижней части живота все же имеется».

Заключение двух авторитетных медиков должно было успокоить придворных, однако этого не произошло. В разговоре с лордом Мельбурном Чарльз Кларк заметил, что знает немало примеров, когда беременность наступала и при сохранении девственности. При этом он добавил, что наблюдал несколько таких странных случаев. Лорд Мельбурн тут же передал содержание этого разговора королеве и, вероятно, убедил ее в том, что леди Гастингс представляет собой именно тот редкий случай, О котором упоминал доктор Кларк. А когда королева напомнила ему, что леди Гастингс уже долгое время не появляется при дворе из-за тяжелой болезни, Мельбурн удивленно повторил: «Болезни?» — и, по словам королевы, многозначительно расхохотался.

Прочитав заключение врачей о результатах осмотра леди Флоры, королева согласилась с Мельбурном, что вся эта история приобретает неприличный оборот и что, по ее мнению, она должна встретиться с леди Гастингс и хоть как-то успокоить ее. С этой целью Виктория отправила через леди Портман письмо леди Флоре, в котором выразила сожаление по поводу безобразных слухов и изъявила готовность немедленно встретиться с ней для разрешения этой проблемы. Леди Гастингс ответила, что слишком больна, чтобы немедленно встретиться с королевой. Она появилась в гостиной королевы только через несколько дней и выглядела «чрезвычайно взволнованной». Королева впоследствии отметила в дневнике, что леди Гастингс действительно производила впечатление «очень больного человека». Виктория тепло обняла ее, взяла за руку и еще раз выразила сожаление но поводу случившегося. Потом она пожелала леди Флоре поскорее поправиться и как можно быстрее позабыть обо всем. Та же, в свою очередь, поблагодарила королеву и пообещала, что «ради мамы готова подавить в себе все нанесенные ей обиды и забыть обо всех неприятностях».

Однако семья леди Гастингс не хотела ничего забывать, как ничего не хотел забывать и ее лучший друг сэр Джон Конрой. Воспользовавшись этой неприглядной историей, он сразу же перешел в наступление против тех, кто, по его мнению, мешал осуществлению всех его амбиций. Не преминули воспользоваться этой историей и пропагандисты из рядов тори, которые тут же обрушились на лорда Мельбурна и его вигское правительство с критикой царивших при королевском дворе нравов. Да и сама леди Гастингс не хотела прощать нанесенной ей обиды. Она написала письмо своему дяде капитану Гамильтону Фицджералду, который в то время жил и работал в Брюсселе, и с нескрываемой обидой сообщила, что «ее честь была поругана самым недостойным образом».

Фицджералд немедленно отправился в Лондон и обрел поддержку у лорда Гастингса, брата леди Флоры, который также был преисполнен решимости любой ценой отстоять честь семьи. Повидавшись с сестрой, он пришел к выводу, что во всем этом скандале виноват прежде всего лорд Мельбурн, и даже пригрозил тому вызовом на дуэль. Однако после долгого разговора с премьер-министром лорд Гастингс изменил свое мнение и вынужден был признать, что Мельбурн сделал все возможное, чтобы замять скандал и не допустить широкой огласки. А сестра заверила его в том, что королева здесь ни при чем. «Королева просто не понимает, — писала она позже, — кто втянул ее в этот скандал и заставил поверить слухам. Она совершенно искренно сожалеет о случившемся и со слезами на глазах пожелала скорейшего выздоровления». Но это не успокоило лорда Гастингса, и он попросил аудиенции у королевы. Премьер-министр был решительно против его встречи с королевой, чем вызвал гневную отповедь со стороны возмущенного лорда Гастингса: «Я прождал два дня в надежде получить аудиенцию у ее величества, о которой просил не только по праву пэра, но и по праву одного из пострадавших, но терпение иссякло, и, желая как можно быстрее восстановить доброе имя моей оскорбленной и униженной семьи, я вынужден прибегнуть к единственно возможному средству, которое осталось в моем распоряжении: предать гласности то безобразное отношение, которое в последнее время было проявлено к моей сестре».

При этом он разделял мнение сестры о том, что королева не связана напрямую с теми нападками, которые она испытала при дворе. Более того, он возложил всю вину на «пагубное влияние», которое оказывали на королеву определенные лица, и заявил, что если обнаружит дополнительные относящиеся к делу его сестры факты, то непременно примет доступные ему меры, чтобы оградить семью от дальнейших нападок.

Смысл того «пагубного влияния», о котором говорила леди Флора, она раскрыла в письме Гамильтону Фитцджералду, где недвусмысленно сообщила, что это влияние на королеву оказывает «одна иностранная леди», баронесса Лецен, «чья ненависть к герцогине Кентской уже давно ни для кого не является секретом». Леди Флора также обвинила леди Портман, возложив на нее всю вину за организацию «дьявольского заговора». «Прощай, мой дорогой дядюшка, — написала она в конце письма. — Мне неприятно посылать тебе такое возмутительное письмо, но я хочу, чтобы ты знал всю правду и ничего, кроме правды, и ты волен поступать с этой правдой как тебе вздумается».

Выдержки из этого письма были отосланы в редакции газет, а вскоре туда же отправлены письма, написанные королеве и лорду Мельбурну возмущенной матерью леди Флоры. В них вдовствующая маркиза Гастингс восхваляла достойное поведение «замечательной матери» королевы Виктории и подчеркивала, что честь и достоинство ее величества королевы требуют, чтобы «преступные замыслы», направленные против ее дочери, были рано или поздно разоблачены, а виновные понесли суровое наказание. Кроме того, маркиза решительно заявила, что «законы общественной справедливости» требуют удаления с королевского двора сэра Джеймса Кларка. Узнав о последнем требовании оскорбленной маркизы, лорд Мельбурн ответил: «Требование, которое предъявила в этом письме маркиза Гастингс, настолько беспрецедентно и возмутительно, что даже мое уважение к общественному положению этой леди не дает мне возможности оставить его без последствий». Это письмо вместе с другой корреспонденцией, касающейся леди Гастингс, было опубликовано в газете «Морнинг пост».

Отныне публичное унижение одной из придворных дам, неспособность королевы принести ей приличествующие в таких случаях извинения, а также нежелание королевы уволить своего шотландского доктора сэра Джеймса Кларка, как это сделала в свое время ее мать, стали объектом многочисленных интригующих слухов и сплетен во всех салонах и гостиных Лондона.

Лорд Мельбурн всячески убеждал королеву не обращать внимания на все эти сплетни, а также на публикуемые в газетах письма. Однако королева Виктории не находила в себе сил не реагировать на них, и чем больше распространялись слухи, тем более яростной становилась реакция королевы. Она стала ненавидеть эту «озлобленную, глупую женщину» леди Гастингс и ее жалкую дочь леди Флору. Дошло до того, что она с удовольствием видела бы всю семью Гастингс повышенной вместе с редактором «Морнинг пост». Что же до матери Виктории, которая встала на сторону леди Флоры и, как сообщалось в газетах, долго присматривала за ней во время болезни, то ее поведение королева сочла совершенно непростительным и даже предательским. Ведь именно она сделала все возможное, чтобы вконец рассорить королеву с семьей Гастингс. Возмущенная поведением матери, королева призналась лорду Мельбурну, что «все больше разочаровывается в матери» и чувствует себя так, словно «имеет врага в собственном доме».

День за днем нарастала напряженность в отношениях между королевой и матерью, и с каждым разом усиливалась вражда между доверенными лицами королевы и придворными кругами герцогини. Леди Тэвисток, напуганная тем, что лорд Гастингс может вызвать на дуэль ее мужа, предпринимала отчаянные попытки примирить враждующие стороны. «Неужели вы не можете поговорить со мной? — умоляла она. — Неужели не хотите пожать руки и помириться?» Однако леди Флора оставалась непреклонной и не соглашалась на уступки. «Это невозможно», — обреченно вздыхала она.

Леди Флоре между тем с каждым днем становилось все хуже. Королева Виктория, которая, по обыкновению, не верила в жалобы своих придворных и неохотно меняла сложившееся мнение о людях, продолжала отрицать всю серьезность болезни своей придворной дамы, которую посчитала притворщицей и интриганкой. А ее мать с прежней настойчивостью убеждала дочь, что леди Флора тяжело больна и нуждается в серьезном лечении. Более того, она была абсолютно уверена в том, что леди Гастингс находится на грани жизни и смерти.

Лорд Мельбурн был более осторожен в своих предположениях, но также очень опасался, что леди Гастингс может умереть. Если это случится, то королева, несомненно, станет объектом ожесточенной критики со стороны всех своих противников, следовательно, нужно сделать все возможное, чтобы уберечь ее от безосновательных упреков. «Прежде всего, — заметил он во время беседы с королевой, — нужно проявить к ней максимум внимания, так как она находится под вашим покровительством, и к тому же это может продемонстрировать ваши искренние чувства».

Но к этому времени неприязнь королевы к придворной даме стала настолько сильной, что даже формально она не могла демонстрировать свои искренние чувства и выражать хоть какое-то сострадание леди Гастингс. В то время как ее мать, которая отказывалась даже сидеть рядом с леди Тэвисток за одним столом, продолжала плакать и настаивать, что леди Флора смертельно больна, ее дочь наслаждалась жизнью и без зазрения совести посещала все придворные балы и другие увеселительные мероприятия.

Вскоре пришло весьма прискорбное известие от сэра Уильяма Чеймберза, одного из ведущих врачей Лондона, который унаследовал от уволенного Джеймса Кларка пост личного врача герцогини Кентской. Под давлением его сообщения королева вынуждена была отменить очередной бал, назначенный на 26 июня. Кроме того, она публично заявила, что намерена навестить леди Флору в тот же вечер. Однако умирающая женщина была не в силах принять королеву, не говоря уже о том, чтобы побеседовать с ней. Доктор Чеймберз посоветовал ей прийти на следующий день, но только не откладывать визит в силу серьезности положения.

«Я вошла в ее комнату одна, — записала в дневнике королева. — Бедная леди Флора лежала на диване и выглядела настолько худой и истощенной, что казалось даже удивительным, что в этом теле теплилась жизнь. Она в буквальном смысле напоминала скелет, однако ее живот так распух, что это действительно походило на беременность. А в глазах ее была такая тоска, какая может быть только у человека умирающего. Ее голос звучал как обычно, но руки заметно дрожали, выдавая смертельную болезнь. Она была настроена весьма добродушно, сказала, что чувствует себя комфортно, и выразила мне благодарность за все то, что я для нее сделала Потом она добавила, что очень рада меня видеть и рада, что я выгляжу очень хорошо, Я тут же заверила ее в своей дружбе и высказала надежду, что вскоре мы снова увидимся во дворце. Она неожиданно схватила меня за руку, как будто хотела произнести: "Мы никогда больше не увидимся". После этого я быстро встала, попрощалась с ней и вернулась к лорду М., который не преминул заметить: "Вы были там очень недолго"».

Четыре дня спустя леди Флора уже была на грани жизни и смерти. Королева сообщила лорду Мельбурну, что очень обеспокоена здоровьем своей придворной дамы и что ей больно думать, «что она умирает в своем доме». Рано утром 5 июля, то есть почти через неделю после визита королевы, она с ужасом узнала, что леди Флора умерла. Заключение о причинах смерти было дано выдающимся хирургом сэром Бенджамином Броуди, который обнаружил у дамы огромную опухоль на печени. «Тщательное обследование показало, что леди Гастингс до последнего часа оставалась девственницей».

Королева Виктория не испытала по этому поводу абсолютно никаких угрызений совести, о чем не преминула сообщить лорду Мельбурну. И особенно подчеркнула, что «не сделала ничего такого, что могло бы погубить ее». Однако большинство столичных газет вслед за «Морнинг пост» поспешили выразить совершенно противоположное мнение. Да и большинство членов великосветского общества Лондона были уверены в том, что королева обязана хоть как-то продемонстрировать свое раскаяние и сожаление по поводу случившегося. А во время ее поездки по стране в городке Аскот многие нелестно высказывались в ее адрес и выкрикивали всякие непристойные слова. И среди них были две высокопоставленные дамы, одна из которых являлась герцогиней. Многие кричали ей вслед: «Миссис Мельбурн!», а некоторые называли ее убийцей леди Гастингс. Даже на улицах Лондона она слышала весьма неприятные для себя выкрики. Например, многие из встречающих ее людей горланили: «Кто будет следующей беременной?» Причем подобные выкрики преследовали ее вплоть до королевского дворца. И только несколько человек из всей толпы уважительно сняли шляпы перед королевой. Казалось, что сейчас практически никто не желает добра королеве, которую совсем недавно так рьяно приветствовали на улицах Лондона. Этот скандал действительно подорвал популярность королевы и посеял сомнения в ее справедливости.

А газета « Морнинг пост» между тем продолжала нападать на королевский двор, обвиняя его во всех смертных грехах. Досталось при этом и консервативной газете «Таймс», которая всячески защищала репутацию королевы и оправдывала ее поведение. Все чаще стали появляться злобные памфлеты о «темных личностях» (баронессе Лецен) и зловредном враче (Джеймсе Кларке), которые окружают королеву и дают ей дурные советы. А во время торжественного ужина в графстве Ноттингем, как сообщал генерал Чарльз Нейпир, он был единственным, кто ответил на провозглашенный тост в честь королевы. Более того, лорд Илчестер посоветовал королеве немедленно покинуть Лондон, чтобы избежать дальнейших оскорблений в свой адрес. А премьер-министр лорд Мельбурн позаботился о том, чтобы во время похорон леди Гастингс поблизости находился отряд полицейских, который мог бы защитить карету королевы.

Семья леди Гастингс вернула королеве 50 фунтов, которые она послала горничной леди Флоры, и в течение многих последующих лет окна замка Лоудон быстро закрывались, когда королева въезжала в Шотландию.

Вскоре после похорон леди Гастингс, которые, кстати сказать, обошлись без серьезных происшествий, чего больше всего опасался лорд Мельбурн, в окно королевы влетело несколько камней, брошенных недоброжелателями. Правда, когда ее величество проезжала по территории Гайд-парка, в ее адрес не прозвучало ни одного оскорбительного выкрика. Нечто подобное происходило и во время поездок королевы по городу. Королева была довольна и не без удовлетворения отметила в дневнике, что это «хороший ответ тем идиотам, которые считают, что публичные настроения должны каким-то драматическим образом сказываться на деятельности правительства».

Однако нельзя сказать, что королева полностью успокоилась и не переживала по поводу кончины своей придворной дамы. Смерть леди Флоры Гастингс ужасно расстроила Викторию и надолго повергла ее в депрессивное состояние. Она выражала крайнее недовольство общественной реакцией на это трагическое событие, и если была бы частным лицом, то непременно покинула бы страну на какое-то время. А однажды она сказала лорду Мельбурну, что «устала даже от верховой езды», чего никогда не бывало раньше.

Что же касается самого лорда Мельбурна, то тот был абсолютно уверен, что не направлял действия королевы в ненужное или опасное для нее русло. Однако при этом признавал, что ему не следовало бы перекладывать всю вину на плечи придворных дам во время разговора с лордом Гастингсом. Другими словами, он искренне раскаивался в случившемся, а вскоре после этого чувство вины овладело и самой королевой. А когда во время прогулки с лордом Мельбурном в ее туфлю попал маленький камешек, он с угрюмой ухмылкой заметил, что это результат раскаяния. Она не стала спорить с ним на этот счет.

11. «ПРИЯТНАЯ ЖИЗНЬ».

«Когда Мельбурн выходил из комнаты, ее глаза следовали за ним... а потом она грустно вздыхала, сожалея, что он ушел».

Несмотря на резкую критику и изредка появлявшийся, по выражению леди Паджет, «командный взгляд», а также многочисленные упреки, посыпавшиеся на королеву в связи с болезнью и смертью леди Флоры Гастингс, большинство современников были единодушны в том, что королева Виктория — замечательная юная леди, обладающая несомненным шармом, твердым характером, огромной силой воли и другими важными качествами, позволявшими ей весьма успешно управлять страной. «Я очень молода, — не без кокетства писала королева в дневнике, — и, возможно, неопытна во многих отношениях, хотя, конечно, и не во всех. Однако я уверена, что мало найдется людей, обладающих настоящей доброй волей и реальным желанием добросовестно исполнять все возложенные на меня обязанности».

Разумеется, она с огромным удовольствием играла выпавшую на ее долю роль и, безусловно, нуждалась в симпатиях к «бедной юной королеве» со стороны окружающих подданных. Как остроумно заметил по этому поводу Томас Карлейль, королева вряд ли могла самостоятельно выбирать себе дамскую шляпу, не говоря уже о тех грандиозных задачах, от которых даже архангел мог бы отказаться». А сама королем говорила, что иногда, проснувшись рано утром, «с испугом думала о том, что все это ей приснилось». «Это была такая приятная жизнь, — откровенно признавалась Виктория своей сестре принцессе Феодоре. — Все говорят, что после моего восшествия на престол я стала совершенно другим человеком. Я выгляжу неплохо и на самом деле чувствую себя хорошо... Я веду такой образ жизни, который мне нравится больше всего. Мне приходится много работать и решать важные проблемы, и все это идет мне на пользу».

Кенсингтонский дворец королева Виктория покинула со смешанным чувством. С одной стороны, в этом дворце она испытала немало неприятностей, а с другой — здесь было много приятных минут, в особенности в ранние годы жизни. Однако она с нетерпением ждала того момента, когда сможет переехать в Букингемский дворец, хотя он был пока малопригоден для жизни. Строители все еще продолжали перестраивать его после смерти короля Вильгельма IV. Королева потребовала, чтобы переезд в королевский дворец состоялся в течение первых трех недель после коронации, и добилась своего. Она была довольна дворцом, хотя Томас Криви, например, считал его самым ужасным зданием в городе, которое на самом деле нужно было бы назвать «отелем Брауншвейг». Его дряхлые стены и потолки были украшены дорогим, но совершенно безобразным орнаментом, являющим собой пример дурного вкуса, а на массивные колонны нельзя было смотреть без тошноты. Однако королева, не имевшая абсолютно никаких претензий на тонкий вкус в области дизайна или архитектуры, восторгалась этим зданием и восхищалась оформлением его комнат. Более того, она считала его интерьер «стильным, приятным и даже бодрящим». Еще больше восторгов она высказывала по поводу огромного сада размером в сорок пять акров, который поддерживался в порядке стараниями придворного ботаника Эйтона. По ее мнению, это было наилучшее место для придворных балов, шумных вечеринок и концертов королевского оркестра.

Свой первый королевский бал Виктория дала в этом дворце в мае 1838 г. Поначалу юная королева чувствовала себя скованно и немного стеснялась, однако потом ее полностью захватила громко Звучавшая музыка и вихрь кадрили. Она так долго не танцевала, что кружилась весь вечер, поражая присутствующих своими грациозными движениями. Королева была такой веселой и счастливой, что вызвала восторг даже у своего двоюродного брата принца Георга Кембриджского. Он пришел к выводу, что она действительно танцует «очень хорошо и получает от этого огромное удовольствие». После этого бала королева вернулась к себе только в начале четвертого утра, а спать легла, когда солнце уже поднималось над городом. В тот вечер королева поразила многих присутствующих, включая и леди Илчестер, тем, что поздно ужинала, да еще во время бала, нарушая тем самым традиции короля Вильгельма IV, который, по словам Мэри Фрэмптон, «был вполне городским королем, однако всегда ужинал с королевой в своих частных апартаментах и только с самыми близкими придворными». А Чарльз Гревилл был поражен «исключительно грациозными манерами» королевы, которые прекрасно сочетались с ее «достоинством и добродушием, простотой и отменным чувством юмора. Когда объявили начало ужина, она медленно направилась к столу, подавая пример всем окружающим, включая членов королевской семьи. Ее поразительная юность удивительным образом контрастировала со зрелостью ее придворного окружения, но ее это нисколько не смущало».

Что же касается других резиденций, то королева осталась к ним совершенно равнодушной. Так, например, она была далеко не в восторге от Приморского дворца в Брайтоне, который Джон Нэш построил для ее дяди короля Георга IV. Получилось довольно странное, если не сказать экзотическое, сооружение, которое как внутри, так и снаружи чем-то напоминало китайские пагоды. Словом, это было самое экстравагантное сооружение, которое она когда-либо видела. Несмотря на все это, королева любила бывать в этом доме, ей нравилась гостиная, а из окна спальни открывался чудесный вид на море.

Виктория не испытывала особого восторга и перед Виндзорским замком. В качестве королевы она впервые приехала в этот дворец в конце августа 1837 г., в ненастный, дождливый день, когда все террасы и закоулки дворца выглядели еще более угрюмо и неприветливо. Виктория сражу же почувствовала, что не приживется здесь, что никогда не станет хозяйкой этого угрюмого здания. Больше всего ее тяготила мысль, что она может в любой момент встретить мрачные призраки несчастного короля и королевы. Грустные воспоминания я бесконечных ссорах короля с ее матерью, а также неприятные воспоминания о собственных недоразумениях, происходивших с нею из-за хорошего отношения к бедному дядюшке, приводили ее в состояние глубокой депрессии. Однако позже она изменила свое мнение о Виндзорском дворце и постепенно стала находить в нем немало преимуществ. Ей даже понравились звон колоколов и тиканье многочисленных часов ее дедушки. Она получала удовольствие, играя в волан со своими придворными в Большом коридоре. Так, например, она написала королеве Луизе, что последнее лето она провела в Виндзоре «и это было самое лучшее лето в ее жизни»[14].

Вернувшись в Лондон, Виктория снова окунулась в рутину дворцовой жизни, не без удовольствия занимаясь важными государственными делами. Еще король Леопольд посоветовал ей методично заниматься государственными делами, уделяя им определенное время каждый день. «Если ты будешь строго соблюдать такой порядок, — писал он, — то легко справишься даже с самыми трудными проблемами. Думаю, было бы хорошо, если бы ты сказала своим министрам, что в настоящее время ты готова принимать их в промежутке между одиннадцатью часами и половиной первого». Кроме того, он рекомендовал ей не рассматривать даже самые срочные дела именно тогда, когда тот или иной министр ставил перед ней свой вопрос.

Несмотря на то что рекомендации короля Леопольда порой раздражали ее министров, никто из них не мог отрицать того отрадного факта, что королева всегда с величайшей аккуратностью и тщательностью рассматривала все их дела, посвящая этому массу времени. Даже когда король Леопольд посоветовал ей почаще выезжать в свои загородные резиденции и пореже бывать в Лондоне, Виктория ответила, что не может позволить себе подобной вольности, поскольку должна каждый божий день принимать своих министров. Она встречалась с ними «долго, регулярно и не без удовольствия» и «никогда не испытывала усталости или раздражения» даже от многочасового общения с ними.

Обычно она вставала в восемь часов утра и работала с документами до того момента, когда подавали завтрак. Завтракала она обычно с матерью, но только в том случае, если та получала официальное приглашение. В одиннадцать часов королева встречалась с лордом Мельбурном, причем не только как со своим премьер-министром, но и как с личным секретарем и доверительным советником. После ленча королева Виктория отправлялась на прогулку верхом на лошади. Сопровождали ее обычно все придворные дамы и господа, а также лорд Мельбурн, который всегда ехал справа от нее. В такую поездку королева надевала черный бархатный костюм для верховой езды и часто скакала на своей прекрасной лошади впереди этой компании, демонстрируя все свои навыки опытной и прекрасной наездницы. «У нее была маленькая, чрезвычайно подвижная, безопасная, но вместе с тем довольно быстрая лошадь, — сообщала леди Холланд своему сыну. — Последним обстоятельством королева часто злоупотребляла и поражала придворных слишком быстрой, как им казалось, ездой... Я поражена долготерпением лорда Мельбурна, который считал это слишком опасным для юной королевы. Однако все придворные старались не отставать от королевы, что облегчало ее участь».

Перед обедом, который обычно подавали в восемь часов вечера, королева слушала любимые музыкальные произведения, а после обеда обычно принимала своих наиболее близких друзей, с которыми, по словам Чарльза Гревилла, часто беседовала на самые сокровенные темы, играла в шахматы или шашки, разгадывала кроссворды, собирала паззлы. А иногда она усаживалась вместе с лордом Мельбурном на диван и просматривала самые разнообразные печатные тексты, на которые реагировала живо, непосредственно, а иногда и крайне эмоционально. Часто они смеялись над прочитанным, причем лорд Мельбурн иногда смеялся так громко, что мог переплюнуть даже самого герцога Веллингтона, прославившегося своим гомерическим хохотом. Так, например, рассказывая о каннибализме, лорд Мельбурн мог поведать королеве забавную историю об одной старой женщине, которая на вопрос, что бы та желала получить в последние минуты жизни, без колебаний ответила, что хотела бы отведать кусочек мяса с головы маленького мальчика.

А когда речь заходила о несчастных женах короля Генриха VIII, лорд Мельбурн мог воскликнуть: «О, эти женщины так достали бедного короля!» Именно он рекомендовал королеве нанять для работы в саду диссентеров, поскольку они не увлекаются охотой и совершенно равнодушны к скачкам. Он вслух читал королеве «смешную» бумагу, которую она нашла в пакете с ассамским чаем, содержащую инструкцию по применению этого напитка, подписанную неким местным доктором Лун Куа. Он так долго смеялся над смешным именем этого человека, что это было похоже на приступ какой-то болезни. Королева сама любила посмеяться над шутками лорда Мельбурна и, по ее словам, иногда «просто умирала со смеху» от его остроумных колкостей.

Герцог Веллингтон, признавая свое доброжелательное отношение к лорду Мельбурну и считая его самым лучшим министром, которого только могла пожелать королева, тем не менее полагал, что он оказывает на нее не совсем хорошее воздействие и учит легкомысленно относиться даже к серьезным вещам. Сам же лорд Мельбурн знал о такой критике со стороны герцога Веллингтона и соглашался с тем, что тот во многом прав. А королева всячески протестовала против такой оценки и доказывала, что о пагубном влиянии со стороны своего премьер-министра не может быть и речи. Возражала она и лорду Эшли (позже лорду Шафтсбери), который хотя и признавал весьма плодотворное влияние премьер-министра на королеву, однако допускал, что он далеко не всегда «действует в ее интересах». «Общение с ним, — говорил лорд Эшли, — и многочисленные разговоры на вольные темы чрезвычайно опасны для юного и непредвзятого ума. Его настроения и манеры влияют на моральное состояние королевы... а его цинизм и «слишком вольный язык» вполне могут отравлять ее неискушенное сознание».

Королеве явно не нравились подобные взгляды, а уж что касается доверия к Короне, то тут она продолжала настаивать, что «ни один министр и ни один из моих друзей не был столь близок к королевской власти, как по-настоящему верный и преданный Короне лорд Мельбурн!».

Придворные королевы давно заметили, что если во время обеда или ужина рядом с королевой нет лорда Мельбурна, она всегда с ожиданием смотрит на дверь. Так, например, лорд Хадертон обратил внимание на то, что королева терпеть не могла, когда лорд Мельбурн находился вне поля ее зрения. «Когда Мельбурн выходил из комнаты, ее глаза следовали за ним... а потом она грустно вздыхала, сожалея, что он ушел». А когда лорда не было при дворе, королева всегда ревновала его к тем дамам, у которых он в этот момент находился. Наиболее часто это был прием у леди Холланд, и когда он в очередной раз отправился к ее дому, Виктория записала в своем дневнике: «Мне бы очень хотелось, чтобы он ужинал со мною». Потом она сообщила ему, что леди Холланд, которая была достаточно старой, чтобы быть ее бабушкой, «совершенно не заботится о нем, причем даже вполовину того, что она делает для него». А когда лорд Мельбурн рассмеялся, королева еще раз повторила: «Уверена, что никто из ваших друзей не обожает вас так же сильно, как я.

12. «УПРЯМАЯ ДЕВУШКА».

«Они думали, что со мною можно обращаться как с какой-нибудь девчонкой, а я покажу им, что являюсь королевой Англии».

«Он способен на всякую подлость», — вновь напомнила королева лорду Мельбурну 21 января 1839 г., когда речь опять зашла о Джоне Конрое. Мельбурн, прекрасно понимая связь этого человека с герцогиней Кентской, принцессой Софией и леди Гастингс, не говоря уже о его собственной жене, был более снисходительным. «Каким веселым и беззаботным должен быть этот человек, который так успешно развлекал всех этих капризных великосветских дам».

Джон Конрой, этот «дьявол во плоти», доставлял королеве массу неприятностей с тех самых пор, как она взошла на престол. В то самое утро, когда все узнали о преждевременной кончине короля, лорд Мельбурн вышел после заседания Тайного совета и ему тут же вручили длинный список финансовых убытков, которые понес во время беззаветной и бескорыстной службы герцогине Кентской, матери королевы, Джон Конрой, который очень надеялся за свою преданность получить некоторую компенсацию. Причем это должно случиться прежде, чем он отойдет от дел и удалится на заслуженный отдых. В длинный перечень этой компенсации входило: возведение в статус рыцаря, получение Большого креста ордена Бани и назначение пенсии в размере трех тысяч фунтов в год.

«Это возмутительно! — воскликнул лорд Мельбурн, прочитав перечень требований. — Неслыханная наглость!» У него даже бумага выпала из рук. Вскоре, однако, он вынужден был согласиться с бароном Штокмаром, что уход этого человека на пенсию был единственным способом самым серьезным образом улучшить отношения герцогини Кентской с дочерью, которая, казалось, готова была пойти на любые уступки, лишь бы как-то избавиться от этого ненавистного человека и сделать все возможное, чтобы он покинул страну. Но поскольку Джон Конрой остался недоволен предложенным ему званием барона, то выразил желание получить более высокое звание ирландского пэра, как только для этого возникнут благоприятные условия. В особенности если лорд Мельбурн останется главным советником юной королевы, на что претендовал сам Конрой. Лорд Мельбурн уступил требованиям Конроя в надежде, что тот наконец-то покинет страну, но сэр Джон Конрой и не думал этого делать. Во всяком случае, до тех пор, пока королева не выполнит все свои обещания. Именно поэтому вся его семья оставалась в Кенсингтонском дворце, где он продолжал, по словам княгини Ливен, с не меньшим усердием оказывать негативное воздействие на герцогиню Кентскую. И все это, по остроумному наблюдению лорда Ливерпуля, которым он поделился с бароном Штокмаром, было результатом «беззаботного ведения дел лордом М.».

Через несколько месяцев, однако, положение сэра Джона Конроя в Англии стало заметно ухудшаться. Так, например, весьма влиятельная консервативная газета «Таймс» обвинила его в грубых нарушениях, которые он допустил в отношении финансовых дел герцогини Кентской, поручившей ему купить недвижимость в Уэльсе. Затем последовали упреки родственников герцогини со стороны Кобургов в том, что Конрой насильственно захватил гостиную, специально предназначенную для них, если они посетят Англию. Вскоре После этого в королевский дворец пришло письмо от Джеймса Аберкромби, занимавшего в то время высокий пост спикера палаты общин, в котором сообщалось, что присутствие сэра Джона Конроя при дворе герцогини Кентской было одной из главных, если не самой главной причиной ухудшения отношений между королевой и ее матерью. И если он наконец-то покинет Лондон, то окажет тем самым неоценимую услугу не только двору, но и всему общественному мнению.

В конце концов к разрешению этого конфликта был привлечен герцог Веллингтон, который давно уже славился своим умением разрешать самые деликатные вопросы. Кроме того, он был близко знаком с леди Флорой Гастингс и принимал в ее деле самое живое участие. Во всяком случае, герцогиня Кентская и маркиза Гастингс часто прибегали к услугам герцога и прислушивались к его мудрым советам.

После продолжительного и весьма болезненного разговора с герцогом Веллингтоном Джон Конрой в конце концов согласился покинуть страну, что доставило герцогу немалое удовлетворение. Позже он рассказывал Чарльзу Гревиллу, что приложил невероятные усилия, чтобы подтолкнуть Конроя к такому шагу. Он применил все средства современного убеждения: лесть, похвалы, уступки, унижение, а самое главное, как он выразился, — «очень много масла». Кроме того, он всячески убеждал Конроя в том, что его поступок войдет в историю и станет примером «честной и ответственной политики».

К сожалению, поездка сэра Джона Конроя в Италию никоим образом не улучшила отношений между королевой и ее матерью, которая заверила Конроя перед отъездом, что по-прежнему ценит его заслуги. В Букингемском дворце она вела себя так же отстранение и отчужденно, как и в Кенсингтоне. Более того, она не могла навещать свою дочь без специального разрешения и часто получала отказ на том основании, что ее величество слишком занята важными государственными делами, чтобы принимать в данный момент. А когда однажды герцогиня вошла без разрешения в комнату королевы, которая в это время беседовала с премьер-министром Мельбурном, Виктория приказала ей немедленно выйти вон. Герцогине ничего не оставалось сделать, как попросить прощения и спешно ретироваться.

Отношения между королевой и матерью в значительной мере осложнялись из-за постоянных жалоб герцогини на неудобства своего быта. Так, например, она считала, что выделенные ей и ее придворным апартаменты были слишком маленькими и неудобными, в особенности по сравнению с теми, которыми пользовалась королева. Особое раздражение герцогини вызывали слишком тесные, как ей казалось, взаимоотношения между Викторией и баронессой Лецен, ее «ангелом, дорогой Лецен... бесценным сокровищем из, всех, которыми она обладала сейчас и которыми будет обладать в будущем».

Однако самым значительным сокровищем юной королевы по-прежнему оставался несравненный лорд Мельбурн, без которого она и шагу ступить не могла. Он был ее главным утешителем и доверенным лицом в самых трудных делах. Именно он делал ее жизнь более иди менее сносной, в особенности на фоне конфликтных отношений с матерью. Поэтому когда в начале мая 1839 г. королева узнала от министра внутренних ел лорда Джона Рассела, что ее правительство потерпело поражение в дискуссии по колониальному вопросу в палате общин и что ее любимому премьер-министру, по всей видимости, придется подать в отставку, королева Виктория впала в отчаяние. Правда, такое развитие событий ей предсказывали задолго до парламентских дебатов, но она и мысли не допускала, что правительство Мельбурна может оказаться не у дел. «Я несчастная и совершенно беспомощная девушка, — отметила королева в своем дневнике, — которая всегда обращалась к нему за помощью и поддержкой, и вот сейчас сама мысль о том, что все мое счастье и се мои надежды поставлены на карту, так поразила меня, что я разрыдалась и долго не могла успокоиться».

Это событие доставило больше переживаний, чем даже неожиданная смерть леди Гастингс и происки ловкого придворного интригана Джона Конроя. «Состояние агонии, отчаяния и несчастья, в которое меня повергло поражение правительство Мельбурна, — писала королева, — просто невозможно передать. Это легче представить, чем найти подходящие слова выражения моего горя! Вся моя счастливая и спокойная жизнь в одночасье была разрушена до основания. Трудно смириться с тем, что мой дорогой и добрый лорд Мельбурн больше не будет моим премьер-министром... Я долго плакала и рыдала».

«Я действительно думала, что мое сердце разорвется от горя», — сообщила она лорду Мельбурну, который пришел к ней, чтобы самому объяснить сложившуюся ситуацию и хотя бы как-то успокоить королеву.

Она заплакала и попросила его по-прежнему оставаться верным другом и даже отцом во всех ее многотрудных делах. Мельбурн стоял у окна и напряженно молчал. Королева подошла к нему, взяла его за обе руки и еще больше разрыдалась. «Не бросайте меня», — взмолилась Виктория, прижимая его руки к себе. Лорд Мельбурн был тронут таким участием королевы и заверил, что ни при каких обстоятельствах не оставит ее на произвол судьбы. При этом он смотрел на нее с жалостью и отеческой заботой. После всего этого Виктория немного успокоилась и взяла себя в руки. «Вы должны собрать все свои силы, — продолжал лорд Мельбурн, — проявить твердость и действовать с предельной решительностью». А королева снова расплакалась и чувствовала себя «такой несчастной, какой только может быть обычное смертное существо».

А когда он ушел, она тут же написала ему письмо, в котором слезно умоляла вновь вернуться во дворец и провести с нею ужин. Однако лорд Мельбурн ответил, что не может явиться на ужин, так как процесс формирования нового правительства еще не завершился и у него много дел. Но он пообещал наведаться к ней позже вечером.

Между тем в королевский дворец приехал лорд Джон Рассел, но так и не смог поговорить с королевой, поскольку та снова принялась плакать и обливалась слезами до тех пор, пока в ее покоях не появился лорд Мельбурн. Он привез с собой бумагу, в которой рекомендовал королеве немедленно послать за герцогом Веллингтоном и вместе с ним решить вопрос о будущем премьер-министре. Если у Веллингтона не будет серьезных предложений, то новым главой правительства вполне может стать сэр Роберт Пиль, который уже был премьер-министром в правительстве тори в 1834—1835 гг. И если такая договоренность будет достигнута, то королеве придется находить общий язык с «упрямым, стеснительным и неловким» мистером Пилем. Конечно, Роберт Пиль был «грубоватым и простоватым парнем», несмотря на долгие годы, проведенные в Харроу и колледже Христа. Кроме того, он «не был приучен беседовать с королями и королевами», как Мельбурн, и все же считался достаточно «надежным и одаренным человеком».

«Я снова расплакалась и сказала: «Вы не знаете, как все это ужасно для меня, — продолжала королева издирать душу в дневнике. — Он был чрезвычайно добр ко мне и старался всячески подбодрить меня в такую минуту... я много плакала и держала его руку в своих ладонях... а он поцеловал мою руку».

Когда лорд Мельбурн ушел, королева написала ему письмо, в котором умоляла отправиться с ней на верховую прогулку в парк завтра утром, чтобы увидеть его «хоть одним глазком» и снова ощутить привычное тепло, комфорт и утешение. Конечно, леди Мельбурн сочла бы это детским капризом, но королеве действительно было трудно без лорда Мельбурна, и она, конечно, не смогла бы пройти через все испытания, если бы «не видела вокруг себя лица надежных и верных друзей».

В тот вечер она не прикоснулась к еде и провела бессонную ночь. На следующее утро ее навестил герцог Веллингтон и с порога сразу же заявил, что он слишком стар для поста премьер-министра, что в свои семьдесят лет не может быть полезным королеве, что плохо слышит и слишком давно не интересовался деятельностью палаты общин. Как и предполагал лорд Мельбурн, герцог Веллингтон рекомендовал королеве сэра Роберта Пиля в качестве нового премьер-министра.

Перспектива назначить Роберта Пиля главой правительства повергла королеву Викторию в уныние. Она знала, что с ним трудно иметь дело, сложно разговаривать и решать важные государственные дела, а его чрезмерная скромность и застенчивость могли оказать на нее самое негативное влияние. Еще ее дядя король Георг IV постоянно жаловался, что Роберт Пиль раздражает его своими дурными манерами и в особенности неуклюжей привычкой выбрасывать вперед руки во время разговора. А королева часто говорила, что такие манеры напоминают ей поведение какого-то провинциального учителя танцев. Еще более жесткую оценку дал ему Чарльз Гревилл, который сравнивал Роберта Пиля с «щегольски одетым лавочником, жадно поглощающим пищу за столом и разрезающим желе огромным ножом».

Несмотря на то что посетивший королеву в тот вечер Роберт Пиль показался ей «холодным и довольно странным человеком, в особенности по сравнению с «открытым, веселым, непосредственным и чрезвычайно добрым лордом Мельбурном, с его великолепными и аристократическими манерами», в целом их первая беседа прошла более «пристойно и доброжелательно, чем она предполагала». До начала встречи лорд Мельбурн посоветовал королеве выразить твердую надежду, что новый премьер-министр и все правительство не будут увольнять тех придворных, которые не занимаются непосредственно политикой. «Они не должны трогать ваших придворных дам», — напутствовал он королеву, но та решительно отвергла даже саму мысль о вмешательстве правительства в ее дворцовые дела. А когда Виктория затронула эту тему в беседе с Робертом Пилем, тот воздержался от немедленного ответа и заверил королеву, что новое правительство не предпримет никаких мер без одобрения королевы и уж тем более против ее воли.

На следующий день королева получила письмо от лорда Мельбурна, в котором тот настоятельно рекомендовал ей твердо стоять на своем в вопросе о ближайшем окружении, однако не слишком упорствовать, не отвергать все пожелания нового премьер-министра и ни в коем случае не прерывать переговоров на эту тему. Предупреждения лорда Мельбурна оказались весьма своевременными. Во время своего второго визита в королевский дворец Роберт Пиль затронул вопрос о придворных дамах и спросил, действительно ли королева желает оставить их всех при себе. Королева, прекрасно понимая, что именно имеет в виду Пиль, решительно заявила, что не откажется ни от одной из своих придворных дам. «Даже от тех, кто заведует гардеробом и королевскими покоями?» — осторожно уточнил Роберт Пиль. «Да», — последовал твердый ответ.

Обескураженный такой решительностью Пиль запротестовал, что эти дамы замужем за его вигскими оппонентами, но королева стояла на своем и добавила, что для нее совершенно не важно, чем занимаются их мужья, и что она никогда не обсуждает со своими придворными дамами политические проблемы. После минутных раздумий Пиль заявил, что ничего не имеет против юных придворных, однако он не хотел бы видеть при дворе некоторых из солидных дам. В ответ на это королева деликатно заметила, что имеет полное право самостоятельно подбирать себе придворных дам, и к тому же в прошлом не было прецедента, чтобы правительство вмешивалось во внутренние дела королевского двора. Но Пиль не уступал, продолжая доказывать, что в данном случае исторические прецеденты не имеют силы, поскольку все предыдущие королевы были всего лишь супругами-консортами правивших королей, а не правящими королевами. В этом-то, по его мнению, и заключается весьма существенная разница между королевой Викторией и предыдущими королевами. «Но только не в таких делах»,— резко прервала его королева, давая понять, что разговор на эту тему исчерпан.«Я никогда еще не видела такого испуганного человека, — с чувством триумфа сообщила она лорду Мельбурну. — Он был подавлен... а я была очень спокойной и решительно стояла на своем. Полагаю, вы остались бы очень довольны, увидев меня во время разговора... Королева Англии никогда не будет поддаваться на такие провокации/Будьте наготове, так как вскоре можете нам понадобиться».

Через три часа Роберт Пиль вновь вернулся к королеве. В ответ на ее предыдущую просьбу не требовать, чтобы она отказалась от дружбы с предыдущим главой кабинета лордом Мельбурном, он заверил ее, что ничего подобного у него и в мыслях нет. Более того, он сам чувствует себя «более уверенным в присутствии лорда Мельбурна». Кроме того, он не станет возражать против назначения на высокий пост лорда-стюарта близкого друга королевы лорда Ливерпуля. Однако при этом он добавил, что вопрос о некоторых придворных дамах остается неразрешенным и представляет собой весьма серьезную проблему. Словом, он продолжал настаивать на изменениях при дворе, мотивируя это тем, что подобный шаг может продемонстрировать полное взаимопонимание между правительством и ее величеством. Правда, он вновь подчеркнул, что никакие изменения при дворе не будут проводиться без согласия и одобрения королевы. Королева Виктория была непреклонна и резонно заметила, что готова расстаться только с теми придворными, которые одновременно являются депутатами парламента. Как она сама отметила затем с наивной по-детски гордостью, во время встречи она «оставалась собранной, сдержанной и подчеркнуто вежливой». Что же до собеседника, то он показался ей «холодным, бесчувственным и чрезмерно упрямым», в особенности тогда» когда стал с надменным видом знакомить с членами своего будущего правительства. А когда Роберт Пиль неумело откланялся и исчез за дверью ее кабинета, королева дала волю чувствам и снова залилась слезами.

Встретив столь ожесточенное сопротивление со стороны королевы, обескураженный Роберт Пиль прибег к помощи авторитетного герцога Веллингтона. Тот явился в королевский дворец и нашел королеву в «состоянии крайнего волнения и разочарования». «Ну что же, — осторожно начал он, — мне очень жаль, что у вас появились тут некоторые проблемы». «Это он первый начал, а не я, — ответила королева с юношеской непосредственностью. — Оскорбительно предполагать, что я разговариваю со своими придворными дамами на политические темы». «Я знаю, что вы этого не делаете, — согласился герцог, — но общество этого не знает».

Дискуссия между Веллингтоном и королевой продолжалась довольно долго, но герцог оказался бессильным изменить уже сложившееся мнение Виктории. Как отметил позже Чарльз Гревилл, королева — «умная, но при этом довольно своенравная и упрямая» девушка — настойчиво и беззастенчиво использовала придворных дам в качестве предлога, чтобы добиться своей цели и вернуть прежнее правительство. И она явно не была готова отказаться от этого предлога, даже если он носил антиконституционный характер.

Вскоре после того как герцог Веллингтон покинул место ожесточенной словесной перепалки, в королевском Дворце вновь появился Роберт Пиль, чтобы заявить, что в условиях, когда королева не понимает истинных намерений кабинета тори и по-прежнему настаивает на сохранении при дворе одиозных придворных дам, его коллеги «единодушно решили оставить этот вопрос». В ответ королева Виктория еще раз напомнила, что придворные дамы «находятся в ее полном распоряжении и никоим образом не должны касаться вопроса о кабинете министров». «Сэр Роберт, — подытожила она разговор, — наверное, чувствует себя очень слабым политиком, если даже мои придворные дамы должны непременно разделять его политические взгляды». «Это было просто замечательно! — поспешила королева поделиться своей радостью с лордом Мельбурном. — Какая приятная и совершенно неожиданная победа!».

Большинство старых членов кабинета министров считали, что королева Виктория поступила правильно, дав решительный отпор необоснованным претензиям Роберта Пиля. Что же до Мельбурна, то он весьма осторожно заметил, что Пиль просил лишь о некоторых изменениях при дворе, а вовсе не о полной замене придворного окружения королевы, как думали тогда многие наблюдатели. А вот лорда Джона Рассела подобные доводы совершенно не интересовали. Он считал, что было бы крайне легкомысленно и непростительно оставить королеву наедине с премьер-министром и тем самым вынудить ее уступить бесцеремонному давлению со стороны правительства. Такого же мнения придерживался и бывший премьер-министр лорд Грей, который пришел к выводу, что ее величество выдержала суровое испытание на прочность и не поддалась «сильному давлению» со стороны правительства. В конце концов и лорд Мельбурн охотно согласился с тем, что юная королева поступила правильно. Он зачитал своим коллегам выдержки из двух писем, полученных им от королевы, в которых все почувствовали откровенно триумфальные нотки: «Не сомневайтесь в том, что я была чрезвычайно спокойна и уверена в своей правоте. Они вздумали убрать от меня моих придворных дам, и если бы я им уступила, то в следующий раз они лишили бы меня не только придворных, но даже горничных и служанок. Они думали, что со мною можно обращаться как с какой-нибудь девчонкой, а я покажу им, что являюсь королевой Англии». В тот вечер королева давала бал в честь русского царевича и будущего царя Александра II, а после бала отметила в своем дневнике, что и Роберт Пиль, и герцог Веллингтон выглядели «очень подавленными... А я покинула бал в начале третьего ночи в прекрасном расположении духа и чувствовала себя счастливой».

Не только среди приверженцев партии тори, но и у других людей появлялись совсем другие настроения. Многие считали, что королева вела себя капризно и в высшей степени безрассудно во время первого за весь период ее правления конституционного кризиса. Чарльз Гревилл, который прослыл наиболее тонким и вдумчивым исследователем, очень хорошо выразил точку зрения многочисленных критиков поведения королевы:

«Это серьезное испытание для всех наших государственных институтов власти, когда причуды и капризы девятнадцатилетней девчонки способны опрокинуть всю систему министерского правления и когда наиболее важные интересы правительства и законодательной системы оказались во власти прихотей королевы, которая не могла отказать себе в удовольствии оставить при дворе наиболее одиозных придворных дам... Истоки нынешнего недоразумения кроются в сложившейся практике формирования королевского двора и королевского окружения. Королева практически никого не знала и по рекомендации лорда Мельбурна готова была взять в свое окружение любую даму аристократического происхождения. А он должен был позаботиться о том, чтобы придворные дамы королевы не имели никаких политических предпочтений. На самом же деле случилось так, что, к сожалению, почти все придворные дамы были исключительно из вигских семей и придерживались соответствующих политических симпатий. Истина заключается в том, что королева просто-напросто не желала расставаться со своим премьер-министром лордом Мельбурном, которого считала главным защитником и покровителем... А когда произошла смена правительства, она решила воспользоваться возникшими затруднениями, чтобы вернуть Мельбурна к власти. Именно этим можно объяснить то упорство, с каким королева отстаивала своих придворных дам. Ничто другое не могло заставить ее пойти на открытый конфликт с новым премьер-министром, пренебречь мудрым советом герцога Веллингтона и противопоставить его огромному авторитету свою капризную волю. Все это напоминало дурной спектакль, в котором по-детски наивная королева поставила себя в оппозицию к великому человеку... Она сама сделала себя королевой этого бала».

* * *

Даже барон Штокмар был удручен тем обстоятельством, что «великая правительственная комбинация» была разрушена «капризным поведением девятнадцатилетней девушки». Он даже выразил опасение, является ли королева Виктория «умственно уравновешенной» женщиной, или страдает таким же недостатком, как и ее дедушка король Георг III. «Как они могли позволить королеве сделать такую ошибку, — вопрошал он, — которая нанесла вред монархии?».

13. НЕМЕЦКИЕ КУЗЕНЫ.

«Кузены — не очень хорошая вещь... Все эти Кобурги совершенно непопулярны за границей. Русские ненавидят их».

«В высших кругах общества распространились слухи, не вызывавшие почти ни у кого сомнения («Уотчмен» проинформировал об этом своих читателей еще 4 мая 1828 г.), что принц Георг, сын его королевского высочества герцога Камберлендского, вскоре будет обручен со своей кузиной принцессой Викторией, дочерью покойного герцога Кентского. Принц является здоровым и симпатичным парнем десяти лет, а принцесса — не менее симпатичная и обаятельная девочка примерно того же возраста».

Каким бы диким ни показалось поначалу это предположение, оно тем не менее является вряд ли более невероятным, чем все прочие досужие вымыслы относительно будущего супруга королевы Виктории, которые появлялись в местной прессе в течение последующих пяти лет. Французские газеты, к примеру, усиленно распространяли слухи о том, что Виктория скоро выйдет замуж за своего дядю короля Леопольда, абсолютно игнорируя тот факт, что англиканская церковь самым решительным образом запрещает подобные браки на территории своей страны. Кроме того, усиленно муссировались слухи, что Виктория должна стать невестой герцога Орлеанского (брата герцога Немурского), герцога Брауншвейгского (племянника королевы Каролины — неуравновешенной супруги короля Георга IV), принца Адельберта Прусского, принца Кристиана Шлезвиг-Голштинского (будущего короля Дании Кристиана IV) и даже старшего сына принца Оранского, который, к неудовольствию короля Леопольда, был приглашен в Англию королем Вильгельмом IV. «Откровенно говоря, — возмущался король Леопольд, у которого были свои планы относительно дорогой племянницы, — ничего подобного я в жизни прежде не видел. Я действительно разочарован поведением твоего дядюшки короля. Приглашение в Англию принца Оранского и его сыновей, а также все связанные с этим интриги являются чрезвычайно возмутительными... Я не уверен, что король когда-либо потратил хотя бы 6 пенсов на твое существование»,

К счастью для короля Леопольда, принцессе Виктории не понравились молодые люди из Голландии. «Оба парня слишком простоваты, — заверила она своего дядюшку. - Более того, они выглядят слишком грузными, глупыми и чрезмерно напуганными, и вообще не вызывают во мне никаких симпатий, как, впрочем, и все представители рода Оранских».

Неприязнь короля Леопольда к Оранским, по-видимому, вызывалась не только теми проблемами, возникновения которых он ожидал, будучи королем Бельгии, но в большей степени тем обстоятельством, что у него уже были собственные виды на брак любимой племянницы. В качестве самого достойного кандидата он видел принца Альберта, сына своего старшего брата Эрнеста, герцога Саксен-Гота-Кобургского, семья которого давно уже питала надежду увидеть его в качестве супруга-консорта английской королевы.

Родившийся 24 августа 1819 г. в замке Шлосс-Розенау — скромном готическом замке своего отца в Тюрингском лесу, что в нескольких милях от Кобурга, — принц Альберт был чрезвычайно симпатичным парнем, «исключительно красивым ребенком», по словам его матери, хотя вдовствующая герцогиня Кобургская считала его «слишком субтильным для мальчика». Он действительно больше походил на девочку и отличался необыкновенной застенчивостью, скромностью, чувствительностью и слишком часто плакал по каждому поводу.

Ранние годы Альберта были омрачены уходом матери, которая бросила семью, когда мальчику еще не исполнилось и пяти лет. Она оставила своего мужа, который был намного старше ее и за которого вышла замуж в шестнадцать лет, и ушла к молодому армейскому лейтенанту. Альберт никогда больше не видел мать, а все воспоминания о ней породили в нем неизбывное чувство меланхолии и вообще определили его будущий характер На всю свою жизнь он оставил в себе болезненные воспоминания о прекрасной женщине, которая нежно ласкала его в детстве и так жестоко обошлась с ним позже.

И все же его детство трудно назвать несчастным, как он любил вспоминать, позднее рассказывая своей старшей дочери об этом периоде своей жизни. Он был привязан к своему старшему брату Эрнесту, очень любил своего отца и пользовался взаимностью, хотя отец отличался крутым нравом и безжалостно относился к другим людям. А его сердобольные бабушки души в нем не чаяли и всячески угождали ребенку, пытаясь во что бы то ни стало заменить родную мать. Да и наставник герр Флоршютц обращался с мальчиком вежливо, деликатно, помогал ему во всем и не скрывал своих симпатий к нему. В возрасте одиннадцати лет Альберт сделал в своем дневнике самую честную и откровенную запись из всех: «Я всеми силами намерен выработать у себя качества доброго и полезного человека». И это искреннее намерение юноши стало главным смыслом всей его будущей деятельности. Он усердно занимался спортом, увлекался всяческими играми и не жалел усилий для успешного обучения. А когда гулял по окрестностям Розенау, то старался внимательно наблюдать за окружающей природой и запоминать даже самые незначительные детали. Во время таких прогулок ему удалось собрать впечатляющую коллекцию камней и ракушек, птиц, насекомых и бабочек. И все это было самым тщательным образом обработано, законсервировано и разложено по полочкам с соответствующими табличками и надписями.

После десяти месяцев обучения в Брюсселе, где за своим протеже самым внимательным образом присматривал дядя, король Леопольд, в апреле 1837 г. его с братом отправили для продолжения учебы в Боннский университет. Там принц Альберт зарекомендовал себя весьма прилежным и даже образцовым студентом, который вставал в пять часов утра, чтобы прочитать нужные книги и написать эссе по той или иной теме. Кроме того, молодой человек не пропускал лекций, тщательно вел все конспекты, занимался фехтованием и с огромным удовольствием катался на коньках. Однако у многих его современников складывалось впечатление, что он так и не овладел необходимыми навыками социального общения и теми аристократическими манерами, которые совершенно необходимы для нормального существования при королевском дворе в Англии. С незнакомыми людьми он по-прежнему был скованным, чересчур сдержанным, подчеркнуто формальным и отстраненным. В октябре 1838 г. принц Альберт отправился вместе с бароном Штокмаром в длительную поездку по континенту и посетил все те места, в которых до него побывали другие молодые люди из аристократических семейств Европы, — Флоренцию, Рим и Неаполь. В Италии Альберт так же прилежно постигал все премудрости итальянского искусства, как он делал это в Германии. Он по-прежнему вставал очень рано, много читал, изучал итальянский язык и усердно посещал итальянские картинные галереи, музеи и церкви. И все это время он всеми силами стремился постичь тайну итальянского искусства и скульптуры[15].

Кроме того, принц Альберт много рисовал, играл на пианино, часто гулял по окрестностям итальянских городов. Хотя барон Штокмар и признавал усердие принца, но вместе стен отмечал, что тот без тени смущения подвергал критике достоинства других людей и не стеснялся в выражениях относительно их достижений. Однако прилежание принца Альберт та поражало даже видавших виды людей. Так, например, в Риме он получил аудиенцию у Папы Римского Григория, с которым имел весьма продолжительную беседу. «Папа утверждал, — отметил в дневнике принц, — что греки взяли за образец своего искусства достижения этрусков. Несмотря на всю его непогрешимость, я не преминул напомнить, что греки постигали тайну искусства не у этрусков, а у древних египтян».

Чувство юмора у принца Альберта, конечно, имелось, но было оно в значительной мере примитивным. По общему признанию, он обладал удивительной мимикой, но в то же самое время никто из друзей не считал Альберта остроумным человеком. К тому же все его шутки и остроты, как правило, были по-детски наивны и простодушны. Так, например, он очень любил анекдот про близорукого человека, который вошел в комнату и, приняв за печь какую-то дородную женщину, прислонился к ней спиной. Кроме того, он очень любил разыгрывать окружающих во время первоапрельского Дня дурака и часто шутил над немецкими обывателями в тех небольших городках, через которые проезжал вместе с братом. При этом принц Альберт показывал в окошко голову своей собаки, а в это время они с братом прятались за сиденьем кареты, вызывая недоумение у радостно встречавших его жителей[16].

Напуганный печальным примером своих родителей и своего брата, у которого дважды находили венерические заболевания, принц Альберт испытывал ужас перед любыми сексуальными контактами и поэтому опасался случайных связей. Кроме того, он часто впадал в беспокойство, нервничал по каждому поводу, раздражался по пустякам и, по словам брата, обнаруживал склонность к необоснованным обобщениям, когда во всех смертных грехах виноватым становилось все абстрактное человечество.

Однако больше всего барона Штокмара беспокоили те черты характера принца Альберта, которые были вызваны его смущением в общении с женщинами. Наблюдая за повседневным поведением принца, Штокмар пришел к неутешительному выводу, что неумение Альберта находить общий язык с представительницами противоположного пола объясняется прежде всего тем, что «в ранние годы он был лишен материнской ласки и не выработал у себя столь необходимого для каждого человека стереотипа поведения с женщинами. Он всегда имел больший успех у мужчин, чем у женщин, к которым относился с редким равнодушием, безразличием и без каких бы то ни было проявлений страсти».

Когда в мае 1836 г. принц Альберт впервые приехал в Англию вместе с братом Эрнестом, то покорил всех приятной внешностью и обаянием. Но с другой стороны, его субтильная конституция не позволяла ему полноценно участвовать во всех увеселительных мероприятиях, балах, вечеринках, обедах и ужинах, концертах и в прочих придворных ритуалах, которые он вынужден был посещать. Кроме того, он не привык к ночной жизни и всегда стремился пораньше уйти спать. Однажды принц ушел спать в то время, которое для Виктории было просто детским. А когда на вечеринке, устроенной во дворце в честь семнадцатого дня рождения принцессы Виктории, Альберт дважды потанцевал с ней, она вдруг заметила, что тот «смертельно побледнел и чуть было не лишился чувств». После этого он два дня отлеживался в своей комнате и восстанавливал силы. «Мне очень жаль, - писала Виктория своему дядюшке Леопольду, — что в лице принца Альберта мы получили при дворе самого настоящего инвалида». А позже Виктория часто писала о нем в своем дневнике, называя его «деликатным желудком». В отличие от нее принц Альберт не мог переносить тяжелую или острую пищу и часто мучился от болей в желудке. В свои детские и юношеские годы он был приучен к здоровой пище, которая не отличалась ни разнообразием, ни экзотичностью. Словом, он придерживался гастрономических традиций своей родины. А во время своей первой поездки в Англию Альберт постоянно жаловался своей мачехе, что все эти бесконечные увеселительные ритуалы утомляют его и выбивают из привычной колеи. Так, например, один из концертов продолжался до часа ночи, а второй закончился чуть ли не в два часа. И тем не менее в своих письмах дядюшке Леопольду и его жене Виктория сообщала, что нашла в лице Альберта верного друга, хорошего товарища и прекрасного собеседника. Примерно так же она относилась и к его брату.

«Они оба чрезвычайно добродушные, приятные и очень хорошие парни. Однако в отличие от Эрнеста Альберт весьма красив и отличается доброжелательным выражением лица... Я благодарна вам, мой любимый дядюшка, что вы предоставили мне прекрасную возможность познакомиться с Альбертом. Могу заверить вас, мой дорогой дядя, что мне с ним очень приятно и мне он чрезвычайно понравился. Он обладает всеми качествами, которые делают общение с ним интересным и полезным. Он такой чувствительный, такой добрый, такой хороший, что я даже слов не нахожу. Кроме того, он обладает весьма приятной внешностью, а его сдержанные манеры выше всяких похвал».

«Наиболее приятное в его внешности, — записала Виктория в дневнике, — заключается в добродушном и доброжелательном выражении лица. Оно источает доброту, искренность и незаурядный ум».

Что же до принца Альберта, то он был более сдержанным в выражении своего отношения к Виктории. «Дорогая тетушка (герцогиня Кентская) очень добра к нам и делает все возможное, чтобы мы чувствовали себя как дома, — писал он в письме к своей мачехе. — А наша кузина тоже весьма добродушная особа». И больше ни единого слова. Позже он стал более откровенным и дал краткую характеристику своей кузины: она разделяла с ним его увлечение музыкой. Но можно ли было сказать, то у них есть еще что-то общее?.. К тому времени ему уже сообщили, что она «невероятно упряма», что чрезвычайно любит всякие «церемонии, этикет» и привержена вполне «тривиальным формальностям» придворной жизни, чего нельзя сказать о нем. Кроме того, она не разделяла любви принца к природе, отдавая предпочтение балам, после которых укладывалась спать поздно ночью. Наконец, его просто пугала перспектива остаться в Англии надолго и страдать от ностальгии по родным краям.

А принцесса Виктория, несмотря на все свое восхищение наружностью и душевными качествами Альберта, вовсе не торопилась выходить замуж, во всяком случае до 1840 г., а то и позже. И Викторию постепенно стала раздражать настойчивость дядюшки Леопольда, который продолжал подталкивать ее к браку с Альбертом. При этом она говорила, что «еще не совсем взрослая», да и принц Альберт был скорее мальчиком, чем взрослым мужчиной. Словом, она ссылалась на возраст и постоянно доказывала королю Леопольду, что вряд ли ей стоит выходить замуж до двадцати лет. Кроме того, он «должен был в совершенстве овладеть английским языком и научиться читать и писать без ошибок, чего проста невозможно добиться за столь короткое время... К сожалению, как мне кажется, его французский также оставляет желать лучшего». Однако больше всего Виктория выражала неудовольствие его равнодушием к придворному этикету и тем, что он рано укладывался спать после ужина. Интересно, что сказал бы об этом лорд Мельбурн? Впрочем, он сам не одобрял привычки королевы устраивать балы, танцевать далеко за полночь и ложиться спать чуть ли не под утро. Узнав о предпочтениях юного принца, Мельбурн не стал скрывать своего удовлетворения и заявил, что ему нравится такое поведение.

После того как принц Альберт вернулся домой, а Виктория стала королевой Англии, у нее появились дополнительные причины не торопиться со свадьбой. Поскольку скандал с неожиданной смертью леди Гастингс постепенно утих и Виктории пришлось расстаться с лордом Мельбурном, она в полной мере наслаждалась своей самостоятельностью и дорожила своей независимостью.

На двадцатилетие королевы Виктории в Виндзорский дворец приехал 21-летний сын царя Николая I и наследник престола великий князь Александр. После роскошного ужина во дворце Сент-Джордж был дан грандиозный бал, завершившийся только после двух часов ночи. «Никогда еще я не получала столько удовольствия, — отметила королева в дневнике. — Нам всем было так весело!» А великий князь Александр оказался «чрезвычайно м«лым и обаятельным человеком». Виктория с огромным удовольствием танцевала с ним мазурку и позже отметила, что он был «настолько сильным и ловким танцором; что только с превеликим трудом можно было поспеть за ним. Князь кружит вас так быстро, как в вальсе, и это очень приятно... Я просто влюбилась в него... Он такой открытый, молодой, жизнерадостный... у него такое доброе и милое лицо, Добродушная улыбка и мужественная фигура». На фоне великого князя все остальные гости выглядели довольно бледно и не имели «никаких преимуществ» перед королевой. А когда королева отправилась спать, то была так возбуждена знакомством с великим князем, что не смогла даже уснуть до пяти часов утра.

Вместе с лордом Мельбурном королева Виктория часто обсуждала вопрос о предстоящем замужестве и перебирала всех представителей королевской крови, которые могли бы стать серьезными и достойными претендентами на ее руку и сердце. В то время Виктория никому не могла отдать предпочтение, однако даже и мысли не допускала, что может выйти замуж за человека не королевской крови. Многие тогда не без оснований полагали, что наиболее достойным мужем королевы мог стать лорд Альфред Паджет, сын кавалерийского офицера маркиза Англси. Это был один из красивейших молодых людей при королевском дворе, который обожал королеву и всегда носил на своей шее ее изображение, а другой портрет повесил на шею своей собаки. К тому же он доброжелательно относился к баронессе Лецен и по примеру Виктории называл ее «мамой».

Вместе с тем лорд Мельбурн не одобрил выбор короля Леопольда в пользу принца Альберта. «Кузены — не очень хорошая вещь, — решительно заявил он. — Все эти Кобурги совершенно непопулярны за границей. Русские ненавидят их». При этом он привел пример герцогини Кентской, которая принадлежала к тому же роду. Однако королева Виктория не согласилась с ним и со смехом сказала, что мужчины этого рода не такие уж и плохие. Мельбурн тоже рассмеялся этому наблюдению и добавил, что очень надеется на ее проницательность. Однако спросил, как она будет себя вести, если вдруг окажется, что молодой принц встанет на сторону своей тети, герцогини Кентской, а не жены. В любом случае брак королевы и немецкого кузена будет не очень хорошо воспринят в Англии. Да и сам он далеко не в восторге от такой перспективы. Немцы никогда не моют лицо и много курят, а он терпеть не может табачный дым. Один только запах табака вынуждает его чертыхаться как минимум полчаса. С другой стороны, ее брак с каком-нибудь представителем английского аристократического семейства тоже не сулит ничего хорошего. Исключением может быть только кто-нибудь из самых аристократических и самых уважаемых семей. Действительно, никому не известно, как сложится судьба человека, который женится на королеве и вынужден будет взять на себя определенные обязательства. Лорд Мельбурн предположил, что, может быть, стоит подождать год или два и внимательно присмотреться к кандидатам на ее руку и сердце. В любом случае это «чрезвычайно важный вопрос», решение которого не терпит суеты и спешки. Ранний и слишком поспешный брак «не является необходимым».

Чем больше королева думала о будущем замужестве, тем больше ей не нравилась постановка вопроса. Она действительно «не могла» понять, зачем нужно выходить замуж только ради самого замужества. Ее ужасно пугала даже мысль о браке. Виктория с детства привыкла к самостоятельности, она постоянно все делала так, как ей хотелось, и часто признавалась, что с трудом соглашается с мнением окружающих. А когда она говорила, что мать ни за что на свете не оставит ее в покое, пока она не выйдет замуж, лорд Мельбурн обычно отвечал: «Ну что ж, значит, есть только один способ решить эту проблему». Однако Виктория не желала решать такие важные вопросы столь примитивным способом и считала, что для нее это слишком «шокирующая альтернатива». С другой стороны, она изрядно устала жить в окружении людей, которые намного старше ее. Если же к ней приезжали в гости ровесники из числа близких родственников, то она понимала, как хорошо общаться с молодыми людьми. Ведь она сама была еще очень молодой особой, о чем, к сожалению, «часто забывали» ее придворные.

А в сентябре в гости к Виктории приехали и другие представители семейства Кобургов, включая сыновей дяди Фердинанда Огастуса и Леопольда, а также их сестру Викторию и другого кузена — Александра Менсдорфа-Пуйи, сына принцессы Софии Саксен-Кобургской. Королева Виктория радушно приняла гостей и провела с ними немало времени. Ей чрезвычайно понравились их семейные шутки и бодрое настроение, беззаботная веселость Виктории, очаровательный взгляд Александра и его чудные волосы и милая привычка всплескивать руками при каждой новой встрече. «Мы были так близки, так едины, так счастливы», — записала она в своем дневнике. А когда они уезжали в Вулвич, она лично проводила их на борт судна «Молния». Она даже попыталась помочь им погрузить свои вещи и позвала с этой целью офицера, но они отказались от помощи, сообщив, что привыкли все делать сами.

Вскоре наступило время очередного визита в Англию принца Альберта и его брата. Королева Виктория тщательно подготовилась к этому событию и сделала все возможное, чтобы ни у кого из них не возникло никаких необоснованных надежд насчет ее будущего брака. Другими словами, Альберт должен был понять, что «между нами пока нет даже намека на помолвку». Она никогда не давала повода говорить о своем желании выйти замуж за Альберта и не собирается делать этого сейчас. Правда, часто говорила о том, что он ей нравится как человек и как родственник, но не более того. Если она когда-нибудь все же примет окончательное решение обручиться с ним, то прежде всего сообщит об этом дядюшке Леопольду, и к тому же при непременном условии, что речь о замужестве может пойти только через два или три года, никак не раньше.

Обеспокоенный таким поворотом дел и решимостью королевы во что бы то ни стало оттянуть время формального заключения брака, король Леопольд попросил своего племянника приехать к нему в Брюссель для более подробных консультаций. Что же до самого принца, то его вполне удовлетворил такой ответ и он готов был ждать сколько угодно, пребывая в уверенности, что рано или поздно такой брак все равно состоится. «Я готов подождать, — сообщил он королю, который тут же поделился с бароном Штокмаром, — но только при условии, что мне будут даны определенные гарантии. Но если по истечении трех лет я увижу, что королева по-прежнему не расположена заключить брак, то это поставит меня в совершенно идиотское положение и может в конце концов разрушить все благополучные перспективы в моей жизни».

Король заверил его, что все должно быть нормально. Другими словами, все будет хорошо, если принц Альберт совершит еще один визит в Англию.

Этот визит состоялся в октябре 1839 г. В тревожном ожидании очередной встречи с принцем Альбертом королева Виктория вела себя нервно, часто капризничала, ругала прислугу и даже не могла как следует сосредоточиться на своей рутинной письменной работе. А когда узнала, что кузены не могут выехать в запланированное время, то написала довольно острое письмо королю Леопольду. «Мне кажется, — заявила она, — что они не проявляют достаточного желания приехать ко мне, и это доставляет мне массу неприятных чувств». Еще более нетерпеливой и раздражительной она стала по отношению к лорду Мельбурну, который практически каждый раз засыпал после ужина и громко храпел в церкви во время воскресной службы. Она не понимала, как он может вести себя подобным образом в присутствии стольких людей. А когда он пил много вина, чтобы не спать, Виктория тут же напоминала лорду, что от этого ему станет плохо. Все чаще она испытывала раздражение из-за того, что он не ставил ее в известность относительно всех перемен в министерстве внутренних дел. Она хотела бы знать, что происходит в правительстве, и какие именно решения принимаются от ее имени, а выходило так, что узнавала обо всем последней. Еще лорд Мельбурн, как и король Леопольд, настаивал на приглашении кого-нибудь из тори на встречу с Альбертом и его братом, когда они приедут.

Во время таких неприятных бесед с лордом Мельбурном Виктория часто выходила из комнаты и возвращалась только через некоторое время, когда считала, что немного успокоилась. А за день до приезда кузенов Виктория снова разозлилась на лорда Мельбурна, когда он пришел к ней для очередного разговора. «Боюсь, что он почувствовал мое дурное настроение, — записала она в дневнике, — поскольку не уселся по обыкновению, а остался стоять и стоял до тех пор, пока я не пригласила его сесть... Не могу понять, что со мной происходит, — так продолжала она свои рассуждения в дневнике, — ведь я всегда любила этого человека и всегда считала его самым добрым и самым дорогим для меня другом».

Разумеется, такая молодая особа, как королева Виктория, непременно должна была иметь возле себя хоть каких-то молодых людей, с которыми можно беззаботно посмеяться и развлечься. Ей недоставало такого общения во время безрадостной жизни в Кенсингтоне, и примерно те же чувства она испытывала, став королевой Англии. Именно поэтому Виктория так любила танцевать на вечеринках, ей нравилось заглядываться на красивых молодых мужчин и поздно ложиться спать. «В этом нет ничего противоестественного», — глубокомысленно заметил лорд Мельбурн, пытаясь скрыть от нее свою озабоченность и предательские слезы на глазах.

14. ПРИНЦ АЛЬБЕРТ.

«Я верю, что сами небеса послали мне ангела, который будет ярко освещать всю мою последующую жизнь...».

Рано утром 10 октября 1839 г. королева Виктория проснулась в своей спальне в Виндзорском дворце с ужасной головной болью и тяжестью в желудке. Давала о себе знать большая порция мяса, которую она съела накануне вечером. Это было далеко не лучшее время для приезда кузенов. Еще больше расстроило известие о том, что какой-то лунатик разбил во дворце несколько окон. Она вышла погулять на свежем воздухе, но не успела отойти от дворца, как ее догнал паж с письмом в руке. Король Леопольд сообщал, что ее кузены должны приехать сегодня вечером.

В половине седьмого вечера королева Виктория уже стояла на верхней ступеньке парадной лестницы и встречала гостей. Она смотрела, как они поднимались, уставшие от длительного и весьма утомительного плавания через Ла-Манш. Точнее сказать, все ее внимание было приковано к ослепительно красивому и обаятельному принцу Альберту. Его голубые глаза были «прекрасны», фигура грациозна и казалась намного более стройной, чем во время их первого знакомства. А самое главное заключалось в том, что он заметно возмужал, стал шире в плечах, а его миловидное лицо украшали «деликатные» усы, которые еще больше подчеркивали чувственные губы. Он действительно был «очень привлекательным» молодым человеком, и королева вдруг почувствовала, как сильно заколотилось сердце. У него был вполне нормальный вес, да и рост соответствовал ее представлениям о мужской красоте. Она любила высоких мужчин, но они, как она считала, должны были быть все же не настолько высокими, чтобы подчеркивать ее собственные миниатюрные размеры.

Дальнейшее общение королевы с кузеном еще больше убедило ее в правильности своих первых впечатлений. Он действительно был красив, умен, грациозен, добродушен и к тому же на редкость элегантен.

К сожалению, их багаж еще не прибыл к ужину, и поэтому братья не смогли надлежащим образом одеться, хотя лорд Мельбурн настаивал, чтобы они пришли в своей дорожной одежде. Они появились только после ужина, и принц Альберт несказанно порадовал королеву тем, что долго и весьма охотно танцевал с ней. Она была просто в восторге от его утонченных манер и умения держать себя на публике. А пару дней спустя она не без удивления узнала, что Альберт не только прекрасно танцует, но и столь же прекрасно играет на пианино. Причем это обнаружилось, когда он с воодушевлением исполнял ее любимые симфонии Гайдна. Конечно, по всему было видно, что он не получает такого удовольствия от танцев и музыки, как она, и все же это было для нее приятным открытием. Ей показалось, что ему больше нравится живопись, а не танцы и музыка. Во всяком случае, он выглядел гораздо более счастливым, когда в воскресенье вечером увлеченно рассматривал альбомы с рисунками Доменичино, а девушка сидела рядом и украдкой наблюдала за ним.

Королева Виктория пересказала лорду Мельбурну свои впечатления о принце Альберте, И тот терпеливо выслушал ее, с трудом подавляя в себе все более нарастающее чувство грусти. Понятно, что перспектива увидеть при дворе мужа королевы могла вконец разрушить его карьеру и сделать ненужным. Однако он стойко воспринимал грядущие перемены как неизбежные и не пытался противиться им. Лорд Мельбурн вынужден был согласиться с Викторией, что принц Альберт действительно прекрасно выглядит, хорошо образован, превосходно воспитан и обладает аристократическими манерами. При этом он не преминул поддразнить ее, вспомнив ее восхищение Александром Менсдорфом-Пуйи, чтобы королева признала, что она вообще неравнодушна к истинной красоте. В конце концов, Мельбурн поддержал Викторию в том, что она делает прекрасный выбор, а «стойкие протестантские чувства» принца Альберта, несомненно, будут дополнительным аргументом в его пользу. Лорд Мельбурн был крайне растроган этим разговором и чуть было не расплакался под конец, когда пожелал королеве счастья и удачи. «Я считаю, что вы сделали правильный выбор, — сказал он Виктории, и будете чувствовать себя более комфортно и уверенно. Я понимаю, что женщина не может слишком долго оставаться одна, в какой бы ситуации она ни находилась». Правда, при этом он посоветовал ей подождать хотя бы неделю, чтобы как следует поразмыслить и только тогда решить. Однако королева уже не могла позволить себе подобной роскоши. Она сгорала от нетерпения и готова была принять решение прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.

«Я сказала лорду Мельбурну, что уже приняла окончательное решение и не намерена долго ждать, — записала она в своем дневнике. — Он не удивился и только спросил, когда это должно произойти. Я сказала, что не ранее года, и тут же спросила, как лучше сообщить принцу Альберту о своем решении. Мельбурн громко рассмеялся».

Вечером 15 октября, то есть спустя пять дней после приезда гостей, Виктория, прекрасно понимая, что принц Альберт никогда не осмелится сам сделать предложение королеве Англии, отправила ему записку, в которой просила прийти к ней для важного разговора. Он приехал точно в назначенный срок и был заметно взволнован. По всему было видно, что Альберт нервничал и даже дрожал от возбуждения. Впрочем, и Виктория не могла унять дрожь. Несмотря на то что накануне вечером они очень тепло расстались и он многозначительно задержал ее руку в своей, что могло означать принципиальное согласие, они оба очень волновались в этот ответственный момент. Сперва они долго говорили по-немецки о каких-то мелочах, а потом она перешла на английский и быстро сказала, что была бы «счастлива», если бы он согласился обручиться с ней. Эти слова оказали на них обоих успокаивающее воздействие. Не успела Виктория закончить фразу, как Альберт схватил ее за руки, осыпал их поцелуями и быстро пробормотал по-немецки, что будет счастлив провести с ней всю свою жизнь. «Он был таким добрым, таким отзывчивым, — записала королева в дневнике, когда снова осталась одна. — О Боже мой! Мне даже представить трудно, какое счастье я испытала в этот момент! Как это приятно осознавать, что я любима таким прекрасным человеком! Он — само совершенство! Совершенство во всех смыслах — и по внешности, и по характеру... Боже мой, как я люблю его... Мы часто обнимаемся с ним и не можем остановиться».

В тот вечер принц Альберт пришел на ужин в сине-красной виндзорской униформе, введенной для членов королевского двора еще королем Георгом III. Вскоре после ужина королеве Виктории вручили письмо от принца Альберта. «Не могу поверить, — говорилось в нем, — что я заслужил столь большую любовь... Я верю, что сами небеса послали мне ангела, который будет ярко освещать всю мою последующую жизнь... Душой и телом всегда буду твоим рабом, твой верный Альберт». Прочитав это трогательное послание, королева Виктория расплакалась от умиления.

Она действительно была счастлива, и это сразу же заметили при дворе все. Она так же безотрывно следила за каждым шагом принца Альберта, как когда-то следила за действиями лорда Мельбурна. Виктория и Альберт проводили вместе все время, пели песни дуэтом, гуляли по парку, ездили верхом на прогулку за город, дарили друг другу кольца и пряди волос. А когда она была занята изучением государственных документов, он сидел рядом и пристально следил за каждым ее движением. Они даже военные парады в Гайд-парке принимали вместе. При этом он был одет в белые кашемировые бриджи и, как отметила она с восхищением, «под ними у него ничего не было». Они пристально вглядывались друг в друга, желая поскорее остаться наедине, чтобы обняться и поцеловаться. И когда они наконец остались одни, слезы счастья потекли по ее щекам. Тогда он взял ее лицо в свои руки и неоднократно поцеловал ее.

«Я люблю его так сильно, что не могу выразить свои чувства словами, - сообщала Виктория королю Леопольду. — Эти несколько последних дней пролетели как один миг, как один короткий сон, и я так поглощена нахлынувшими на меня чувствами, что с трудом могу подыскать нужные слова. Я действительно очень счастлива». А когда принц Альберт вынужден был распрощаться с ней перед отъездом в Кобург, королева Виктория «много плакала, но все же была счастлива при мысли, что на сей раз их разлука не будет слишком продолжительной». «О, как я счастлива! — писала она в дневнике. — Я люблю его всеми фибрами своей души, люблю преданно, горячо и безгранично!».

Подобные чувства испытывал к королеве и принц Альберт. «Нет надобности говорить, — писал он ей из порта Кале, — что с тех пор, как мы расстались, все мои мысли и чувства наполнены тобой. Эти дни пролетели очень быстро, но дни нашей разлуки пролетят так же незаметно».

«Моя дорогая Виктория, — сообщал он ей на следующий день, — мне так хочется поговорить с тобой. Без тебя все кажется мне слишком тоскливым. Твой портрет стоит у меня на столе, и я просто не могу оторвать от него глаз». « Виктория так добра ко мне, так великодушна, — делился он своими мыслями с бароном Штокмаром. — Иногда мне кажется, что я с ума схожу от одной только мысли, что являюсь любимым человеком королевы. Я знаю, что вы проявляете немалое участие в моей судьбе, и именно поэтому решил излить вам душу». «Твоя любовь переполняет мое сердце, — писал он королеве несколько позже. - А там, где любовь, там всегда счастье... Даже в самых смелых мечтах я не смел надеяться, что когда-либо встречу такую глубокую любовь».

Однако в письмах своему другу принцу фон Лёвенштейну, а также некоторым членам своей семьи принц Альберт был более сдержанным и неоднократно повторял, что предвидит некоторые сложности в отношениях с королевой. Он с тревогой говорил, что, вероятно, ему «понадобится в будущем больше твердости и решительности», если не сказать — смелости, чтобы отстаивать свои позиции при королевском дворе. Иногда он даже высказывал опасения, что «не сможет полностью соответствовать» своему новому положению и тому ритуалу, который утвердился в королевском окружении. «Да поможет мне Господь Бог», — закончил он одно из своих писем бабушке. Словом, его будущее казалось ему «блестящим, великолепным, но вместе с тем обильно усыпанным острыми шипами». Что же касается его мачехи, то принц ограничился кратким сообщением, что королева Виктория отнеслась к нему «чрезвычайно благосклонно и дружелюбно» и что он надеется, что небеса не отдадут его в злые руки. Правда, при этом не преминул напомнить, что небо над его головой «не всегда будет таким ясным и безоблачным». Конечно, принц Альберт заверял всех, что верой и правдой будет служить своей новой стране, но при этом никогда и ни за что не забудет, что является «истинным немцем и преданным представителем рода Кобургов». Вскоре после возвращения в Кобург ему пришлось на деле выдержать те испытания, которые ожидали его в будущем.

15. ЖЕНИХ.

«Вы, тори, будете наказаны. Месть! Месть!».

23 ноября 1839 г. в Букингемском дворце перед членами Тайного совета королева Виктория официально объявила о своем решении выйти замуж за принца Альберта. Она появилась на заседании в простом платье, на руке ее блестел браслет, на котором был помещен миниатюрный портрет жениха. Это был «довольно неприятный момент», признавалась она позже. Ее руки так сильно дрожали от волнения, что она чуть было не выронила на пол бумагу с официальным заявлением. Однако, как и во время первого заседания Тайного совета, королева держалась спокойно, ее голос был ровным и никоим образом не выдавал волнения. Известный политик и эссеист Дж. Крокер вспоминал позже, что королева выглядела «самой интересной и красивой леди из всех, которых ему доводилось встречать».

Известие о помолвке королевы Виктории с принцем Альбертом мгновенно достигло Кобурга и было воспринято там с необыкновенным энтузиазмом. В Кобурге на улицах и площадях всю ночь палили из пистолетов и ружей, а в Готе стоящего в тронном зале принца Альберта приветствовали орудийными залпами. Он стоял перед огромной толпой придворных и принимал из рук своего отца — герцога и полукровного брата королевы Виктории принца Карла Лейнингенского орден Подвязки, поскольку оба были кавалерами этого ордена. После завершения торжественной церемонии принц дал обед в честь этого события, а во время обеда специально доставленный из Англии оркестр Колдстримского гвардейского полка сыграл «Боже, храни королеву!».

А в самой Англии, где принц Альберт высадился в Дувре 7 февраля после пятичасового перехода по штормившему Ла-Маншу, огромные толпы людей радостно приветствовали его на всем пути по графству Кент, причем не расходились даже во время проливного дождя. Процессию сопровождал 11-йдрагунский полк графа Кардигана, который вскоре после этого стал именоваться 11-м гусарским полком принца Альберта. В Кентербери, где принц Альберт остановился на ночь, он вместе со своим братом посетил службу в кафедральном соборе, а весь город в его честь был украшен небывалой иллюминацией.

Однако далеко не все в Англии испытывали радость не случай помолвки королевы Виктории. Особенно такое негативное настроение было заметно среди членов партии тори и даже среди некоторых аристократов в придворных кругах. Правда, при этом многие признавали, что «если политическая активность королевы должна быть каким-то образом ограничена, то сделать это можно только с помощью и при непосредственной поддержке ее мужа». Вызывало сожаление лишь то, что мужу было всего двадцать лет, то есть ровно столько, сколько и самой королеве. Консервативная «Таймс» писала по этому поводу, что «можно только надеяться на то, что принц-консорт будет таким же образованным и склонным к компромиссам, что и королева Виктория... Разумеется, было бы неплохо, если бы он был намного старше, опытнее и мог оказывать благотворное влияние на свою супругу».

К числу недоброжелателей Виктории относились ее многочисленные дядюшки и даже представители зажиточной прослойки среднего класса. Многие газеты сообщали о предстоящей свадьбе с нескрываемым раздражением и даже неудовольствием. Злые языки утверждали, что принц Альберт приехал в Англию и готов жениться на королеве исключительно ради денег. Даже стишок придумали соответствующий:

Он прибыл в Англию в качестве жениха Виктории.

По наущению баронессы Лецен.

Он прибыл в поисках лучшей доли,

Чтобы заполучить толстую королеву и еще более толстый кошелек Англии.

Вопрос о деньгах, кстати сказать, уже стал для королевы серьезной проблемой, заметно омрачавшей ее счастье. Лорд Мельбурн всячески заверял Викторию, что не должно быть никаких серьезных препятствий, чтобы провести через парламент закон о выделении принцу Альберту ежегодных субсидий в размере 50 тысяч фунтов, то есть примерно такой же суммы, которую в свое время получил принц Леопольд, когда женился на принцессе Шарлотте. Тем более что такую же сумму получил и датский принц Георг, когда женился на будущей королеве Анне в 1683 г.

Однако все оказалось намного сложнее. Радикал Джозеф Хьюм выразил в палате общин резкий протест, касающийся предложенного принцу-консорту жалованья, и, сославшись на финансовые затруднения страны и бедственное положение простых граждан, решительно заявил, что вполне достаточно будет и суммы в 21 тысячу фунтов. Депутаты палаты общин с ним не согласились, но когда другой тори предложил в качестве компромисса 30 тысяч фунтов в год, подавляющее большинство депутатов его поддержало.

Королева Виктория была в ярости и откровенно заявила, что ненавидит тори больше, чем когда-либо в прошлом. При этом она добавила, что ненавидит их даже сильнее, чем мерзких насекомых и ненавистный с детства черепаший суп. Весьма безрадостным было и настроение у самого принца, который надеялся с помощью большого жалованья оказать помощь бедным студентам, ученым и художникам. «Я чрезвычайно удивлен результатами этого голосования, — писал он Королеве в самом резком после их знакомства письме, — но больше всего поражен тем, что ты не удосужилась высказать мне ни единого слова поддержки или симпатий по поводу этого недружественного акта. Эти мерзкие тори отобрали у меня почти половину годового дохода... и это делает мое положение крайне неприятным. Трудно даже представить себе, чтобы люди могли так жестоко и безжалостно отнестись ко мне и к тебе. Это не делает им чести, поскольку после всего этого они не заслуживают абсолютно никакого уважения. Все очень возмущены этим обстоятельством, причем даже здесь, в Кобурге».

Еще большее возмущение королевы Виктории политикой тори и их лидера герцога Веллингтона вызвали весьма недвусмысленные намеки на то, что принц Альберт, как и все представители рода Кобургов, склонен к «папистским настроениям». В официальном заявлении о помолвке, представленном членам Тайного совета, принц Альберт не был прямо назван протестантом и, соответственно, готовым принять священное благословение по образцу англиканской церкви. Лорд Мельбурн посоветовал королеве вообще избегать упоминания о религиозных предпочтениях ее будущего мужа. Разумеется, он не хотел расстраивать ирландских католиков, которые всегда поддерживали его в палате общин, и не мог эксплуатировать привычную в таких случаях формулу «брака с представителем протестантской семьи», поскольку многие члены рода Кобургов либо сами были католиками, либо, как, например, король Леопольд, женаты на выходцах из католических семей.

Герцог Веллингтон, который, по словам его личного секретаря, никогда не проявлял никакого интереса к вопросам религии, тем не менее выразил мнение, что ежегодное жалованье принцу-консорту в размере 30 тысяч фунтов будет вполне достаточным. Более того, он выступил в палате лордов и заявил, что народ Англии должен больше знать о будущем муже королевы. А сейчас он знает только его имя. Другими словами, народ Англии должен быть уверен в том, что будущий муж королевы является «протестантом и что, следовательно, народ по-прежнему живет в протестантском государстве».

«Что бы мы ни делали, — жаловалась королева Виктория королю Леопольду, — ничто не может удовлетворить этих религиозных фанатиков и лживых политиков-тори, которых я ненавижу всем сердцем (и это еще самое мягкое слово)». Она считала абсурдным такое поведение членов парламента, поскольку по законам страны она просто не могла и не имела права выйти замуж за какого-нибудь «паписта». А сэр Роберт Пиль оказался даже более злостным противником будущего принца-консорта, чем этот «зловредный старый глупец» герцог Веллингтон. Королева дала слово, что никогда не будет общаться с герцогом, не станет даже смотреть в его сторону и, уж конечно, не пригласит его на свадьбу. «Это моя свадьба, — решительно и твердо говорила она, когда лорд Мельбурн попытался успокоить ее и убедить, что без крупнейших политиков страны это торжество будет скандальным и просто недопустимым. — И я приглашу только тех людей, которые вызывают у меня хоть малейшие симпатии». Обстановка накалилась еще больше, когда газеты сообщили о тяжелой болезни герцога Веллингтона. Королева Виктория наотрез отказалась послать сообщение о своем сочувствии герцогу и пожелании скорейшего выздоровления. Чарльз Гревилл навестил герцога в тот момент и обнаружил, что «его люди были крайне возмущены тем, что все королевские семьи Европы прислали свои сочувственные пожелания, у дверей его дома побывал практически весь Лондон, и только королева Англии полностью проигнорировала болезнь герцога и не направила ему сочувственное письмо». После этого лорд Гревилл немедленно написал лорду Мельбурну, что «если королева не сделает этого в ближайшее время, то нанесет больший вред себе самой, чем герцогу Веллингтону».

Мельбурн попросил Чарльза Гревилла срочно приехать к нему и сообщил, что на самом деле королева «очень обиделась на герцога и испытывает огромное давление со стороны своего окружения». Гревилл еще раз выразил сожаление, что королева не нашла в себе сил позабыть все обиды и выказать сочувствие престарелому герцогу. При этом он добавил, что Виктория может попасть в сложное положение, если народ Англии узнает, что его королева так неуважительно отнеслась к весьма популярному в стране герцогу Веллингтону. Правда, Гревилл не обвинял в этом Мельбурна, так как прекрасно знал, что лорд прилагает немало усилий, чтобы хоть как-то исправить положение. «Боже мой, — воскликнул Мельбурн, — да я только тем и занимаюсь, что пытаюсь уладить этот конфликт!».

А когда Мельбурн спросил Гревилла, не будет ли слишком поздно отправить такое письмо прямо сейчас, тот немного подумал и сказал; «Лучше поздно, чем никогда». После этого лорд сел за стол и тут же написал королеве письмо, в котором настоятельно рекомендовал отправить герцогу Веллингтону послание с выражением сочувствия и пожеланием скорейшего выздоровления. «Полагаю, она это сделает немедленно?» — спросил Чарльз Гревилл. «О да, — уверенно сказал Мельбурн, — она отправит его прямо сейчас».

Вскоре после этого возникла проблема определения степени аристократического достоинства принца Альберта. Король Леопольд, который сожалел о том, что не принял в свое время предложенный ему аристократический титул герцога Кендала, предложил, чтобы принцу Альберту было даровано рыцарское звание и чтобы он как можно скорее «избавился от всех признаков иностранного происхождения». А для этого он должен стать английским пэром. Но королева Виктория неожиданно воспротивилась этому. «Кабинет министров согласился со мной, что Альберт не должен быть британским пэром, — ответила она дяде. — Не вижу в этом абсолютно никакого смысла». Позже она пояснила принцу Альберту, почему была против этого: «Англичане очень ревниво относятся к любому иностранному вмешательству в свои внутренние дела и уже успели зафиксировать в некоторых документах, что ни при каких обстоятельствах ты не станешь этого делать. Разумеется, я прекрасно понимаю, что ты никогда не будешь этого делать, однако если ты станешь пэром, то они все сразу же скажут о твоем намерении играть определенную политическую роль в стране. Надеюсь, ты понимаешь меня».

Сам же принц Альберт вовсе не стремился получить английское пэрство. «Это было бы для меня существенным понижением, поскольку я являюсь герцогом Саксонским и в этом качестве считаю себя намного выше герцогов Кентского или Йоркского». Он был вполне доволен своим статусом и не хотел иметь других титулов, кроме собственного. «Что же касается моего пэрства или опасений относительно того, что я стану заниматься политической деятельностью, моя дорогая, — писал он своей невесте, — то у меня есть только одно страстное желание — чтобы все эта суета не доставляла тебе каких-либо неприятностей».

Хотя сам принц довольно ясно выразил свое равнодушие к английскому пэрству, королева придерживалась твердого мнения, что ее супруг должен получить значительное превосходство над всеми другими пэрами страны, включая даже герцогов королевской крови. Если бы ей удалось этого добиться, то Альберт вполне мог бы стать королем-консортом.

И вновь главным ее противником стал недавно поправившийся герцог Веллингтон. Прерогативы королевской семьи, решительно заявил он, обозначены и зафиксированы в Парламентском акте, и там четко сказано, что герцоги не имеют никаких преимуществ перед другими высшими пэрами страны. Было бы несправедливо просить их поддержать изменения в этом документе, которые, несомненно, нарушат традиционные права и привилегии. А когда Чарльз Гревилл спросил герцога, что он думает по поводу аристократического положения принца Альберта, тот без колебаний ответил: «О, дайте ему тот самый титул, которым пользовался датский принц Георг. Другими словами, поставьте его непосредственно перед архиепископом Кентерберийским». Гревилл осторожно заметил, что это может не удовлетворить королеву Викторию. Услышав эти слова, герцог Веллингтон горделиво вскинул голову и с выражением нескрываемого презрения ответил: «Удовлетворить ее! Что это значит?».

Как и предполагал лорд Мельбурн, королева Виктория пришла в ярость, узнав об отказе правительства тори предоставить принцу Альберту статус высшего пэра Англии. Она была просто вне себя от гнева, проклинала на чем свет стоит своих дядюшек, называла тори «мерзкими» людишками, ответственными за все оскорбления в ее адрес. «Мой бедный Альберт, — писала она в дневнике, — как жестоко они обошлись с ним, моим добрым ангелом! Вы, тори, должны быть наказаны. Месть! Месть!».

В своем гневе королева не знала предела и набросилась с упреками даже на лорда Мельбурна. Прекрасно понимая, что общая неблагоприятная ситуация в стране, массовая безработица и нищета значительной части населения не позволили правительству выделить большую сумму на содержание ее будущего супруга, королева тем не менее не находила абсолютно никаких разумных оправданий для отказа парламента предоставить принцу Альберту статус высшего аристократического лица страны. Конечно, многоопытный лорд Мельбурн должен был бы предвидеть подобные трудности и ни в коем случае не обещать ей, что «все будет нормально». При этом он совершенно неумно заметил в свое оправдание, что ничего не произошло бы, если бы принц Альберт не был иностранцем. По его словам, иностранцы всегда создавали определенные трудности, в особенности это касается представителей рода Кобургов.

Королева Виктория резко возразила, что раньше Кобурги весьма успешно проходили через эту процедуру и никогда не вызывали такого неприязненного к себе отношения. При этом она добавила, что выходит замуж за принца Альберта вовсе не потому, что он принадлежит к роду Кобургов, а по причине искренней, бескорыстной и глубокой любви к нему. И он вполне заслуживает такой любви. Чуть позже лорд Мельбурн снова вызвал праведный гнев королевы, когда в ответ на ее слова о том, что принц Альберт совершенно равнодушен к другим женщинам и обращает внимание только на нее одну, бестактно заявил, что это всего лишь дело времени. «Такие вещи, — ухмыляясь, сказал он, — обычно происходят позже». Тактичные и деликатные люди никогда не скажут этого женщине накануне свадьбы. И уж тем более королеве. Рассказывая лорду Кларендону об этой истории, Мельбурн язвительно хихикал, а королева Виктория снова впала в ярость и со злостью прошипела, что «никогда не простит ему этого».

И она сдержала свое слово, хотя в то же самое время почти простила герцога Веллингтона, когда тот, прочитав памфлет Чарльза Гревилла, изменил свое мнение относительно аристократического статуса принца Альберта. К вящему разочарованию своего друга герцога Кембриджского, Веллингтон все же признал, что королева имеет «полное право требовать для своего супруга того аристократического достоинства, которое считает нужным». Вскоре после этого лорд-канцлер и генеральный прокурор единодушно утвердили составленный королевой государственный акт, предоставляющий принцу Альберту статус высшего пэра Англии. С этого момента отношение королевы Виктории к герцогу Веллингтону стало быстро меняться в лучшую сторону. В конце концов он поддержал просьбу королевы, чтобы во время свадебной церемонии во дворце Сент-Джеймс ее сопровождали только мать и одна из придворных дам. Тем самым он отказался от своего законного права сопровождать королеву, как это было во время свадебной церемонии короля Вильгельма IV, хотя на этом настаивал лорд Албемарл, главный конюший. Таким образом, герцог Веллингтон выступал в качестве независимого и беспристрастного судьи в вопросах жизни и деятельности королевского двора, причем зачастую вопреки воле и желаниям могущественных магнатов страны. Что же касается свадебной церемонии, то, как отмечали современники, «королева могла заставить его сесть в карету, выйти из нее или вообще принудить бежать за ней, как какую-нибудь дворняжку».

В конце концов королева решила изменить свое мнение насчет герцога Веллингтона и все-таки пригласить его на свадьбу. Разумеется, она и не думала прощать его полностью, но в то же время уже не могла проигнорировать его в таком важном и ответственном деле. «Наша милость, — пришел к выводу герцог, — все еще не пришла в себя».

Что же до принца Альберта, то он обращал мало внимания на титулы или вопросы аристократического превосходства. Гораздо больше его волновали в этот момент проблемы формирования своего придворного окружения. Он не без оснований полагал, что в это окружение должны войти люди с совершенно безупречной репутацией, в отличие от окружения королевы, куда входили люди, моральные достоинства которых вызывали большие сомнения. К ним он причислял любовниц лорда-гофмейстера, маркиза Каннингема, а также лорда-управляющего графа Оксбриджа, которые заняли весьма теплые места в Букингемском дворце и входили в ближайшее окружение королевы Виктории. Кроме того, там было немало Паджетов, в дополнении к лорду Альфреду Паджету, начальнику канцелярии, которая была известна как Паджет-клуб.

При этом принц Альберт лелеял надежду, что ему позволят самостоятельно подобрать свое окружение, куда, по его твердому убеждению, должны войти представители некоторых знатных германских родов, получивших «прекрасное образование и обладающих превосходными личными качествами». Искренно веря в то, что британской монархии не нужно отдавать никаких предпочтений той или иной политической партии, как это было при короле Вильгельме IV, который симпатизировал тори, или королеве Виктории, совершенно явно отдававшей предпочтение вигам, принц Альберт стремился сделать свое окружение беспартийным и политически беспристрастным. «Совершенно необходимо, — писал он королеве, — чтобы они представляли обе стороны, то есть в равной степени представляли интересы тори и вигов».

Королева, полностью поддерживаемая лордом Мельбурном, воспротивилась этому. «Что же касается твоих пожеланий относительно собственного придворного окружения, мой дорогой Альберт, — писала она принцу с нескрываемым раздражением, — то скажу тебе откровенно и честно: так не пойдет. Можешь полностью доверять мне в этом вопросе и быть уверенным, что тебя будут окружать действительно честные, преданные и совершенно безупречные в моральном отношении люди... Обещаю тебе, что среди них не будет бездельников, как не будет слишком молодых, неопытных людей, так и старых развратников. Лорд Мельбурн уже сообщил мне о нескольких кандидатах, я сочла их вполне приемлемыми».

Принцу Альберту не было смысла протестовать и спорить с королевой. «Мне очень жаль, — ответил он ей в письме, — что ты не предоставила мне возможности самому подобрать себе придворных. Это были бы в высшей степени достойные люди. Подумай о моем сложном положении, дорогая Виктория. Ведь мне придется оставить свой дом со всеми его слугами и придворными, расстаться с близкими и преданными друзьями и отправиться в страну, в которой все будет для меня новым и непонятным... Кроме тебя, у меня там не будет ни единой души, которой можно было бы доверить самые сокровенные мысли. И при всех этих нелегких условиях ты не сочла возможным предоставить мне право подобрать двоих или троих человек, которые уже давно пользуются моим расположением и внушают мне полное доверие».

Однако даже такая безобидная просьба будущего супруга не повлияла на позицию королевы. Даже лорд Мельбурн заметно смягчился и посоветовал ей пойти на уступки, но и это не помогло. А король Леопольд, зная твердый характер своей племянницы, обратился непосредственно к премьер-министру страны и попросил его приложить все усилия, чтобы убедить королеву принять «единственно верное решение». Но королева осталась непреклонной. «Это в духе дяди Леопольда, — писала она принцу Альберту. — Он давно уже считает, что должен верховодить всеми и всем... Мне очень неприятно говорить тебе о вещах, которые, как я полагаю, могут вызвать твое неудовольствие, мой дорогой Альберт... Я просто делаю то, что, несомненно, пойдет тебе на пользу».

Правда, вскоре после этого королева согласилась с тем, что при дворе может находиться герр Шенк, которого принц очень хорошо знает, и который будет занимать самую низшую придворную должность, не дающую ему права присутствовать за обеденным столом. А самый высокий придворный пост личного секретаря должен был занять Джордж Энсон — один из самых твердокаменных вигов, бывший секретарь вигского премьер-министра лорда Мельбурна и племянник сэра Джорджа Энсона, известного вига, получившего высокую придворную должность главы королевской опочивальни. Все отчаянные попытки принца Альберта убедить королеву, что назначение его личным секретарем бывшего секретаря вигского правительства может породить в народе беспочвенные слухи о его партийных предпочтениях, успеха не возымели, Королева твердо стояла на своем и просто не допускала каких-либо других вариантов. По ее мнению, мистер Энсон был «прекрасным молодым человеком, очень скромным, на редкость честным, чрезвычайно порядочным, хорошо образованным и мог бы оказаться весьма полезным» для супруга королевы. Все дальнейшие попытки принца Альберта отстоять право на формирование собственного окружения оказались столь же безрезультатными. По совету барона Штокмара принц Альберт в конце концов согласился с предложением королевы, но при том непременном условии, что Энсон еще до получения новой должности оставит свой прежний пост секретаря премьер-министра.

К полному удовлетворению королевы, принц Альберт весьма добродушно отнесся ко всем ее предложениям и не стал устраивать из этого серьезной проблемы. Незадолго до этого король Леопольд предупредил королеву, что принц «чрезвычайно расстроен» ее беспримерным упрямством и отплывает в Англию в подавленном настроении. Она даже приболела от переживаний, однако их встреча прошла благополучно. «Увидев дорогое и милое лицо», она забыла обо всех неприятностях, а он сделал вид, что ничего не случилось.

В первые минуты встречи они стали оживленно обсуждать предстоящую свадьбу. Королева решительно не согласилась с предложением принца, чтобы ее подружка на свадьбе непременно была из добропорядочной семьи, мать которой имела безупречную репутацию. Лорд Мельбурн был обескуражен подобным предложением. Позже он говорил Чарльзу Гревиллу, что принц Альберт «чересчур щепетилен в вопросах морали» и чрезвычайно болезненно относится к любым прегрешениям. По его мнению, принц просто не понимает, что по строгим моральным принципам можно судить только людей низшего сословия, а люди благородного происхождения должны находиться вне досужих сплетен и ложных моральных оценок. Королева возразила, что и для людей низшего сословия, и для высших аристократов должны быть единые моральные нормы и принципы, однако при этом признала, что ни в коем случае нельзя подстраиваться под слишком высокие требования морали, выдвинутые принцем Альбертом. Ведь из одиннадцати ее придворных дам большинство не соответствовало этим принципам. «Я всегда считала, — пояснила она принцу, — что нужно быть терпимым по отношению к другим людям. Я абсолютно уверена, что если бы мы с тобой не были хорошо воспитаны, если бы не получили соответствующего образования и если бы о нас не заботились наши родители, то мы могли бы давно уже расстаться».

Вечером накануне свадьбы королева Виктория и принц Альберт вместе посетили церковную службу и даже примерили подобранные для обручения кольца, помня все те недоразумения, которые происходили во время коронации. Принц, еще не отошедший от весьма утомительного переезда через Ла-Манш, во время которого испытал изматывающее чувство морской болезни, выглядел усталым и заметно нервничал. Он был бледен и напоминал обгоревшую свечу, в то время как королева пребывала в прекрасном расположении духа и не скрывала своего счастья. А поздно вечером Виктория отправилась спать с приятным осознанием того, что это ее последняя ночь, которую она проведет в постели одна Она спала крепко, безмятежно и волновалась только из-за того, что у нее может быть слишком много детей.

16. МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ.

«Я только муж, а не хозяин в этом доме».

В понедельник, 10 февраля 1840 г. королева Виктория проснулась рано утром от шума дождя, который громко стучал по окнам ее спальни. Однако позже тучи рассеялись и, как это часто бывало в ответственные дни ее жизни, на чистом небе появилось солнце. Любопытно, что такие дни в Англии обычно называют «королевской погодой». После завтрака, от которого она не отказалась вопреки старому предубеждению, что завтрак перед свадьбой не сулит ничего хорошего (Виктория называла этот предрассудок «глупой ерундой»), она отправилась к жениху, которому уже успела отправить записку следующего содержания: «Мой дорогой, как ты себя чувствуешь сегодня и хорошо ли ты спал? Я прекрасно выспалась и ощущаю себя вполне комфортно... Какая ужасная погода сегодня! Однако я надеюсь, что дождь скоро прекратится. Сообщи мне, мой любимый жених, когда будешь готов. Твоя верная и любящая Виктория».

После этого голову королевы украсили цветами апельсина, одели в белое атласное платье, прикололи сапфировую брошь, инкрустированную крупными бриллиантами — подарок принца Альберта, — и только тогда она в сопровождении матери и герцогини Сазерленд отправилась в королевскую церковь Святого Якова, где должна была состояться брачная церемония. Правда, сама королева не очень радовалась этому, обстоятельству, так как считала церковь не самым подходящим местом для такого торжества. Она предпочла бы ограничиться простой частной церемонией в одном из залов Букингемского дворца, если бы не настойчивые увещевания лорда Мельбурна. Ей очень не хотелось заключать брак в присутствии огромного скопления людей. Но главная причина заключалась в том, что в небольшом зале королевского дворца она могла ограничиться только самыми близкими людьми и воспользоваться этим предлогом, чтобы не приглашать тех, кто не вызывал у нее никаких симпатий.

Выдавал ее замуж герцог Суссекский, который чуть было не расплакался по этому поводу, но отдавал ее охотно и не скрывал своей радости. Впрочем, о нем уже тогда поговаривали, что герцог всегда охотно отдает другим то, что ему не принадлежит. Он повел ее к алтарю, где ее уже ждал бледный от волнения принц Альберт. Он был одет в униформу британского фельдмаршала, на которой ярко выделялся орден Подвязки. Многие наблюдатели не могли не заметить, что его нервозность еще больше усиливалась из-за нарочито громкого шепота со стороны королевы Аделаиды и его тетушки герцогини Кентской, которая в очередной раз возмущалась тем, что ей снова выделили место, не соответствующее высокому положению при дворе.

Продвижение королевы между рядами было затруднено неловкими движениями ее подружки, которая пыталась удержать не слишком длинное платье и тем самым путалась у королевы под ногами. Со стороны это напоминало неуверенную поступь молодой женщины, идущей босиком по холодному льду. На самом деле та просто-напросто боялась наступить королеве на пятки. Однако это уже не могло испортить прекрасного настроения Виктории. Правда, она была бледной и заметно нервничала из-за большого скопления людей, а цветки апельсинового дерева на ее голове постоянно подергивались. Но все ее ответы на традиционные вопросы священнослужителя были, по обыкновению, спокойными и не выдавали чрезмерного волнения. Более того, она проявила недюжинное терпение, когда герцог Норфолкский как граф-маршал стал настаивать на том, что по предоставленной ему привилегии именно он должен первым подписать документ о регистрации брака, а потом невероятно долго искал очки, выворачивая все свои карманы. И все это время другие приглашенные терпеливо ждали своей очереди засвидетельствовать столь важное событие в жизни королевы.

В отличие от процедуры коронации свадебная церемония королевы Виктории и принца Альберта прошла без серьезных недоразумений и откровенных срывов. Правда, дядя королевы герцог Кембриджский выглядел излишне веселым на фоне мрачной и подчеркнуто недовольной герцогини Кентской, постоянно хихикал и время от времени делал какие-то неуместные реплики в адрес новобрачных. Что же до жениха, то он был невероятно серьезен, с трудом справлялся с волнением и сбивчиво отвечал на вопросы священника.

А невеста, по общему мнению, вела себя превосходно, с изумительным достоинством и неподражаемым изяществом. Правда, тоже не без «некоторых эмоций», как отметил Чарльз Гревилл, но при этом совершенно спокойно, как и подобает истинной королеве. Легкое дрожание ее рук было заметно только в двух случаях: когда она только вошла в церковь и когда подошла к алтарю под гром аплодисментов. Но голос ее оставался ровным и спокойным, а взгляд — уверенным и ясным. Все заметили: когда Виктория уже выходила из церкви, она остановилась возле своей тети, королевы Аделаиды, и поцеловала ее, а матери лишь поклонилась и пожала руку.

Многие обратили внимание и на то, что из трехсот званых гостей насчитывалось всего лишь несколько членов партии тори. Чарльз Гревилл позже вспоминал, что кроме герцога Веллингтона и лорда Ливерпуля там было еще только трое представителей тори: лорд Уиллоби де Эрсби, маркиз Чомли (его присутствие требовалось в качестве лорда-гофмейстера) и лорд Эшли. Причем последний был приглашен только потому, что был женат на племяннице лорда Мельбурна леди Эмили Каупер. По словам Гревилла, королева Виктория самым тщательным образом составляла список гостей, проявляя привычную для нее щепетильность по отношению к каждой кандидатуре. Некоторые из наиболее глупых и легкомысленных придворных дам королевы позже хвастались, что их хозяйка сделала все возможное, чтобы на свадебной церемонии присутствовало как можно меньше тори. Она не позвала даже герцога Нортумберлендского и его супругу, которая до недавнего времени была ее гувернанткой. Точнее сказать, формально она их пригласила, но приглашение было отослано так поздно, что у тех просто не хватило времени собраться и приехать в церковь. Нет никаких сомнений: все это было сделано специально, чтобы не видеть герцога и герцогиню на свадебном торжестве. Ничто не могло быть более глупым и непорядочным, чем попытка превратить свадебную церемонию в исключительно вигское мероприятие. И если бы королева Виктория действительно хотела провести тщательный отбор гостей, она все же могла бы пригласить хотя бы герцога Ратленда и маркиза Экстера, которые совсем недавно с таким радушием принимали ее в своем доме во время путешествия по стране. Но Виктория этого не сделала и заполнила огромный зал исключительно вигами, отдав им полное предпочтение.

Вскоре королева Виктория вместе с супругом вернулись в Букингемский дворец, где их уже ждал громадный свадебный торт более трех ярдов в окружности. Его внесли четверо слуг и поставили перед молодоженами. Первым поздравить супругов подошел лорд Мельбурн. «Все прошло просто великолепно, — заверил он тихо Викторию и добавил, когда она благодарно пожала его руку: — Да благословит вас Господь, мадам». Справедливости ради следует отметить, что и сам лорд Мельбурн вел себя превосходно. Он крепко держал государственный меч и не качался из стороны в сторону, как это было во время коронации. Кроме того, он был прекрасно одет и даже пошутил, что его новый мундир — предмет главного восхищения на свадебной церемонии.

В течение получаса, когда королева и ее супруг остались одни перед началом обеда, Виктория поцеловала Альберта, отдав ему свое обручальное кольцо, а он, расчувствовавшись, сказал, что отныне между ними не должно быть никаких секретов и тайн. После обеда, как отметила в своем дневнике королева, «мой дорогой Альберт подошел ко мне и повел вниз по лестнице, где мы попрощались с мамой и примерно в четыре часа уехали домой. Уехали совсем одни, что было так приятно».

«Из Букингемского дворца в Виндзорский, — как сообщил позже Чарльз Гревилл, — они добирались почти четыре часа, встречая на улицах и площадях Лондона восторженный прием собравшихся людей, желающих им счастья. Все дороги были забиты огромными толпами ликующей публики, и им удалось прибыть в Виндзор только часов в восемь».

«Нас повсюду встречали с невероятным энтузиазмом, — подтвердила позже и королева. — На улицах собрались огромные толпы народу, люди кричали приветствия, махали руками, желали нам добра и счастья. Толпы людей сопровождали нас до самого Виндзорского дворца... они просто оглушили нас своими криками и поздравлениями. А когда мы проезжали мимо Итона, все мальчишки высыпали на улицу и громко приветствовали нас. Я действительно была тронута таким сердечным и теплым приемом».

По прибытии в Виндзор Виктория сразу же осмотрела приготовленные для них апартаменты, затем быстро переоделась и направилась к супругу. Альберт тоже снял свой мундир фельдмаршала, надел виндзорскую униформу и сел играть на пианино. Увидев жену, он встал и крепко обнял ее.

«В тот вечер мы ужинали в гостиной, — записала в своем дневнике королева. — Но у меня так разболелась голова, что к еде я практически не притронулась. Остаток вечера мне пришлось пролежать на диване в голубой комнате, но даже головная боль не могла испортить моего прекрасного настроения. У меня НИКОГДА, НИКОГДА не было такого удивительного вечера! А мой ДОРОГОЙ Альберт сидел рядом со мной на стуле и с такой любовью смотрел на меня, что даже голова кругом шла. Я была так счастлива, о чем и мечтать раньше не могла! Принц держал меня за руку и постоянно осыпал поцелуями. Он был так добр ко мне, так нежен, так благороден, так мил! Не знаю, как я могу отблагодарить Бога за то, что он послал мне такого мужа! Он называл меня нежными и добрыми словами, каких я никогда в жизни и не слышала. О, это был самый счастливый день в моей жизни! Да поможет мне Бог до конца исполнить свой супружеский долг и быть достойной такого благословения!».

А наутро королева Виктория все еще не могла поверить, что после бессонной, как она выразилась, ночи по-прежнему видит рядом с собою «прекрасное ангельское лицо» мужа; «Это просто невозможно выразить словами, — записала она в дневнике. — Он был так прекрасен в ночной рубашке и с открытой шеей». Она не могла поверить своему счастью даже тогда, когда они вместе завтракали, а потом долго гуляли на террасе королевского дворца, где в свое время так любил проводить время король Георг III вместе с королевой Шарлоттой и дочерьми. После прогулки на свежем воздухе королева Виктория писала письма в гостиной, а Альберт сидел рядом и не спускал с нее глаз. Точно так же она наблюдала за ним, когда он брился в ванной комнате, а потом помогал ей надеть чулки.

В свой первый день медового месяца королева написала письмо лорду Мельбурну, в котором еще раз заверила того, что очень счастлива с мужем и не можем поверить в это счастье. А королю Леопольду Виктория написала, что после свадьбы считает себя «самым счастливым существом на земле». При этом она добавила, что ее муж является «ангелом», а сама она не может поверить, что в мире есть хотя бы один человек, который более счастлив, чем она.

Медовый месяц продолжался в обычном ритме день за днем, и в конце концов принц Альберт устал от него. Даже лорд Мельбурн как-то заметил, что эти дни были похожи на «ураган». Первый вечер стал для молодоженов единственным, который им удалось провести наедине друг с другом. Но уже во вторник был устроен ужин на десять персон, его королева Виктория расценила как «очень веселую, забавную и просто замечательную во всех смыслах вечеринку». Но принц был до такой степени истощен, что не проявлял никаких признаков радости. На следующий день королева собрала еще одну вечеринку с танцами и музыкой. Все это напоминало «нескончаемое веселье» — так с нескрываемым неудовольствием отметил позже Чарльз Гревилл. «Даже ее лучшие друзья были шокированы тем обстоятельством, что она не желает приспособиться к давним английским традициям, которые предписывают молодоженам удалиться на некоторое время от посторонних глаз и предаться своим утехам, от которых не может отказаться ни одна английская женщина. Однако королева даже думать об этом не хотела... Леди Пальмерстон сказала мне вчера вечером, что, к сожалению, возле королевы нет ни единого человека, который мог бы подсказать ей, что подобное поведение противоречит не только традициям, но и здравому смыслу. Однако никто не смел напоминать ей об этом. Или королева просто не захотела услышать таких подсказок. То же самое сообщил мне министр внутренних дел лорд Норманби. Очень жаль, что этого не сделал лорд Мельбурн, к мнению которого она всегда прислушивается... Вероятно, он просто не подумал об этом».

Что же до принца Альберта, то он уже делал ей такое Предложение, причем еще до свадьбы. «Было бы весьма неплохо, -сказал он невесте, — не нарушать старых британских традиций, в соответствии с которыми молодожены в течение нескольких недель скрываются от посторонних глаз и вообще покидают город и суетливое общество». После свадьбы он еще раз предложил жене удалиться от посторонних глаз хотя бы на неделю, но получил решительный отказ.

И на этот раз королева Виктория ответила ему в таком же резком тоне, что и во время их споров относительно права принца подбирать себе собственное придворное окружение.

«Мой дорогой Альберт, ты совершенно не понял сути дела. Ты, вероятно, забыл, моя любовь, что я - суверен, королева Англии, и что мое положение обязывает меня быть на своем месте. Государственные дела нельзя приостановить даже на день. Каждый божий день в стране заседает парламент, и каждый день происходят какие-то события, которые могут потребовать моего незамедлительного участия. Считаю совершенно невозможным для себя уехать из Лондона хотя бы на короткое время. Даже два или три дня были бы слишком долгим отсутствием для правящего монарха... Уже на второй день я должна приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей... И я не могу справиться с ними одна. Этим и объясняется мое желание остаться здесь».

Отказавшись продлить медовый месяц, королева Виктория тем не менее была преисполнена решимости максимально использовать предназначенные для этих целей три дня. В среду она с огромным удовольствием танцевала допоздна, а ночью, вернувшись в спальню, застала крепко спящего мужа. Она разбудила его, и они отправились в постель. Но в четверг, когда снова устроили вечер танцев, она не расставалась с Альбертом, который старался не отстать от жены и отплясывал что было мочи.

Полночные танцы не предполагали, однако, что королевская чета может долго нежиться в постели. По словам Гревилла, многие придворные обратили внимание на то, что после первой брачной ночи молодожены встали очень рано и долго бродили по спальне. «На самом деле королева и принц встали в половине девятого, что было нехарактерно для Виктории. И тем не менее кажется странным, что их первая брачная ночь была такой короткой. Я не преминул сообщить леди Пальмерстон, что если так и дальше пойдет, то стране не дождаться появления принца Уэльского».

И все же эти дни — «очень, очень счастливые дни» — были слишком коротким сроком для королевы. «Любовь и нежность» принца Альберта были выше всяких похвал. Она испытывала «божественное удовольствие» от того, что может в любой момент «целовать его мягкие щеки и прижиматься губами к его пухлым губам». А когда она вернулась в Лондон, лорд Мельбурн заметил, что она заметно похорошела. «Да, — подтвердила королева, - и пребываю в прекрасном расположении духа». А после этого добавила, что «никогда не думала, что в ее жизни будет так много счастья».

Виктория с удовольствием гуляла с мужем во дворе Букингемского дворца и слушала его увлеченный рассказ о названиях деревьев и цветов. Однажды леди Литтлтон видела, как принц Альберт вошел в спальню королевы раскрасневшийся от верховой езды в парке. Это была удивительная пара. Виктории нравилось, когда он быстро ел за обеденным столом, а потом вставал, не дожидаясь остальных, давая понять, что обед окончен. А вечерами они обычно собирались в гостиной, играли на пианино и пели дуэтом, А когда королева была занята важным разговором с лордом Мельбурном, принц Альберт обычно садился за шахматный стол и полностью погружался в игру. Иногда они играли в шахматы вместе. А однажды все придворные разгадывали кроссворды и играли в алфавит, определяя слова по начальным буквам. Причем зачастую игра была на деньги, правда, ставки при этом были не очень высокими, а главная проблема для придворных заключалась в том, чтобы всегда держать при себе новые монеты, так как по придворному этикету старые монеты нельзя было давать королеве.

Однажды они играли в слова, и лорду Мельбурну выпало отгадать слово «удовольствие». Королева решила помочь Мельбурну и намекнула, что это вполне общеупотребительное слово, а принц Альберт тут же добавил, что это вовсе не «общеупотребительное явление». Мельбурн немного подумал и сказал: «Неужели это «правда» или «честность»?» Они долго смеялись над его остроумной шуткой.

Надо сказать, что принц Альберт далеко не всегда и не во всем разделял увлечения своей супруги. Как-то он признался барону Штокмару, что считает ее «прекрасным человеком, который немного испорчен дурным воспитанием». Она была сильной, волевой, целеустремленной, вдумчивой, рассудительной и даже временами доброй, но часто впадала в отчаяние, проявляла нетерпение и могла потерять самообладание от сущего пустяка. Разумеется, не было никаких сомнений, что он совершенно искренне любил жену, но в то же самое время его беспокоила мысль о ее властном характере и собственной неспособности противостоять упрямым капризам. Кроме того, ему не нравилась твердая убежденность Виктории в том, что он ни при каких обстоятельствах не должен заниматься политическими делами. Его даже не приглашали в комнату, когда там шли серьезные беседы с премьер-министром, а королева никогда не обсуждала с ним государственные дела. Когда же он все-таки пытался хоть как-то завязать с ней разговор о политических проблемах, она тут же меняла тему разговора. Разумеется, при таком положении дел она не показывала ему государственные бумаги, не знакомила с деятельностью государственных департаментов, а обо всех важных событиях в стране он узнавал из газет или из досужих сплетен придворных.

Это было для принца Альберта тем более неприятно, поскольку он хорошо знал по рассказам брата, что принц Фердинанд Саксен-Кобургский, будучи мужем королевы Португалии Марии да Глории, одновременно считался королем-консортом и в этом качестве принимал самое активное участие в решении всех важных государственных дел, а не только целовал ее руку и исполнял рутинные придворные обязанности. А англичане, как часто повторяла ему королева Виктория, были чрезвычайно «ревнивы к любому иностранному вмешательству во внутренние дела их правительства».

«У меня есть ощущение, — говорил лорд Мельбурн Джорджу Энсону, — что главной причиной такого ее поведения является опасение, что это может породить массу недоразумений и споров с супругом. Она считает, что семейная гармония может существовать только в том случае, если оба будут избегать конфликтных ситуаций». Однако нет никаких сомнений, что в основе подобного поведения королевы лежит ее стойкое нежелание делить свою власть с кем бы то ни было, даже с любимым и обожаемым мужем.

А король Леопольд придерживался совсем другого мнения. «И в бизнесе, и во всем остальном, — говорил он, — принц должен быть важным помощником для королевы. Он просто обязан быть для нее ходячей энциклопедией, с помощью которой она могла бы ответить на любой вопрос, который не может решить в силу недостаточности образования или воспитания. И при этом королева не должна иметь никаких секретов от мужа, вне зависимости от предмета обсуждения». Однако эти секреты все же существовали. Поэтому у принца Альберта возникало всякий раз крайнее неудовольствие, когда королева решительно отказывала ему в праве давать какие-либо советы. Если, к примеру, в королевский дворец приходила официальная почта с пометкой «срочно на подпись», то королева всегда спешила подписать их немедленно, а принц Альберт советовал ей не торопиться и поразмыслить над документами несколько дней. По его мнению, такие срочные бумаги должны были бы вызывать у королевы чувство негодования, поскольку важные решения не принимаются впопыхах и без надлежащего изучения.

Что же до самой королевы, то она стремилась ограничить роль принца как партнера в делах лишь незначительной «помощью при разборке бумаг». Как говорил принц Альберт своему другу принцу Уильяму Лёвенштейну, «в семейной жизни я очень счастлив, но постоянно испытываю трудности в определении своего места в обществе, которое соответствовало бы моему достоинству. Именно поэтому я только муж, а не хозяин дома».

В их взаимоотношениях были, конечно, и другие проблемы. Так, например, принц Альберт не разделял привязанности жены к различного рода увеселительным мероприятиям при дворе, к ее страстному желанию танцевать до полуночи, а затем позднему отходу ко сну. Бурной и неугомонной суете городской жизни он предпочитал более спокойную и размеренную жизнь в сельской местности, к тому же привык рано ложиться спать. Он часто говорил своему брату, что иногда у него возникает желание вернуться в Кобург, в «маленький уютный домик», а не проводить время в огромном городе и выполнять какие-то странные обязанности, которые возложила на него семейная жизнь.

А когда принц чувствовал себя предельно усталым или раздраженным непривычным ритмом придворной жизни, то обычно злился по пустякам и проявлял недовольство каждой мелочью. Часто его видели спящим после ужина, и в таких случаях королева требовала разбудить его и продолжать веселье. Свидетелем одного из таких случаев невольно стал французский посол в Англии Гизо, который присутствовал на одной из вечеринок вскоре после свадьбы. «Принц Альберт спал. Она посмотрела на него, мило улыбнулась, а потом недовольно поморщилась и толкнула его локтем под бок. Он проснулся и понимающе кивнул головой, после чего снова уснул».

Принцу Альберту действительно было скучно по вечерам, и он ощущал разочарование тем обстоятельством, что не вполне способен выполнять все придворные обязанности и в особенности не может долго беседовать с постоянно находящимися при дворе литераторами и учеными. При этом он прекрасно понимал, что подобное общение помогло бы ему лучше узнать повседневную жизнь в стране.

Принц Альберт вовсе не был мрачным человеком с угрюмыми взглядами на происходящее. В действительности он умел получать удовольствие от жизни, но его возможности были далеко не безграничны. Он не являлся таким гедонистом, как его жена, и не мог полностью отдавать все свои силы придворному веселью. Ему никак не удавалось привыкнуть к английской кухне и местному климату, поэтому он очень быстро уставал от того, что большую часть времени ему приходилось говорить по-английски. Надо сказать, что простые англичане всегда принимали его весьма доброжелательно, однако представители высших слоев общества проявляли крайнюю сдержанность и редко выказывали ему свои симпатии. А некоторые члены королевской семьи демонстрировали по отношению к нему откровенную неприязнь. Так, например, герцог Кембриджский стал недовольно ворчать, когда кто-то на несколько дюймов отодвинул его знамя ордена Подвязки в часовне Святого Георгия в Виндзоре, чтобы освободить дорогу для «этого молодого чужеземного выскочки». А его супруга герцогиня Кембриджская пошла еще дальше и даже не соизволила встать, когда во время ужина провозгласили тост за здоровье принца Альберта.

Неприязнь между герцогиней Кембриджской и принцем Альбертом стала еще сильнее, когда ее сын, этот «одиозный» парень, как выразилась королева Виктория, по слухам, стал виновником неожиданной беременности леди Огасты Сомерсет. Принц Джордж Кембриджский давно уже пользовался нелестной репутацией дамского угодника, хотя и был при этом весьма стеснительным молодым человеком, а леди Огаста — старшая дочь герцога Бофорта — была женщиной с «дурной репутацией, готовой на все ради исполнения своих причудливых и страстных капризов». Таким образом, для подобных слухов, несомненно, были некоторые основания, а принц Альберт был и вовсе убежден в их правдивости. Однако ни он, ни королева Виктория не захотели разговаривать на эту тему с самой леди Огастой, когда та появилась при дворе, и приказали придворным дамам сделать то же самое. А когда принцу пытались доказывать, что все эти слухи являются совершенно беспочвенными, он неизменно отвечал, что если этого и не было на самом деле, то вполне могло быть при других обстоятельствах. В конце концов он нажил себе непримиримых врагов в лице герцогов Кембриджского и Бофорта, которые еще долго «кипели от возмущения и негодования».

После этого случая принц Альберт стал еще более непопулярным среди высшей аристократии страны, чем прежде. Его честность, совершенно очевидное для всех умственное превосходство, прекрасное образование, мастерство удачливого охотника, аристократические манеры, искушенность в танцах и других светских ритуалах, его умение кататься на коньках, хорошо держаться в седле, прекрасно плавать, талантливо играть на пианино и неплохо петь — все это вызывало у многих придворных скорее чувство зависти и ревности, чем восхищения. А во время беседы за ужином принц Альберт всегда демонстрировал прекрасную эрудицию, начитанность, компетентность во многих вопросах культуры и искусства, что тоже не могло остаться нет замеченным. Как отмечал позже барон Штокмар, окружающие его люди стали искать недостатки там, где принц был бессилен что-либо возразить. Они всегда могли сказать: «Посмотрите, как бездарно сшит его костюм» или «Посмотрите, как ужасно он пожимает руку». Даже в его манере ездить верхом на лошади многие начинали видеть что-то германское, стало быть, грубое, невежественное.

А самое слабое место они находили в манере принца общаться с женщинами, когда тот чувствовал себя не в своей тарелке и часто терялся. Его упрекали в том, что он был слишком стеснителен, скован, сдержан, не умел красиво поддержать беседу, плохо ухаживал, избегал смотреть прямо в глаза, часто краснел от смущения. Многие заметили, что во время прогулок в саду Букингемского дворца со своим любимым псом принц Альберт молча проходил мимо придворных дам, не обращая на них абсолютно никакого внимания. Разумеется, они видели в этом нечто ущербное, нечто, такое, что указывает на его немецкое происхождение.

Обычно принц Альберт объяснял Виктории, что просто не видит в них никакого шарма и поэтому не считает нужным делать им пустые комплименты. Как он сам признался своему секретарю, он «никогда не испытывал никакого искушения в отношении даже самых красивых женщин». Более того, даже сама мысль о каких-то интимных связях с посторонними женщинами казалась ему совершенно кощунственной. Разумеется, королева была весьма довольна таким отношением мужа к другим женщинам, но многие придворные дамы считали его выскочкой, занудой и совершенно холодным человеком, неспособным на страстный поступок. Более того, они считали такое поведение унизительным для себя и совершенно искренне полагали, что принц Альберт своим равнодушием наносит им недопустимое оскорбление. Кроме того, их возмущало, что он не позволял придворным дамам сидеть в его присутствии, что они расценивали как недопустимое высокомерие по отношению к ним. Однажды беременная леди Рассел почувствовала легкое недомогание, и королева приказала ей сесть на стул, но при этом посадила впереди нее другую даму, чтобы принц Альберт не заметил столь откровенного нарушения придворного этикета.

Хорошо осознавая свою непопулярность среди высших слоев британского общества и даже среди придворных, принц Альберт все больше страдал от тоски по родине. А когда его отец уехал домой после краткосрочного визита в Англию, Альберт неожиданно расплакался. Королева попыталась успокоить его, но он еще больше смутился от столь немужского поведения и убежал к себе в спальню. Она поспешила за ним, но все ее попытки успокоить любимого мужа успеха не имели. При этом он напомнил ей, что она никогда не знала своего отца, что все ее детство прошло в ужасном одиночестве, а вот он по сравнению с нею многое оставил на родине.

Королева была растрогана таким отчаянным приступом ностальгии. «Боже мой, — писала она в дневнике, — если бы кто знал, как я хочу сделать своего любимого мужа счастливым и жизнерадостным!».

17. РОБЕРТ ПИЛЬ.

«Не могу понять, как можно желать таких вещей, в особенности в самом начале супружеской жизни».

Через несколько недель после свадьбы королева Виктория неожиданно обнаружила, что беременна. Это событие должно было коренным образом изменить карьеру принца Альберта в качестве консорта. А королева, напротив, была крайне раздосадована этим обстоятельством. Это была «единственная вещь», которой она боялась. Узнав о беременности, она пришла в «ярость» и заявила в письме вдовствующей герцогине Саксен-Кобург-Готской, что для нее это «самое ужасное, что может произойти». «Я Действительно расстроена этим известием, — жаловалась она, — и считаю, что оно может испортить все мое счастье. Я всегда ненавидела саму возможность этого и молила Бога днем и ночью, чтобы остаться свободной хотя бы первые шесть месяцев... Не могу понять, как можно желать таких вещей, в особенности в самом начале супружеской жизни». И если все ее «мучения будут вознаграждены какой-нибудь отвратительной девчонкой», писала она королю Леопольду, то готова была утопить ее.

Незадолго до родов королева проконсультировалась у Чарльза Лоукока, известного в стране акушера и гинеколога. Позже доктор Лоукок рассказал своей подруге леди Махоун, что поначалу «чувствовал себя неловко и не  мог избавиться от смущения», но королева быстро успокоила его и сделала все возможное, чтобы подобных настроений у него больше не возникало.

«Она не испытывала абсолютно никакого стеснения и всегда была готова выразить любое свое желание, касающееся ее нынешнего состояния, — рассказывал доктор Лоукок леди Махоун, которая пересказала этот разговор Чарльзу Арбатноту, а тот — своему другу герцогу Веллингтону. — Причем делала это непосредственно и самым простым языком. Прежде всего она поинтересовалась у Лоукока, не будет ли ей слишком больно во время родов. Он ответил, что такую возможность исключать полностью нельзя, но при этом выразил уверенность, что ее величество, несомненно, перенесет роды без особых трудностей. «О да, — без колебаний ответила королева, — я могу вынести любую боль, как и все другие люди...» В целом же у доктора Лоукока сложилось не очень хорошее впечатление о внешности королевы. Он отметил, что она подурнеет во время и после родов и к тому же станет чрезвычайно толстой. Ее фигура даже сейчас отличается изрядными размерами, поскольку она не пользуется корсетами и другими средствами для поддержания формы тела, а после родов она станет похожей на бочку.

Доктор Лоукок также сообщил, что во время родов королевы не будет никого, кроме него самого и ее служанки. А когда ему сказали, что для Виктории это будет очень удобно, он ответил, что, судя по ее раскованности и манерам поведения, она не станет возражать, даже если при этом будет присутствовать весь мир.

Что же касается принца Альберта, то это известие для него стало даром Божьим. Прежде всего парламент должен был рассмотреть вопрос о наследнике и регенте на тот случай, если произойдет несчастье и королева умрет при родах. После долгих споров депутаты парламента приняли специальный билль о регентстве, в соответствии с которым единственным регентом на случай смерти королевы должен быть принц Альберт. Причем главную роль в принятии этого билля сыграл, как ни странно, герцог Веллингтон, который стал пользоваться еще большим уважением со стороны королевы Виктории. Он настоял на том, что полномочным регентом до наступления совершеннолетия законного наследника в случае смерти королевы может быть только принц Альберт.

«В случае преждевременной смерти королевы, — поспешил не без гордости сообщить своему брату принц Альберт, — и до наступления совершеннолетия законного наследника престола я должен стать регентом королевства, причем без какой бы то ни было опеки со стороны Тайного совета. Надеюсь, ты понимаешь всю важность такого решения и тот отрадный факт; что отныне мое положение в стране станет совершенно другим».

А в следующем месяце, когда в работе парламента был объявлен перерыв, принц Альберт приехал туда вместе с королевой и сидел рядом с ней в Вестминстере. В сентябре его письменный стол был придвинут к ее столу, и они подолгу засиживались в Букингемском дворце и Виндзорском замке. В том же месяце принц Альберт был назначен членом Тайного совета и был избран почетным гражданином Лондона. Кроме того, он выступил со своей первой публичной речью в качестве президента Общества противников рабства. Несмотря на его волнение, речь получилась удачной, а лорд Холланд сообщал позже, что в обществе стало модным хвалить принца Альберта. Того же мнения придерживался и лорд Мельбурн, беседуя с королевой по поводу его возможного регентства. «Три месяца назад они бы ни за что на свете не сделали этого. И все это благодаря его покладистому характеру».

Принц Альберт не без удовольствия сообщал барону Штокмару, что в последнее время его «постоянно обеспечивают интересными газетами», а брату он писал в это же время, что «чрезвычайно доволен поведением Виктории в течение последних нескольких месяцев. За это время у нее только дважды было дурное настроение... И вместе с тем она стала больше доверять мне».

* * *

Постоянным источником беспокойства и скандалов при дворе по-прежнему оставалась баронесса Лецен, которая хотя и перестала играть ведущую роль в жизни королевы, но тем не менее пыталась делать все возможное, чтобы сохранить свое влияние на нее. Надо сказать, что это влияние все еще оставалось довольно ощутимым, так как королева Виктория обожала Лецен и немного даже ее боялась. Как выразился ее муж Альберт, Виктория не могла решительно противостоять всяческим слухам и сплетням, которые распространялись при дворе не без участия баронессы Лецен. И даже в те редкие времена, когда Виктория и Альберт оставались наедине друг с другом, острый нос баронессы то и дело появлялся в дверях их спальни, и она постоянно напоминала королеве о каких-то важных придворных проблемах, которые непременно нужно было решить в этот момент. Разумеется, это не могло нравиться принцу Альберту, который терпеть не мог эту «старую ведьму», или «желтокожую леди», прозванную им так из-за цвета лица, постоянно нарушавшую их покой и сующую нос во все их дела.

Неприязнь принца к баронессе Лецен быстро переросла в ненависть, когда он узнал, что именно она больше всех противилась назначению его единственным полноправным регентом в случае непредвиденной смерти королевы. Кроме того, она яростно выступала против того, чтобы принц сопровождал королеву на первое заседание парламента, и не хотела, чтобы он сидел рядом с троном во время ее традиционной речи перед депутатами. Более того, баронесса Лецен часто повторяла королеве, что ее муж не должен иметь никакой реальной власти в стране и не имеет права занимать официальное положение.

Несмотря на все эти происки, принц Альберт по-прежнему демонстрировал полное спокойствие и не предпринимал никаких решительных мер против баронессы Лецен, хотя барон Штокмар часто осуждал его за такую мягкотелость и нерешительность. По словам барона, он предпочитал «оставаться в стороне, внимательно наблюдать за происходящим и всеми силами избегать ненужных конфликтов». Кроме того, как не без оснований считал барон Штокмар, принц Альберт очень боялся вызвать гнев королевы и старался не провоцировать ее на семейные скандалы. Ведь именно симптомы умственного расстройства повлияли на жизнь и деятельность ее дедушки короля Георга III. Тем же недугом, хотя и в гораздо меньшей степени, страдал ее дядя король Георг IV.

Именно поэтому, как считал Штокмар, королева Виктория продолжала оставаться «под влиянием баронессы, причём в большей степени, чем она сама предполагала».

Первая дочь королевы Виктории, которую при крещении назвали Викторией Аделаидой Марией Луизой, а придворные предпочитали называть просто Пусси, родилась 21 ноября 1840 г. в ненастный, ветреный и дождливый день в Букингемском дворце. Роды продолжались около двенадцати часов, проходили тяжело, доставляя матери «множество страданий», и случились за две недели до ожидаемого срока. Королева стойко перенесла все муки родов и была «совершенно спокойной, когда начались схватки». При родах присутствовали герцогиня Кентская и принц Альберт. Они крепко держали королеву за руки и всячески подбадривали ее, пока доктор Лоукок принимал ребенка. В соседней комнате, дверь которой во время родов оставалась открытой, находились трое других докторов, а чуть подальше нетерпеливо ерзали на стульях премьер-министр с членами своего кабинета и другие важные государственные персоны, включая, разумеется, архиепископа Кентерберийского, епископа Лондонского, лорда-управляющего королевским двором, лорда Эррола, который позже утверждал, что видел мучительные роды королевы и мог слышать все, что она говорила в этот момент. После родов ребенка принесли в их комнату и положили на стол совершенно голого, чтобы все могли засвидетельствовать столь важное для британской монархии событие.

Первое, что сделала королева после родов, так это высказала свое неудовольствие обстоятельством, что родилась девочка, а не мальчик. Принц Альберт тоже был заметно разочарован, но когда доктор Лоукок радостно выкрикнул: «О, мадам, у вас принцесса!» - королева нашла в себе силы улыбнуться и сказать: «Ничего страшного, следующим будет принц».

На самом же деле она очень надеялась, что детей у нее будет не слишком много, причем не важно, какого пола. А когда король Леопольд бестактно заметил, что считает новорожденную принцессу Викторию первой из длинного ряда детей, королева Виктория не без злости ответила: «Вы не можете желать, чтобы я стала матроной огромного семейства, так как сами сможете потом убедиться, что большая семья не принесет ничего хорошего ни мне, ни вам, ни кому бы то ни было другому. А больше всего она не принесет ничего хорошего стране. Но в основном пострадаю я, поскольку не смогу уже сохранить прежнюю независимость и твердость в делах. Мужчины никогда не думают, или думают очень редко, о том, как тяжело нам, женщинам, проходить через все это слишком часто».

Во время родов и в течение первых двух недель после родов, когда королева находилась в постели, принц Альберт охотно выполнял роль ее «сердобольной матери» и был ее «самой доброй, самой отзывчивой и самой мудрой няней». Он подолгу сидел рядом с кроватью в темной комнате, читал Виктории любимые книги или писал от ее имени письма. Он собственноручно перенес ее с кровати на более комфортную софу, а потом безропотно помогал ей переходить в другую комнату. Он являлся к ней по первому зову, а по вечерам терпеливо проводил время за ужином с герцогиней Кентской.

Правда, и награда за все эти неудобства была достаточно весомой. В день рождения принцессы он представлял интересы королевы на заседании Тайного совета, а десять дней спустя он с гордостью написал своему брату: «У меня сейчас масса самых неотложных дел, и к тому же приходится заниматься политическими делами Виктории». По словам его личного секретаря Джорджа Энсона, с которым принц не только нашел общий язык, но и подружился, это повышение его официального статуса «было вызвано прежде всего тем фактом, что многие члены кабинета министров и парламента вынуждены были обращаться к нему для решения самых неотложных политических проблем. Тот факт, что одним из них был герцог Веллингтон, окончательно убедил Викторию в принципиальной способности принца Альберта решать важные государственные дела и быть для нее чем-то гораздо большим, чем просто помощником королевы. Он действительно хотел быть настоящим главой семейства, полноправным хозяином в своем доме, суперинтендантом всего королевского двора, управляющим в ее личных делах, единственным верным советником в вопросах политической жизни и единственным полноправным помощником в ее отношениях со своим правительством... Словом, он стремился стать ее личным секретарем и постоянным министром».

Однако то удовлетворение, которое принц Альберт получал от ощущения своей растущей популярности и влияния, вскоре было почти полностью разрушено его беспокойством относительно политических симпатий и партийных предпочтений королевы. Правительство ее лучшего друга лорда Мельбурна оказалось в весьма сложном положении, когда летом 1841 г. тори одержали убедительную победу на всеобщих выборах. Во время выборов королева, которая сочла излишним сообщить ему о своих планах по поддержке вигов, опасаясь отрицательной реакции, привлекла его к поездке по домам наиболее влиятельных и богатых магнатов вигской партии с целью поддержания их убывающего влияния. Другими словами, она решила посетить те дома старой вигской аристократии, в которых ее так доброжелательно принимали еще до восшествия на трон. Как известно, тогда это вызвало неодобрительные отзывы со стороны правившего короля Вильгельма IV, который был против слишком активной партийной привязанности монархов. Они посетили Чатсворт и аббатство Уоберн, Пэнсхенджер — дом племянника лорда Мельбурна графа Купера, Брокет-Холл — дом самого Мельбурна.

Принц Альберт тоже был против такой поездки, поскольку не одобрял соперничество между различными политическими партиями, которое всегда сопровождалось грязными слухами, сплетнями и взаимными обвинениями. Но больше всего его беспокоил тот безрадостный факт, что грязная предвыборная борьба «деморализует низшие классы» общества и «развращает высшие классы». По его твердому убеждению, монархия должна быть выше партийной борьбы, и он часто напоминал королеве, что ее долг заключается именно в сохранении конструктивного нейтралитета».

И все же, когда тори одержали на всеобщих выборах убедительную победу, королева не смогла скрыть своего разочарования. Впрочем, она даже и не пыталась это сделать и во всеуслышание заявила, что не намерена встречаться с «этим плохим человеком Робертом Пилем, который так недостойно вел себя в прошлом». Более того, она отклонила официальное приглашение присутствовать при открытии первой сессии парламента и не выразила никакого желания принять в королевском дворце нового премьер-министра Роберта Пиля, который пришел на смену ее лучшему другу лорду Мельбурну и с которым она так охотно встречалась почти каждый божий день в течение последних четырех лет. «Эти одиннадцать последних дней, — писала она королю Леопольду, — были для меня самым длинным периодом времени, в течение которого я не видела его. Можете представить себе, что означают для меня все эти политические перемены». Она действительно привыкла к нему, выросла на его глазах и не могла сделать ни единого шага, не услышав от него мудрого совета. А сэр Роберт Пиль был слишком стеснительным и всегда смущался перед королевой. Как говорил Чарльз Гревилл, она могла бы найти с ним общий язык, если бы он твердо стоял на ногах.

Лорд Мельбурн пытался успокоить королеву и поддержать ее морально. Он пообещал, что будет регулярно писать ей и поддерживать с ней отношения в качестве, как он сам выразился, «очень полезного и ценного друга, находящегося вне кабинета министров». Какое-то время он действительно делал это, несмотря на недовольное ворчание как Роберта Пиля, так и барона Штокмара. Кстати сказать, последний не преминул упрекнуть в этом лорда Мельбурна, но тот послал его ко всем чертям. Но когда Штокмар предупредил его, что Роберт Пиль угрожает подать в отставку, а его близкая знакомая миссис Нортон распускает всяческие слухи о продолжающейся связи между бывшим премьер-министром и королевой, лорд Мельбурн стал писать Виктории все реже, а потом вообще перестал посылать письма с комментариями наиболее деликатных политических проблем.

Конечно, лорд Мельбурн с трудом поборол в себе желание как можно чаще встречаться с королевой и сам признавался ей в этом, но неизменно подчеркивал, что ужасно устал и хочет хоть немного отдохнуть от государственных дел. Кроме того, он заверил Викторию, что оставляет ее в хороших и надежных руках. «Принц Альберт прекрасно разбирается во всех делах, — говорил он, — имеет ясный ум и превосходное образование». Другими словами, она могла во всем положиться на помощь супруга и доверять ему самые сложные государственные дела. По его мнению, у принца Альберта сложилось «высокое мнение о суждениях ее королевского величества, о характере и личных достоинствах».

Чтобы хоть как-то наладить отношения королевы со своим премьер-министром, лорд Мельбурн посоветовал ей уступать Роберту Пилю в мелочах и не провоцировать его на слишком резкие заявления. С другой стороны, он попросил Чарльза Гревилла поговорить с премьер-министром и помочь ему найти правильной тон в общении с королевой.

«Что бы он ни совершал и что бы ни предлагал, — убеждал лорд Мельбурн, — пусть он делает это внятно, четко и достаточно аргументированно. Королева не страдает манией величия и прекрасно осознает, что многие вещи остаются за пределами ее понимания. Именно поэтому она требует, чтобы все сложные вопросы ей объясняли наиболее доступным и простым образом, а также довольно конкретно и в мельчайших подробностях. Но при этом нужно быть лаконичным, кратким и ясно излагать суть дела. Она не любит слишком длинных разговоров, и даже я не осмеливался оставаться с ней слишком долго».

Некоторое время спустя лорд Мельбурн передал премьер-министру через Джорджа Энсона еще один полезный совет. Он предлагал Пилю не раздражать королеву слишком утомительными для нее «разговорами о религии».

Надо сказать, что больше уважения премьер-министр вызвал у принца, который на самом деле был очень похож на Роберта Пиля — такой же стеснительный, серьезный и счастливо женатый. Этим он отличался от легкого в общении и веселого лорда Мельбурна, с которым королеве было так просто и комфортно. Принц Альберт побудил королеву быть более снисходительной к Пилю, несмотря на все те конфликты, которые у нее были в 1839 г. во время обсуждения с ним персонального состава ее придворных дам.

На заседании Тайного совета, который рассматривал кандидатуры новых министров, королева Виктория вела себя, по словам Чарльза Гревилла, «великолепно», чем вызвала восхищение нового премьер-министра. «Она выглядела слегка смущенной, но при этом совершенно спокойной и невозмутимой и сохраняла самообладание даже в тех случаях, когда обсуждаемые вопросы должны были, по общему мнению, вызвать у нее негативную реакцию. Во всем чувствовались глубочайшее достоинство и уверенность в себе».

«Среди новых членов кабинета министров, — вспоминал позже Гладстон, назначенный на пост заместителя министра торговли, в беседе с личным секретарем принца Альберта Джорджем Энсоном — не было ни единого человека, который не отдал бы должное самообладанию ее величества и ее искреннему доверию к новому правительству. Они восхищались самообладанием королевы... Все понимали, что для нее это была весьма болезненная процедура, но ее поведение на заседании Совета было превосходным». А новый секретарь Комитета по контролю У. Баринг и сэр Джордж Грей — канцлер герцогства Ланкастерского — просто расплакались от умиления. А лорд Эррол даже выбежал из зала заседаний, чтобы никто не видел его слез.

По словам Чарльза Гревилла, Пиль был очень доволен поведением королевы и пообещал, что впредь будет «советоваться с ней по веем важнейшим вопросам и сделает все возможное, чтобы не досаждать по мелочам и не нарушать ее счастливого материнства». Кроме того, он дал слово, что ни один из министров не будет назначен без ее согласия. А когда Гревилл спросил, как королева отнеслась к его заверениям, тот без колебаний ответил: «Превосходно». Короче говоря, Роберт Пиль был более чем удовлетворен: он был просто очарован королевой.

18. ПРИНЦ И ЕГО ПРИДВОРНЫЕ.

«Понимаете, откровенно говоря, не наша вина в том, что лорд-управляющий отвечает только за дрова, а лорд-казначей зажигает их в камине».

«На самом деле, — писала королева Виктория незадолго до того, как Роберт Пиль вступил в должность премьер-министра, — если человек счастлив в семейной жизни, как я, например, политика неизбежно отодвигается на второе место»: Еще Джордж Энсон заметил, что «ее величество все меньше и меньше интересуется политикой» и её неприязнь «к нынешнему составу кабинета министров стала гораздо слабее, чем прежде».

Королева Виктория действительно стала лучше относиться к Роберту Пилю и даже готова была признать его выдающиеся качества. Разумеется, он по-прежнему был скованным и стеснительным, часто раздражался по пустякам, но при этом обнаружил способность к «интересным» разговорам и заслужил уважение королевы своим доброжелательным отношением к принцу Альберту, которого высоко ценил за его покладистый характер и твердые жизненные принципы. Он внимательно следил за тем, чтобы принц Альберт, которому вручили ключи от почтовых ящиков кабинета министров, регулярно получал свежую почту и все важные государственные документы. Таким образом, принц Альберт стал изучать правительственные бумаги вместе с королевой и всегда мог дать ей полезный совет или разъяснить то или иное положение. Кроме того, Роберт Пиль сделал возможным, чтобы принц Альберт присутствовал на всех встречах королевы с министрами, а иногда он и сам принимал министров от имени королевы и после ее одобрения. Более того, королева однажды заявила, что «принц полностью представляет ее интересы, и они могут относиться к его мнению, словно это ее мнение».

Принц Альберт писал для королевы меморандумы, составлял черновики писем, разрабатывал проекты решений и вообще превратился в незаменимого и в высшей степени компетентного личного секретаря королевы, отличающегося к тому же редкой трудоспособностью. Кроме того, он был ее бесценным советником, обладающим исключительным влиянием на формирование мировоззрения королевы и, как выразился Джордж Энсон, на «усиление ее влияния в стране». Другими словами, принц Альберт стал весьма влиятелен не только при дворе, но и в тех сферах деятельности, которые выходили далеко за пределы двора или правительственных кругов. Хотя при этом многие придворные по-прежнему считали его занудным и высокомерным человеком, совершенно не приспособленным к беззаботной придворной жизни. После рождения дочери принц Альберт был назначен председателем Комиссии по искусству и в этом качестве долго «занимался развитием изящных искусств в связи с реконструкцией обеих палат парламента», почти полностью разрушенных пожаром в 1834 г. По собственной инициативе принц Альберт приступил к реформированию королевского хозяйства — огромной организации, состоящей из большого количества самых разнообразных придворных, слуг и наемных работников.

Представители высшего сословия придворных служащих занимали должности, которые были образованы много веков назад и сейчас уже полностью утратили свой первоначальный смысл. Сюда относились многочисленные пажи, дворецкие и их помощники, фрейлины королевы, гардеробщики принца, охранники, повара и другие работники кухни, а также многочисленные ответственные за камин, дрова, за состояние дымоходов, за чистоту в доме и так далее и тому подобное.

Столь архаичная административная система королевского двора уже давно вызывала справедливые нарекания со стороны видных политиков, но только принц Альберт решил основательно модернизировать ее. По его просьбе барон Штокмар тщательно изучил всю эту запутанную придворную систему и составил принцу меморандум, в котором подробно описал все трудности, неизбежно возникающие в управлении сложным хозяйством. При этом он выделил три главных департамента, которые практически никак не были связаны между собой и даже не пытались координировать свою деятельность. Первый департамент возглавлял лорд-управляющий, в подчинении которого находилось не менее 445 человек. Второй, департамент находился в подчинении лорда-гофмейстера или лорда-казначея, а третьим департаментом руководил так называемый конюший. Руководители этих трех департаментов уже давно не жили при дворе, а почти все свои полномочия делегировали «служащим более низкого ранга», которые плохо знали придворные традиции и совершенно не представляли границ данных им полномочий. Кроме того, они ревниво следили за другими департаментами и слишком долго обсуждали, нужно ли выполнять те или иные задачи, а если все-таки нужно, то каким образом их выполнять и кто должен это делать. Если, к примеру, требовалось заменить посуду на кухне или починить дверцу буфета, то сперва составлялась соответствующая бумага с перечнем необходимых материалов или предметов, затем эту бумагу должен был подписать шеф-повар, после него ее нужно было завизировать у ответственного за состояние кухни, а потом у мажордома. Только после этой весьма обременительной процедуры бумага попадала на стол лорда-казначея, подписывалась им и поступала в распоряжение чиновника, ответственного за выполнение столярных работ и находящегося в штате департамента лесов и лесных угодий. В результате столь сложной бюрократической процедуры многие неполадки в доме не устранялись годами, а служащие постоянно перекладывали вину друг на друга и фактически ничего не делали. Так, например, многие окна во дворце были разбиты уже давно, и никто не хотел брать на себя ответственность за устранение этого недостатка. А некоторые стекла всегда были грязными, поскольку служащие департамента лорда-казначея отвечали за поддержание внутреннего порядка, а департамент лесных угодий — за внешний порядок. В результате чистильщики окон никак не могли договориться между собой и мыли окна в разное время. Таким образом, стекла всегда были грязными либо изнутри, либо снаружи.

Барон Штокмар чрезвычайно болезненно относился к проблеме отопления Виндзорского дворца, и однажды королева попросила его выяснить, почему так холодно в столовой. Он обратился к соответствующему чиновнику и получил весьма характерный ответ: «Понимаете, откровенно говоря, не наша вина в том, что лорд-управляющий отвечает только за дрова, а лорд-казначей зажигает их в камине». При этом лорд-казначей отвечал за огромное количество горничных, гардеробщиков и других слуг, а повара подчинялись только лорду-управляющему и отказывались выполнять поручения других высших придворных. Примерно такая же ситуация сложилась и с охранниками, которые находились рядом с королевской опочивальней и подчинялись только мажордому.

Когда к королеве приезжали гости, ситуация просто выходила из-под контроля. Во дворце практически невозможно было найти слуг, которые могли бы сопровождать гостей и проводить их к своим апартаментам. Поэтому гости часто бродили по всему дворцу, никак не могли найти нужную комнату и зачастую просто терялись в длинных лабиринтах дворца. А если все же находили свою комнату, то потом никак не могли вернуться в гостиную или столовую. А ночью ситуация с гостями становилась просто катастрофической. После ужина и обычных придворных вечеринок гости могли часами бродить по длинным коридорам, беспомощные и растерянные. Однажды один из гостей королевы заблудился во дворце после позднего ужина и вынужден был провести ночь на диване в Государственной картинной галерее, где его и обнаружила одна из служанок. Разумеется, она подумала, что он пьян, и тут же вызвала полицию.

А другой важный гость почти целый час бродил по коридорам Виндзорского дворца и заглядывал во все комнаты, тщетно пытаясь найти свою спальню. В конце концов он неожиданно наткнулся на дверь, которая показалась ему знакомой, и вошел в спальню королевы, которая как раз в это время с помощью служанки готовилась ко сну[17].

Следует также добавить, что на содержание королевского дворца выделялись огромные деньги, однако расходовались они крайне неэффективно, а сама административная система оставляла желать лучшего. Так, например, было обнаружено, что из десятков тысяч гостей, которых приглашали на ужин каждый день, только небольшая часть посещала дворец, а остальные деньги, выделенные на их приемы, куда-то пропадали. Еще больше денег уходило на содержание карет, лошадей и многочисленной прислуги, услугами которых пользовались далеко не все приглашенные. Так, например, помощник дворецкого до сих пор получал больше одного фунта в неделю за доставку «вина в Красную комнату». Эта традиция берет начало еще со времен Георга III, когда его гвардейцы стали получать красное вино в служебной комнате, обитой красными обоями. К таким же нелепым предрассудкам относилась обязанность одного из слуг каждый божий день менять свечи в главных комнатах, причем вне зависимости от того, зажигали их накануне или нет. Кстати сказать, подобным образом исчезали не только дворцовые свечи, но и масса других предметов, на покупку которых из казны выделялись немалые деньги. Только для одной небольшой части Виндзорского дворца регулярно закупались 184 новых веника, щетки и других предметов домашнего обихода, а также 24 пары новых перчаток для уборщиц и горничных. А по всему дворцу можно было обнаружить до четырехсот дюжин тряпок для вытирания пыли.

А в Букингемском дворце протекали трубы, не было раковин для уборщиц и горничных на спальном этаже, а туалетные комнаты практически не проветривались. Кроме того, во дворце уже много лет не работали дверные звонки, некоторые двери вообще не закрывались, а десятки окон не открывались. Серьезные проблемы возникали здесь и с уборкой мусора. Так, например, после очередной уборки мусор сбрасывали на крышу, которая находилась как раз напротив окна королевского гардероба.

При этом нельзя было сказать, что придворные чиновники и служащие получали маленькую зарплату. В первые годы правления королевы Виктории даже самые низшие по рангу придворные служащие получали не менее 15 фунтов в год, а высшие придворные чины и того больше — 45 фунтов. Королева, которая всегда отличалась необыкновенной щедростью по отношению к своему окружению, значительно повысила оплату придворным. Так, например, ее фрейлины стали получать более 60 фунтов в год, первый паж — 320 фунтов, а жалованье четвертого пажа достигло 140 фунтов. Что же до самых близких ее дам, то оплата работы хозяйки королевского гардероба, например, составила 500 фунтов в год, а лорда-казначея — более двух тысяч.

И это далеко не все деньги, которые получали придворные и слуги за свою службу при дворе. Помимо этого жалованья они часто получали подарки, премии, различного рода вознаграждения и т.д. Кроме того, им выплачивали пенсии по старости, пособия на случай болезни и вознаграждения за хорошую работу. Пенсия по старости, к примеру, могла достигать в 1837 г. от 30 до 40 фунтов в год за двадцатилетнюю безупречную службу, а выплата этой суммы могла продолжаться в течение многих лет. И даже эти выплаты были не единственным источником дохода придворных служащих. Часто они получали весьма щедрые чаевые оn многочисленных гостей королевы, в особенности иностранных. В 1842 г., например, король Пруссии оставил на поощрение придворных более 500 фунтов, а русский царь Николай I оказался еще более щедрым и подарил придворной челяди более двух тысяч фунтов, мажордому презентовал перстень с бриллиантом стоимостью не меньше тысячи фунтов, а остальным придворным раздарил десятки колец, перстней, часов и других дорогих вещей.

Ознакомившись с помощью дотошного барона Штокмара с положением дел при дворе ее величества и с безумной тратой денег, принц Альберт решительно приступил к наведению надлежащего порядка. Первым делом он возложил на главного дворецкого обязанность координировать работу всех придворных служб, а ежегодные расходы на поддержание порядка в хозяйстве были сокращены на 25 тысяч фунтов.

Разумеется, подобная активность принца Альберта, который и раньше не пользовался всеобщей любовью придворных, вызвала отчаянное сопротивление. Многие придворные стали относиться к нему с нескрываемым презрением и фактически саботировали многие его начинания. В Виндзорском дворце стали появляться злобные карикатуры, на которых принц Альберт скрупулезно пересчитывал все тряпки, щетки и огарки свечей. Однако наибольшее негодование придворных служащих вызвало его решение о том, что все они должны за свой счет покупать мыло, тряпки, щетки и прочие мелкие вещи, которые раньше финансировались за счет королевского двора. Кроме того, принц приказал не обеспечивать прислугу бесплатным чаем и прочими напитками.

Надо сказать, что за многие десятилетия придворные служащие привыкли к своим привилегиям, принимали их как должное и очень возмутились тем, что утратили их по инициативе иностранного принца. Да и многие высокопоставленные гости королевы Виктории выражали неудовольствие тем, например, фактом, что отныне в их комнаты ставили только две свечи, а когда они вызывали горничных и требовали больше свечей, те частенько злорадно отвечали, что «расходы на их содержание позволяют им поставить только по две свечи в комнату и не более того». Однако при этом не существовало никаких правил, как именно нужно поступать с этими свечами. «Кто мог запретить служанкам разделить свечу на две равные части и сделать из двух свечей четыре?» — возмущалась Тереза Титьенс, которую пригласили во дворец королевы для пения ее любимых песен.

Точно так же обстояли дела и с туалетной бумагой. Сэр Артур Эллис, например, с изумлением обнаружил во время посещения королевского дворца, что все туалеты в Виндзоре были снабжены не туалетной бумагой, а «старыми газетами».

Наведя в дворцовом хозяйстве относительный порядок и подчинив требованиям строгой экономии все постройки, королевские фермы, парки и сады, принц Альберт мог с удовольствием наслаждаться придворной жизнью, которая постепенно входила в нормальное русло и отличалась спокойствием, респектабельностью и столь желанной для него размеренностью.

Во время представления королеве все мужчины должны были опуститься на одно колено и поднять вверх правую руку. Королева накрывала ее своей рукой, после чего гость должен был прикоснуться к ее руке губами. При этом они должны хранить молчание, а потом, медленно поднявшись на ноги, должны были отвесить поклон ее величеству королеве Англии и его королевскому высочеству принцу Альберту. А дамы, прежде чем приблизиться к королеве, обязаны были отпустить длинный шлейф своего платья, а после традиционного реверанса им приходилось делать несколько шагов назад и при этом не упасть, наступив на эти шлейфы.

Королева Виктория, которая со временем стала такой же настойчивой в вопросах соблюдения придворного этикета, как и принц Альберт, особенно придирчиво относилась к одежде приглашенных. Все замужние женщины должны были носить букли, а незамужние — вуаль. При этом и те, и другие должны были иметь головной убор, украшенный тремя белыми перьями. Те женщины, которые по состоянию здоровья или по каким-либо другим уважительным причинам не могли носить платья с высоким воротом, должны были испросить разрешения лорда-казначея на ношение платья с вырезом под шеей. Как правило, такое разрешению они получали, но королева требовала неукоснительного соблюдения остальных правил — наличия вуали, буклей и белых перьев на головном уборе. Так, например, когда миссис Себастьян Гассиот, которая по причине болезни волос не могла прикрепить к ним оперение и букли, попросила разрешения подстричь коротко волосы, а к шляпке с перьями приделать букли, королева сказала «свое решительное «нет».

Все те мужчины, которым по долгу службы нельзя было носить мундир, должны были одеваться в придворный костюм бордового цвета, бриджи до колен, длинные белые носки, черные башмаки с пряжкой и непременно иметь при себе шпагу или саблю. В более поздние годы правления королевы Виктории пожилым джентльменам было позволено появляться при дворе в бриджах не до колен, а до лодыжек, которые при этом застегивались на пуговицы. В таком случае они производили «то же впечатление, что и длинные носки».

Особые проблемы возникали с одеждой американских министров и других официальных лиц. По старым обычаям, установленным еще государственным секретарем Уильямом Марей, все американские чиновники должны были находиться за границей в «простой одежде американских граждан». В то время американским послом в Англии был Джеймс Бьюкенен, будущий президент США. Королевский церемониймейстер сэр Эдвард Каст не преминул напомнить Бьюкенену, что королева готова принять американского послав любой одежде, однако ей будет крайне неприятно видеть его в простом сюртуке. Поэтому Джеймс Бьюкенен вынужден был появиться при дворе в черном фраке, панталонах, белой жилетке и галстуке. Королева осталась довольна и встретила посла со «снисходительной, но все же доброжелательной улыбкой».

Если взгляды королевы Виктории на одежду своих придворных и гостей вызывали в прессе лишь сатирические, но при этом вполне добродушные отклики, то ее отношение к «дворцовому циркуляру» способствовало уже появлению язвительных упреков. Газеты не без удовольствия смаковали каждую минуту жизни придворных и прежде всего самой королевы и ее семейства. Каждый раз, когда королева и принц отправлялись гулять в сад или парк Виндзорского дворца либо когда принц уезжал в королевские лесные угодья пострелять дичь, все газеты тут же сообщали об этом, не упуская ни малейшей возможности позлословить относительно тех или иных пикантных подробностей. Особый интерес, разумеется, вызывали регулярные приемы высокопоставленных гостей в королевском дворце, которые описывались в мельчайших подробностях. «Ужасный холод, — комментировал один оппозиционный журнал, - никоим образом не навредил черепахообразным голубкам в их новых голубятнях. Правда, слегка пострадали бесхвостые кошки, которых бессердечные хозяева оставили на стенах замка».

А иногда в таких пародиях не было никакой надобности. «Ее Королевское Величество, — сообщала одна из газет, — была чрезвычайно довольна своим пребыванием в Виндзорском дворце и с нескрываемым удовольствием наслаждалась превосходным самочувствием и душевным покоем». А другая газета сообщала, что «Ее Королевское Величество приняла у себя виконтессу Джойслин, после чего они грациозно покатались в парке на двух маленьких пони».

«Я не знаю, — писала своему отцу одна из служанок королевы Виктории, — почему при дворе установилась такая страшная скука. Вечера здесь настолько скучные и тоскливые, что нет слов, чтобы описать их. Королева и ее придворные леди усаживаются за огромным круглым столом и болтают ни о чем, а мы с Флорой сидим за своим столом и работаем. А принц Альберт в это время обычно находится в другой комнате и до позднего вечера общается с джентльменами. Затем он входит в нашу комнату с одним или двумя джентльменами и садится за стол королевы. И так они сидят до половины одиннадцатого, когда по знаку королевы начинают быстро прощаться и расходиться по домам. А мы в это время с облегчением прекращаем работу, и на этом все заканчивается».

Посетители Виндзорского дворца часто жаловались на отсутствие того замечательного и веселого общения, которое обычно присутствует в «настоящем английском сельском доме». Во дворце отсутствовала какая-нибудь специальная комната, где гости могли бы собраться и поговорить на интересующие их темы, причем сделать это добровольно, а не по принуждению. Помещение для игры в бильярд было маленьким и практически непригодным для этого. Правда, библиотека дворца «до отказа забита книгами», однако в ней всегда холодно, а мебель оставляет желать лучшего. Словом, и в библиотеке нет того «комфорта», который хоть немного напоминал бы «уютную жилую комнату». Даже когда в королевский дворец приглашали очень интересных людей, их практически никто там не видел, поскольку царящая при дворе система общения диктовала свою моду.

Разумеется, некоторые гости предпочитали, чтобы их оставили в покое, и вплоть до ужина пытались вести себя так, как им заблагорассудится, но таких было немного. Лорд Кларендон поделился с герцогиней Манчестерской, что лично ему нравится бывать в Виндзорском дворце больше, чем в любом загородном доме, поскольку здесь «дают полную свободу действий и никто никого при этом не пытается развлекать». Однако для большинства других гостей навязчивое ухаживание, необходимость притворяться, делать из себя счастливого гостя и постоянно выражать благодарность хозяевам дома представлялись слишком утомительными процедурами, убивающими хорошее настроение.

Лорд Маколи с удивлением обнаружил во время ужина, что гости, впервые собравшиеся вместе за большим столом, не могут вести задушевный разговор, поскольку начинается игра военного оркестра, который «играет громко и так заунывно». К тому же во время ужина он оказался рядом с «какой-то иностранной женщиной, которая и двух слов не могла связать по-английски». А лорд Эшли как-то заметил, что военный оркестр был призван заполнить слишком длинные паузы в разговоре и создать впечатление естественного и непринужденного времяпрепровождения. Чарльз Гревилл обратил внимание, что даже торжественный банкет в зале Святого Георгия, который хотя и отличался «великолепием, золотой посудой и яркими огнями», все же был «утомительно скучным». Наибольшую скуку на гостей наводил своим присутствием престарелый герцог Веллингтон, который плохо слышал и поэтому громко, кричал. «Очень красивый молодой человек, — кричал он как-то в ухо леди Литтлтон, показывая на русского царя Николая I, который сидел напротив него и прекрасно понимал английский. — И всегда был таким, — продолжал меж тем герцог. — Он почти не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Только немного возмужал, а в остальном остался прежним. Очень красивый молодой человек, не правда ли?» В ответ на это громогласное замечание леди Литтлтон вынуждена была так же громко отвечать ему в ухо: «Да, действительно очень красивый молодой человек!»Порой герцог Веллингтон говорил так громко, что это напоминало раскаты грома. Причем он делал это даже тогда, когда речь шла о каких-то весьма деликатных вопросах государственной важности, которые можно было обсуждать только на заседаниях кабинета министров. При этом королева Виктория покрывалась густым румянцем и вынуждена была просто-напросто прерывать его и быстро переключать разговор на другую тему.

После ужина в Виндзорском дворце часто устраивали концерт королевского оркестра или отдельных выдающихся музыкантов, которых приглашали сюда специально для этой цели. А иногда, только по самым торжественным случаям, во дворце играли оперные спектакли. Оперу ставили, как правило, в Галерее Ватерлоо, где акустика была не очень хорошей и где артистам приходилось напрягать свои голосовые связки. Говорят, что когда в этом зале пел Франческо Таманьо, королева, сидящая, как и обычно, в первом ряду, чуть было не оглохла от его громоподобного голоса.

Иногда для спектаклей в Виндзорском дворце приглашали актеров из театров респектабельного района Лондона Вест-Энд. Случалось, впрочем, что в качестве актеров выступали придворные, а также некоторые члены королевской семьи. Правда, такие представления были чрезвычайно утомительными как для актеров, так и для зрителей, которым приходилось по два часа сидеть в душном зале, а перерывы между действиями были слишком затянутыми.

Но какими бы тоскливыми и скучными ни были все вечера, все же, по словам Чарльза Гревилла, это было лучше, чем ничего. Однажды он весь вечер сидел с мадемуазель Рашель и слушал, как та декламировала стихи на французском языке. Хотя он не знал французского, но в тот вечер не мог найти никаких более интересных занятий. А длинные и утомительно скучные вечера, по его мнению, всегда были «большой проблемой в королевском обществе».

Что же до королевы Виктории, то она была очень довольна, когда в гостях у нее не было малознакомых или вовсе не знакомых людей, которых нужно было развлекать. Ей нравилось, когда в ее доме были только самые близкие друзья, с которыми можно было говорить о чем угодно. Но еще больше она любила оставаться наедине с принцем Альбертом. Позже» когда у нее появилось много детей, она призналась старшей дочери, что всегда любила проводить время с детьми и с «их дорогим папочкой». Время, проведенное наедине с мужем, было для нее «самым счастливым».

Она самым подробным образом рассказывала детям о том, как проводила время вместе с мужем. Рано утром в их спальню входила горничная, открывала окно и ставни, после чего принц Альберт вставал, надевал длинный халат и отправлялся в свой кабинет, где зажигал свою немецкую лампу. Он привез ее из Германии, вспоминала королева, и никогда не расставался с ней. После завтрака они сочиняли письма, изучали официальные документы, читали книги и т.д. Принцу Альберту приходилось часто писать письма на английском, и тогда он показывал их королеве, чтобы она могла проверить орфографию и подобрать более подходящие слова. А когда у них родился последний ребенок, который быстро научился ходить и говорить, то стал любимцем принца. Дочурка вставала рано утром и, сразу же направляясь в спальню, поднимала папу. Потом она долго наблюдала, как он одевается, умывается, бреется, и только после этого выходила вместе с ним из спальни. А когда случайно опаздывала и находила отца уже одетым, то капризно надувала губы и недовольно ворчала: «Какая жалость». Отец брал ее за руку, и они вместе спускались вниз завтракать.

А теми редкими вечерами, когда королева и принц оставались наедине, они читали друг другу книги. «Я сидела на диване, — вспоминала королева, — посреди комнаты, а передо мной стоял небольшой столик с немецкой лампой и канделябр со свечами. А Альберт усаживался в низкое кресло с другой стороны стола и читал мне выдержки из той или иной книги».

«Я была так счастлива в те дни, — писала королева в дневнике летом 1843 г., сожалея о том, что сейчас ей приходится часто менять королевские резиденции. — А где я сейчас не счастлива?» Королева действительно была счастлива, когда в доме было мало гостей; и в особенности занудных женщин, которые часто раздражали ее мужа. Давно уже прошли те времена, когда принц Альберт мог часами сидеть над шахматной доской, пока королева разговаривала с премьер-министром или с другими важными гостями, а придворные леди и джентльмены изнывали от скуки. Теперь принц Альберт часто играл с придворными, разгадывал шарады, составлял кроссворды, и хотя много внимания уделял детям, все же находил время занимать придворных дам интересными рассказами. Он мог уже позволить посмеяться над собой и даже показывал собранную им большую коллекцию карикатур, многие из которых изображали его далеко не в самом привлекательном виде.

Леди Литтлтон вспоминала позже, как однажды вечером он показывал эту коллекцию жене и ее придворным дамам и вместе с ними от души смеялся над карикатурами. Причем делал это так задорно и с таким юношеским озорством, что заражал своим весельем всех присутствующих. Но вместе с тем, отмечала леди Литтлтон, в его голосе можно было уловить грустные нотки.

А Джорджиана Лиддел, которая в то время была одной из наиболее близких служанок королевы, рассказывала, как однажды вечером все придворные дамы весело танцевали рил, а королева наблюдала за ними и хохотала. А в другой раз королева вдруг предложила, чтобы все придворные станцевали после кадрили какой-нибудь сельский танец. «Все незамедлительно приняли ее предложение, — вспоминала леди Литтлтон. — Этот призыв прозвучал для них как боевой горн. Лорд Абердин (министр иностранных дел в правительстве Роберта Пиля) был похож в танце на подбитую ворону, а сам Роберт Пиль всеми силами старался выглядеть достойно, однако с трудом держался на ногах и все время спотыкался, сохраняя привычное для него выражение лица с явными признаками досады и смущения».

А королева в это время пристально наблюдала за принцем, не обращая никакого внимания на остальных. Он был красив и грациозен в танце. Иногда ей казалось, что у него манеры танцора балета, и для этого были некоторые основания. Когда однажды королеву упрекнули за слишком угрюмый вид, она ответила, что очень устала и именно поэтому выглядит недовольно. «Что я должна делать в таком случае?» — спросила она принца Альберта. Тот, по словам леди Литтлтон, посоветовал ей в следующий раз «вести себя, как всегда делают танцовщицы балета после удачно выполненного пируэта: широко улыбаться, демонстрирую свои прекрасные зубы». При этом принц Альберт сопроводил свой совет таким «лихим пируэтом, что у окружающих даже дух захватило».

А в последующие годы королева Виктория с огромным удовольствием вспоминала те вечера, которые они проводили в ее спальне перед тем, как отправиться ко сну. Она часто рисовала его, а он, облокотившись на каминную доску, долго рассказывал ей о прошедшем вечере и об интересных встречах с гостями. Иногда такие разговоры затягивались до полуночи, и тогда в «спальню входила служанка и начинала раздевать меня. А он продолжал свой рассказ и внимательно следил за украшениями, иногда давая советы служанкам, как и что следует делать. Доходило до того, что он мог сделать замечание, если, на его взгляд, служанка допускала какую-либо оплошность... А потом он уходил в свою комнату... Я быстро раздевалась, но, увы, мне часто приходилось понапрасну терять время и читать, пока служанка не приведет в порядок мои волосы...».

19. СПОРЫ В КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬЕ.

«Виктория слишком вспыльчива и нетерпима по отношению ко мне, чтобы спокойно обсуждать мои проблемы».

В феврале 1841 г., то есть за восемь месяцев до того; как Роберт Пиль сформировал свое правительство, королева и принц Альберт обратились к герцогу Веллингтону, которого к тому времени уже считали своим «лучшим другом», с просьбой, чтобы он представил герцога Саксен-Кобургского во время обряда крещения их первой дочери Виктории.

«Никогда еще меня не принимали так хорошо, — записал герцог вскоре после своего визита в Виндзорский дворец, — Я сидел рядом с королевой за обеденным столом, иона пила вино наравне со мной». Герцог делал все возможное, чтобы угодить королеве. Так, например, во время военного смотра в Виндзорском парке он приказал не стрелять из артиллерийских орудий, прекрасно зная, что королева Виктория терпеть не может грохота пушечных выстрелов. Он решил обрадовать ее и сообщил, что на сей раз не будет никаких выстрелов. Но тут произошло какое-то недоразумение, и его последние слова были заглушены оглушительными артиллерийскими залпами, Это было так смешно, что королева «разразилась громким смехом и долго не могла успокоиться». А герцог был вне себя от ярости и принимался злиться еще больше, когда его пытались успокоить. После этого он приказал артиллеристам немедленно покинуть парк.

А во время концерта его попытки понравиться королеве были более успешными, Королева где-то сильно простудилась и все время вытирала нос. Вскоре у нее не осталось ни одного сухого носового платка, а уходить с концерта ей очень не хотелось. Герцог сидел за ее спиной и, быстро сообразив, что королева оказалась в затруднительном положении, полез в карман, где предусмотрительно хранил целую стопку запасных носовых платков. «Я немедленно вынул один из них и сунул ей в руку, — вспоминал он позже. — Через некоторое время я протянул ей второй платок, затем третий, а потом шепнул, что у меня есть еще и четвертый на тот случай, если он ей понадобится».

Принц Альберт сообщал, что дочь королевы принцесса Виктория вела себя во время крещения с величайшим достоинством и как «истинная христианка». «Когда ее разбудили, она совсем не плакала и за веем наблюдала с превеликим удовольствием, причем наибольшее внимание обращала на яркие огоньки свечей и сверкающие пуговицы людей в униформах. А все потому, что она изначально была девочкой умной, сообразительной и наблюдательной».

Однако ее мать пребывала далеко не в столь благодушном настроении, так как к этому времени была снова беременной, а оттого подавленной и отчаянно безрадостной. «Что делает меня особенно несчастной, — объясняла она потом, — так это ощущение того, что первые два года моего замужества были практически полностью испорчены этим неблагодарным занятием. Я не могла получать удовольствие от жизни, не могла путешествовать по стране или просто гулять со своим мужем. Если бы подождала хотя бы один год... было бы совсем другое дело». А теперь ей пришлось «страдать, терпеливо переносить эту боль... ощущать себя глубоко несчастной... оставить все свои привычные развлечения и танцы... постоянно помнить о предосторожностях» и т. д. Она чувствовала себя «привязанной к дому», со «связанными крыльями» и быстро пришла к выводу, что женская доля является «наиболее неприемлемой и разочаровывающей».

«Бедная женщина, — жаловалась королева, — является рабыней мужа душой и телом». Будучи беременной, она чувствовала себя как корова или собака, а не как человеческое существо. В это время она становилась раздражительной, сердитой и часто теряла терпение. Именно тогда постоянно возникали споры с мужем. В такие моменты принц Альберт уходил из комнаты, а она следовала за ним и давала волю своим чувствам. А принц запирался в своей комнате и писал ей письма, после чего у королевы появлялись чувства раскаяния и жалости к мужу. Она пыталась подавить в себе негативные ощущения, однако со временем они снова переполняли ее и вновь возникали споры. А в минуты относительного затишья королева садилась за стол и изливала душу в своем дневнике.

Дважды в течение октября 1841 г. королева Виктория впадала в отчаяние из-за ощущения, что роды будут преждевременными. И все это время она пребывала в отвратительном состоянии «подавленности и депрессии». Конечно, она любила детей, но при этом терпеть не могла сам процесс рождения и демонстрировала совершенное равнодушие к новорожденным. Они казались Виктории гадкими, безобразными и «противными субъектами». Их она даже грудью не кормила, как кормила ее мать.

Одна мысль о том, что скоро появится еще одно отвратительное создание, повергала ее в уныние и переполняла душу отчаянием. Она родила 9 ноября и с ужасом убедилась в своей правоте. «Мои страдания были настолько сильными, что невозможно выразить словами. Не знаю, что бы я делала без своего доброго и отзывчивого мужа, который поддерживал меня в эту минуту». Мальчик родился в двенадцать минут одиннадцатого и сразу же был продемонстрирован министрам. Его должны были назвать Эдуардом в честь дедушки и Альбертом в честь отца. А для матери было вдвойне приятно, что ее сын будет носить это «дорогое для нее имя».

Что же до министров, то они остались чрезвычайно довольны рождением наследника. Мальчик родился крупным и здоровым, что вызвало у них особый восторг. После рождения первого ребенка короля Георга III почти восемьдесят лет назад ни один правящий монарх не порадовал свое королевство рождением законного наследника. Поэтому роялисты очень надеялись, что с рождением этого мальчика монархия укрепит силы и не даст повода ее противникам говорить об упадке и деградации. По всему городу были произведены артиллерийские салюты, а на улицах и площадях Лондона царило праздничное оживление. Люди собирались в большие группы и радостно пели «Боже, храни королеву!». А премьер-министр счел необходимым выступить с праздничной речью перед депутатами и поздравил нацию с рождением принца Уэльского. Консервативная газета «Таймс» не преминула отметить, что «королевство захлестнуло всеобщее чувство радости». «Какая радость! — написала бабушка новорожденного герцогиня Кентская, несомненно, выражая общее мнение. — Какое это счастье для нас всех, какое блаженство!».

Королева Виктория также испытывала некоторое облегчение из-за рождения принца Уэльского, однако это событие так и не восстановило ее прежнее ощущение радости и беззаботности. И хотя принц, которого поначалу называли «мальчиком», а потом — просто Берти, родился здоровым, королеву не покидал страх, что со временем он станет болеть, как это случилось с принцессой Викторией. Она тоже родилась здоровой и крепкой, а потом превратилась в бледную и исхудавшую девочку, здоровье которой вызывало у родителей серьезное беспокойство. Именно в этот момент и произошла первая серьезная ссора в королевском семействе.

Причиной этой ссоры стала баронесса Лецен, которая давно уже опасалась, что растущая любовь королевы к мужу и привычка во всем полагаться на его помощь самым серьезным образом подрывает ее влияние при дворе. Разумеется, вокруг баронессы были люди, которые считали ее довольно интересной и умной женщиной. Среди них можно назвать прежде всего Чарльза Гревилла, леди Литтлтон, а поначалу и барона Штокмара. Конечно, не было никаких сомнений в том, что баронесса глубоко предана королеве и не мыслила своей жизни без служения ей. Это было зафиксировано даже в дневнике королевы, которая вела его с раннего детства. Однако самые теплые отзывы о баронессе Лецен относятся к кенсингтонскому периоду жизни Виктории, а после коронации и замужества тон этих отзывов стало более сдержанным.

Баронесса Лецен прекрасно понимала, в чем источник столь печальных для нее перемен, и сильно ревновала Викторию к мужу, не без оснований полагая, что тот настраивает жену против нее. Она по-прежнему считала, что «только она одна может заботиться о королеве надлежащим образом, как делала это в прошлом». А многие представители партии тори думали, что она оказывает дурное влияние на королеву своими симпатиями к партии вигов и весьма презрительным отношением к принцу Альберту. Кроме того, многие тори подозревали баронессу в нечистоплотности и решили, что она не должна иметь беспрепятственный доступ к финансам королевского двора. При этом все противники баронессы часто повторяли, что та провоцирует постоянные скандалы, распускает сплетни и вообще преувеличивает даже самые незначительные ошибки принца Альберта. Словом, как утверждал Джордж Энсон, баронесса использует любую возможность, чтобы подорвать влияние принца на Викторию, и «готова на все ради спасения королевы». И пока баронесса остается при дворе, заключает Энсон, «мы всегда будем подвержены различного рода скандалам и конфликтам».

Джордж Энсон написал меморандум на имя королевы о своей беседе с баронессой, которая состоялась 21 июня 1842 г. В тот день он отправился к баронессе Лецен, чтобы поговорить с ней об одном неуравновешенном армейском офицере, который сделал официальное заявление о своей любви к королеве. Баронесса сообщила об этом лорду-гофмейстеру, но при этом наотрез отказалась доложить принцу Альберту, на чем настаивал Энсон. Поведение принца, заявила баронесса с «возмущением и негодованием», «делает невозможным для нее любое общение с ним. Он обращается к ней с крайне непозволительным тоном, а она считает себя слишком гордой и независимой, чтобы терпеливо сносить все его упреки... Однажды он уже потребовал, чтобы она покинула королевский дворец, на что баронесса ответила, что принц не имеет никакого права выдворять ее из королевского дома».

Лорд Мельбурн согласился с ней по этому поводу. Принц действительно «не имеет никакого права требовать такой жертвы. А если он станет настаивать на этом и даже пригрозит, что сам уйдет из дома, если в нем останется баронесса Лецен, то королева вполне может ответить, что ему придется подумать о возможности жить без нее».

Принц Альберт был вне себя от ярости. Скандал разрастался с каждым днем, и он уже не мог сносить все выходки этой «сумасшедшей и тупой интриганки», которая, по его мнению, «обезумела от жажды власти» и «считает себя полубогом, а всех тех, кто с ней не согласен, — преступниками». А королева Виктория, продолжал жаловаться принц Альберт барону Штокмару, которая «по всем другим вопросам демонстрирует здравый смысл и справедливость, просто не видит всего этого, поскольку никогда не находилась вдали от баронессы Лецен и, как всякая прилежная ученица, привыкла относиться к своей гувернантке как к какому-то пророку с непогрешимыми взглядами на жизнь. Кроме того, некий несчастный жизненный опыт, который они вместе обрели в Кенсингтонском дворце, до сих пор крепко связывает их воедино, и баронессе удалось убедить королеву в том, что всем своим замечательным качествам она обязана прежде всего ей... И нет никакой надежды на то, что наступит хоть какое-то улучшение, пока королева будет иметь возможность ежедневно видеть баронессу. А без нее королева станет намного счастливее и спокойнее».

Все эти споры так или иначе затронули и нянечек принцессы, которых баронесса Лецен держала под своим жестким контролем. А принц Альберт был абсолютно убежден, что все нянечки, а также врач являются совершенно некомпетентными людьми, в результате чего их дочь постоянно болеет и находится на грани физического истощения. Однажды он уже пытался поговорить с нянечками на этот счет, однако они его не послушали. «Это действительно ужасно», — пожаловался Альберт королеве, на что та покраснела от гнева и обвинила его в том, что он пытается полностью отстранить мать от воспитания дочери. При этом она закричала, что он может убить свою дочь, если хочет.

Будучи не в силах сдержать ярость, принц Альберт пробормотал, что ему необходимо набраться терпения, и вышел из комнаты. В тот же день он написал весьма пространное письмо королеве и отослал его барону Штокмару, чтобы тот переслал его Виктории в более благоприятный момент. «Доктор Кларк, — говорилось в этом письме, — неправильно обращается с ребенком и отравляет его хлористой ртутью, а ты готова уморить его голодом. Можешь забрать ребенка себе и делать с ним, что захочешь, но если наша дочь умрет, это будет на твоей совести».

«Все наши ссоры и недоразумения, — писал принц Альберт в другом письме барону Штокмару, — проистекают из одного источника. И источник этот кроется в той зловещей личности, которую королева Виктория выбрала себе в качестве единственного верного друга и своего доверенного лица... Виктория слишком вспыльчива и нетерпима по отношению ко мне, чтобы спокойно обсуждать мои проблемы. Она никогда не слушает меня, а просто взрывается от возмущения и набрасывается с упреками и подозрениями и т.д. Таким образом, я вижу перед собой два пути: первый заключается в том, что я просто молчу, стиснув зубы, и ухожу к себе. В этом случае я веду себя как провинившийся школьник, который получил подзатыльник от матери и ушел, вытирая слезы. А второй путь — в более твердом поведении, в результате чего я должен не уходить, а устраивать ей семейные скандалы и решительно отстаивать свою позицию. Тогда скандалы станут совершенно неизбежными, а я их ненавижу, поскольку мне жаль Викторию из-за ее несчастного положения...».

Нет никаких сомнений в том, что все эти семейные неурядицы действительно доставляли королеве Виктории массу неприятностей. Она часто сожалела о том, что допустила грубые выпады в отношении мужа, и пыталась хоть как-то исправить положение. «Я чувствую себя такой одинокой, и у меня так разболелась голова, — жаловалась она барону Штокмару, когда принц Альберт опрометью выскочил из детской комнаты. — Мне кажется, что приснился ужасный сон. Очень надеюсь, что вам удастся хоть как-то успокоить Альберта. Он был вне себя от злости... А я зла держать на него не хочу».

Королева Виктория действительно опасалась, что неожиданные вспышки ярости могут испортить их отношения, но все же надеялась, что со временем это пройдет и им удастся преодолеть все эти трудности. «Во мне действительно часто возникает беспочвенное раздражение, которое... вынуждает, меня говорить грубости Альберту, хотя на самом деле ничего плохого я против него не имела в виду. Мне действительно очень жаль, что я доставляю Альберту много неприятностей, но он не должен все-таки таить на меня злобу... Это чувство несчастья зародилось во мне сразу после замужества и постоянно преследует меня, когда мне плохо... Я часто слышу, что Альберт во всем обвиняет Лецен и считает, что это она с детства приучила меня к дурным поступкам, а мне нужно от нее только одно — чтобы она оставалась в моем доме, чувствовала себя здесь комфортно и иногда виделась со мной... Уверяю вас, что сейчас я вижусь с нею очень редко, да и то лишь в течение нескольких минут. Я спрашиваю ее мнение о своем туалете, и она всегда помогает мне в этом. Альберт почему-то думает, что я встречаюсь с ней, когда не должна... Я говорю вам об этом только потому, что это истинная правда, и вы знаете, что я не представляю иного...».

«Мы находимся совсем в другом положении, чем все остальные люди, — продолжала изливать душу королева. — Альберт живет в моем доме, а не я в его... Мой дорогой ангел, мой милый Альберт, одному Богу известно, как я люблю мужа. Положение его не из легких, и мы вместе должны сделать все возможное, чтобы хоть как-то облегчить ситуацию».

И положение действительно улучшилось после серьезной реорганизации всей системы ухода за детьми. Когда принцесса Виктория была единственным ребенком в семье, вся ответственность за ее воспитание ложилась на плечи вдовы адмирала Саути — достойной, ответственной и слегка старомодной леди, которая резко отрицательно относилась ко всем современным идеям по воспитанию детей и по-прежнему носила какой-то древний парик. Несмотря на то что она была рекомендована на эту должность архиепископом Кентерберийским, она тем не менее всегда была недовольна своим положением старшей воспитательницы, и уж тем более когда детей стало двое. Кроме того, хотя она и не любила жить в Виндзорском дворце, но все же не без удовольствия болтала в свободное время с баронессой Лецен. Часто покидая дворец, перекладывала всю ответственность по уходу за детьми на простых служанок и нянечек. Более того, не утруждала себя неукоснительным соблюдением рутинных правил в отношении детей, которые заключались в том, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не оставлять их без присмотра, не допускать к ним посторонних людей без разрешения родителей, не нарушать традиционных правил воспитания, строго придерживаться раз и навсегда установленного распорядка дня и регулярно докладывать родителям о малейших изменениях в развитии чад. При этом, разумеется, особое внимание она должна была уделять рекомендациям детского врача и неукоснительно выполнять все его предписания. Однажды королева пожаловалась лорду Мельбурну, что миссис Саути «совершенно ле соответствует» своей должности и что дети часто остаются на попечении людей низшего сословия — нянек, служанок и горничных, которые отличаются вульгарными манерами и часто ругаются между собой. Лорд Мельбурн посоветовал королеве подобрать для детей более надежную главную воспитательницу, которая обладала бы аристократическим происхождением, соответствующим образованием и высоким положением в обществе. Только такая воспитательница, по его мнению, могла бы держать под контролем упрямую и вспыльчивую принцессу Викторию и обеспечить хорошее воспитание подрастающему принцу.

Такого же мнения придерживался и барон Штокмар, который снабдил родителей весьма пространным меморандумом на тридцати страницах, который завершил выводом о необходимости заменить миссис Саути какой-нибудь леди с высоким аристократическим титулом и авторитетным положением в обществе. После длительных бесед и консультаций с самыми разными советниками было принято решение, что столь важный пост главной воспитательницы детей королевской крови вполне можно доверить леди Литтлтон — одной из придворных дам королевы, старшей дочери второго графа Спенсера, вдове третьего барона Литтлтона и матери пятерых детей. Не будучи состоятельной, она очень обрадовалась, узнав, что получает высокий придворный пост и соответствующее ему жалованье. Правда, королева была не очень довольна тем, что леди Литтлтон слишком набожна и регулярно посещает церковь, поскольку сама относилась к религии равнодушно и не хотела, чтобы ее дети были слишком привязаны к церкви. Тем более что родной брат леди Литтлтон, который изредка появлялся при дворе, являлся священником римско-католической церкви и главой католического ордена пассионистов.

Выбор леди Литтлтон в качестве старшей воспитательницы королевских детей оказался чрезвычайно удачным. Это была одаренная женщина, чуткая, понимающая, добродушная, спокойная и в высшей степени ответственная. Все свои придворные обязанности она выполняла неукоснительно и с чувством такта, а кроме того, очень любила Виндзорский дворец, благоговейно относилась к принцу Альберту и была высокого мнения о самой королеве, всегда подчеркивая ее твердый характер и недюжинное самообладание.

Леди Литтлтон полагала, что королева слишком ревниво относится к воспитанию детей и балует их дорогими подарками и другими излишествами. По ее мнению, принцесса, которую королева ласково называла «толстушкой Вик» или просто Пусси, слишком обременена чрезмерной родительской опекой, окружена навязчивой заботой врачей и нянечек, и поэтому ей нужно жить «простой жизнью, есть простую пищу и вообще быть проще».

Поначалу принцессе Виктории новая воспитательница очень не понравилась. Она часто плакала и относилась к ней с нескрываемым раздражением, однако позже леди Литтлтон преодолела эта трудности с присущим ей тактом и терпением. Что же до принца, то с ним таких проблем не было. На радость родителям, он вел себя превосходно, быстро подрастал и демонстрировал добрый характер и завидное спокойствие. Когда ему исполнилось два года, леди Литтлтон не без удовольствия сообщила родителям, что самым «худшим его прегрешением» было желание выбрасывать игрушки из окна детской комнаты. Но по ее мнению, эта шалость никак не могла угрожать появлению «опасных наклонностей» у принца в будущей жизни. Вместе с порядком, установленным старшей воспитательницей, в королевскую семью пришло спокойствие. Королева считала леди Литтлтон «самим совершенством» и вынуждена была принимать во внимание все ее советы. Однако главная причина наступившего при дворе умиротворения заключалась в том, что было принято решение о необходимости ухода баронессы Лецен. Правда, по мнению барона Штокмара, это решение предложила она сама, прекрасно понимая, что проиграла битву за королеву. «Было довольно глупо с ее стороны, — отмечал Штокмар, — соперничать с принцем Альбертом за влияние на королеву. Она так и не смирилась с теми переменами, которые произошли в королевской семье и в ее собственной жизни... Если бы она уступила принцу и не стала бороться с ним, то могла бы оставаться при дворе до конца своей жизни».

Добившись успеха в устранении одного из Паджетов, который компрометировал двор своим аморальным поведением и при этом неизменно находил поддержку у баронессы Лецен, принц Альберт решительно потребовал от королевы удалить от себя Лецен и избавиться от ее пагубного влияния. К концу сентября 1842 г. он добился от нее уступок и сделал все необходимые приготовления для отправки баронессы в Германию. Она должна была переехать к сестре в Бюкебург с весьма щедрой пенсией в размере 800 фунтов в год.

Королева подарила баронессе на прощание дорогую карету и в конце концов согласилась, что ее отъезд будет во благо как ей самой, так и королевской семье. И она с облегчением вздохнула, когда баронесса Лецен сама призналась, что отъезд в Ганновер пойдет ей на пользу и поможет поправить здоровье. К тому же баронесса вынуждена была признать, что Виктория «больше не нуждается в ее помощи и поддержке». А когда подошло время прощаться, королева решила, что не пойдет ее провожать, так как это было бы «слишком болезненно» для нее, а лучше напишет ей потом письмо и все объяснит. «Я была очень рада, — писала она в дневнике, — что избежала столь болезненного для меня расставания, хотя, конечно, очень сожалею, что под конец не смогла обнять ее».

Во время своих последующих визитов в Германию королева Виктория лишь дважды встречалась с баронессой Лецен, но более регулярные отношения с бывшей гувернанткой осуществлялись посредством переписки. Королева регулярно писала баронессе вплоть до ее смерти в 1870 г. в возрасте 86 лет. После отъезда ее имя редко упоминалось в разговорах между королевой и принцем Альбертом, а когда это все же случалось, то королева с большим сочувствием относилась к претензиям мужа и даже брала на себя ответственность за все те споры и конфликты, которые случались в их семье из-за баронессы. «Я беру на себя всю вину за свою слепоту в отношении Лецен, — писала Виктория в дневнике. — Меня даже дрожь пронимает, когда я вспоминаю, через какие трудности пришлось пройти моему любимому Альберту... У меня просто кровь закипает от этого».

Правда, при этом королева продолжала считать баронессу Лецен «восхитительной гувернанткой». «Я многим обязана ей, — писала она в дневнике. — Она восхищалась мной, а я восхищалась ею, хотя и побаивалась немного... Она посвятила мне всю свою жизнь и служила мне с такой самоотверженностью, которая редко встречается в наше время. За все эти годы она не взяла ни единого выходного дня и все время находилась со мной». Однако королева признавала тот печальный факт, что в конце концов баронесса сама испортила свою придворную карьеру.

Уход Лецен стал переломным моментом в жизни королевы Виктории.

20.ОСБОРН.

«...Мы с Альбертом заговорили о необходимости покупки какого-нибудь собственного дома».

«О, если бы я могла выразить словами нашу счастливую жизнь!» — писала королева в дневнике в самом начале ноября 1844 г. Теперь ее не пугала даже перспектива снова забеременеть и родить еще одного ребенка. Единственным желанием было, чтобы это блаженное состояние «безграничного счастья» продолжалось как можно дольше. Этому были посвящены и все ее молитвы, в которых она умоляла Бога распространить на них «свою защиту и покровительство». А за два года до этого, то есть вскоре после отъезда баронессы Лецен, она «внимательно просмотрела и подкорректировала» некоторые предыдущие записи в своем дневнике, которые сейчас не вызывали у нее «столь приятных воспоминаний». Другими словами, она призналась, что вся ее предыдущая жизнь была во многом «искусственной». Многое из написанного в дневнике вызывало у нее чувство стыда или раскаяния, а больше всего неприятных воспоминаний доставляли ей те места из дневника, где она рассказывала о бестактном поведении баронессы Лецен в отношении принца Альберта. Кроме того, королева Виктория пересмотрела те записи, которые относились ко времени ее наибольшего восхищения лордом Мельбурном и свидетельствовали о ее страстном желании найти верного друга и советника в решении важных вопросов, причем не только государственных, но и глубоко личных. «А мне казалось тогда, что я счастлива, — отметила королева в дневнике. — Спасибо Богу, что сейчас я наверняка знаю, что такое настоящее счастье!».

Что же до принца Альберта, то он по-прежнему оставался для королевы «пределом совершенства и истинным ангелом». Она не любила расставаться с ним даже на короткое время, горько сожалела о том, что он часто бывал занят политическими делами и что она не может видеть его чаще. Для нее Альберт являлся не только превосходным, добрым мужем, но и защитником, покровителем, помощником и руководителем во всех семейных и государственных делах. Королева признавала позже, что «никто и никогда не оказывал на нее такого глубоко влияния», как ее дорогой и любимый муж.

Дневник королевы тех лет заполнен множеством похвальных отзывов о принце Альберте. Она благодарила его за исключительную доброту, за способность понять ее в трудную минуту, за его неиссякаемую любовь к детям и т.д. «Он так хорошо относится к ним, — отмечала она в дневнике, — и постоянно уделяет им время для игр и прогулок». Такого же мнения придерживалась и леди Литтлтон. «Далеко не каждый папа, — говорила она, увидев, как принц Альберт помогает дочери одеться, — имеет столько терпения и доброты по отношению к собственным детям».

А в Рождество его часто видели в королевском саду, где он с детьми сооружал огромную снежную бабу, играл в хоккей на льду, катался с ними на санках и наряжал рождественскую елку[18].

На каждое Рождество в королевскую гостиную, где уже находилась наряженная рождественская елка, вносили канделябры и зажигали свечи. Праздничный стол ломился от самых изысканных блюд. А в соседних комнатах стояли другие рождественские елки, вокруг которых собирались группами все Придворные Виндзорского дворца. На каждой елке обязательно висели поздравительные открытки, подписанные лично королевой Викторией. «Все здесь, — говорил брату принц Альберт, — было сделано, как в Германии».

Когда умер отец принца Альберта, королева Виктория горевала не меньше мужа и с сочувствием относилась к тому, что он долго еще вспоминал свое счастливое детство и годы, проведенные в отцовском доме. «И все это, — говорила леди Литтлтон, — из-за любви к принцу».

«Господь Бог принес нам много страданий, — писала королева своему дяде Леопольду. — Мы чувствуем себя разбитыми, подавленными и с трудом переносим такую тяжелую утрату. Мы потеряли человека, который заслуживал всяческой любви и восхищения не только со стороны детей и семьи, но и со стороны других людей... Вы теперь должны стать отцом для нас обоих, для своих несчастных и разбитых горем детей... Я всегда любила его и смотрела на него как на своего собственного отца. И вот теперь мы никогда больше не услышим его ласковых слов. До сих пор я еще не знала настоящего горя, и это трагическое событие произвело на меня ужасное впечатление».

«Мой дорогой муж остался совсем один, — сообщала она в письме барону Штокмару, — и совершенно безутешен в своем горе... Он говорит (простите меня за мою рукопись, но слезы застилают мне глаза), что я теперь означаю для него все на свете. О, если бы я действительно могла заменить для него весь мир, я была бы счастлива это сделать».

Королева Виктория даже думать боялась о том, что теперь принцу Альберту придется поехать в Германию, чтобы помочь своему брату уладить все оставшиеся после смерти отца дела. Но когда принц все-таки уехал, то сделал все возможное, чтобы смягчить боль от разлуки. Он писал ей письма каждый божий день, причем первое из них он отправил из Дувра в день отъезда. «Моя дорогая, — писал принц Альберт, — я нахожусь здесь уже больше часа и ужасно сожалею, что не могу провести это время с тобой. Любовь моя, сейчас ты, наверное, уже готовишься к обеду и найдешь свободным мое место за обеденным столом. Однако я очень надеюсь, что мое место в твоем сердце по-прежнему будет занято только мной... Сейчас мы с тобой далеко друг от друга, но наша разлука уже на полдня короче, а к тому времени, когда ты получишь это письмо, пройдет уже целый день, который приблизит нашу встречу. Оставшиеся тринадцать дней пролетят как этот первый, и я снова окажусь в твоих объятиях. Твой верный Альберт».

А в день его возвращения королева радостно встречала своего мужа, «повисла у него на руках» и долго не могла произнести ни слова. «Я приехал в Виндзор в шесть часов вечера, — писал позже принц Альберт, — и испытал невероятную радость».

К этому времени королева Виктория и принц Альберт полюбили Виндзорский дворец, несмотря на все его многочисленные недостатки и порой затхлый запах. Правда, в более поздние годы королева стала отзываться о нем пренебрежительно и часто называла его «похожим на тюрьму» мрачным зданием, в котором практически невозможно жить. Виндзорский дворец действительно было трудно назвать уютным и удобным для проживания местом или «семейным гнездышком», как предпочитали говорить в королевском семействе. Еще меньше для нормальной жизни был приспособлен Букингемский дворец, в особенности после того, как его перестроили по приказу короля Георга IV. Отец Георга IV купил этот дворец для создания лондонской королевской резиденции, однако с тех пор прошло немало времени и он превратился в совершенно непригодное для жизни место. Королева постоянно жаловалась премьер-министру Роберту Пилю на отсутствие самых элементарных удобств для проживания своего «небольшого, но быстро растущего семейства». При этом она добавляла, что если ремонт королевского дворца «начнется этой осенью (1845), то в нем вряд ли можно будет жить до весны 1848 г., когда принцу Уэльскому исполнится семь лет, а принцессе Виктории — восемь. К этому времени детей уже нельзя будет держать только в детской комнате. Стало быть, — подчеркивала королева, — все необходимые решения нужно принять в этом году». А для дальнейшей жизни королевской четы и воспитания детей требуется какой-нибудь другой дом, более приспособленный. «Что-то необходимо сделать еще в течение этой парламентской сессии», — настаивала королева.

Просьба королевы была охотно поддержана Эдуардом Блором, архитектором короля Вильгельма IV, который нанял его для завершения реконструкции дворца, начатой еще Джоном Нэшем во времена Георга IV, но так и не законченной из-за смерти короля Вильгельма. Эдуард Блор подтвердил, что в королевском дворце практически не было комнат, пригодных для проживания и воспитания принцев королевской крови. «Для этого понадобится отремонтировать несколько комнат под скатом крыши, в которых раньше проживали слуги. Более того, все комнаты для официальных приемов пришли в негодность и не соответствуют тем требованиям, которые предъявляются к королевским апартаментам. Во дворце не было даже комнат для размещения высоких иностранных гостей. Принц Альберт, — отмечал Эдуард Блор, — безусловно, прав, когда говорит, что королевский дворец является "позором для монархии и всей нации"».

Эдуард Блор предложил полностью переделать королевский двор, обновить фасад здания, соорудить там балкон, который выходил бы на Мэлл, и передвинуть мраморную арку в сторону улицы Парк-лейн. Было подсчитано, что для проведения такого ремонта потребуется не менее 150 тысяч фунтов. Часть этой суммы парламент уже утвердил, а остальная часть должна быть получена за счет продажи старой королевской резиденции — «Морского павильона» в Брайтоне.

Королева пришла к выводу, что дворец в Брайтоне совершенно не соответствует привычным нормам жизни королевской семьи, так как просто не позволяет ей сохранять хотя бы самую малость частной жизни. Во время очередной поездки в Брайтон зимой 1845 г. «толпы людей вели себя намного хуже, чем раньше, и были похожи на своры голодных собак», которые, по словам журнала «Панч», сопровождали королевскую карету до самого дома. «Во время прогулки в городе, — жаловалась королева, — нас всегда преследовали толпы мальчишек, которые громко орали и норовили заглянуть под мою шляпу. Они относились к нам так, как обычно относятся к заезжему военному оркестру, приехавшему на парад. Нам пришлось спешно покинуть город и вернуться домой».

К счастью, к тому времени принц Альберт наконец-то нашел место, которое могло обеспечить им частную жизнь и удовлетворить любые потребности. К тому же там были такие удобства, которых они никогда не имели в Брайтоне, в Лондоне и даже в Виндзоре.

«Во время одной из наших привычных утренних прогулок, — отметила королева в дневнике в 1843 г., — мы с Альбертом заговорили о необходимости покупки какого-нибудь собственного дома, в котором можно было бы проживать вдали от городской суеты и досужего любопытства окружающих. Тогда нам пришла в голову мысль, что таким домом вполне мог бы стать замок Норрис». Надо сказать, что королева Виктория еще с детских лет восхищалась островом Уайт, а потом, когда стала королевой и смогла позволить себе любую прихоть, ее не покидала мысль о покупке уютного дома на этом отдаленном острове. «Боже мой, с каким бы огромным удовольствием я жила бы там со своим любимым Альбертом и нашими детками! Это было бы тихое и спокойное место, — писала она королю Леопольду, — недоступное для посторонних глаз и пронырливых газетчиков». Чуть позже аналогичные мысли она высказала своим немецким родственникам: «С каждым годом мне все меньше и меньше хочется жить в городской суете и наслаждаться «мировыми удовольствиями». Если бы не моя официальная обязанность давать приемы и устраивать балы и банкеты, я бы с удовольствием уехала в сельскую местность вместе с мужем и детьми».

Остров Уайт представлялся идеальным местом для уединения королевской семьи. С одной стороны, там всегда было тихо и спокойно, а с другой — не слишком далеко от Лондона, куда можно добраться пароходом и по железной дороге почти за три часа.

Сэр Роберт Пиль одобрил стремление королевской семьи обосноваться в уединенном месте на этом острове и обратил внимание королевы на один дом времен королей Георгов под названием Осборн, который находился на берегу моря и был окружен 800 акрами земли. В Осборне принц Альберт мог бы получить долгожданную свободу от всех ограничений и запретов департамента лесов и лесных угодий, а заодно и других департаментов, которые, по словам королевы, доставляли им «головную боль» своими непрекращающимися придирками. В Осборне он мог полностью реализовать свою давнюю мечту и стать, как он говорил вдовствующей герцогине Кобургской, «отчасти лесником, отчасти строителем, отчасти фермером, а отчасти садовником».

Это поместье принадлежало дочери герцога Графтона леди Изабелле Блэтчфорд, которая запросила за него 30 тысяч фунтов. Такая сумма показалась королеве слишком большой, поэтому принц Альберт стал усиленно создавать впечатление, что вовсе не нуждается в покупке этого дома. Тогда леди Блэтчфорд снизила цену до 28 тысяч, и сделка была заключена. Однако позже леди Изабелла решила, что продешевила, и потребовала первоначальную сумму. В конце концов обе стороны сошлись на.26 тысячах фунтов, но уже без мебели и земельных угодий. Позже еще 18 тысяч фунтов было потрачено на обустройство дома и приобретение земли у Уинчестерского колледжа. Таким образом, к концу 1847 г. на поместье размером 1,727 акра было потрачено в общей сложности около 67 тысяч фунтов. Чарльз Гревилл, который прибыл в Осборн для участия в заседании Тайного совета четыре месяца спустя после того, как королевская семья переехала туда, был не в восторге от этого дома. «Ужасное место, — писал он позже, — слишком мрачное и малопригодное для нормальной жизни. Лорды Тайного совета просто не знали, что им делать и где остановиться на ночь. В конце концов они переночевали в прихожей... К счастью, погода была теплой и все прошло благополучно. Мне кажется, — продолжал он, — что королеве придется потратить уйму денег, чтобы довести этот дом до нормального состояния. Но это должны быть ее деньги, а не казенные. Откровенно говоря, я не понимал, откуда она возьмет необходимую сумму, но министр внутренних дел сэр Джеймс Грэхем заверил меня, что в действительности у нее есть значительные средства. При этом он добавил, что королева весьма щедро тратит деньги, а вот принц Альберт их очень любит и относится к ним с величайшей бережливостью».

В отличие от Чарльза Гревилла, который назвал это место также «гадким и безобразным», королева была в восторге как от самого дома, так и от его окрестностей. Для нее это было «чудесное и очаровательное место», как она писала в письме к королю Леопольду. Правда, Теодор Мартин, который опубликовал ее письма, все же предпочел более сдержанное выражение «приятный». «Невозможно найти более приятное место, — поделилась королева своей радостью с лордом Мельбурном. — Здесь так много лесов, долин и других прекрасных мест, которые очаровательны сами по себе, а когда все это находится на берегу моря, то кажется пределом совершенства. В нашем распоряжении есть удивительный уголок морского берега, где море настолько голубое и спокойное, что принц Альберт сравнил его с побережьем Неаполя. К тому же у нас есть прекрасная возможность гулять по этому берегу, не опасаясь посторонних людей и диких толп народа». Здесь можно было беспрепятственно спуститься к морю и не опасаться, что кто-нибудь потревожит твой покой.

«Мы спустились к берегу моря с моей фрейлиной, — записала королева в дневнике летним днем 1847 г., — и направились к месту купания. Там я разделась и впервые в жизни окунулась в море. Меня сопровождала приятная банщица. У меня было очень хорошее настроение, но только до тех пор, пока я не нырнула в воду с головой. Мне вдруг показалось, что я могу задохнуться».

А в своем письме Роберту Пилю королева еще раз подтвердила свое восхищение новым домом. «Нам все больше и больше нравится это прекрасное место, — писала она. — Воздух здесь необыкновенно чистый и свежий, несмотря на жаркое солнце, которое всегда подавляет человека и лишает его сил в Лондоне, причем даже в Виндзоре... Такое удивительное сочетание морского воздуха, деревьев, лесов и самых разнообразных цветов... делает это место для нас самым настоящим земным раем».

Королева сочла новый дом — «наш маленький домик» — вполне просторным для проживания, однако принц Альберт придерживался другого мнения. В конце концов он его разрушил и построил на его месте дом гораздо большего размера. Этот дом чем-то напоминал типичную итальянскую виллу с двумя высокими башнями — одна была предназначена для часов, а другая — для флага. Новый дом стал центральной частью королевского поместья, где в одном крыле останавливались почетные гости, находились апартаменты герцогини Кентской и располагались гостевые комнаты, а в другом — проживали некоторые придворные и вся прислуга. А в небольших коттеджах жили наиболее высокопоставленные придворные и самые почетные гости. Причем новая композиция королевского поместья была разработана принцем Альбертом с помощью его советника и художника Людвига Грюнера и главного строителя Томаса Кьюбитта, который прославился своими строительными шедеврами в Клэфем-парке и Белгравии, один из которых принадлежал Джорджу Энсону. 23 июня 1845 г. королева заложила первый камень в фундамент нового здания, а через год королевская семья уже въехала в новый дом.

«Никто не простудился в это время и даже не чувствовал запаха краски, — вспоминала позже леди Литтлтон. — Все в этом доме было абсолютно новым, и даже мебель была куплена специально по этому случаю. Столовая выглядит просто великолепно, а принц Альберт чрезвычайно гордится новым бильярдным столом, дизайн которого он сделал собственноручно»[19].

* * *

Комнаты этого нового дома освещались ярким пламенем свечей, а окна выходили на море. Если ставни были закрыты, закрепленные на них зеркала отражали внутреннее убранство комнат и сверкали яркими огнями канделябров.

Когда королева Виктория впервые переступила порог нового дома, ее шотландская фрейлина бросила вслед башмак и рассказала о древнем обычае своих соплеменников, в соответствии с которым это принесет в дом счастье и благоденствие. А поздно вечером после ужина принц Альберт, подчиняясь уже германским обычаям, процитировал две строчки на немецком языке, что в переводе означало: «Вселение в новый дом есть священный акт». Леди Литтлтон не преминула заметить, что цитата из Лютера не совсем подходила к этому случаю, но «мы все признали его право выражать свои чувства подобным образом».

Королева Виктория с самого начала полюбила Осборн, к которому позже добавились новые земельные участки, а общая площадь поместья превысила 2 тысячи акров. Она приезжала сюда два раза в год: в первый раз на летние каникулы, которые длились с середины июля до конца третьей недели августа, а во второй — в рождественские праздники, то есть с 18 декабря по 23 февраля. Она очень гордилась своей загородной резиденцией и в особенности торжественным убранством комнат, которые были оформлены в соответствии с требованиями принца Альберта и отвечали его личным представлениям о красоте интерьера. Именно он подобрал картины для нового жилища, включая знаменитое полотно Уильяма Дейка «Нептун вручает Британии власть над морями», которое украшало верхнюю часть стены, что над лестницей. А напротив письменного стола Виктории в гостиной висела не менее известная картина Винтерхальтера «Флоринда», которую она подарила мужу на день рождения. Королева очень любила это произведение и считала его «превосходным и восхитительным», несмотря на обилие обнаженных тел[20].

Ей также нравилось, что принц Альберт постоянно возится на земле, выравнивает ее, высушивает участки и сажает разнообразные растения. Причем многое во дворе дома напоминало итальянские виллы с их зелеными аллеями, цветочными клумбами и живописными растениями. Но больше всего ей нравилось, что принцу Альберту это доставляет огромное удовольствие[21].

Принцу Альберту действительно нравилось возиться в своем загородном доме. Он был полон энтузиазма, строил какие-то планы на будущее и никогда не уставал от физической работы. В течение всей последующей жизни королева Виктория не без удовольствия вспоминала, как любила теплыми летними вечерами стоять на балконе своего кабинета, слушать журчание воды в фонтанах и веселое щебетание соловьев, которым принц Альберт так любил подражать во время их прогулок по лесу. «Никогда я не ощущала себя такой счастливой и такой умиротворенной, — писала она, — как в те времена, когда находилась в этом доме со своим любимым Альбертом и повсюду следовала за каждым его шагом».

21. ПУТЕШЕСТВИЯ.

«Ее Величество путешествует со скоростью сорок миль в час».

Путешествия стали для королевы Виктории еще одной возможностью проводить время с принцем Альбертом. Он был так занят работой в Букингемском дворце и Виндзорском замке, что практически не оставалось никакого времени для общения с супругой. «У меня сейчас так много работы, — жаловался он брату в ноябре 1840 г., — что даже нет времени выбраться на свежий воздух». Правда, через два года барон Штокмар все еще считал принца Альберта «здоровым и доброжелательным», однако отмечал, что тот слишком «бледный, усталый и истощенный». А когда он все-таки находил свободное время, королева Виктория с удовольствием проводила с ним вечера и не отпускала от себя ни на шаг.

Летом 1843 г., то есть четыре месяца спустя после рождения их третьего ребенка — принцессы Алисы, королева и принц Альберт отправились в свое первое зарубежное путешествие. Они были приглашены в качестве почетных гостей королем Франции Луи Филиппом, в правительстве которого самой заметной политической фигурой был министр иностранных дел, бывший посол Франции в Великобритании и ярый сторонник укрепления французско-британских отношений Франсуа Гизо. Причем это была не просто первая зарубежная поездка королевы Виктории, но и первая поездка английского монарха во Францию с 1520 г., когда английский король Генрих VIII встретился с французским королем Франциском I на «Поле золотой парчи».

Королева и принц Альберт отплыли из Англии 25 августа на королевской яхте «Виктория и Альберт», которая была спущена на воду в том же году, и которой командовал лорд Адольфус Фицкларенс — один из незаконнорожденных сыновей короля Вильгельма IV. Принц Альберт, как обычно, очень страдал от морской болезни, а королева чувствовала себя превосходно. «Цыганско-матросская жизнь на море, — говорила она, — была чрезвычайно приятной». А завтрак она обычно проводила с сыном французского короля принцем Жуанвиллем, который присоединился к ним неподалеку от побережья Франции. Несмотря на его глухоту, королева Виктория нашла его «добрым и веселым компаньоном», который развлекал ее своими остроумными анекдотами и забавными историями. Король Франции тоже был чрезвычайно рад этой встрече. Он стоял на борту своего королевского судна и терпеливо ждал, когда яхта Виктории приблизится к нему. Она даже опасалась, что король может упасть за борт. «Затем он быстро спустился по трапу и обнял меня», — вспоминала королева. Повторив несколько раз, что он безумно счастлив принимать у себя королеву Англии, Луи Филипп помог королеве перейти на свое судно, которое было украшено королевскими штандартами Англии и Франции. А на берегу королеву уже радостно приветствовала огромная толпа народу, которая громко скандировала по-французски: «Да здравствует королева Англии!».

«После этого, — отметила королева в дневнике, — мы сели в какую-то смешную старинную карету, напоминающую шарабан, и отправились в путь вместе с королем Франции, королевой Марией Амелией (дочерью короля Обеих Сицилий Фердинанда) и всеми придворными дамами и господами», включая принцессу Жуанвилль, герцогиню Орлеанскую и Луизу, дочь короля Луи Филиппа, которая в то время была уже и королевой Бельгии.

Они отправились в королевскую резиденцию Шато Д'Ю. Это была очень неприятная во многих отношениях поездка. Как отмечала позже фрейлина королевы леди Шарлотта Каннинг, в замок короля Луи Филиппа они ехали в какой-то «старой карете, которая представляла собой смесь шарабана времен Людовика XIV и рыночной телеги из Хэмптон-Корта». Кучер был неумелым и чуть было не перевернул карету на подъезде к замку, а пассажиры, по словам все той же леди Каннинг, «несколько миль тряслись по узкой проселочной дороге, покрытой толстым слоем пыли, изобилующей глубокими ухабами и камнями».

А когда они с трудом добрались до королевского замка, леди Каннинг с неудовольствием отметила царившие там непривычные порядки и отсутствие сколько-нибудь комфортных условий для жизни. Ужин в их первый вечер был подан примерно в семь часов, что само по себе было неплохо, однако делали это очень странно. Королева, одетая, по словам леди Каннинг, в совершенно неудобное платье из ярко-красного крепдешина, подол которого был украшен тремя рядами кружевных оборочек, казалось, просто не представляла, что нужно делать с «огромным французским батоном», лежавшим рядом с ней на небольшом столике вместе с каким-то мусором и пищевыми отходами. Сам же вечер отличался необыкновенной «скукой» и однообразием. Французские придворные дамы показались гостям «слишком усталыми». Они тоскливо сидели вокруг стола и слушали лорда Ливерпуля, который сопровождал королевскую делегацию в качестве лорда-управляющего. Он что-то долго лопотал на «ужасном французском», а все присутствующие откровенно зевали и с нетерпением ждали чего-то более интересного/Однажды после ужина какой-то музыкант нудно играл на валторне, причем так странно и непривычно, что сын короля герцог Монпансье начал хихикать, и через минуту уже все присутствующие откровенно смеялись над музыкантом. А тот продолжал играть как ни в чем не бывало и делал это все более странно и непривычно, чем еще больше развлекал публику. «Я очень долго терпела, стиснув губы, — призналась потом леди Каннинг, — но когда он взял самые низкие ноты, я не выдержала и расхохоталась вместе со всеми. Мне было очень жаль бедного музыканта, но он сидел спиной ко мне и не мог видеть моего лица. А во время неожиданных пауз какой-то добрый человек вставал и громко выкрикивал: "Это великолепно, просто превосходно!"».

Леди Каннинг не пишет, принимала ли участие во всех этих увеселительных мероприятиях королева Виктория, но при этом отмечает, что под окном ее величества до поздней ночи играл оркестр из пятидесяти человек, который чуть было «не оглушил ее».

Что же до самой королевы, то она, кажется, осталась вполне довольна пребыванием в королевском замке. Иногда ей казалось, что она видит все это во сне, так как давно мечтала побывать в этом прекрасном замке и считала его «пределом совершенства». Строительство королевского замка началось еще в годы правления Генриха Гиза в 1578 г., а потом замок был значительно расширен по инициативе мадемуазель Монпансье в XVII в. и практически полностью отреставрирован королем Луи Филиппом. Виктория быстро нашла общий язык с королевой Марией-Амелией, с которой проводила много времени, «веселилась и смеялась». Ей действительно понравилась вся королевская семья, в окружении которой она «чувствовала себя как дома», как будто была «одной из них». Позже она отмечала, что ей было очень приятно ощущать себя равной с членами королевской семьи Франции, с которыми могла вести себя вполне непринужденно, открыто и без каких бы то ни было условностей. «Она была такой счастливой с этими прекрасными людьми, - писала леди Каннинг, — что радовалась как ребенок». А когда покидала королевский замок, то «очень сожалела об этом» и с удовольствием вспоминала чистое и необыкновенно голубое небо Нормандии, обеды на открытом воздухе или под тентом, доброе к себе отношение со стороны короля Луи Филиппа, который не поленился заказать по такому случаю из Англии огромное количество пива и английского сыра, чтобы даже этим угодить дорогим гостям. Однако наибольшую радость доставлял королеве принц Альберт, который веселился от души и часто плавал в море.

Принц Альберт действительно был в восторге от такого доброжелательного приема. Откровенно говоря, он недолюбливал французов, но «эти люди, по словам барона Штокмара, приняли нас с необыкновенной добротой и сердечностью, что было чрезвычайно трогательно».

Перед тем как отправиться назад в Англию, премьер-министр посоветовал королеве быть предельно осторожной в высказываниях и никоим образом не затрагивать политические проблемы. Примерно такой же совет дала матери дочь короля Франции. «Мой замечательный папа, — говорила принцесса Луиза, — должен быть естественным, патриархальным и без каких бы то ни было церемоний. Другими словами, он должен быть таким, как всегда. Но если королева затронет какие-нибудь сложные вопросы, что, разумеется, маловероятно... он ни в коем случае не должен вступать с ней в политические споры и всячески избегать всего того, что можно было бы расценить как попытку оказать на нее влияние».

Королева Виктория была довольна, что они последовали этому мудрому совету и, согласно официальному отчету, «не ввязывались в обмен мнениями по политическим проблемам». Именно поэтому этот визит прошел вполне успешно и без каких бы то ни было осложнений, которые могли бы испортить дружескую атмосферу.

Вернувшись домой, королева и принц Альберт провели вместе с детьми несколько дней в Брайтоне, а потом вновь отправились на своей королевской яхте на континент, на этот раз в гости к королю Бельгии Леопольду. Принц Альберт снова мучился морской болезнью, а королева, как всегда, была совершенно равнодушна к неспокойным водам Ла-Манша и долго смеялась над мужем, который вместе с лордом Ливерпулем и министром иностранных дел лордом Абердином еле передвигал ноги и выглядел предельно истощенным морской качкой.

Леди Каннинг, по обыкновению, осталась недовольна этой поездкой, а королева Виктория, как и прежде, была в восторге от устроенного ей приема в Бельгии. Она была счастлива, что снова оказалась «под одной крышей с человеком, которого она давно считала своим вторым отцом». Их повезли в Брюгге, Гент, Брюссель и Антверпен, и везде гостей встречали радостные толпы людей, демонстрировавшие весьма «сердечные и дружеские» чувства. Настроение королевы не испортила даже совершенно неподходящая, по словам леди Каннинг, одежда, в которую та нарядилось по такому случаю. Так, например, шляпка, которую Виктория надела во время поездки в Гент, по мнению леди Каннинг, «больше подходила для старой женщины лет семидесяти, а ее розовая нижняя юбка была длиннее муслинового платья». А в Брюсселе королеву увидела Шарлотта Бронте, которая в то время изучала французский язык в местной школе и в будущем стала известной писательницей. Она вспоминала потом, что королева была «одета очень просто», быстро проехала по улицам города и произвела впечатление «маленькой, толстой и очень подвижной леди двадцати трех лет».

По мнению леди Каннинг, несмотря на свой маленький рост и полноту, королева могла бы приложить хоть какие-то усилия, чтобы выглядеть более элегантной. Ожидая королеву в ее каюте на судне, которое направлялось в Остенде, леди Каннинг осмотрела королевский гардероб и увидела, что все платья подобраны наспех и совершенно безвкусно. Во всяком случае, не так, как это должно быть у королевы. «Я пришла к неутешительному выводу, что Виктория мало заботится о своем гардеробе»[22].

Королева Виктория, несомненно, любила путешествовать в Европу с принцем Альбертом, однако больше всего она любила проводить с ним время в своей загородной резиденции. При этом она часто принимала гостей и всегда требовала, чтобы ей предварительно составляли список приглашенных. Правда, она почти никогда не вычеркивала из него тех, кого считала не вполне подходящими для посещения ее дома. Что же касается поездок в другие дома, то надо сказать прямо, что она далеко не всегда была желанным гостем. Так, например, когда королева нанесла короткий визит герцогу Веллингтону в его замок Уолмер, чтобы показать детям живописное побережье графства Кент, герцог жаловался, что ему пришлось «все перевернуть вверх дном» в своем доме, чтобы угодить королеве. Дело в том, что она приехала к герцогу с огромным количеством дорожных сундуков и сумок, которые даже в дверь не пролезали. Все в доме было заставлено ее вещами, а его домочадцы с удивлением взирали на происходящее и не находили себе места.

Однако сам этот визит в старый замок оказался весьма удачным, хотя королева с трудом переносила сквозняки, которые возникали из-за плохих окон. Королева неоднократно подчеркивала, что осталась вполне довольна замком и его окрестностями[23].

Столь же удачным был визит королевской семьи в другой загородный дом герцога Веллингтона, Стретфилд-Сейи, что в графстве Хэмпшир. Там было девять гостевых комнат, а гостиная была намного больше, чем в замке Уолмер. Правда, герцог заметно нервничал и говорил, что этот дом совершенно непригоден для приема семьи ее величества, но королева только «улыбнулась и дала понять в ходе разговора, что вовсе не намерена откладывать этот визит». Поэтому герцогу пришлось раскошелиться и повесить звонки на дверь «апартаментов ее величества и на двери всей ее прислуги. А для этого пришлось долбить стены и т.д.». «Вы, вероятно, помните бедную миссис Апостлс, мою домоправительницу, — сообщил герцог леди Уилтон. — Я думал, что она расплачется, когда я разговаривал с королевой и убеждал ее, что для нас большая честь принять ее в своем доме». «Боже мой, — с трудом выдавила из себя миссис Апостлс, — ваш дом вполне пригоден и удобен для вас лично и для всей вашей семьи, но он совершенно не годится для приема королевы и ее двора». «Вы правы», — ответил ей я».

Герцог Веллингтон оказался весьма гостеприимным хозяином и уделял королеве все свое свободное время. Встретив Викторию на пороге дома, он проводил ее в отведенные апартаменты, затем провел в столовую, где во время ужина собственноручно подкладывал ей блюда и угощал напитками, Причем положил такой большой кусок пудинга, что королева просто не смогла справиться с ним. А после ужина он уселся рядом с Викторией на диване, и они долго болтали на самые разнообразные темы. Позже королева говорила матери, что герцог находился «в прекрасном расположении духа» и даже сопроводил ее в спальню, шагая впереди нее с двумя канделябрами в руках.

В распоряжение королевской семьи были отведены спальни, «небольшая уютная гостиная» и гардеробная комната для королевы и принца Альберта. Конечно, если бы королева захотела быть более критичной, она не преминула бы сказать, что в комнатах слишком жарко, так как система центрального отопления работала исправно и на пределе своих возможностей. Герцог должен был знать, что королева терпеть не может жары в жилых помещениях, и это было известно во всех аристократических кругах. Однажды он сказал по секрету леди Солсбери, что в Виндзорском дворце ему было — тепло только в постели»!

Герцог сделал все возможное, чтобы доставить удовольствие принцу Альберту. Они ходили на охоту, проводили время на теннисном корте и коротали вечер в бильярдной комнате. А по утрам в его доме всегда звучала утренняя молитва, чего никогда не было раньше. А когда визит королевской семьи подошел к концу, герцог верхом на лошади проводил «семью ее величества до границы своего графства».

За два года до этого, в 1843 г., королева и принц Альберт отправились на поезде в Дрейтон-Манор, поместье Роберта Пиля, которое было расположено в графстве Стаффордшир. Это был чудесный дом, построенный сэром Робертом Смирком в елизаветинском стиле еще в 1830 г.[24]

* * *

На поезде королева и принц Альберт отправились в Чатсуорт, в гости к герцогу Девонширу, который, по выражению Чарльза Гревилла, «охотно обошелся бы без этого визита». И тем не менее свита королевы была в восторге от этой поездки и, опять же по словам Гревилла, «никогда еще не видела такого пышного и радушного приема, как в Чатсуорте». Герцог отнесся к визиту королевы, что называется, по-королевски. Он встретил ее на железнодорожной станции, усадил в свою роскошную карету и в сопровождении личной гвардии и кавалькады других карет отвез в свой замок. А там ее ждали прекрасные сады, великолепные фонтаны, чудесные парки и т.д. И все это было освещено сотнями ламп, которые создавали совершенно праздничную иллюминацию, а в центре всего этого неописуемого торжества была сама королева и ее супруг вместе с многочисленной придворной свитой. Правда, проснувшись рано утром, они с огорчением увидели, что от всего этого великолепия не осталось и следа. Иллюминация исчезла, а жизнь в доме продолжалась своим чередом, как будто и не было вовсе торжественного прибытия королевы. Королева неплохо знала этот дом, так как бывала в нем еще девочкой, а потом посещала герцога во время парламентских выборов 1841 г., однако сейчас он предстал перед ней совсем другим. В нем произошло немало приятных перемен. Прежде всего ей понравилась огромная оранжерея, которую она назвала «наиболее грандиозной и совершенной из всех, которые только можно было себе представить». Она была высотой шестьдесят футов и в длину более трехсот футов, и все это было сделано из стекла выдающимся архитектором и дизайнером Джозефом Пэкстоном, сыном простого фермера, которого отыскал лично герцог Девоншир еще в 1826 г., когда он был президентом Лондонского садоводческого общества.

Из замка Чатсуорт, где, по словам самой королевы, она провела бы еще как минимум пару приятных дней, они отправились в замок Бельвуар в графстве Лестершир, который незадолго до этого был полностью восстановлен после ужасного пожара пятым герцогом Ратлендом.

Герцог принял их благосклонно и устроил для принца Альберта охоту на лис, которая, по словам Гревилла, произвела на всех весьма приятное впечатление, поскольку принц оказался неплохим наездником. Англичане всегда любили спорт на открытом воздухе, но сам принц Альберт никогда не отличался выдающимися достижениями в такой области. Этот успех был воспринят многими наблюдателями как высшая оценка его личных качеств. Только очень опытный наездник мог угнаться за сворой охотничьих собак и так успешно завершить охоту на лис.

Что же до королевы, то она была чрезвычайно огорчена тем шумным успехом, которым пользовался ее супруг. «Вряд ли можно с одобрением отозваться о том абсурде, который здесь происходит, — писала она в дневнике. — Но Альберт так лихо скакал на лошади, что данное событие отразили практически все газеты страны. Странно, что из этого сделали столько шума, будто речь шла о каком-то действительно выдающемся поступке! Конечно, сие не доставляет мне никакой радости, но его успех действительно поражает. Во всяком случае, это поможет прекратить всякие досужие разговоры о том, что принц Альберт якобы плохо сидит в седле».

А если бы королева знала все сплетни и слухи относительно ее постоянных поездок за границу и по стране, она бы, несомненно, расстроилась еще больше, так как это подрывало репутацию королевской семьи, как это случилось, к примеру, с ее дедушкой королем Георгом III. До Чарльза Гревилла «дошел слух, что королева находилась в весьма беспокойном состоянии, которое вынуждало ее постоянно перемещаться с места на место, и отличалась весьма болезненной активностью. В таких путешествиях, дескать, она находила выход своей неуемной энергии, а после прекращения деятельности нынешнего парламента (декабрь 1843 г.) ее перемещения стали на удивление регулярными и прерывались лишь на короткое время. Сперва она посетила Францию, потом поехала в Бельгию, а после этого навестила Кембридж, где они остановились в доме директора Тринити-колледжа и где принц Альберт не без удовольствия принял степень почетного доктора гражданского права[25].

Путешествия королевы прекратились в 1844. г. Причиной послужили многочисленные траурные мероприятия в королевской семье, а также очередная беременность королевы четвертым ребенком, принцем Альфредом, или просто Аффи, который родился 6 августа. Но летом 1845 г. королева и принц Альберт снова поехали в зарубежную поездку, в ходе которой посетили Бельгию, повидали короля Леопольда и королеву Луизу, а затем отправились в Бонн, где принц Альберт показал королеве тот самый маленький домик, в котором он снимал комнату, будучи студентом. После этого они направились во дворец короля Пруссии, который королеве настолько не понравился, что она даже не потрудилась скрыть это от окружающих. А причиной разочарования стало то, что ее мужу был оказан не тот прием, которого он, как ей казалось, заслуживал. На торжественном банкете король Пруссии посадил на главное место эрцгерцога Фредерика Австрийского, дядю императора, а не принца Альберта. Из-за этого королева в течение нескольких дней пребывала в тягостном настроении и даже сообщила об этом в Лондон. «В Германии мы не слышали в адрес королевы ни единого хорошего слова, — сообщал Чарльз Гревилл. — Она требовала к себе почтительного уважения и признания достоинств членов своей семьи, а в ответ доносились лишь смутные сплетни и досужие вымыслы. Нет никаких сомнений в том, что общее впечатление от этой поездки осталось неудовлетворительным».

Но как только они пересекли границу и оказались на территории Кобурга, разочарование королевы мгновенно сменилось благодушным и восторженным отношением к окружающей ее действительности. На всем пути их встречали огромные толпы людей, радостно сопровождавших криками и жестами кареты с королевой и принцем Альбертом. У Виктории даже появилось ощущение, что это она провела в этих краях свое детство, а сейчас ее встречают родные по духу люди. «Если бы я не была тем человеком, которым являюсь в настоящее время, — записала она в дневнике на следующий день после посещения Розенау — родного города принца Альберта, — этот город вполне мог бы быть моей родиной. И отныне я всегда буду считать его своей второй родиной». Она поднялась по лестнице дома в небольшую спальню, в которой провели свое детство Альберт и его брат Эрнест. Вид из окна открывался чудесный. А на старых обоях королева заметила мелкие дырочки, которые могли быть сделаны руками Альберта или его брата.

К сожалению, их немецкие хозяева, чтобы угодить гостям и хоть как-то развлечь, устроили грандиозную облаву на диких животных в Тюрингском лесу, что вызвало у щепетильной леди Каннинг резко отрицательную реакцию.

«Три сотни человек были специально наняты для того, чтобы в течение десяти дней поднимать шум в лесу и выгонять оленей на заранее подготовленную для отстрела и огороженную со всех сторон территорию... Охотники затаились в небольших укрытиях По пять-шесть человек вместе. Затем по сигналу загонщики опрокинули ограждения... и вооруженные до зубов охотники стали методично отстреливать бедных животных, которые выбегали на них из леса. В конце концов все они были убиты. Это ужасное зрелище, а самое ужасное заключалось в том, что среди охотников было немало плохих стрелков, которые ранили несчастных оленей, и те еще долго мучились до своей смерти».

Королева тоже решительно осудила эту жестокую охоту, не без оснований полагая, что ее «вряд ли можно назвать настоящим спортом». Скорее всего это напоминало что-то вроде «жестокого убийства». Однако еще больше возмутил ее тот факт, что участие принца Альберта в этой охоте вызвало бурю негодования в Англии. Весь тот авторитет прекрасного наездника, который принц Альберт заработал во время охоты на лис в графстве Лестершир, был мгновенно перечеркнут его участием в массовом убийстве оленей в Тюрингском лесу. Кстати сказать, королева тоже подверглась ожесточенной критике на своей родине.

«Ничто не может сравниться с той волной возмущения среди представителей практически всех слоев общества, — писал Чарльз Гревилл[26], — которую вызвало сообщение об участии принца Альберта в жестокой и бессмысленной резне оленей. Еще большее негодование было выражено в связи с тем, что в этой охоте якобы принимала участие и сама королева. В некоторых газетах ее поведению была дана самая нелицеприятная оценка, на которую некоторые другие газеты ответили неуклюжей попыткой оправдать королеву тем, что она якобы шокирована и возмущена этой охотой. При этом все прекрасно понимают, что никто не мог заставить королеву наблюдать за этой бессмысленной и жестокой резней. На самом же деле, — продолжал комментировать Гревилл, — у нее явно притупилось чувство сострадания, и хотя вряд ли можно назвать королеву жестоким человеком, скорее наоборот, тем не менее это свидетельствует о ее эгоизме, бессердечности и упрямстве».

22. БАЛМОРАЛ.

«Живут они в Балморале не просто как частные лица знатного происхождения, а как самые простые дворяне».

Вскоре после того, как королева Виктория и принц Альберт переехали в свой новый дом в Осборне, они стали подумывать о покупке еще одного поместья, более отдаленного от Лондона и более спокойного. Впервые они побывали в Шотландии в 1842 г., проделав путь от Вулиджа до Эдинбурга на корабле «Ройял Джордж». Там, в Шотландии, они остановились у Герцога Бакли-Куинсберрийского, одного из адъютантов королевы и командира королевской роты стрелков в звании генерал-капитана, в его Далкитском дворце в графстве Мидлотиан. После этого они погостили у маркиза Бредолбанского, будущего лорда-гофмейстера королевского двора, в его замке Теймаут, что в графстве Пертшир. Во время этой поездки они наслаждались живописной природой Шотландского нагорья, осматривая Лох-Ливен и Скоун, замки Стерлинг и Линлитгоу. Этот край напоминал принцу Альберту о его родном Кобурге, по которому он так скучал. Даже люди в этом районе, казалось, были похожи на немцев.

«Шотландия произвела на нас обоих чрезвычайно приятное впечатление, — писал он своей бабушке. — Эта страна полна живописных мест... прекрасно приспособлена для занятий самыми разнообразными видами спорта, а воздух здесь всегда удивительно чистый и прозрачный... Что же касается местных жителей, то они представляются мне простыми, естественными и отличаются той прямотой и честностью, характерными для всех жителей горных стран, которые живут вдали от крупных городов. Кроме того, нет другой такой страны, где бы так бережно относились к своим историческим обычаям и традициям... Каждая вещь здесь так или иначе связана с каким-нибудь интересным историческим событием, и все эти события хорошо нам знакомы по точным описанием сэра Вальтера Скотта».

Два года спустя, осенью 1844 г., королева и принц снова вернулись в Шотландию в качестве почетных гостей лорда Гленлайона, который вскоре должен был наследовать титул шестого герцога Атолла. Они остановились в его замке Блэр, что в графстве Пертшир, и провели там несколько счастливых дней, как и прежде наслаждаясь живописными окрестностями и общением с добродушными и приветливыми людьми. По словам леди Каннинг, королева была «очень довольна» своим пребыванием в этих местах, часто «веселилась и смеялась», а принц вообще был в состоянии «экстаза». «Мы чувствуем себя превосходно, — писал принц Альберт вдовствующей герцогине Кобургской. — Ведем примитивный и вместе с тем весьма романтичный образ жизни, часто бываем в горах, которые оказывают на нас успокаивающее воздействие. А я наслаждаюсь спортом на открытом воздухе и живописной природой».

Леди Каннинг, как всегда, была слишком придирчива и выражала неудовольствие тем обстоятельством, что королевская чета посетила в воскресенье шотландскую церковь, вместо того чтобы отправиться в маленькую епископальную церковь, которая гораздо ближе по духу королеве Виктории и принцу. Такое же недовольство было недвусмысленно выражено и газетой «Морнинг пост», упрекнувшей королеву в том, что она охотно посещает общины кальвинистов или пресвитериан, которые ненавидят членов англиканской церкви. А принц Альберт остался доволен церковной службой в шотландской церкви, которая во многом напомнила ему церковную службу в Германии.

«Могу сказать только то, — писала королева в дневнике, — что природа здесь выше всяких похвал. Здесь все так романтично, так красиво, но самым большим преимуществом этих мест является их отдаленность от городской цивилизации. С высоты окрестных гор замок Блэр и все домики местных жителей напоминают мне чем-то маленькие игрушки, — продолжала королева, которой удалось подняться на вершину горы Туллок в сопровождении слуги лорда Гленлайона, одетого в национальную одежду горцев. — Это было так романтично. Вокруг нас не находилось ни единой живой души, кроме сопровождавшего нас горца, ни единого домика или хижины. И только знаменитые шотландские овцы с черными мордашками паслись на горных склонах». Королева действительно получила огромное удовольствие от поездки в горную Шотландию, а когда вернулась домой, то с превеликим трудом привыкала к угрюмому и пыльному Виндзорскому дворцу и еще долго вспоминала «горные вершины Шотландии, ее живописные холмы, кристально чистый воздух, уединенную жизнь и полную свободу».

Прошло три года. 25 мая 1846 г. королева Виктория родила еще одного ребенка — третью дочь, которую назвали Еленой, но домашние предпочитали называть ее просто Ленхен[27]. А летом 1847 г. королеве снова представилась возможность провести некоторое время в Шотландии, о чем она давно мечтала, в качестве гостьи второго маркиза Аберкорна, занимавшего высокий придворный пост конюшего принца Альберта. Он предоставил в распоряжение королевской четы прекрасный рыбацкий домик в Ардверике на берегу живописного озера Лох-Лагган. Несмотря на дождливую погоду, королева осталась довольна этой поездкой, как и прежде, наслаждалась живописной природой Шотландии и радушием местных жителей. А когда они вернулись домой, им пришла в голову мысль о необходимости приобретения собственного дома в нагорном районе Шотландии.

Эта идея была полностью и безоговорочно поддержана и сэром Джеймсом Кларком, личным врачом королевы, который сам родился в Каллене, что в графстве Бэнффшир, и прославился как автор двух книг — «Влияние климата на предотвращение и лечение хронических заболеваний» и «Лечение туберкулеза легких». Он придерживался мнения, что чистый воздух, в особенности в горных районах Шотландии, играет важную роль в профилактике и лечении легочных и других заболеваний.

Джеймс Кларк был хорошо знаком с сэром Робертом Гордоном, проживавшим в поместье Балморал, в небольшом старинном замке с высокой крышей и романтическими башнями по углам. Этот замок находился неподалеку от Ардверики, где, по мнению Джеймса Кларка, воздух был особенно чист и полезен для здоровья. По случайному стечению обстоятельств 8 октября 1847 г. сэр Роберт Гордон неожиданно умер за обеденным столом. Королева, по настойчивому совету Джеймса Кларка, купила замок у лорда Абердина, брата сэра Роберта, который унаследовал права собственности на это поместье. Причем оформила покупку, даже не взглянув на поместье. Правда, она ознакомилась с внешним видом замка по акварелям Джеймса Джайлза - известного шотландского пейзажиста и близкого друга лорда Абердина.

В самом начале следующего года королева и принц отправились осматривать Балморал. Это действительно был «небольшой уютный замок в старом шотландском стиле», и они не разочаровались в его покупке. «Все здесь дышит свободой и умиротворением, — отметила в дневнике королева. — Здесь действительно можно надолго забыть весь мир со всеми его неприятностями». Воздух в этих местах был удивительно чистым, прозрачным, а земля — достаточно сухой для эффективного земледелия. Словом, все напоминало королеве и принцу о благословенной земле Тюрингии. А больше всего королеве нравилось то, что здесь можно было жить спокойно, «не видя ни единой живой души и не слыша ни единого звука, кроме, естественно, шума ветра, лая собак или кукареканья местных петухов». И к тому же местные жители — горцы — были людьми великодушными, хорошо воспитанными, весьма деликатными и совершенно ненавязчивыми.

Королева и принц нисколько не сомневались в том, что будут счастливы в этом замке и смогут поправить свое здоровье. И они не ошиблись в своих предчувствиях. Чарльз Гревилл, который посетил Балморал в сентябре 1849 г., чтобы участвовать в заседании Тайного совета и «вознести молитву для победы на холерой», нарисовал весьма благостную картину жизни королевской семьи. Из Лондона он выехал на поезде в понедельник в пять часов вечера, свою первую ночь провел в небольшом городке Кру, а потом сделал остановку в Перте и добрался до Балморала только в среду в половине третьего, то есть как раз к началу заседания Совета. «Я очень рад, что проделал этот путь, — записал он в дневнике,— и своими глазами увидел шотландское убежище королевы и принца Альберта. Здесь действительно хорошо, и они оба счастливы, что приобрели столь уютное поместье. Правда, домик не очень большой, зато местность просто великолепна». Домик действительно был настолько мал, что для гостей не нашлось места в гостиной, и министрам пришлось довольствоваться небольшими табуретками в прихожей. Многие министры выслушивали королеву стоя, а она сидела на краю кровати и там же подписывала свои бумаги. Причем проделывала это она собственноручно, так как все ее секретари остались далеко в Лондоне. В качестве гостиной использовалась бильярдная комната, и придворным дамам приходилось передвигаться по дому с большой осторожностью, чтобы не опрокинуть что-нибудь на пол.

«Они живут здесь без каких бы то ни было признаков своего высокого общественного положения, — продолжал вспоминать Чарльз Гревилл. — Живут они не просто как частные лица знатного происхождения, а как самые простые дворяне: в небольшом домике, в небольших комнатах и в окружении небольшого участка земли. Здесь нет никаких солдат, никакой королевской гвардии, а покой королевской семьи обеспечивает лишь один полицейский, который ходит перед домом и призван отгонять наиболее любопытных зевак и возможных хулиганов. Королева и принц живут чрезвычайно просто и скромно, не чураясь физического труда. Принц Альберт каждое утро уходит на охоту, а потом возвращается к обеду, после чего они вместе гуляют или катаются верхом на лошадях. А королева занимается хозяйственными делами, постоянно шныряет из дома во двор и обратно, часто гуляет без принца, а иногда заходит в какой-нибудь сельский дом к долго болтает там с деревенскими старухами. Раньше я никогда не находился в обществе принца Альберта и даже не разговаривал с ним. В четверг утром мы с Джоном Расселом сидели в гостиной после завтрака, и в этот момент в комнату вошел принц, расположился рядом с нами, и мы проговорили с ним почти целый час. После этого я долго находился под впечатлением от встречи. Я давно слышал, что это весьма умный, образованный и деликатный человек, но он просто поразил меня своей мудрой рассудительностью и глубокой осведомленностью в вопросах политической жизни общества, Он чувствовал себя непринужденно, весело смеялся, был доброжелателен и вел себя без каких бы то ни было признаков высокомерия или надменности. После обеда мы направились на церковную службу в Бремар... а когда вернулись, долго болтали на разные темы, пока не подали ужин. Нас было девять человек, и все вели себя непринужденно, весело и без каких бы то ни было придворных условностей. Королева пребывала в прекрасном расположении духа и разговаривала больше всех, уступая в этом только принцу Альберту. Причем все это происходило в неформальной обстановке и не вызывало никакой неловкости со стороны министров или членов Тайного совета. Вечером мы пошли в единственную свободную комнату, которая располагалась рядом с гостиной и служила в качестве импровизированной бильярдной, библиотеки и дополнительной гостиной. Вскоре после этого королева, принц Альберт, Александр Гордон, конюший принца, и придворные дамы вернулись в столовую, где местный учитель шотландских танцев дал им несколько уроков рила — быстрого шотландского танца. Мы с лордом Джоном Расселом не принимали в этом участия, предпочитая танцам игру в бильярд. Через некоторое время они вернулись в нашу комнату, мы еще немного поболтали о том о сем, после чего королева и принц отправились спать».

Практически все были согласны с Чарльзом Гревиллом, что королева прекрасно чувствовала себя в Шотландии и всегда находилась в хорошем расположении духа. По ее мнению, Шотландия превосходила другие места страны по красоте природы и доброте местных жителей. При этом, по словам леди Литтлтон, она часто повторяла, что «ничто не может сравниться с шотландским воздухом, шотландскими холмами, шотландскими реками, шотландским языком и самими шотландцами». Правда, леди Литтлтон добавляла, что сама она «никогда не видела таких неописуемых красот и не слышала о их существовании».

Мэри Понсонби также подчеркивала, что королева прекрасно ощущает себя в Шотландии и считает это место самым лучшим в мире и «самым очаровательным уголком природы». Примерно то же говорил и лорд Кларендон, по мнению которого, королева становится в Шотландии «совершенно другим человеком». Она всегда неохотно покидала свое поместье и с огорчением уезжала в промозглый и мрачный Виндзорский дворец, где ее обычно ждала формальная жизнь и необъяснимая скука. «Мне так грустно сейчас, — писала королева старшей дочери, — что приходится покидать это чудесное место, эти живописные холмы, это щемящее чувство покоя и свободы, всех дорогих для меня людей и возвращаться к унылой, скучной и беспокойной жизни в Англии в тюрьме под названием «Виндзор»!»Королева Виктория наслаждалась общением с принцем Альбертом, они вместе катались на пони по «диким и живописным местам» и купались в «кристально чистой воде».

Принц Альберт часто ловил рыбу или ходил на охоту, а Виктория любила заходить в дома местных жителей и делать небольшие подарки женщинам. Ей очень нравился их шотландский акцент, когда они говорили по-английски. Особенно любила она встречаться с сельскими женщинами, которая понятия не имели, кто она такая, и поэтому вели себя непринужденно и без всяких условностей. Одни из них дарили ей букеты цветов, а другие  угощали свежим молоком и ароматным хлебом домашней выпечки. Королева поднималась на вершину Оллт-на-Гуибсейч (Allt-na-Guibhsaich) и устраивала пикники у озера Лох-Муич (Loch Muich).

Еще большую радость им доставила появившаяся возможность прикупить фригольд, то есть дополнительный участок земли вокруг Балморала площадью более 17 тысяч акров за 31 с половиной тысячи фунтов у опекуна графа Файфа в 1848 г. Кроме того, собственность увеличилась благодаря приобретению смежных 6 акров поместья Беркхолл, которые были куплены у герцогов Корнуэльских для принца Уэльского, а соседнее поместье Эбирджеддай было взято в аренду. А в 1852 г. королева и принц наконец-то решили снести старый замок и построить на его месте совершенно новый дом, более комфортный и просторный.

На следующий год королева Виктория заложила первый камень в фундамент замка Балморал, проект которого был разработан самим принцем Альбертом с помощью архитектора и строителя Уильяма Смита из «Абердина. По словам королевы, это должен быть «прекрасный дом и удивительное творение ее любимого Альберта», в котором должны были найти свое воплощение его вкус, его талант и его неуемная энергия.

На самом же деле дом получился эклектичный по архитектуре и включил в себя отдельные элементы готических строений Германии, и особенно города Брюгге, а также некоторые детали шотландского стиля, заимствованные принцем Альбертом у своих соседей. Как остроумно отметила фрейлина герцогини Кентской леди Огаста Брюс, в этом доме во всем ощущалось «некоторое отсутствие гармонии».

Поскольку это было творение принца Альберта, королева Виктория ни слова не сказала против архитектурных особенностей нового Балморала или его интерьера. Все в этом «очаровательном» доме нравилось ей: «комнаты казались большими и светлыми, а мебель представлялась пределом совершенства».

Комнаты этого дома действительно были большими и светлыми, а огромные окна давали возможность наслаждаться прекрасным видом, однако многие достопочтенные гости были крайне удивлены странным орнаментом, громоздкими клетчатыми шторами, шотландской обивкой мягкой мебели, клетчатыми коврами и другими шотландскими мотивами. По словам лорда Кларендона, все это напоминало ему «что-то ослиное». Высказался на этот счет и лорд Роузбери, который считал, что гостиная в Осборне является самой безобразной из всех, которые ему доводилось видеть. Но когда он побывал в Балморале, ему пришлось изменить свое мнение в пользу этого поместья. «Все орнаменты здесь, — писал лорд Роузбери, — выполнены в строгом шотландском стиле, а шторы и занавески похожи на клетчатую одежду Стюартов. Эффект от этого получается не очень хорошим»[28].

Владельцы этого дома тоже не избежали определенной «шотландизации», как и сам Балморал. Со временем королева стала говорить с легким шотландским акцентом, чтобы лучше соответствовать своему шотландскому окружению? причем делала это так искусно, что вызвала удивление даже у своих придворных дам. Мужчины в ее доме стали постепенно носить килт, а принц Альберт даже купил специальный кельтский словарь, а потом придумал собственный клетчатый шотландский узор, который называл «викторианским» или «балморальским». Мода на все шотландское коснулась и пищи. На завтрак, как правило, подавали шотландские блюда, включая овсяную кашу, а на обед и даже на ужин копченое мясо. А вечером в столовой собирались шотландские музыканты, которые усердно исполняли на волынках национальные шотландские мелодии. Причем так громко, что, по словам одной из фрейлин, можно было оглохнуть. Через некоторое время Балморал приобрел какой-то странный запах, который хозяева называли специфически шотландским, а другие придворные, а также внучки королевы предпочитали называть «причудливой смесью горелого дерева, кожи, ковров и оленьих голов».

А лорд Кларендон жаловался на то, что дом королевы слишком плохо отапливался и там всегда холодно. У него даже ноги мерзли во время ужина, а в гостиной, по его словам, стоял жуткий холод, поскольку дров в камине было чрезвычайно мало, а королева, но его предположению, очень опасалась пожара, который может произойти по причине большого огня в камине.

Любопытно, что даже русский царь Николай II обратил внимание на низкую температуру в доме королевы и сказал, что в нем холоднее, чем в Сибири. А Мэри Понсонби, как и герцог Веллингтон в Виндзоре, могла согреться только в постели под толстым одеялом. Все остальные гости также обратили внимание, что королева, известная своей невосприимчивостью к холоду, часто открывает настежь окна, причем даже в самые морозные дни, а во всех комнатах дома находятся термометры, которые измеряют температуру воздуха. Не менее странной казалась также склонность королевы топить в доме исключительно дровами из леса, а не газом или углем, к которым она относилась с «нескрываемым предубеждением»[29].

Маркиза Далхаузи, которая привыкла к жаре в Индии, где ее муж много лет служил генерал-губернатором, говорила, что «еще никогда не видела более неудобного и неуютного дома, чем Балморал». Такого же мнения придерживался и лорд Роузбери. «Королева в собственном доме, — говорил он, — совершенно не похожа на конституционного монарха. Она не позволяет членам своей семьи (или по крайней мере своим придворным, насколько мне известно) зажигать камин в это время года (сентябрь)».

Министры тоже не любили этот дом, и не только потому, что им приходилось по первому зову королевы проделывать столь далекий путь, но прежде всего потому, что они чувствовали себя крайне неуютно в этом доме. «Управляя правительством страны на расстоянии шестисот миль от метрополии, — жаловался позже премьер-министр Дизраэли, хотя конечно, не самой королеве, — она фактически удваивает усилия кабинета министров». Однако королева оставалась глуха к упрекам, что слишком много времени проводит в Шотландии. А лорд Солсбери, который не давал себе труда «скрывать свое негативное отношение к этому дому», всегда был очень рад поскорее убраться оттуда. Он, так же как и Дизраэли, внимательно прислушивался к советам врачей находиться в теплом помещении и не подвергать себя опасности. А личный секретарь королевы сэр Генри Понсонби неоднократно отмечал, что «по сравнению с этим домом любой другой частный дом кажется мне совершенно комфортным и уютным»[30].

23. ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ.

«Он боялся своего отца».

Когда 28 сентября 1853 г. королева Виктория заложила первый камень в фундамент нового замка Балморал, ее наследнику исполнилось одиннадцать лет. К тому времени спокойствие и невозмутимость, свойственные ему в ранние годы, давно уже испарились. После пяти лет он стал быстро меняться, и далеко не в лучшую сторону. Леди Литтлтон, которую в это время стали называть просто Лэддл, часто жаловалась королеве, что мальчик «совершенно не хочет учиться» и требует к себе больше внимания, чем прежде. «Он стал нетерпеливым, капризным, постоянно вмешивается в разговоры взрослых, набирается под стол, разбрасывает книги и вообще делает все возможное, чтобы только не заниматься учебой».

Его отец принц Альберт ни тогда, ни потом не скрывал, что его любимым ребенком была принцесса Виктория, а не принц-наследник. Когда отец входил в детскую комнату, а делал это он довольно часто, то сначала всегда обращал внимание на старшую дочь и с умилением наблюдал за ее поведением, а по отношению к сыну вел себя более сдержанно и с нескрываемым неудовольствием. Королева, судя по всему, также предпочитала чаще иметь дело с остроумной, развитой дочерью, чем с трудным сыном, и проводила с ней больше времени. В высших слоях общества уже давно стали циркулировать слухи, что королева совершенно равнодушна к своему старшему сыну, а Чарльз Гревилл утверждал даже, что это не просто равнодушие, а довольно стойкая «антипатия к наследнику, которая уже успела пустить глубокие корни». Поговаривали также, что, по мнению королевы, ее сын был «глупым мальчиком». Он начал заикаться, а его сестра постоянно дразнила его, подшучивала над ним и тем самым часто доводила до состояния детской истерики. Однажды вечером, когда детей позвали в комнату родителей, они «ужасно подрались», а на следующий день их разделили и провели с ними назидательную беседу. Однако позже они снова сцепились и после этого долго не разговаривали друг с другом.

Ситуация значительно ухудшилась, когда в королевской семье родились другие дети, которые тоже Оказались более способными и умными, чем принц Уэльский. Так, например, когда ему исполнилось шесть лет, всем стало ясно, что его обгоняет даже принцесса Алиса, которая была на восемнадцать месяцев младше своего старшего брата и уступала по развитию старшей сестре Виктории. Королеве Виктории оставалось лишь лелеять надежду на то, что со временем мальчик подрастет, возмужает и, может быть, поумнеет. А между тем она всеми силами старалась уделять детям много времени и была, по словам леди Литтлтон, довольно строгой матерью, которая всегда находила больше слов для упреков, чем для поощрения. Она зорко следила за тем, чтобы придворные и воспитатели не давали детям никаких поблажек и прививали им такие ценные, по ее мнению качества, как простота, неприхотливость и уважение к старшим. Другими словами, королева хотела видеть своих детей «простыми, доступными и совершенно домашними». Она не без оснований считала, что ее дети должны полностью «соответствовать своему статусу и быть готовыми к любому общественному положению, вне зависимости от того, будет оно высоким или низким». А главной причиной всех бед современного ей мира королева считала «высокомерие, вульгарность и противоречащую истинному христианству гордыню». Именно поэтому их воспитывали в простой обстановке и даже еду готовили самую обычную, без каких бы то ни было королевских излишеств. Более того, младшие дети в семье вынуждены были донашивать ту одежду, которая досталась им от старших.

И все же, несмотря на свою строгость по отношению к детям, королева часто играла с ними, танцевала с принцем Уэльским кадриль, а в теплые летние вечера она отправлялась с сыном на пешие прогулки, во время которых пыталась помочь ему догнать по умственному развитию своих сестер. А когда дети играли в домашних спектаклях; королева с неусыпным вниманием наблюдала за действиями сына и часто помогала ему в выборе того или иного костюма. Иногда она неожиданно объявляла выходной день, и тогда все вместе отправлялись на пикник или плавали на лодке. «Дети, — пришла к заключению королева, — конечно, являются источником недовольства и разочарования, но в то: же самое время доставляют родителям немало радости и ярко освещают их жизнь». Однако она признавала, что не получает от общения с детьми никакого «особого удовольствия» и только в исключительных случаях находит с ними общий язык по самым сокровенным вопросам. Очень часто королева играла с детьми вовсе не из-за любви к ним, а просто из чувства материнского долга. Когда принц Альберт находился вдали от дома, королева и вовсе переставала обращать на них внимание, и тогда детям казалось, что «жизнь во дворце полностью прекратилась».

Поначалу двое старших детей обучались отдельно от остальных, и при этом особое внимание уделялось таким предметам, как английский язык, арифметика, история, правописание и география. Помимо этого каждый день в течение часа дети изучали немецкий и французский языки, что считалось совершенно необходимым для принцев королевской крови. Что же касается религиозного воспитания, то королева занималась этим только со старшей дочерью и совершенно игнорировала необходимость подобного воспитания для сына. Правда, сама она не находила достаточно времени для бесед на религиозные темы и предпочитала поручать это более сведущим людям. При этом напоминала священникам и воспитателям, что у детей должно выработаться надлежащее «уважение к Богу», основанное не на страхе перед ним, а на благоговении и почитании.

Однажды в королевской семье возник спор относительно того, как именно должны дети возносить молитву Богу — на коленях или в любом другом положении, даже лежа в кровати. Королева проконсультировалась с принцессой Феодорой, и та совершенно откровенно сказала, что обязательное требование совершать молитву на коленях представляется ей «абсурдным и не имеющим никакого отношения к истинной вере в Господа». Такого же мнения придерживался и принц Альберт, который считал молитву на коленях «характерной чертой английской религиозной традиции». А вот леди Литтлтон даже мысли не допускала, что молиться можно как-то иначе. Для нее молитва на коленях была самым важным требованием религиозного воспитания человека. Именно поэтому принц Альберт вынужден был уступить ее требованию, поскольку считал, что дети должны быть англиканцами и стало быть, воспитаны в соответствии с давними традициями и предрассудками англиканской церкви.

Все вопросы, так или иначе связанные с изменением расписания занятий, а также с применением наказаний или поощрений, должны были согласовываться с родителями. Правда, леди Литтлтон высказывала серьезные сомнения в эффективности и целесообразности наказаний, в особенности телесных, однако принц Альберт придерживался противоположного мнения и считал, что детей иногда следует наказывать, чтобы добиться от них послушания. По его приказу стегали ремнем даже дочерей, принцесса Алиса получила в четыре года «самое суровое наказание» плетью за то, что врала родителям. Что же до принца Уэльского и его братьев, то они подвергались даже более жестоким наказаниям.

Многие высказывали серьезные сомнения в эффективности столь жестоких наказаний, однако лорд Мельбурн, к мнению которого королева всегда прислушивалась, придерживался иного мнения и считал порку совершенно необходимым и даже неизбежным фактором воспитания детей. При этом он показывал придворным картины с изображением подвергающихся телесным наказаниям женщин, а Кэролайн Лэм дал несколько практических уроков порки». Его самого часто пороли в аристократической школе Итон, и он до сих пор считал, что это пошло ему на пользу. Более того, он утверждал, что пороли его явно недостаточно. «Было бы гораздо эффективнее для меня, - говорил лорд Мельбурн, — если бы меня пороли больше». При этом он вспоминал, что порка всегда оказывал а на него удивительное воздействие, результаты которого превзошли все ожидания. Однако королеве советовал не слишком увлекаться самим процессом воспитания детей, поскольку воспитание может «направить и подкорректировать характер», но не может полностью изменить его.

Ни королева, ни принц Альберт, разумеется, не могли согласиться с таким отношением к воспитанию детей. Возражал против этого и барон Штокмар, который, по обыкновению, написал королеве пространный меморандум, где строго предупредил родителей: они «должны очень хорошо понять, что их положение является гораздо более трудным, чем положение любой другой семьи в этом королевстве».

Продолжая настаивать на строгой дисциплине по отношению к детям, родители уделяли особое внимание программе обучения и образования, и в особенности это касалось принца Уэльского, с тем чтобы главная цель воспитания была полностью выполнена. А цель эта, по словам епископа Оксфордского, мнением которого дорожили и королева, и принц Альберт, должна заключаться не в чем ином, кроме как в превращении принца в «в высшей степени совершенного человека».

В продолжение этой амбициозной воспитательной схемы было принято решение, что принц Уэльский должен быть «полностью изолирован от женского общества», к нему необходимо приставить собственного камердинера, а весь воспитательный процесс поручался наставнику из числа мужчин аристократического происхождения. В апреле 1849 г. в качестве такого воспитателя с ежегодным жалованьем 800 фунтов был выбран Генри Бёрч. Правда, при этом королева вовсе не отказалась от родительского влияния на сына и по-прежнему считала, что он должен находиться под «неусыпным контролем со стороны отца и подчиняться его указаниям, чтобы к шестнадцати или семнадцати годам принц Уэльский мог стать ему настоящим помощником».

Генри Бёрч нашел своего подопечного чересчур своенравным, непослушным, нетерпеливым и совершенно не дисциплинированным. Кроме того, принц Уэльский показался ему чрезвычайно эгоистичным и непоседливым, «принципиально неспособным увлечься какой-нибудь игрой более чем на пять минут». А все попытки преодолеть возникающие трудности или решить какую-то трудную задачу приводили к тому, что принц терял терпение и выходил из себя. А когда он выходил из себя, то его ярость просто не знала границ.

Принц Уэльский не мог терпеть, когда его дразнили и критиковали, и всегда замыкался в себе или впадал в дурное расположение духа, если все же это происходило. Несмотря на чрезмерную чувствительность и обидчивость мальчика, Генри Бёрч полагал, что будет лучше не обращать на него никакого внимания и не потакать его многочисленным капризам. Другими словами, к принцу Уэльскому нужно было относиться так, как относятся к подобным детям в любой частной школе Англии. Кстати сказать, родители придерживались такой же примерно точки зрения и сами нередко насмехались над ним, когда он делал что-то нелепое или глупое. При этом принц приходил в состояние бешенства и долго помнил нанесенные ему обиды. «Бедный принц», — прокомментировала однажды леди Литтлтон, когда он спросил: «Мама, а розовая гвоздика — это самка красной гвоздики?».

Мистер Бёрч не скрывал от родителей, что их воспитательная политика, направленная на полную изоляцию сына от других мальчишек, является одной из главных причин его безобразного поведения. Он был абсолютно уверен, что именно это влияет на характер мальчика, а его постоянное пребывание в окружении взрослых людей приводит к закреплению пагубных привычек и формирует эгоистические наклонности юного принца. Он начинает видеть себя «центром, вокруг которого вращается весь остальной мир».

Однако отец принца придерживался иной точки зрения и настаивал на том, что принц должен быть защищен от дурного влияния своих сверстников, которые могли бы окончательно испортить его. По мнению принца Альберта, было бы гораздо лучше сосредоточить все внимание на получении прекрасного образования, чем на общении принца с ровесниками. Для этого занятия должны проходить каждый день, не исключая даже субботу. Что же касается праздников, то они случались редкой носили по преимуществу сугубо семейный характер. А воскресенья должны быть, по словам королевы, «днем отдыха и развлечений». А когда мистер Бёрч высказал барону Штокмару свое возмущение тем, что в воскресенье детям позволяют играть даже в крикет и заниматься другими развлечениями, королева тут же заметила, что в их семье этот день считается праздником и она не понимает, почему в этой стране воскресенье должно быть строгим днем молитв и посещения церкви. Однажды наставник Бёрч, который к этому времени взял на воспитание третьего сына королевы — принца Артура, родившегося в 1850 г., повел детей на воскресную церковную службу и тут же получил выговор за слишком ревностное отношение к религии. Поэтому неудивительно, что принц Уэльский был просто счастлив, что его водят в церковь не каждое воскресенье, а только два раза в году по самым торжественным случаям, хотя церковные правила предписывали более частое посещение церковной общины.

Мистер Бёрч ни на минуту не оставлял принца без присмотра и следовал за ним во всех поездках королевской семьи. В августе 1849 г., например, принц Уэльский сопровождал родителей в поездке в Ирландию, и в костюме матроса его провезли в королевской карете по всем улицам ирландских городов. Но как только он возвращался в Вице-Ригел-Лодж или оказывался на борту королевской яхты «Фея», его тут же усаживали за учебники и заставляли выполнять всю программу. Не оставляли мальчика в покое и в замке Балморал, где он всегда надеялся хоть немного отдохнуть от книг. Мистер Бёрч полагал, что мальчика слишком нагружают учебой и поэтому ему вовсе не помешали бы редкие развлечения вроде охоты на оленей, пеших прогулок по окрестным живописным холмам или каких-либо других занятий на свежем воздухе. Но принц Альберт сказал, что поездки в Балморал «не должны восприниматься принцем как какой-то праздник».

Мистер Бёрч регулярно извещал родителей принца о его текущих успехах или недостатках, и, надо сказать откровенно, принц Альберт редко оставался доволен развитием сына: Мальчик делал неплохие успехи в изучении немецкого языка, к пяти годам мог практически свободно читать книги на немецком и довольно сносно поддерживать разговор, однако это мешало ему как следует усваивать английский язык, что вызывало у родителей острое недовольство. С целью улучшения английской речи родители пригласили в дом известного актера Джорджа Бартли, но уроки по изящной словесности не привели к исчезновению весьма заметного немецкого акцента. Принц Уэльский так и не смог до конца жизни избавиться от грубоватого немецкого произношения английской буквы «г». Успехи принца в изучении французского языка были менее заметны, и только в самом конце жизни он научился довольно свободно общаться на этом языке, что служило предметом его неиссякаемой гордости.

Обеспокоившись незавидными результатами обучении сына, принц Альберт обратился за помощью к ведущему френологу страны Джорджу Кумбу, который сам был одним из семнадцати детей в семье шотландского пивовара. Тот самым тщательным образом исследовал черепную коробку мальчика и отметил «некоторые особенности его темперамента и мозговой деятельности».

«Все органы, отвечающие за хвастовство, агрессию, переоценку собственной значимости и стремление к превосходству, развиты выше нормы, — угрюмо заметил Кумб. — Что же касается органов интеллектуального развития, то они совершенно явно недоразвиты».

«Мне стало интересно, откуда у него такие англосаксонские мозги, — сказал принц Альберт, прочитав отчет Кумба, - должно быть, он унаследовал их от Стюартов, поскольку после них все английские короли были германского происхождения».

Со временем у принца Альберта появилось недовольство политикой мистера Бёрча, который, как ему казалось, не проявляет должного усердия в воспитании юного принца. Кроме того, Бёрчу приходилось находиться с мальчиком «утром, днем и вечером» без выходных и праздников, и поэтому он сам предложил принцу Альберту подыскать человека, который более успешно справлялся бы с ролью воспитателя юного принца. Отношения между мистером Бёрчем и родителями принца Уэльского стали еще более натянутыми, когда тот выразил желание быть посвященным в духовный сан. Королева, которая решительно отвергала религиозные взгляды леди Литтлтон, столь же решительно заявила, что мистер Бёрч вряд ли сможет быть хорошим воспитателем, если станет священником. В конце концов она согласилась оставить его при дворе, но только при том непременном условии, что он не будет слишком «агрессивно» высказывать свои религиозные взгляды, а также если он станет посещать пресвитерианскую церковь во время пребывания королевской семьи в Шотландии. Кроме того, она выразила пожелание, чтобы мистер Бёрч не отрекался от таких «невинных забав», как танцы и охота. Что же до принца Альберта, то тот однозначно заявил, что если мистер Бёрч будет посвящен в духовный сан англиканской церкви, то уже не сможет выполнять свои обязанности по воспитанию сыновей. Однако он согласился не чинить никаких препятствий мистеру Бёрчу, пока тот сам не примет правильное решение. Таким образом, мистер Бёрч оставался воспитателем принцев крови вплоть до января 1852 г., когда подал в отставку в связи с посвящением в духовный сан.

К тому времени воспитатель уже успел привязаться к мальчику и даже сумел убедить его отца, что успехи того не такие уж и разочаровывающие, как привыкли думать родители. Разумеется, его письмо и орфография все еще оставляли желать лучшего, но «мы не должны забывать», говорил Бёрч, что в стране найдется не так уж много мальчиков такого возраста, которые при этом хорошо знают немецкий и французский или вообще отличаются начитанностью и эрудицией. Сами мальчики с сожалением узнали об уходе воспитателя, а принц Уэльский очень расстроился из-за того, что отец отказался продлить пребывание Генри Бёрча в доме. «Для принца Уэльского это было серьезным ударом, — писала леди Каннинг, — поскольку он сильно привязался к нему и очень болезненно отнесся к его уходу. Маленькие записки и подарки, которые мистер Бёрч находил на своей подушке, были очень трогательны».

Преемником Генри Бёрча на посту воспитателя принцев крови стал Фредерик Уэймут Гиббс — серьезный, лишенный чувства юмора и воображения юрист двадцати девяти лет, который был преподавателем Тринити-колледжа в Кембридже. Его отец оказался банкротом, мать сошла с ума, а парень воспитывался вместе с сыновьями друга матери сэра Джеймса Стивена, профессора современной истории в Кембриджском университете и дедушки знаменитой Вирджинии Вульф. Новый воспитатель должен был получать ежегодную зарплату в размере одной тысячи фунтов с «надбавками к этой сумме, которые барон Штокмар считал совершенно справедливыми и разумными». Он должен был находиться с принцем вплоть до того момента, когда тому исполнится семнадцать лет. Вскоре Гиббс с удивлением обнаружил, что его задача отнюдь не из легких. Как только он появился во дворце, королева тут же вызвала его для беседы, подробности которой он тщательно фиксировал в своем дневнике.

«Она много говорила о принце Уэльском и просила меня обратить особое внимание на две особенности его характера. Во-первых, временами он опускает голову и долго смотрит на ноги, а потом в течение одного или двух дней демонстрирует свой нервный и совершенно неуправляемый темперамент. Во-вторых, нервный срыв может случиться с ним после быстрой езды на лошади или в результате чрезмерной усталости».

Кроме того, королева предупредила мистера Гиббса, что мальчик чувствует себя неуверенно и агрессивно в присутствии более развитой и умной старшей сестры. «Она может косо посмотреть на него, обидеть его словом или каким-нибудь жестом, и после этого начинается их обычная склока и даже драка».

Однако первые контакты нового воспитателя с принцем оказались на редкость приятными. На следующий день после ухода Генри Бёрча Гиббс пошел с обоими принцами на прогулку, и старший мальчик, которому уже исполнилось десять лет, деликатно попросил у него прощения за то, что они все время молчат. «Вас не должно удивлять, что сегодня мы немного не в себе, — пояснил он. — Нам просто очень жаль, что мистер Бёрч ушел от нас. Это ведь вполне естественно, не правда ли?».

Мистер Гиббс охотно согласился с принцем Уэльским и подумал с надеждой, что, может быть, со временем принц будет и к нему относиться точно так же. Но принц этого не сделал. Напротив, с каждым днем он относился к новому воспитателю все хуже и хуже и через некоторое время стал вести себя так же непредсказуемо и безобразно, как в первые дни общения с Генри Бёрчем.

Другие домашние учителя и воспитатели принца неоднократно докладывали родителям, что, по их мнению, мальчик чересчур перегружен учебой и не успевает как следует отдохнуть. У принца действительно не было практически свободного времени и никакого отдыха в течение всего рабочего дня. По распоряжению принца Альберта, который по-прежнему считал, что принц Уэльский должен заниматься как можно больше, ежедневные занятия начинались в восемь часов утра и продолжались до шести часов вечера, причем без каких бы то ни было выходных.

Помимо обычных занятий по школьным предметам принца обучал верховой езде и военному делу армейский сержант. Принц Уэльский регулярно занимался гимнастикой, плаванием и танцами, играл в крокет, а зимой катался на коньках. Кроме того, он изучал лесоводство, фермерское хозяйство, столярное дело и овладевал мастерством каменщика. И при этом всех учителей строго-настрого предупредили; чтобы ребенок выкладывался изо всех сил и не отлынивал. А они должны были каждый вечер докладывать отцу о том, как прошел день и каковы успехи в учебе.

Неизбежным результатом такого напряжения сил и столь плотного режима обучения явилось то, что у принца стало укрепляться чувство собственного достоинства, которое в сочетании с крайним нервным истощением приводило к бурным всплескам эмоций и срывам. Именно поэтому все попытки познакомить его со сверстниками заканчивались скандалами. Принц вел себя агрессивно, не считался с их мнением и каждую минуту демонстрировал свое превосходство.

Королева в беседах со своей старшей дочерью признавалась, что «папа бывает слишком твердым и жестким» по отношению к сыну, но при этом никогда не отрицала самого принципа жесткого обращения с принцем Уэльским. А принц реагировал на все эти проявления жесткости неизбывным ощущением страха, частыми всплесками агрессивности и нервными срывами. «Он боялся своего отца», — вспоминал Чарльз Уинн-Каррингтон, один из немногих выпускников Итона, оказавшихся в Виндзорском дворце. И тут же добавлял, что ничего удивительного в этом нет, поскольку принц Альберт показался ему человеком «гордым, стеснительным и подавленным», который не умел нормально общаться с детьми. «Лично я был до смерти напуган общением с ним, — продолжал Чарльз Уинн-Каррингтон. — Однажды он неожиданно выскочил из-за кустов, а я так испугался, что бросился прочь, чуть было не сломав себе шею».

Принцу никогда не давали забыть тот факт, что за ним постоянно следят глаза отца или воспитателей и что его всегда сравнивают с другими детьми, причем для него не было секретом, что сравнение это далеко не в его пользу. Королева однажды сообщила сыну в одном из своих многочисленных писем:

«Все вы можете с полным основанием гордиться тем, что являетесь детьми такого отца, равного которому нет во всем мире - такого великого, такого доброго, такого совершенного. Попытайся... пойти по его стопам и никогда не отчаивайся, так как никому из вас все равно никогда не суждено быть похожим на него. Поэтому попробуй стать похожим на него только в каких-то отдельных чертах, и у тебя это получится».

Несмотря на чрезмерную занятость учебой и слишком большое напряжение сил, у принца все же были приятные моменты в жизни. Позже он часто вспоминал, как любил ходить с отцом на охоту, загонять оленей, ловить рыбу и стрелять из ружья. Правда, хорошо стрелять он так и не научился, хотя тренировался довольно много. Он также с огромным удовольствием вспоминал, как ходил в зоопарк с братьями и сестрами, как любил ходить в цирк Эстли, а также в оперный театр «Ковент-Гарден». Хорошие воспоминания остались у принца от выступления в Букингемском дворце американских артистов из группы «Величайшее шоу на земле» во главе с генералом Томом Тамбом. А в Осборне он с удовольствием слушал захватывающие лекции Альберта Смита о своем восхождении на вершину горы Монблан. Он также помнил пьесы с участием Чарльза Кина и Сэмюэла Фелпса, которые ставились в Балморале, а потом в Виндзорском дворце, и особенно постановку Джона Генри Андерсона «Волшебник Севера».

Особенно много практических занятий проходило в Осборне, где вместе с отцом принц учился возводить кирпичные стены и ставить палатки. Там же дети королевской семьи получали навыки того, как ухаживать за садом, как пользоваться садовыми инструментами и обрабатывать землю. Здесь им выдавались в личное пользование небольшие участки земли, на которых они учились сажать овощи и разводить цветы. И на всех участках были таблички с именами детей, за которыми они были закреплены.

А позади этих садов и участков стоял швейцарский коттедж, очень похожий на те, которые в изобилии можно было встретить в немецком городке Розенау. Этот небольшой деревянный домик, сделанный из необработанных досок, по словам королевы Виктории, был таким натуральным, что у многих возникало ощущение, будто они «перенеслись в совершенно другую страну». Фундамент этого коттеджа заложили 5 мая 1853 г., во время одного из семейных праздников, которые были так дороги принцу Альберту. При этом присутствовали все семеро детей, включая трехлетнего принца Артура. Они принимали непосредственное участие в строительстве дома, и даже маленький принц Артур ходил по участку и стучал молотком по камням, которые лежали в основании фундамента. А двое старших сыновей работали вполне серьезно и получали от отца зарплату.

В том коттедже девочки учились готовить еду на крохотной кухне и использовали для этого большое количество кухонной утвари, которую после окончания работы тщательно мыли, насухо протирали и вешали на крючки. А на втором этаже коттеджа стояло пианино, на котором играл и практически все дети. Там же находился и их собственный музей, где в качестве наиболее важных экспонатов были выставлены самые разнообразные предметы — ракушки, бабочки, высушенные цветы и другие растения, собранные детьми в окрестных лесах под неусыпным контролем заботливого отца. Кроме того, в музее находилось немало экзотических подарков, которые привозили с собой многочисленные гости королевской семьи. Среди них были скорпионы, тарантулы и насекомые из тропических стран. Большинство этих вещей были подарены детям леди Каннинг, бывшей фрейлиной их матери, которая стала женой вице-короля Индии.

А во дворе этого дома находилась миниатюрная крепость, сооруженная усилиями двух старших сыновей под непосредственным руководством молодого лейтенанта Джона Кауэлла — офицера королевских инженерных войск. Позже он почти двадцать восемь лет проведет в Букингемском дворце в качестве управляющего всем придворным сообществом королевы Виктории. И все это несмотря на свое простое происхождение и отсутствие специального образования. Для королевы он был «похожим на типичного Джона Буля» со всеми достоинствами и недостатками. Но королева все же оставила его при дворе даже тогда, когда он вскоре после назначения на этот высокий пост осмелился резко раскритиковать Арчи Брауна, одного из шотландских слуг королевы[31].

24. ПАЛЬМЕРСТОН.

«Он чувствует себя, как человек, вернувшийся к жизни после завершения заупокойной молитвы».

«Мои отношения с Ее Величеством сейчас в высшей степени удовлетворительны, — писал сэр Роберт Пиль после назначения на пост премьер-министра в сентябре 1841 г. — Королева относится ко мне не только с абсолютным доверием и благородством (что само по себе уже немало, зная неуживчивый характер королевы), но и с величайшей добротой и уважением. У меня имеются все возможности для общественной деятельности, все общественно-политические обязательства выполняются скрупулезно и пунктуально, и есть ясное и четкое понимание взаимосвязи конституционного монарха со своими советниками и помощниками».

А королева со своей стороны имела все основания быть довольной поведением сэра Роберта Пиля. Она твердо поддерживала его политику и решительно осуждала его противников. Его решение увеличить субсидии религиозному колледжу римско-католической церкви в Ирландии вызвало у нее одобрение, а сам этот акт она считала «одной из самых серьезных мер, которые когда-либо предпринимались правительством». А действия узколобых и совершенно недальновидных протестантов, которые резко выступали против, этого решения, заставляли ее краснеть от стыда. У них, по ее словам, ощущался «острый недостаток добропорядочных чувств и стремления к благотворительности». Что же до мистера Гладстона, который понимал, что должен подать в отставку, поскольку когда-то написал книгу, в которой осуждал любые денежные субсидии римско-католической церкви, то он готов был это сделать в любую минуту. Королева не согласилась с его доводами и часто ссылалась на министра иностранных дел лорда Абердина, который, как говорили тогда, якобы заявил Гладстону: «Никто не читает вашу книгу, а те, кто все же удосужился это сделать, не поняли ее».

Королева также разделяла уверенность Роберта Пиля в том, что настало время для решительного пересмотра «Хлебных законов»[32], и была крайне возмущена поведением тех политиков в собственной партии, включая герцога Веллингтона, лорда Стэнли и Бенджамина Дизраэли, которые не поддерживали его.

«Ох уж этот праведный и бескорыстный патриотизм!» — сокрушалась королева, прекрасно понимая истинное значение весьма популярной в то время загадки: «Почему тори так похожи на грецкий орех? Потому что они приносят массу проблем Роберту Пилю».

Они доставляли неприятности не только Роберту Пилю, но и принцу Альберту. Когда он появился в палате общин, чтобы послушать вдохновенную речь Пиля, лорд Джордж Бентинк набросился на него с упреками, что тот «поддался губительному влиянию первого министра Короны и пришел в парламент, чтобы произвести столь желанное для премьер-министра впечатление, будто заручился личной поддержкой ее величества... Большинство земельной аристократии Англии, Шотландии и Ирландии вполне представляют себе весь тот ущерб, который может нанести им подобная мера. Она может разрушить их вековые устои». После этого принц Альберт никогда больше не появлялся в палате общин. А королева поспешила выразить свое негодование безобразным поведением джентльменов из партии тори, которые «только тем и занимаются, что весь день охотятся, пьют кларет или портвейн по вечерам и никогда не дают себе труда изучить суть рассматриваемых вопросов или хотя бы прочитать эти документы».

Весьма серьезные нарекания со стороны королевы вызвал и некогда популярный у нее лорд Мельбурн, который тоже осудил Роберта Пиля за поддержку идеи свободной торговли. По словам королевы, он оказался столь же «несостоятельным, как и все эти джентльмены из числа оппозиции в палате общин». Королева не без оснований полагала, что лорд Мельбурн слишком постарел, устал от жизни, много ел во время ужина, жил в грязном доме, заполненном шестьюдесятью слугами, еще громче говорил сам с собой и постоянно «корчил рожи», доказывая всем окружающим со слезами на глазах, что находится на грани банкротства. На самом же деле его состояние все еще поражало воображение своими размерами, хотя он постоянно обращался к королеве за финансовой помощью, в которой она ему практически никогда не отказывала, и даже осмелился просить о пенсии, в чем она по совету придворных все же отказала. В октябре 1842 г. он перенес сердечный приступ, от которого уже полностью не оправился.

Под непосредственным влиянием принца Альберта, который никогда не испытывал особых симпатий к вигам, недолюбливал лорда Мельбурна и втайне радовался падению его кабинета, отношение королевы к своему бывшему ментору и «бесценному советнику» стало меняться в худшую сторону. Потеряв практически политическую власть, лорд Мельбурн тем не менее всеми силами пытался сохранить свое влияние на королеву, а Штокмар и Энсон делали все возможное, чтобы положить конец его продолжающейся переписке с королевой, и заметно преуспели в этом деле, хотя и не без ошибок со стороны престарелого лорда Мельбурна.

Лорд Мельбурн часто вспоминал о времени, когда он был премьер-министром правительства, и считал его «самым счастливым периодом в своей жизни». А королева относилась к этому времени как к давно забытому сну и была абсолютно уверена, что не хотела бы возвращения того и в том смысле, который имел в виду ее бывший наставник.

Фредерик Левесон-Гауэр, сын графа Грэнвилла, в 1843 г. побывал в замке Чатсуорт и с грустью описал встречу королевы с престарелым лордом Мельбурном. «Лорд Мельбурн был настолько слаб здоровьем, что фактически впал в детство и вообще не понимал, что происходит. У меня сложилось впечатление, что он не видел королеву с тех самых пор, как оставил пост главного министра. Она относилась к нему с подчеркнутой доброжелательностью, однако он с горечью осознавал, что его времена уже давно прошли. Было грустно видеть, как на глазах лорда часто появлялись слезы».

Королева была молодой женщиной, нашедшей свое семейное счастье, и поэтому вряд ли осознавала, как трудно старому и безнадежно больному человеку оказаться выброшенным из ее жизни. Именно поэтому она не очень печалилась, когда узнала о его смерти в ноябре 1848 г. Разумеется, она выразила родным и близким свое «горькое соболезнование» по этому поводу, так как была привязана к нему долгие годы, но при этом признавала, что он был не самым лучшим министром в ее правительстве.

Перечитывая те страницы своего дневника, которые относились именно к периоду ее наибольшего восхищения лордом Мельбурном, королева отметила: «Мне очень не нравится переписывать свой дневник и исправлять свои наивные и совершенно искусственные представления о счастье, которые тогда у меня были. Поэтому я так дорожу истинным счастьем, которое обрела в лице своего верного и преданного мужа и которое не могут испортить ни политика, ни какие бы то ни было мировые катаклизмы».

За три года до смерти лорда Мельбурна королева пережила большие неприятности, связанные с вынужденной отставкой премьер-министра Роберта Пиля. Провал пресловутого законопроекта о положении в Ирландии вынуждал премьер-министра заявить об отставке. Скрепя сердце королеве пришлось обратиться к лорду Джону Расселу.

Когда Роберт Пиль прибыл в королевскую резиденцию Осборн, чтобы подать прошение об отставке, он, по словам принца Альберта, был «тронут добрым отношением к нему со стороны королевы» и «сказал мне, что необходимость разлуки с нами является для него самым болезненным моментом во всей его жизни». Вскоре после загадочного убийства его личного секретаря Дэниелом Макнатеном, сумасшедшим шотландцем, Роберт Пили заявил своему другу Томасу Фремантлу, что «исходя из личных соображений» он счастлив, что «освобожден от этой неблагодарной и очень опасной обязанности заниматься государственной политикой». Однако когда лорду Джону Расселу не удалось с первого раза сформировать кабинет министров и королева вновь обратилась к нему с просьбой отозвать свое прошение об отставке, Роберт Пиль сделал это без малейших колебаний и сказал княгине Ливен, что «чувствует себя как человек, вернувшийся к жизни после завершения заупокойной молитвы». А королева, в свою очередь, была очень признательна «верному Пилю», который не только согласился выполнять обязанности премьер-министра, но и еще раз «подтвердил свою несомненную лояльность, мужество, патриотизм и высокое чувство долга».

Однако Роберту Пилю так и не удалось продержаться долго в кресле премьер-министра. Во время очередного правительственного кризиса, разразившегося в палате общин летом 1846 г., он вынужден был во второй раз подать прошение об отставке, и на этот раз ее приняли. Его преемником на этом посту стал лорд Джон Рассел, а министром иностранных дел был назначен лорд Пальмерстон.

К этому времени лорду Пальмерстону исполнился шестьдесят один год. Он родился в семейном поместье Бродлендз в графстве Гэмпшир и был старшим сыном второго виконта Пальмерстона. Почти все свое детство он провел в Италии где научился довольно бегло говорить по-итальянски, потом поступил в Харроу, а чуть позже в Эдинбургский университет. После окончания обучения он стал работать в университете вместе с известным философом Дугалдом Стюартом, а затем перешел в колледж Святого Иоанна при Кембриджском университете и получил там без соответствующих экзаменов степень магистра искусств, что в те времена часто практиковалось по отношению к выходцам из аристократических семей. Он был довольно красивым молодым человеком с ровным характером, самоуверенным, очень подвижным и благодаря всем этим качествам прослыл дамским угодником, за что его часто называли весьма лестным для него прозвищем «Купидон».

Находясь в Виндзорском замке, он однажды вторгся в спальню одной из придворных дам королевы и попытался соблазнить ее. Джордж Энсон, который придерживался собственной точки зрения на это скандальное событие, утверждал, что лорд Пальмерстон раньше неоднократно бывал в этой комнате, но с другой придворной дамой, и вошел туда просто по привычке. Однако вне зависимости от истинных мотивов поступка королева считала этот случай позорным и не подлежащим забвению, в то время как принц Альберт находил его не подлежащим прощению.

До своей свадьбы, когда лорд Пальмерстон уже занимал пост министра иностранных дел в правительстве лорда Мельбурна, королева была очарована его личностью и в особенности тем усердием, с которым он знакомил неопытную в международных делах королеву со всеми формальностями и интригами мировой политики. Тем более что принц Альберт и даже барон Штокмар неоднократно подчеркивали, что королева просто обязана быть в курсе основных проблем международной жизни. Пальмерстон научил ее анализировать международные проблемы, правильно обращаться к своим коллегам-монархам из других стран и даже заканчивать официальные письма представителям правящих династий. В частности, он подсказал ей хорошую мысль, что все обращения нужно писать карандашом, чтобы потом можно было легко стереть одни слова и заменить их другими. Кроме того, он долго рассказывал ей, какие подарки следует дарить другим монархам и членам их семей. Словом, он познакомил ее со всеми тонкостями международных отношений и даже составил специальные карты и аннотированный «Готский альманах».

Королева посчитала такие уроки весьма полезными, информационно насыщенными и к тому же чрезвычайно интересными. А сам лорд Пальмерстон стал частым гостем в ее дворце и прослыл на редкость интересным собеседником и ценным советником. После одного из званых ужинов во дворце королева Виктория не без гордости заявила бельгийскому королю Леопольду, что все беседы с Пальмерстоном она находит «забавными и интересными».

В то время главной темой для бесед на международные темы стали проблемы Ближнего Востока. Королева, беременная тогда первенцем, даже выразила желание назвать ребенка «турецким египтянином». А когда лорд Пальмерстон вынужден был покинуть пост министра иностранных дел вместе с кабинетом лорда Мельбурна, королева отметила его «ценную службу», которую он выполнял с «восхитительной деликатностью» и которая оказалась чрезвычайно полезна всей стране в ее нелегких отношениях с другими европейскими государствами.

Однако со временем отношение королевы Виктории к лорду Пальмерстону стало меняться в худшую сторону. В декабре 1839 г. он женился на красивой сестре лорда Мельбурна Эмили, первый муж которой был пятым графом Каупером. Королева, которая всегда неодобрительно отзывалась, о втором замужестве вдов, призналась по секрету лорду Мельбурну, что «в результате этого события» не может уже относиться к лорду Пальмерстону с доверительностью и обожанием, характерными для нее в прошлом.

В качестве министра иностранных дел в правительстве Джона Рассела лорд Пальмерстон доставлял королеве массу неприятностей и часто вызывал у нее раздражение своими манерами. Вряд ли можно было отрицать, что он был знающим человеком, весьма компетентным и чрезвычайно работоспособным. Вместе с тем он действовал слишком поспешно, страстно желая укрепить могущество Великобритании, защитить ее законные права и сохранить влияние на мировую политику. Поэтому, не отличаясь особой дипломатичностью в достижении своих целей, часто допускал непростительную грубость. Порой он отправлял важные депеши еще до того, как их одобрит королева; все же необходимые бумаги собирал много дней, а потом присылал королеве в огромной коробке, и она не могла ознакомиться с ними быстра Конечно, он извинялся за эти ошибки и пытался свалить все на нерасторопных помощников в министерстве иностранных дел, однако Чарльз Гревилл неоднократно подчеркивал, что Пальмерстон установил в своем ведомстве режим «абсолютного деспотизма», при котором все подчинялись его приказам и никто не осмеливался ослушаться его.

Попытка лорда Пальмерстона отговорить королеву от принятия важных решений по вопросам внешней политики страны вызывала у нее постоянное раздражение не только потому, что барон Штокмар давно учил ее, что эта сфера деятельности правительства всегда должна оставаться под неусыпным контролем монархии. Королева считала, что принц Альберт разбирался во внешней политике лучше любого британского политика, не исключая даже самого лорда Пальмерстона. Поэтому столь вызывающее поведение последнего означало не только недружественный выпад против королевы, но и пренебрежение достоинством принца Альберта, что порождало у королевы весьма болезненную реакцию.

Откровенно говоря, королева Виктория и принц Альберт весьма благосклонно относились к ведущим монархам Европы, так как были связаны с ними родственными отношениями или поддерживали их из вполне естественного чувства солидарности. А лорд Пальмерстон откровенно симпатизировал либеральным движениям, всегда стремившимся подорвать влияние монархов. Поэтому принц Альберт написал весьма пространный меморандум, в котором подробно изложил свои взгляды по данному вопросу, однако министр иностранных дел полностью проигнорировал его, чем заслужил еще большую немилость со стороны королевы. Она считала такое поведение возмутительным, а пренебрежительное отношение к принцу Альберту просто непростительным.

Главной причиной усиления противоречий с министром иностранных дел стали революционные события в Италии, направленные на политическое объединение страны. В то время как лорд Пальмерстон совершенно не возражал против изгнания австрийцев с территории Италии, поскольку, как он объяснял королю Леопольду, австрийское правление стало ненавистным для итальянцев, королева Виктория не скрывала своих симпатий в отношении императора Австрийской империи Габсбургов и считала постыдной ту политику, которую проводила Англия в отношении Италии. К лету 1848 г. королева настолько разочаровалась в пагубной, по ее мнению, деятельности министерства иностранных дел, что написала письмо премьер-министру Расселу и известила его о том, что с «превеликим возмущением относится к деятельности лорда Пальмерстона» и не успокоится до тех пор, пока он будет находиться на этом посту. А в сентябре того же года в своей летней резиденции Балморал еще раз напомнила лорду Расселу, что «вряд ли сможет» сотрудничать с Пальмерстоном и что ее чрезвычайно беспокоят проблемы благосостояния в своей стране и проблемы сохранения мира и спокойствия в Европе. Джон Рассел вынужден был согласиться с королевой, но при этом выразил опасение, что его правительство вряд ли сможет удержать власть в условиях неожиданной отставки лорда Пальмерстона. Одновременно он пытался убедить королеву в том, что на посту министра иностранных дел находится «очень способный человек» и «настоящий хозяин своего ведомства».

В тот год Европа находилась в состоянии постоянного и очень опасного брожения. За двенадцать месяцев до этого королева уже успела выразить «свое беспокойство» относительно ближайшего будущего, а принц Альберт написал письмо барону Штокмару, в котором откровенно заявил, что «политический горизонт становится все темнее и темнее». Греция, Испания и Португалия были полностью охвачены революционными волнениями, а вскоре первые признаки революционных потрясений стали отчетливо проявляться в Австрийской империи Габсбургов, в Германии и в Италии. А в соседней Ирландии страдания бедных людей от постигшего их голода достигли критического уровня и, по словам королевы, стали «слишком ужасными, чтобы можно было спокойно их перенести».

Однако наиболее драматические события произошли в это время во Франции. Король Луи Филипп вынужден был отречься от престола и вместе с королевой спасаться бегством в Англия, где они приняли титулы графа и графини Нюильских и нашли убежище под крышей замка Клэрмонт. Вместе с другими беженцами из Франции они получили настолько теплый прием со стороны королевы Англии, что правительство намекнуло ей, что это может вызвать весьма серьезные осложнения со стороны временного республиканского правительства Франции. А в апреле того же года вдруг обнаружилось, что революция может произойти даже в Англии.

25. ЧАРТИСТЫ.

«Рабочие люди собирались тысячами и приносили клятву верности общему делу».

Радикалы давно уже имели серьезные причины жаловаться на отсутствие какого-либо прогресса в проведении жизненно важных реформ. Фабричный закон лорда Эшли от 1833 г. ограничивал рабочее время детей на фабриках и заводах и запрещал владельцам текстильных фабрик нанимать на работу детей моложе девяти лет. Закон о шахтерах и угольщиках от 1842 г. накладывал определенные ограничения на использование в шахтах женского и детского труда. Однако Закон о бедных от 1834 г. фактически ничего не дал нищим рабочим, которые трудились на промышленных предприятиях страны и в случае потери работы не могли рассчитывать на пособие, теряли жилье и вынуждены были отправляться в работные дома; нищета и бедность их были так правдиво описаны в известном романе Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста». Кроме того, многие англичане были недовольны Парламентским актом 1832 г., который давал право голоса наиболее зажиточной верхушке среднего класса, но лишал такой возможности остальных членов общества, включая многочисленный рабочий класс. Усиливалось также недовольство неудачными попытками развития профсоюзного движения. Это привело к тому, что в течение всего периода 1830-х гг. по всей стране проходили забастовки и стачки, а в начале 1840-х гг. там стало быстро зарождаться широкое общественное движение, получившее название чартизма.

Это движение получило название от Народной хартии, составленной группой радикально настроенных лидеров рабочего движения, которые требовали от правительства всеобщего избирательного права для мужчин, ежегодных выборов в парламент, равных избирательных округов, тайного голосования на выборах, отмены высокого имущественного ценза для членов парламента и введения для них заработной платы. Поддержка всех этих требований звучала на многолюдных собраниях, которые проводились днем и ночью по всей стране. В одном таком митинге в Галифаксе, например, приняло участие более 200 тысяч человек. «Невозможно себе представить то волнение, — писал один из видных чартистов, — которое вызвал этот митинг. Рабочие люди собирались тысячами и приносили клятву верности общему делу».

Королева, будучи молодой и неопытной в подобных делах, поддалась на уговоры лорда Мельбурна и поверила ему, что ее страна находится в прекрасном состоянии и что не следует спешить с проведением социальных и политических реформ. Дескать, все реформы могут только ухудшить положение и воодушевить безумных критиков политики правительства. При этом лорд Мельбурн предлагал королеве посмотреть на лорда Эшли (будущего лорда Шефтсбери), который так внимательно относится к юным рабочим и заботится об их благополучии, но не любит своих собственных детей.

Наиболее тревожная обстановка сложилось в это время в Ирландии. Королева всегда сочувствовала тяжелому положению ирландцев, однако поначалу поверила лорду Мельбурну, что никаких серьезных оснований для беспокойства сейчас нет. Позже она изменила точку зрения и сожалела, что не приняла срочных мер против бедности и нищеты в Ирландии. Под его непосредственным влиянием она отказалась одобрить законопроект, который вводил дальнейшее сокращение рабочего дня для некоторых категорий рабочих на фабриках и заводах. Однако после посещения ею одного из работных домов королева решила, что должна посвятить свою жизнь делу улучшения материального положения бедняков и бездомных.

Изрядно напуганная произошедшими в 1848 г. на континенте трагическими событиями, которые грозили опрокинуть весь общественный порядок в крупнейших монархиях Европы, королева Виктория стала больше внимания уделять проблемам бедности в стране и высказывалась за оказание материальной помощи неимущим. Однажды ей рассказали об одной рабочей семье, семь членов которой спали на одной большой кровати. Королева с присущей ей непосредственностью ответила, что лично она предпочла бы в таком случае спать на полу, однако все же выразила сожаление по поводу беспросветной бедности рабочих. А после смерти принца Альберта она неоднократно заявляла, что предпочла бы вести простой образ жизни и всячески помогать бедным и обездоленным.

Разумеется, королева занималась щедрой благотворительной деятельностью и не отворачивалась от проблем бедности, как это любил делать лорд Мельбурн[33].

Королева пристально следила за тем, чтобы ее дети демонстрировали симпатии к бедным людям, была очень рада, когда принц Альберт стал президентом Общества по улучшению положения рабочего класса, приветствовала его интерес к деятельности мужских рабочих клубов, охотно помогала ему в создании общественных библиотек и читальных залов. Кроме того, она с энтузиазмом поддержала усилия принца по разработке проектов строительства жилищ для рабочих, два из которых были построены в качестве образцов не только по его проекту, но и при его непосредственном участии. Еще больше королевская семья сделала для своих рабочих и слуг, проживавших в их резиденциях — в Осборне и Балморале. Если бы все коттеджи в Соединенном Королевстве содержались в таком же порядке, что и эти резиденции, во всеуслышание заявил социальный реформатор и радикальный политик сэр Эдвин Чадвик, то смертность среди простых людей сократилась бы по меньшей мере наполовину.

После смерти принца Альберта королева осталась верна его начинаниям и всегда следовала примеру мужа. «Королева очень расстроилась из-за того, что увидела и прочитала о положении рабочих в больших городах, — писала она премьер-министру в1883 г. — Королева была бы рада узнать... намерено ли правительство предпринять срочные меры для улучшения положения бедняков в переполненных и бедных домах. Или хотя бы собрать более точную и полную информацию о состоянии бедняков в этих грязных и нездоровых районах».

И все же между благотворительной деятельностью в отношении бедных людей и симпатиями к тем, кто, подобно многим чартистам, был готов придерживаться закона и выдвигать требования без применения насилия, и теми, кто призывал сокрушить существующий строй, всегда нужно проводить четкую и ясную линию. «Я придерживаюсь мнения, — писала королева, — что любая революция приносит стране только беды и несчастья, причем прежде всего самим революционерам... Подчинение закону и монарху является подчинением высшей власти».

Королева очень опасалась, что во время предъявления чартистской петиции в парламент в апреле 1848 г. в Лондоне могут произойти волнения и акты насилия со стороны беднейших слоев населения. Ей сообщили, что в петиции были изложены всё требования чартистов, а подписи под Хартией поставили более пяти миллионов человек. Что же до демонстрантов, то их колонна, направлявшаяся в Вестминстер, должна насчитывать не менее 150 тысяч человек.

Напуганные огромными толпами возмущенных людей, марширующих по улицам Лондона, многие аристократы собрали своих слуг и придворных со всех загородных резиденций и привезли их в Лондон для защиты своих домов. А главнокомандующий британскими вооруженными силами герцог Веллингтон, который, по словам Чарльза Гревилла, пребывал в возбужденном состоянии, посоветовал королеве забрать всю свою семью и немедленно отправиться в Осборн, причем еще до того, как начнется демонстрация сторонников Хартий.

Королева в это время еще не пришла в себя после рождения шестого ребенка — принцессы Луизы — и пребывала в жутком состояний послеродовой депрессии, часто впадала в отчаяние, билась в истерике и была слишком напугана предстоящими событиями. Именно поэтому она без колебаний согласилась с предложением герцога Веллингтона. Тем более что к этому времени почти все фонари королевского дворца уже были разбиты возмущенными толпами людей, которые собирались возле Букингемского дворца и громко скандировали: «Да здравствует республика!» Виктория даже представить себе не могла, что произойдет, если мимо ее дворца пройдут тысячи людей, направляясь к зданию Вестминстера. По словам принца Альберта, лидеры чартистов ведут себя «безответственно», пользуются «секретными сигналами» и поддерживают связь между своими сторонниками в разных городах с помощью почтовых голубей.

Утром 8 апреля 1848 г. вся королевская семья отправилась на железнодорожный вокзал Ватерлоо, который быстро очистили от всех посторонних с помощью специального отряда констеблей. Как только они сели в поезд, он тут же отправился к Госпорту. Королева лежала на диване и все время думала о своей трехнедельной Луизе, но уже не плакала. «Я никогда еще не была более спокойной и менее нервной, чем в тот момент, — сообщала она королю Леопольду без своей привычной приверженности духу правды. — Великие события делают меня спокойной и уравновешенной, а нервируют сейчас лишь некоторые пустяки».

Герцог Веллингтон распорядился, чтобы в город ввели войска с девятью тысячами солдат и укрыли их подальше от глаз демонстрантов, опасаясь, что, увидев на улице военных, демонстранты могут устроить уличные беспорядки и даже восстание. В целом же за порядком в Лондоне зорко наблюдали 170 тысяч специальных констеблей, готовых в любую минуту вмешаться, если ситуация станет выходить из-под контроля.

Однако вся эта грандиозная подготовка к возможному восстанию оказалась излишней. Марш демонстрантов прошел «на удивление мирно», а «предполагаемая трагедия, — как остроумно заметил Чарльз Гревилл, — быстро обернулась трагикомическим фарсом». «Фергюс О'Коннор — ирландский политический деятель, журналист и один из лидеров чартистского движения — строго-настрого предупредил демонстрантов, чтобы они никоим образом не провоцировали беспорядки и сражу же покинули столицу после вручения парламенту петиции. Демонстранты подчинились этому приказу и в хорошем настроении ушли из Лондона. Таким образом, весь их революционный пыл мгновенно иссяк... Однако демонстранты были довольны результатами демонстрации, так как не без оснований полагали, что для правящих кругов сие станет хорошим уроком на будущее. Кроме того, эта демонстрация должна была оказать громадное влияние на многие зарубежные страны и открыть им, что королевство стоит на прочном и монолитном фундаменте, который не так-то просто разрушить. Мы всему миру продемонстрировали свою силу и решимость отстоять идеалы закона и порядка. Это ли не яркое свидетельство нашей твердой уверенности в том, что любое восстание встретит решительный отпор со стороны сил порядка и справедливости, поддержанных объединенными усилиями всех классов и слоев общества».

Королева не скрывала своего облегчения в связи с тем, что рабочие, поначалу обманутые лидерами, профессиональными агитаторами и даже «преступными элементами», все же по поддались на провокации и сохранили лояльность монархии и правительству. Пять месяцев спустя, когда несколько лидеров чартистского движения были арестованы и предстали перед судом по обвинению в подготовке восстания, во время своей тронной речи на открытии очередной сессии парламента 5 сентября 1848 г. королева торжественно объявила: «Все наши политические институты выдержали чрезвычайно серьезное испытание на прочность и доказали свою жизнеспособность... Многие пытались подорвать доверие народа к монархии и правительству, однако потерпели сокрушительное поражение. Мой народ впервые ощутил все те преимущества порядка и безопасности и полностью разрушил злые замыслы организаторов и вдохновителей преступных беспорядков». А через четыре месяца она писала королю Леопольду: «Я еще раз пишу вам в этом ужасном году... Но не могу подвергать себя или свою страну страшному испытанию... Напротив, я благодарна всем тем событиям, которые произошли здесь за последнее время».

Несмотря на все это, Королева была готова согласиться с принцем Альбертом, который доказывал ей, что среди участников чартистского движения встречалось немало действительно бедных и обездоленных людей, нуждающихся в максимальной помощи и поддержке со стороны государства. В течение первых двух недель после краха чартистского движения в апреле 1848 г. в Осборн был приглашен лорд Эшли, обсудивший с принцем Альбертом положение бедняков в стране. За несколько лет до этого принц Альберт написал лорду Эшли письмо, поздравив его с речью, в которой тот предложил ликвидировать женский и детский труд на угольных шахтах или хотя бы ограничить разумными пределами. Принц заверил лорда Эшли, что королева находится полностью на его стороне и «глубоко симпатизирует» попыткам хоть как-то улучшить положение трудящихся.Во время этой знаменательной беседы в Осборне лорд Эшли вновь обратился за помощью к монархии и посоветовал королевской семье на практике продемонстрировать свои симпатии к бедным и нищим людям. В частности, он предложил королеве и принцу посетить некоторые районы Лондона южнее Стрэнда и своими глазами посмотреть на те жалкие лачуги и хижины, в которых ютятся тысячи бедняков. Принц Альберт последовал его совету, а потом с помощью королевы подготовил речь, тщательно отрепетировал ее и выступил в Экзетер-Холле перед огромной аудиторией. В этой речи он вновь обратился к состоятельным и образованным классам общества с предложением оказать посильную помощь нуждающимся и поддержать те меры правительства, которые направлены на улучшение их материального положения. А правительство страны он призвал уделять больше внимания беднякам и не жалеть усилий для оказания реальной помощи тем, кто в силу каких-то обстоятельств не может самостоятельно обеспечить себе достойную жизнь.

Королева считала маловероятным, что премьер-министр ее правительства, который резко выступал против посещения принцем Альбертом трущоб в южной части Лондона, с энтузиазмом воспримет советы ее мужа. И чем больше она встречалась с лордом Джоном Расселом, тем больше сожалела об уходе прежнего главы правительства, ее «верного и доброго друга» сэра Роберта Пиля.

26. «ПЭМ УВОЛЕН».

«Легкомыслие этого человека просто непостижимо».

Лорд Джон Рассел — третий сын шестого герцога Бедфорда — был худощавым человеком маленького роста, причем настолько маленького, что едва возвышался над королевой, которая считала его до невозможности упрямым, чрезмерно самоуверенным и лишенным малейшего изящества. «Он, может быть, был бы лучшим собеседником, — отмечала королева, — если бы хоть чем-то интересовался, кроме Конституции 1688 г. и себя самого». Хуже этого было только то, что он не хотел или не мог обуздать или хотя бы поставить на место своего неугомонного министра иностранных дел лорда Пальмерстона.

Месяц за месяцем королева и принц Альберт посылали премьер-министру свои жалобы на поведение министра иностранных дел, который по-прежнему продолжал передавать королеве черновики важных дипломатических депеш, в то время как эти депеши уже были отправлены по назначению. Пальмерстон охотно соглашался со всеми замечаниями королевы, а потом самым наглым образом игнорировал их в своей деятельности, не обращая никакого внимания на ее протесты. То же самое можно сказать и о тоне обращений к иностранным государствам. Из-за этого в одном случае испанское правительство выслало британского посла из Мадрида, а во втором — скандал разразился из-за того, что в депеше министра иностранных дел королеву изобразили в виде женщины, которая «недостойна настоящего джентльмена».

Королева призналась своему врачу, что ей становится плохо, когда она читает такие вещи. В январе 1849 г. министр иностранных дел зашел так далеко, что стал поставлять оружие и боеприпасы повстанцам Италии, которые сражались под руководством Джузеппе Гарибальди против законного правительства короля Фердинанда II. Королева сразу же заявила, что это своеволие министра перешло всякие мыслимые границы и что именно она должна нести всю ответственность за подобные действия.

При этом королева еще раз заявила премьер-министру, что рано или поздно настанет такой день, когда она потребует сместить министра иностранных дел. Поэтому спросила, может ли он поскорее подыскать ему замену, а также поинтересовалась, нельзя ли отправить его в Ирландию в качестве лорда-губернатора. Рассел нехотя согласился с этой идеей и спросил, есть ли хоти какая-то возможность возвести Пальмерстона в графское достоинство и наградить его орденом Подвязки в качестве компенсации за потерю должности.

Вскоре после этого лорд Пальмерстон согласился принести свои искренние извинения за допущенные ошибки, и был оставлен на посту министра иностранных дел. Тем более что Англия оказалась на грани войны на Балканах после того, как греческие православные экстремисты дотла сожгли дом еврейского купца дона Дэвида Пасифико — португальского генерального консула в Афинах. Дон Дэвид Пасифико прислал королю Греции совершенно абсурдный счет в размере 80 тысяч фунтов за причиненный ущерб. Греческое правительство, естественно, отвергло его притязания, но поскольку он родился в Гибралтаре, то, стало быть, являлся британским гражданином и именно поэтому обратился за помощью в Лондон.

Лорд Пальмерстон был готов к интервенции в Грецию и даже отдал распоряжение направить британский флот для блокады Пирея и захватить торговые суда Греции, равные по стоимости всем потерям дона Пасифико. Это вызвало самый настоящий дипломатический скандал, а правительства Франции и России тут же заявили, что не могут равнодушно взирать на произвол Великобритании. Словом, лорд Пальмерстон своими безумными мерами спровоцировал очередной международный кризис, хотя, похоже, при этом просто не осознавал всей тяжести возможных последствий. Королева, которая незадолго до этого родила седьмого ребенка, принца Артура, записала в своем дневнике: «Легкомыслие этого человека просто непостижимо». Именно после этого события она потребовала от премьер-министра Джона Рассела немедленно уволить своего министра.

Однако в следующем месяце лорд Пальмерстон произнес прекрасную речь в палате общин, чем обеспечил неприкосновенность своего положения. Даже королева вынуждена была признать, что это была «самая блестящая» речь министра. В течение почти пяти часов, ни разу не прикоснувшись к стакану воды, министр Пальмерстон весьма обстоятельно излагал собственные взгляды на международные отношения и доказывал свою правоту, апеллируя к национальным чувствам соотечественников и разжигая националистические настроения. После смерти принца Альберта королева вынуждена была признать, что, «несмотря на свои многочисленные ошибки, этот человек, несомненно, всегда отстаивал интересы своей горячо любимой страны».

«Как и римляне, которые в дни наибольшего величия всегда хранили свое достоинство, с гордостью говоря при этом: «Я — гражданин Рима», — писала королева, — так и любой англичанин в любой точке земли должен быть уверен в том, что зоркий глаз и сильная рука Англии защитят его от несправедливости и унижения».

Дебаты в парламенте продолжались четыре дня, однако их конечный результат был уже предрешен. За неделю до этого лидер консерваторов лорд Стэнли внес в палату лордов предложение о вотуме недоверия правительству, за которое подали всего тридцать семь голосов. Сейчас же, во время голосования в палате общин, лорд Пальмерстон уверял, что его правительство выживет. И оно действительно выжило, получив превосходство в сорок семь голосов.

Королева, несмотря на все ее восхищение замечательной речью лорда Пальмерстона, никак не могла одобрить его действий на посту министра иностранных дел. С помощью принца Альберта она составила меморандум премьер-министру правительства, в котором попыталась предугадать, каких действий ждать от министра иностранных дел в будущем. А в заключение она строго предупредила главу кабинета министров, что, если лорд Пальмерстон и впредь будет вести себя неподобающим образом, она без колебаний использует свои конституционные прерогативы и сместит его с этого важного поста. При этом она признавала, что Пальмерстон является «весьма способным, талантливым, мужественным и патриотически мыслящим человеком», но его методы ведения государственных дел оставляют желать лучшего и отличаются склонностью к насильственным и легкомысленным действиям. А язык его дипломатических нот «совершенно необдуман и часто приводит к ненужным оскорблениям и обидам».

Лорд Джон Рассел немедленно отослал этот меморандум Пальмерстону, и тот попросил его устроить встречу с принцем Альбертом. Принц Альберт был крайне удивлен реакции ей упрямого министра иностранных дел, который пришел к нему в «состоянии смущения» и почти со слезами на глазах. Он пообещал кардинально изменить свое поведение, но на принца это не произвело должного впечатления, так как лорд неоднократно давал такие обещания в прошлом и никогда не выполнял их.

Месяц спустя после разговора лорда Пальмерстона с принцем Альбертом в Англию прибыл отставной австрийский генерал, пользовавшийся дурной репутацией как у себя на родине, так и в других европейских странах. Это был барон Джулиус фон Хайнау, больше известный широкой публике в Англии под прозвищем «Гиена». Этот человек самым жестоким образом подавил националистическое восстание в Венгрии и в итальянской области Брешиа, а одну женщину до смерти забил кнутом. Вскоре после прибытия в Англию, где о его злодеяниях быстро стало известно благодаря венгерским иммигрантам, он посетил пивоваренный завод Беркли и Перкинса, где его узнали по военной форме, выдающемуся носу, глубоко посаженным глазам и невероятных размеров светлым усам, которые часто изображали на различных карикатурах. Узнавшие его ломовые извозчики остановили карету, вытащили «австрийского мясника» на улицу, сбили с ног и так отстегали кнутами, что он не смог подняться. После этого его долго волочили по набережной за волосы.

Министр иностранных дел тут же составил ноту, в которой приносил извинения за столь грубое обращение с генералом императора Австрии, и собирался отправить ее в австрийское посольство в Лондоне. Однако в этом документе содержались весьма нелестные отзывы о сущности того политического режима, который так рьяно защищал избитый генерал, и высказывалось суждение о том, что он прибыл в Англию в не совсем благоприятное время и что человеку с такой репутацией вряд ли можно было ожидать другого приема. Получив текст этой ноты, королева попросила внести в нее некоторые изменения, но ей ответили, как делали это много раз в прошлом, что депеша уже отправлена по назначению. В качестве оправдания такого поступка лорд Пальмерстон заявил королеве, что он «прекрасно осведомлен о преступной деятельности генерала Хайнау по усмирению восставших жителей на территории Италии и в своей Австрии и что его варварские акции в Венгрии вызывают в Австрии такое же негодование, что и в Англии».

А в следующем году Англию посетил Лайош Кошут, тот самый лидер революционного движения в Венгрии, против которого так усердно боролся генерал Хайнау. Кошут выступил на нескольких массовых митингах и говорил на прекрасном английском языке, который он, по его словам, выучил по Библии и произведениям Шекспира, находясь в тюрьме.

Доброжелательный прием врага Австрии, этого «глупого смутьяна Кошута», поверг королеву в отчаяние. А когда она узнала, что министр иностранных дел правительства намерен принять у себя этого революционера, то пригрозила, что непременно его уволит. Премьер-министр Джон Рассел строго-настрого предупредил лорда Пальмерстона, чтобы он не допускал никаких провокационных действий в этом направлении, но тот надменно ответил, что он волен поступать по собственному разумению и не позволит, чтобы ему приказывали, кого принимать, а кого не принимать в своем доме. Таким образом, лорд Пальмерстон предпочел проводить прежнюю политику и в конце концов действительно оказался на грани увольнения. «Поразительно, — писала королева, будучи уверенной в том, что лорд Пальмерстон все равно примет у себя венгерского революционера, — но лорд Пальмерстон пожинает плоды своего легкомыслия... Он опускается все ниже и ниже».

В то время Пальмерстон удержался на своем месте, но только для того, чтобы нажить себе еще больше проблем и в конце концов расстаться с министерством. Сперва он принял целую группу радикально настроенных политиков, которые выразили ему горячую благодарность за моральную поддержку своего кумира Лайоша Кошута. Они были весьма довольны тем, что министр иностранных дел Англии назвал императоров Австрии и России «одиозными и отвратительными убийцами». Вскоре после этого лорд Пальмерстон оказался замешанным в скандале, имевшем непосредственное отношение к событиям во Франции. Незадолго до этого, в декабре 1848 г., племянник австрийского императора принц Луи Наполеон был избран президентом Французской республики, а в декабре 1851 г. он совершил государственный переворот, объявив себя чуть позже императором Франции под именем Наполеона III.

Узнав о перевороте, королева сразу же написала премьер-министру и попросила его сообщить лорду Норманби, который был британским послом в Париже, не предпринимать никаких поспешных шагов в этот момент. Норманби был самым тщательным образом проинструктирован, что «не должен делать ничего такого, что могло бы быть расценено как вмешательство Англии во внутренние дела Франции». Однако когда лорд Норманби заехал по делам к министру иностранных дел Франции, тот сообщил ему о беседе с графом Валевским — незаконнорожденным сыном императора Наполеона 1-й французским послом в Лондоне, — в результате которой выяснилось, что лорд Пальмерстон уже успел выразить ему полное одобрение британским правительством государственного переворота, совершенного французским императором.

Королева, которая до последнего момента жила надеждой, что кто-то из ее орлеанских родственников со временем может стать королем Франции, была в ярости и окончательно похоронила эту надежду. Лорд Пальмерстон фактически перечеркнул все планы, и это переполнило чашу терпения королевы.

Даже премьер-министр Джон Рассел на этот раз согласился с ней, что его министр иностранных дел зашел слишком далеко и должен подать в отставку, несмотря на его громадную популярность в стране. Разумеется, лорд Пальмерстон сделал все возможное, чтобы найти оправдание своим действиям, и даже заявил, что в беседе с французским послом он выразил личное мнение, а не официальную позицию правительства, но это ему уже не помогло. Практически «полное отсутствие декорума, благоразумия и осторожности» сделало совершенно невозможным его дальнейшее пребывание на посту министра иностранных дел. Королева и принц Альберт пришли к выводу, что последняя выходка Пальмерстона является вопиющим безобразием и может послужить благовидным предлогом для увольнения скомпрометировавшего себя политика. Если его встречу с Кошутом еще можно было как-то понять и объяснить, то его отношение к государственному перевороту во Франции просто выходило за рамки приличий и не могло остаться безнаказанным. Премьер-министр Джон Рассел предложил Пальмерстону довольно высокую должность лорда-губернатора Ирландии, но тот решительно отказался от этого предложения, заявив, что если у него «полностью отсутствует декорум, благоразумие и осторожность», то он не сможет выполнять свои новые обязанности, поскольку эти качества нужны в Ирландии не меньше, чем в министерстве иностранных дел.

«Пальмерстон уволен! — отметил Чарльз Гревилл в дневнике 23 декабря 1851 г. — Уволен окончательно и безоговорочно! Я чуть было со стула не свалился вчера вечером, когда в пять часов, то есть сразу же после окончания заседания кабинета министров, ко мне ворвался лорд Грэнвилл и с порога сообщил: «Пэм уволен!.. Предложение министерства иностранных дел по поводу нового министра будет сегодня же вечером направлено Кларендону, и если он откажется (что, конечно, маловероятно), то этот пост будет предложен мне!!» Декабрь 24-го. К моему невыразимому огорчению, Грэнвилл сообщил вчера, что лорд Кларендон отказался занять пост министра иностранных дел, а он принял его».«Наша радость просто не знает границ, — записала королева в своем дневнике. — Мы с большим воодушевлением восприняли это мудрое решение, так как многие наши неприятности за последние пять с половиной лет были вызваны в основном, если не полностью, безобразным поведением лорда Пальмерстона. Для нас это великая и совершенно неожиданная милость».

27. ВСЕМИРНАЯ ВЫСТАВКА.

«Имя моего дорогого Альберта теперь будет навсегда увековечено».

«Это был самый счастливый день в моей жизни, — записала королева в дневнике 1 мая 1851 г. — Я горжусь этим днем и не могу думать ни о чем другом. Имя моего дорогого Альберта теперь будет навсегда увековечено той его грандиозной идеей, которой вполне может гордиться наша страна».

В самом начале предыдущего года принц Альберт председательствовал в качестве президента Королевского общества искусств на первом собрании специальных уполномоченных по подготовке и проведению Всемирной выставки, которая была задумана как демонстрация технического прогресса человечества, основанного на преимуществах международного сотрудничества, на зависимости стран друг от друга и на процветании всех стран и народов. Кроме того, эта выставка должна была продемонстрировать всему миру ведущую роль Великобритании в деле сплочения всей человеческой цивилизации.

Эта идея впервые была обнародована летом 1849 г. на конференции в Букингемском дворце, активное участие в ней приняли известный строитель Томас Кьюбитт, инженер Джон Скотт Рассел, являвшийся секретарем Королевского общества искусств, и специалист широкого профиля Генри Коул, который вскоре возглавил Королевское общество. Генри Коул был удивительно интересным человеком, обладавшим на редкость многогранными талантами и способностями. В разное время он работал в государственном аппарате, заведовал государственными архивами, организовывал работу почтовой службы, устраивал выставки в Королевской академии, редактировал газеты и журналы, писал детские книги, создавал музыкальные школы и кулинарные училища, занимался керамикой, был секретарем Лиги по отмене хлебных законов, поддерживал тесные дружеские связи с писателем Томасом Пикоком, произведения которого сам и издавал, и дружил с У. Теккереем. Генри Коул обладал не только разносторонними познаниями в самых различных областях, но и был просто хорошим человеком с неиссякаемой энергией и любознательностью. Принц Альберт, который очень любил веселые игры с отгадыванием слов, сталкиваясь с какой-нибудь трудноразрешимой проблемой, всегда говорил: «Надо восстановить силы, позовите Коула».

Трудности при подготовке выставки были огромные. Сперва возникли проблемы с выбором наиболее подходящего места. Одни предлагали Бэттерси-Филдз, другие — Регент-парк, третьи — Примроуз-Хилл, четвертые — Лестер-сквер, пятые — двор дома Сомерсет. В конце концов после долгих споров выбор был сделан в пользу Гайд-парка. Однако это вызвало неудовольствие жителей близлежащих домов, которые не без оснований опасались, что их излюбленное место отдыха может превратиться в огромный «лагерь для бродяг». К тому же это могло разрушить весь летний сезон, так как проведение выставки потребует громадных усилий и жесткого полицейского контроля над данной территорией. «Разочарование жителей окрестных домов будет непредсказуемым... Вряд ли можно поверить, что советники принца вполне отдавали себе отчет в том, что его имя будет связано с тем недовольством, которое неизбежно наступит во время подготовки и проведения выставки».Другие противники Всемирной выставки предсказывали наступление острого дефицита продуктов питания, вызванного наплывом огромного количества иностранцев, а также возможность массовых беспорядков, погромов, грабежей и других эксцессов, которых и сейчас предостаточно по всей стране. По их мнению, это заставит всех жителей близлежащих домов постоянно быть начеку и зорко следить за своим хозяйством. Кроме того, некоторые инженеры, как писал принц Альберт королю Пруссии, постоянно предупреждают, что галереи в этом огромном здании могут в любую минуту обрушиться и похоронить под собой большое количество посетителей, а врачи настаивают на возможности новой эпидемии, которая подобно «черной смерти» унесет жизни многих людей. Не отставали от них и теологи, которые видели в здании Всемирной выставки «новую Вавилонскую башню, которая непременно навлечет на себя праведный гнев оскорбленного Бога».

Генри Мэннинг, будущий кардинал, который перешел в римско-католическую церковь в апреле того же года, тоже осудил проект выставки, охарактеризовав его как потенциально опасный для веры и морали. А король Ганновера, и раньше доставлявший немало проблем Англии в качестве герцога Камберлендского, предупредил принца Пруссии и его жену и сына, чтобы они ни в коем случае не принимали приглашение королевы посетить эту «чертову выставку». «Я не очень склонен к панике, — добавил король Эрнест, — однако могу откровенно признаться, что не хотел бы подвергать себя и своих близких опасности. Письма из Лондона подсказывают мне, что правительство не позволит королеве и главному организатору этой глупости принцу Альберту оставаться в Лондоне во время проведения выставки».

После того как были отвергнуты 230 проектов строительства здания выставки, наконец-то было приято решение о возведении в Гайд-парке огромного стеклянного здания, проект которого предложил суперинтендант садов герцога Девонширского Джозеф Пэкстон из Чатсуорта. Это решение вызвало еще большую волну критики со стороны противников выставки. Хрустальный дворец вызвал ожесточенную полемику в прессе, а журнал «Панч» назвал его «огуречным парником между двумя дымовыми трубами». Джон Раскин поспешил заверить читателей, что это сооружение упадет от первого же сильного порыва ветра, его галереи обвалятся, ураганный ветер и молния разрушат его стеклянные стены, а огромное количество укрывшихся под его сводами воробьев загадят не только посетителей, но и многие экспонаты[34].

Премьер-министр Джон Рассел, весьма обеспокоенный разговорами о возможных волнениях и погромах, обратился за советом к главнокомандующему вооруженными силами Великобритании герцогу Веллингтону. Тот заверил его, что все его солдаты, и в особенности кавалеристы, несомненно, справятся с задачей поддержания порядка во время проведения выставки, однако они должны находиться вне поля зрения посетителей, как это было, например, во время демонстраций чартистов в 1848 г. Но принц Альберт и думать не хотел об использовании армии, что, по его мнению, в корне противоречило бы целям и задачам такой выставки. Тогда премьер-министр предложил использовать для этой цели полицейских из Парижа. Кроме того, по его мнению, герцог Веллингтон мог бы пригласить известных своей храбростью и преданностью зулусских воинов из Южной Африки. Герцог ответил премьер-министру письменно и к тому же в таком резком тоне, что тот вынужден был долго извиняться и доказывать, что он хотел как лучше. «Мне кажется, — писал ему герцог Веллингтон, — что вы не имеете никаких оснований сомневаться в моей способности поддержать мир и спокойствие и обеспечить безопасность для всех посетителей выставки без какой бы то ни было помощи со стороны французских полицейских».

Полковник Чарльз Сибторп, крупный землевладелец из Линкольншира и член парламента от Линкольна, известный своими антикатолическими, антиреформистскими и ультраконсервативными взглядами, резко осудил идею проведения выставки, назвав ее «сумасбродной», и выразил опасения, что наплыв иностранных гостей вызовет невиданные волнения и фактически станет демонстрацией преимуществ политики свободной торговли, что может самым серьезным образом подорвать интересы землевладельцев. Вся эта идея, убеждал полковник депутатов палаты общин в своей грубой манере, является «крупнейшей ошибкой, полной ерундой и сумасбродством, угрожающим существованию и стабильности английского общества. Главная цель организаторов этой выставки, продолжал он, заключается в том, чтобы внедрить в наше общество всякую иностранную ерунду».

Королева отмела все сомнения на этот счет и объявила их предрассудками. Как и принц Альберт, она находилась под сильным впечатлением от проекта, который предусматривал использование огромного количества стекла, дерева и железа — почти четыре с половиной тонны. Огромное помещение должно было вместить в себя около 14 тысяч экспонатов из всех стран мира. Разумеется, она прекрасно понимала, что это мероприятие вызовет много шума, много беспокойства и потребует много сил со стороны правительства и даже простых граждан страны. Ведь только для обслуживания выставки нужно было пригласить более трехсот рабочих и служащих, которым предстояло бегать вверх и вниз по огромным галереям. А множество солдат должны постоянно дежурить в этом здании и зорко следить за порядком. Королева много раз навещала место строительства Хрустального дворца в Гайд-парке, который представлялся ей «самым грандиозным сооружением в мире». А когда дворец был закончен, она взяла с собой пятерых детей и отправилась туда, чтобы лично убедиться в завершении масштабного проекта. Она была тронута восхищенным возгласом герцога Девонширского, который воскликнул: «Даже не верится, что все это было сделано по проекту какого-то садовника!».

Однако наибольшую гордость королева испытывала даже не от самого Хрустального дворца, а от той роли, которую сыграл ее любимый супруг во всем этом огромнейшем проекте. «Я действительно испытываю гордость от мысли, — записала она в дневнике, — что именно моему любимому Альберту удалось осуществить столь грандиозную идею». В день открытия Всемирной выставки она выехала из Букингемского дворца вскоре после одиннадцати часов утра в сопровождении девяти королевских карет.

«В Грин-парке и Гайд-парке, — отметила она в своем дневнике, — огромное столпотворение. Все посетители были в веселом настроении и с величайшим удовольствием рассматривали выставленные экспонаты. Никогда прежде я не видела такого столпотворения в Гайд-парке. Он был до предела заполнен людьми. Едва мы выехали из дворца, начался дождь, но когда подъехали к Хрустальному дворцу, дождь неожиданно прекратился и ярко засветило солнце, освещая гигантские стеклянные крыши, над которыми развевались флаги всех стран и народов».

Когда в здании выставки появилась королева со своими придворными, весь зал был до предела заполнен толпами людей, на что никто и никогда не рассчитывал. Они громко приветствовали королевскую семью, дружелюбно помахивали своими носовыми платками, и «все это продолжалось до тех пор, пока мы ходили из одного конца здания в другой». С одной стороны королевы, голова которой была украшена небольшой короной, гордо шествовал принц Альберт со старшей дочерью в венке из роз, а с другой шел принц Уэльский в шотландской национальной одежде, крепко держась за руку матери. Повсюду слышались громкие звуки барабанов, играли органы, пел хор из 600 голосов, военный оркестр исполнял марш Генделя из «Аталии», а толпы людей веселились на всех этажах здания, приветствуя королеву.

«Этот день останется с нами навсегда, — отметила королева в своем дневнике. — Он даже более торжественный, чем процедура коронации. Да благословит Господь моего дорогого Альберта, — продолжала она. — Да благословит Господь мою великую страну, которая кажется сегодня еще более величественной! Все благодарят Бога за то, что он позволил завершить это дело и благословил великое начинание».

Были моменты, которые особенно тронули ее отзывчивое сердце и возбудили массу положительных эмоций. Она увидела, как два старых воина, герцог Веллингтон и маркиз Англси, прогуливались вниз и вверх по лестнице по этой выставке и громко разговаривали, так как оба отличались почти полной глухотой. Герцог Веллингтон, чей возраст исчислялся в то время более чем восьмьюдесятью годами, был поражен артритом, а маркиз Англси хромал из-за своего протеза. Королева неоднократно слышала в палате лордов их громкие голоса и теперь была крайне удовлетворена, что видела этих старых вояк на выставке. Она также ловила восхищенные взгляды какого-то китайского дипломата, одетого в голубую одежду, в черно-красной шляпе, который низко кланялся королеве. И ничего страшного, в сущности, в том, что мнимый восточный посланник был в действительности капитаном джонки, пришвартованной на Темзе, тем, кто просил шиллинг за осмотр своей лодки. Однако больше всего ее порадовали радостные крики французов, которые громко приветствовали ее возгласами: «Да здравствует королева!» Примерно такие же возгласы она слышала раньше по возвращении домой перед Букингемским дворцом.

После своего первого посещения выставки королева неоднократно бывала в Хрустальном дворце и неизменно восхищалась тысячами выставленных там экспонатов — разнообразными машинами, ювелирными изделиями, включая знаменитый индийский алмаз «Кохинор»; демонстрировались там также: электрический телеграф, персидские ковры, индийские шелка, испанские мантильи, ножи с 300 лезвиями, садовые скамейки из каменного угля, машины, которые могли штамповать по 50 медалей в неделю, прогулочные трости для докторов, в ручки которых были вделаны клизмы, машины, которые могли печатать 10 000 страниц в час, лягушки-держалки для зонтов, складывающиеся кровати, которые сбрасывали своих хозяев на пол по сигналу будильника, пять видов секций, показывающих работу живых артистов, внутренности того, кто умер почти три года назад, и так далее.

В отличие от других монархов королева Виктория уделяла особое внимание машинам и промышленной технике. «Некоторые технические изобретения, — писала она в дневнике, — просто гениальны, а другие — утопичны и в принципе неосуществимы». Королева пришла к выводу, что эта выставка «познакомила меня со многими талантливыми людьми, о существовании которых я раньше просто не подозревала. Многих из них я так никогда бы и не узнала. Ведь для этого нужно было бы объехать всю страну и посетить все промышленные предприятия, что практически невозможно».

Ко времени закрытия Всемирной выставки 15 октября, которое было отмечено торжественным исполнением британского национального гимна, ее посетило более шести миллионов человек, а одна пожилая женщина в возрасте восьмидесяти четырех лет специально приехала из Корнуэлла, чтобы своими глазами увидеть это чудо. Во время выставки было собрано много денег для покупки тридцати акров земли в Южном Кенсингтоне, на которой были выстроены многочисленные музеи, колледжи и другие общественные институты, включая предмет наибольшей гордости — музей Виктории и Альберта, а также Королевский Альберт-Холл, который разместился на пути к выставке.

Королева с гордостью подчеркивала, что Всемирная выставка оказалась «прекрасным триумфом, прекрасным и трогательным зрелищем, которым я могу с полным основанием гордиться. Это был личный триумф моего дорогого Альберта и всей страны... Все абсурдные предостережения о грозящей опасности и о грядущих бедах оказались совершенно беспочвенными».

9 июля того же года лорд-мэр Лондона и финансовая корпорация Сити дали бал в честь невиданного успеха королевского мероприятия, а по пути туда королеву и ее супруга встречали громкими возгласами одобрения и восторга. Такие же примерно толпы восторженных поклонников королевы сопровождали их на обратном пути домой. Они часами ждали их возвращения и встречали оглушительными выкриками и громкими аплодисментами. «Миллион человек, — сообщил принц барону Штокмару, — ждал нас на улицах города до трех часов ночи и восторженно приветствовал на всем нашем пути домой».

За пять лет до этого королева, открывая Королевскую фондовую биржу, убеждала короля Леопольда в своей популярности: «Говорят, что ни один из монархов Англии никогда не был столь популярен, как я (могу сказать это без ложной скромности). А причина всему наш домашний порядок и те положительные примеры, которые мы подаем своим подданным». Теперь принц Альберт мог с таким же основанием заявить о собственной популярности в стране.

28. «СЕМЕЙНЫЕ СКАНДАЛЫ».

«Если ты будешь применять насилие, то у меня не будет другого выбора, как оставить тебя».

Счастливый брак королевы изредка омрачался темными тучами семейных скандалов с мужем. Никто не сомневался в том, что она по-прежнему обожает принца Альберта, что этот уставший и бледный после окончания Всемирной выставки молодой мужчина тридцати двух лет все еще оставался для нее образцом не только мужской красоты, но и доброты. И тем не менее иногда королева впадала в беспричинную ярость и начинала обвинять мужа в дурных манерах, многочисленных ошибках, эгоистичности, в равнодушном отношении к ее ужасному положению, при котором вся тяжесть беременности, вынашивания детей и их воспитания ложилась исключительно на хрупкие женские плечи.

А беременность королевы следовала за беременностью, и с каждым разом это становилось серьезным поводом для дурного настроения и даже депрессии. Ее «бедные нервы», писала она королю Леопольду незадолго до рождения принцессы Алисы в апреле 1843 г., «были настолько расшатаны за последнее время», что она «страдала от этого в течение целого года». И все же она стойко выносила все тяготы семейной жизни и старалась не поддаваться минутным разочарованиям. «Я такая сильная, — писала она, — что могу вынести все на свете ради нашего семейного счастья и благополучия».

Исключительно серьезный конфликт между супругами произошел вскоре после рождения 7 апреля 1853 г. восьмого ребенка — принца Леопольда. Сами роды прошли нормально и под тщательным контролем доктора Джона Сноу, сына фермера из графства Йоркшир, который добился успеха в медицине широким применением хлороформа как анестезирующего средства. Королева, которая поразила многих медиков безоговорочным согласием использовать на себе эти новые и еще не до конца проверенные препараты, с удивлением обнаружила, что «этот чудесный хлороформ... действительно облегчает положение рожениц». А когда в апреле 1857 г. ей пришлось рожать последнего ребенка — принцессу Беатрису, — она без колебаний потребовала у доктора Сноу снова применить понравившийся ей препарат[35].

Однако вскоре после рождения принца Леопольда королева, как и много раз в прошлом, снова впала в депрессию, но на этот раз более глубокую и болезненную, чем прежде. Все дело было в том, что ее последний ребенок родился настолько слабым и хрупким, что даже обряд крещения пришлось перенести на другое время. Позже выяснилось, что он страдал гемофилией — довольно редким наследственным заболеванием, чреватым обильным и практически неконтролируемым кровотечением, которое возникало даже после самой безобидной царапины[36].

Обеспокоенность королевы здоровьем сына держала ее в постоянном напряжении, которое в значительной мере усиливалось отношением к ней принца Альберта, который обращался с женой как с маленьким и совсем глупым ребенком. В своих многочисленных и очень длинных письмах, написанных им после каждого скандала, он называл ее «дорогая малышка» или «моя добрая девочка». Причем письма эти он писал отчасти по-английски, а отчасти по-немецки, чем еще больше злил ее. Масла в огонь добавляло и его олимпийское спокойствие, которое на фоне ее депрессии и ярости казалось ей совершенно недопустимым.

«Дорогая малышка, — написал принц Альберт королеве 2 мая 1853 г., — сейчас настало время спокойно выяснить все факты, которые привели к очередной ссоре. Твоя обида, после которой началась самая настоящая истерика, продолжавшаяся целый час, заключалась в том, что я пожаловался на то, что ты из-за невнимательности несколько раз перевернула не ту страницу в нашем регистрационном журнале... И этот совершенно пустяковый случай стал причиной невероятного истерического скандала, в ходе которого ты упрекнула меня в неправильном отношении к тебе. Я готов признать, что в этом конкретном случае, как, впрочем, и во всех остальных, мое отношение к тебе действительно оставляет желать лучшего. Но, к сожалению, по-другому я поступать не могу... А когда я попытался доказать тебе всю необоснованность и несправедливость подобных обвинений, это еще больше разозлило тебя... Но я никогда не собирался и не хотел оскорблять тебя... Я оставил тебя и ушел в свою комнату, чтобы дать тебе время успокоиться и взять себя в руки. А ты пошла за мной и снова набросилась на меня с упреками и обвинениями... Не думай, что я не сочувствую и не сожалею, что тебе пришлось вынести немало огорчений. Я действительно верю, что ты перенесла немало страданий и имеешь все основания для недовольства. Я просто хочу доказать тебе, что не являюсь причиной твоего плохого самочувствия, а просто послужил поводом для очередной вспышки гнева... Я всегда сожалею о том, что мое неосторожное слово может вызвать негативную реакцию...

Позже ты совершенно откровенно объясняешь мне, что было истинной причиной твоего недовольства... Сейчас я понимаю, что ты страдаешь из-за того, что нашего ребенка вскармливает не шотландка, а совершенно другая женщина. Это и есть истинная причина твоего раздражения, а поводом для этого послужил регистрационный журнал...».

Подобные ссоры в королевской семье происходили в течение многих лет. Несколько месяцев подряд все могло быть нормально, и тогда семейные отношения развивались настолько гармонично, что королева начинала поздравлять себя с победой над своим дурным нравом. В это время она постоянно демонстрировала свою любовь и верность «дорогому Альберту» и благодарила судьбу за то, что она послала ей такого замечательного мужа. Более того, охотно признавала, что плохо «контролирует свое настроение» и часто выходит из себя по пустякам. «Я чувствую, насколько я несовершенна, — признавалась королева, — слишком чувствительна и раздражительна и как теряю контроль над собой, когда ощущаю обиду или оскорбление... Улучшилась ли я настолько, насколько требует от меня мое положение? Боюсь, что нет... Снова и снова я вступаю в отчаянную борьбу со своей раздражительностью и чрезмерной восприимчивостью и даже принимаю лучшие решения на этот счет, однако эта напасть снова и снова возвращается ко мне, к разочарованию моего дорогого Альберта — самого совершенного существа на земле».

Но после нескольких месяцев гармонии и спокойствия вдруг наступал период совершенно невероятного взрыва ярости. Как правило, это случалось неожиданно и по самым незначительным поводам. Принц Альберт, по обыкновению, уходил прочь, а королева следовала за ним из комнаты в комнату и обрушивала на него свои упреки. В конце концов принц находил надежное убежище, а у королевы через некоторое время наступал приступ раскаяния. Тогда супруги начинали обмениваться письмами и объяснять друг другу истинные мотивы своего поведения. Даже доктор Джеймс Кларк чувствовал себя в такие мгновения «не в своей тарелке». «Что касается психического состояния королевы, — писал он, — то если она не научится держать себя в руках, наступит время, когда она окажется в серьезной опасности... Многое здесь будет зависеть от поведения принца».

В письмах принц относился к жене как мудрый и доброжелательный отец. Он указывал ей на недостатки характера, на истинные причины гнева и радостно поздравлял с «маленькой победой над собой», если в течение нескольких недель она вела себя спокойно. Другими словами, письма принца способствовали превращению вулканической энергии ярости в нормальные и доброжелательные отношения между супругами.

При этом принц неизменно выражал сожаление, что королева «не находила утешения» в общении с детьми и пребывала в уверенности, что главная роль матери должна заключаться в наказании и воспитании детей, а также в руководстве ими». Он считал, что невозможно поддерживать счастливые и дружеские отношения с людьми, которых ты только что обругал ни за что ни про что. По его мнению, королева должна была попытаться контролировать свою «взрывную натуру», не влезать в мелкие детали жизни своих близких и отказаться от дурной «королевской» привычки отдавать приказы направо и налево. Как и все в королевском доме, принц Альберт с «пониманием относился к ее состоянию, вызванному очередной беременностью», но при этом не мог выносить тех «телесных страданий, которые она испытывала». По его мнению, ей лучше бы самой справляться с ними и самостоятельно восстанавливать моральный дух, вероятно, поврежденный ими». Он советовал ей пореже обращать на себя внимание, не прислушиваться к своим чувствам и проявлять «больше интереса к окружающему ее миру». Она не должна демонстрировать перед ним все свои страдания, как бы говоря при этом: «Полюбуйся, это твоя работа». Такие обвинения и упреки начисто лишали его малейшего желания делать шаги «в сторону примирения».

Во время одной из таких ссор принц Альберт откровенно признался королеве, что не готов простить ее за все, но сможет «игнорировать все происходящее и снова удалиться в другую комнату», чтобы она могла немного успокоиться и взять себя в руки. А в будущем он попытается избегать всего, что так или иначе могло бы осложнить их отношения и привести ее в состояние ярости. Во время очередного скандала он действительно старался держаться подальше от нее, не попадаться ей на глаза и возвращался к жене только после нормализации ее душевного состояния. Он не говорил ей ни единого слова, которое могло бы ранить ее больное самолюбие или ненароком обидеть, однако и это не помогало. Она преследовала его из комнаты в комнату и осыпала бессмысленными упреками и обвинениями. Именно поэтому «самым страстным желанием» принца было обезопасить жену от худших последствий, но в ответ он получал упреки в «бессердечности, несправедливости, ненависти, зависти, ревности и так далее и тому подобное».

«Я просто выполняю свой долг по отношению к тебе, -писал принц Альберт в одном из своих писем. — И делаю это даже тогда, когда жизнь наша омрачена этими жуткими скандалами, хотя, по моему убеждению, она должна управляться исключительно любовью и семейной гармонией. Я отношусь ко всему этому с пониманием и терпением, как к испытанию, которое так или иначе нам предстоит пройти вместе. А ты всеми силами стараешься причинить мне боль и в то же самое время не желаешь помочь себе».

После одного из таких семейных скандалов, когда в королевской семье наступили мир и согласие, принц Альберт написал очередное письмо королеве, в котором прозвучали совершенно иные нотки. Он признался, что не имел ни малейшего представления о том, до какой же степени расшатаны ее нервы. При этом пообещал, что в будущем никогда и ни при каких обстоятельствах не станет «выражать свое личное мнение» до тех пор, пока она не почувствует себя лучше. Принц Альберт «с удовольствием» отметил, что она прилагает немало усилий, чтобы быть «неэгоистичной, доброй и коммуникабельной», и признал ее успехи в этом деле. Его «любовь и симпатии» к ней были «безграничны и неиссякаемы».

29. КРЫМСКАЯ ВОЙНА.

«Я чрезвычайно сожалею, что не мужчина и не могу участвовать в этой войне».

Через несколько недель после рождения принца Леопольда в ближневосточном городе Вифлееме вспыхнул ожесточенный конфликт по поводу принадлежности церкви Рождества Христова между монахами римско-католической церкви, которых поддержала Франция, и монахами православной церкви, на стороне которых, естественно, оказалась Россия. Вифлеем был охвачен погромами с обеих сторон, и правительство ослабленной Турецкой империи, простиравшейся от Адриатики до Персидского залива и от Черного моря через Сирию и Палестину до Аравийской пустыни, решило вмешаться в этот конфликт, ввести войска и развести противоборствующие стороны.

Царь Николай I обвинил турецкую полицию в причастности к убийству православных монахов, и в течение нескольких дней русская армия отправилась к Дунаю в свой крестовый поход за спасение святых мест от ислама. Из Санкт-Петербурга в Париж и из Константинополя в Вену и Лондон летели ноты протеста, срочные депеши, грозные меморандумы и неприкрытые угрозы.

К октябрю 1853 г. Турция уже была в состоянии войны с Россией, Англия в течение какого-то времени сохраняла нейтралитет. А 30 ноября русский флот под командованием адмирала Нахимова вышел из Севастополя, обнаружил турецкий флот неподалеку от южного побережья Черного моря возле Синопа и атаковал его, потопив все турецкие корабли. В морском сражении погибли почти 4 тысячи моряков, причем многие из них, как сообщалось в печати, были расстреляны моряками с бортов русских кораблей, когда турки барахтались в воде в поисках спасения.

Британская пресса захлебывалась от возмущения и называла это трагическое событие не иначе, как «массовой резней», неизменно повторяя при этом, что чудовищная резня произошла в то время, когда всеми морями правила Британия. Те немногочисленные голоса, которые призывали к осторожности и сдержанности, были мгновенно заглушены более громкими воплями о необходимости разрушения Севастополя. С этого момента уже никто и слышать не хотел о турецких зверствах на Ближнем Востоке.

Лорд Абердин, который стал премьер-министром после отставки преемника Джона Рассела графа Дерби, не хотел войны. Не хотел ее и министр иностранных дел лорд Кларендон. Однако ставший министром внутренних дел лорд Пальмерстон, который превосходил по популярности их обоих, был убежденным русофобом и настаивал на решительные действиях. После долгих и мучительных колебаний лорд Абердин уступил натиску лорда Пальмерстона, консервативной газеты «Таймс», большинства жителей страны и королевы, которая еще за несколько недель до этого сомневалась, что Англия должна вступать в войну ради защиты «так называемой независимости Турции», а теперь признала, что просто обязана это сделать.

27 марта 1854 г. Великобритания, последовав примеру Франции, объявила войну России. К морскому порту Портсмут под звуки бравурных маршей направились колонны британских солдат, сопровождаемые одобрительными возгласами тысяч людей. Даже королева вышла с принцем Альбертом и детьми на балкон Букингемского дворца, чтобы поздороваться с идущими строем солдатами. Она приветливо помахивала им рукой, кивала головой и мило улыбалась вслед уходящим отрядам.

Однако приступ ксенофобии, который, как правило, сопровождает каждую страну перед ее вступлением в войну, начисто смел былую популярность принца Альберта, которую он завоевал во время подготовки и проведения в Лондоне Всемирной выставки. Снова всплыли прежние предубеждения против его чрезмерной формальности, его иностранной одежды, слабого рукопожатия, чересчур нарочитой и излишне назидательной моральности, его германских вкусов и предпочтений, тщеславия и властолюбия, вмешательства в военные дела страны. Причем на этот раз против него выступили не только старые, консервативно мыслящие аристократы, но и многие представители среднего класса. И не только в печати или на митингах, но и в стенах обеих палат парламента. Многие говорили, что он тайно симпатизирует русским и пытается склонить на свою сторону королеву, что он узурпировал неконституционную роль главного советника королевы на переговорах с членами кабинета министров и другими государственными и политическими деятелями. Поговаривали даже, что принц Альберт вовлечен в какую-то преступную деятельность, за которую его следовало бы отправить в Тауэр. Лорд Дерби рассказывал, что тысячи людей собрались как-то перед Тауэром, чтобы собственными глазами увидеть его королевское высочество, которое будет препровождено в эту тюрьму для главных государственных преступников. А когда ничего подобного не произошло, многие из собравшихся пришли к выводу: принца Альберта не посадили в тюрьму только потому, что королева пригрозила, что отправится вместе с ним.

Ходили также слухи, что принц Альберт говорит на немецком языке гораздо чаще, чем на английском, и якобы королевская чета вообще предпочитает разговаривать на родном для него языке. Разумеется, королева решительно опровергала эти беспочвенные слухи и доказывала, что с принцем Альбертом она общается как на английском, так и на немецком, что вполне естественно для людей, родственники которых являются немцами. При этом она не скрывала обиды на то, что англичане «ненавидят иностранцев и все иностранное», для нее это было очень прискорбным, поскольку ее муж, мать и все ближайшие родственники являются именно такими иностранцами. При этом королева всегда добавляла, что они с мужем воспринимают все эти гнусные сплетни «слишком близко к сердцу».

«Нападки на принца, который всегда и во всем согласен с действиями королевы, — писала Виктория премьер-министру, — на самом деле означают нападки на британский трон» и подрывают авторитет не только принца Альберта, но и самой монархии.

В конце января 1855 г. правительство решило действовать. В парламенте министры подтвердили свое полное доверие принцу Альберту и выразили огромную благодарность за его неустанный труд по укреплению интересов королевы и интересов всей страны. А в палате лордов декларацию доверия депутатов палаты общин к принцу озвучил сам премьер-министр лорд Дерби.

Королева не скрывала своего глубокого удовлетворения этим «триумфальным событием», которое должно отмести все подозрения относительно нелояльности принца Альберта по отношению к монархии и стране. «Отныне позиция ее «любимого и дорогого хозяина», — писала королева барону Штокмару, — подтверждена раз и навсегда».

Во время войны ни принц Альберт, ни королева Виктория не дали ни малейшего повода для критики в свой адрес. Принц был занят составлением самых разнообразных планов ведения войны, которые неизменно отвергались правительством, и даже предложил привлечь пятнадцать тысяч иностранных солдат, что также не нашло должной поддержки. Кроме того, он написал огромное количество меморандумов, писем, статей и других бумаг, которые сейчас включены в пятьдесят томов и хранятся в Королевском архиве. Что же до королевы, то она часто проводила смотры воинских частей и военно-морских эскадр перед их отправкой в район пролива Дарданеллы, а в свободное время вязала шерстяные носки, шарфы, варежки и отправляла их солдатам. Кроме того, королева писала письма с соболезнованиями семьям погибших и раненых, часто посещала военные госпитали и постоянно жаловалась военному министру лорду Пэнмюру, что госпитали похожи на «тюремные камеры», что в них царит невероятная теснота, что раненых плохо кормят и плохо обслуживают и т.д. Она выражала сочувствие раненым и даже порывалась произносить перед ними напыщенные речи. При этом она часто повторяла, что женщины «лучше понимают боль, так как сами часто испытывают ее и рождены, чтобы легче ее переносить». Она пыталась поговорить с каждым раненым и каждому сказать что-нибудь в утешение. Но при этом она всегда «так волновалась, что слезы мешали ей, а слова застревали в горле».

Королева неоднократно предлагала военным использовать свою королевскую яхту в качестве военного судна, выделяла деньги на покупку протезов для раненых и оказание им финансовой помощи. При этом она часто повторяла, что в этой стране никто не будет заботиться о них больше, чем члены королевской семьи. В своих многочисленных письмах военному министру она требовала, чтобы тот поскорее награждал раненых солдат и офицеров медалями, и старалась лично принимать участие в этой церемонии. «Поначалу я была так взволнована, — писала королева в дневнике, — что с трудом могла удержать медаль в руке. Некоторые солдаты снисходительно ухмылялись, а иные не могли поднять голову и посмотреть мне в глаза... Многие из них говорили: «Благодарю вас, ваше величество», — и осторожно пожимали мне руку. Думаю, что они впервые в жизни прикасались к руке королевы. И я горжусь связью, которая устанавливалась в тот момент между простыми солдатами и монархом. Ничто не идет в сравнение с добрыми манерами этих простых людей».

День и ночь королева думала о «своих любимых войсках», и в этом не было никакого преувеличения. «Какое ужасное время! — записала она в дневнике. — Никогда я не думала, что буду жить в такое время и своими глазами видеть все это.

Если бы только у нас были более надежные сведения с фронта. Если бы кто-нибудь знал все подробности того, что там происходит!» До нее дошли слухи о победе на реке Альма, во время которой британские солдаты «захватили хорошо защищенную артиллерийскую батарею противника». Затем пришли новости о героическом наступлении и гибели кавалерийской бригады под командованием храброго лорда Кардигана. После этого в Лондоне стало известно о страшных потерях британской армии в битве под Инкерманом, которая произошла 5 ноября 1854 г. «Это, несомненно, блестящая победа, - отметила королева в дневнике, — но я даже думать боюсь о том, в каких невероятно трудных условиях голода и холода приходится воевать нашим войскам... Русские потеряли убитыми, ранеными и плененными более 15 тысяч человек! Но и наша гвардия понесла немалые потери! Волнение и беспокойство усиливаются с каждым днем и разрывают наше сердце».

Никогда еще королева не сокрушалась так сильно о том, что родилась женщиной и сейчас уже не может отправиться на фронт, чтобы сражаться со своими храбрыми солдатами и вместе с ними переносить все выпавшие на их долю трудности. «Уверяю тебя, — писала она принцессе Августе, — я чрезвычайно сожалею, что не мужчина и не могу участвовать в этой войне. Мое сердце обливается кровью при мысли о большом количество погибших солдат и офицеров, но я все же уверена, что нет более прекрасной смерти для настоящего мужчины, чем смерть на поле боя». И это чувство значительно укрепилось в ней сейчас, во время войны с русскими, которые постыдно бросают своих раненых на поле сражения, не хоронят погибших и стреляют в «наших солдат», которые пытаются спасти своих раненых. Принц Альберт мог бы не согласиться с ней, но она охотно верила командиру гвардейской бригады генералу Бентинку, утверждавшему, что русские «очень жестокие, дикие и сражаются с каким-то тупым упорством». В войне с таким диким врагом было бы глупо со стороны правительства объявлять День национального унижения и молитвы. День молитвы — может быть, да, но унижения — конечно же, нет.

Королева завидовала Флоренс Найтингейл, которая вместе с тридцатью восемью другими медсестрами уехала организовывать военный госпиталь в Скутари. Она сама с удовольствием поехала бы вместе с ними, чтобы «присматривать за ранеными храбрыми героями, поведение которых вызывало восхищение. Даже люди с тяжелыми, иногда смертельными ранами никогда не жаловались и не сетовали на свою судьбу».

Она направила мисс Найтингейл письмо с горячей благодарностью за этот поступок, а вместе с ним послала ей драгоценную брошь, сделанную руками принца Альберта. А после окончания войны королева пригласила ее в свою летнюю резиденцию Балморал, где, по словам принца, «она выложила нам все свои соображения относительно того, в чем нуждаются сейчас наши военные госпитали. Мы были очень довольны такой беседой. Она оказалась чрезвычайно скромной женщиной».

А пока война продолжалась, королева собственноручно подписывала приказы об увольнении каждого офицера, который был ранен в ходе боевых действий, чтобы тем самым «сохранить ту ценную связь между монархом и армией, которая установилась в годы войны». Королеву часто видели перед картой военных действий, а главнокомандующий французской армией генерал Канробер, который встретился с ней в августе 1855 г., был поражен тем, что королева прекрасно знала все позиции союзных войск в Крыму и не уступала в этом даже ему самому. Несмотря на всю горечь, которую вызывали у нее огромные потери британской армии, королева был захвачена драмой военных сражений и часто испытывала эмоции, которые вовсе не разделял ее муж. «Трудно найти другого человека, — говорил лорд Пэнмюр британскому главнокомандующему лорду Раглану, — который так тщательно и скрупулезно следил бы за военными действиями, как королева». «Какие бы важные инструкции ни посылали лорду Раглану, — приказывала она Пэнмюру, — королева должна ознакомиться с ними, и к тому же, если это возможно, до отправки». Она хотела быть «информированной обо всем, что происходит на фронте».

Именно по этой причине королева пригласила в Виндзорский дворец лорда Кардигана, известного своими неразборчивыми связями с женщинами. Ей хотелось получить информацию о положении дел на фронте из первых рук. Особенно ее интересовало наступление британской кавалерийской бригады и общее состояние дел в Крыму. Лорд Кардиган описал это наступление «очень просто и даже нарисовал ей диспозицию сторон. При этом он проявил невиданную скромность в отношении своего героического поступка во время боя, но, правда, и не без удовольствия»[37]. А на следующий день он повторил свой рассказ детям и другим членам королевской семьи. В самом начале Крымской войны королева полностью доверяла лорду Раглану — доброму и благородному офицеру, который служил адъютантом герцога Веллингтона в битве при Ватерлоо и с тех пор был весьма близок к нему. Она написала ему немало благодарных и по-дружески теплых писем. «Послания королевы были чрезвычайно трогательны, -рассказывал он в письмах своим дочерям после того, как за битву под Инкерманом получил звание фельдмаршала. - Невозможно представить себе более теплого отношения ко мне. А лорд Абердин даже начал заискивать передо мной». Однако позже все изменилось. Письма королевы по-прежнему оставались вежливыми и деликатными, но в них уже ощущались нотки легкого осуждения. Написав ему в первый день нового, 1855 г., она сдержанно поблагодарила его за предыдущее письмо, а потом без каких бы то ни было предисловий перешла к главной цели своего послания:

«Печальные сведения о лишениях и трудностях в армии, плохая погода и постоянные болезни солдат вызывают глубокую обеспокоенность королевы и принца Альберта. Чем храбрее наши войска и чем более терпеливо они переносят нее испытания и страдания, тем больше огорчений доставляют нам их планы на будущее.

Королева искренне верит, что лорд Раглан будет строго следить за тем, чтобы все эти лишения и трудности не были вызваны разгильдяйством тех, кто по долгу службы должен заботиться о нуждах армии. Королева слышала, что кофе туда привозят зеленым, а не поджаренным, как было принято раньше. Ходят слухи и о других подобных нарушениях. Это не могло не расстроить королеву, которая считает, что ее войска должны получать максимум из того, что позволяют сделать для них обстоятельства и условия войны. Королева выражает уверенность в том, что теплая одежда для солдат и офицеров не только доставлена до Балаклавы, но и распределена среди нуждающихся и что лорд Раглан уже позаботился о крыше над головой своих солдат в этих жутких погодных условиях. Лорд Раглан не должен забывать о том, что мы очень переживаем за положение наших войск и с тревогой следим за его постоянным ухудшением...».

Лорд Раглан через некоторое время написал королеве письмо, но она осталась недовольна его ответом, а когда лорд Пэнмюр прислал ей копию инструкции, которую он составил от имени правительства и где самым тщательным образом перечислил все недостатки в работе лорда Раглана, королева согласилась с ним. «Как это ни печально, — ответила она лорду Пэнмюру, — но все, что здесь написано, совершенно невозможно отрицать».

В конце той недели королева снова написала Пэнмюру письмо и вернула ему утренний доклад о положении британской армии в Крыму. Она вновь согласилась с ним, что доклад лорда Раглана «не вызывает никаких чувств, кроме разочарования, и не содержит практически никаких новых сведений». Неспособность лорда Раглана наладить нормальные условия жизни для военнослужащих в Крыму вызывала все больше нареканий со стороны не только королевы, но и всего кабинета министров. Ее терпение и «ее нервы» подверглись самому серьезному испытанию.

К этому времени лорд Абердин уже ушел в отставку с поста премьер-министра. До начала войны он был ярым ее противник ком и делал все возможное, чтобы сохранить мир и, по словам королевы, «получить от императора России больше, чем тот мог ему дать». А когда война стала практически неизбежной, лорд Абердин обратился к королеве и парламенту с предложением назначить главой правительства лорда Пальмерстона, который лучше справится с этими обязанностями. Но королева воспротивилась этому, поскольку посчитала, что с правительством Пальмерстона она не будет чувствовать себя в безопасности.

«Что касается вашей безопасности, — заметил ей лорд Абердин, — то я боюсь, что в условиях войны ваше величество не будет себя чувствовать в безопасности именно со мной. Ведь именно я — самый решительный противник военных действий». Королева ответила, что не согласится с его отставкой и что это будет иметь драматические последствия для страны.

Лорд Абердин отчаянно трудился почти целый год, пока 30 января 1855 г. палата общин не утвердила предложенное Джоном Рёбаком — депутатом-радикалом от Шеффилда — решение о создании «специальной комиссии» по расследованию условий, в которых оказалась британская армия под Севастополем. Кроме того, эта комиссия должна была изучить потребности и нужды армии в Крыму и принять важные решения по улучшению управления войсками.

Военный министр Сидней Герберт, отвечая от имени правительства на запрос депутатов о положении в армии, недвусмысленно заявил, что вся ответственность за происходящее в Крыму лежит не на правительстве страны, а «на том сборище людей в военной форме, которое называет себя британской армией». «Если вы заявитесь в военный штаб, — убеждал Герберт, — то можете встретить там офицеров, которые не только не видели армию в полевых условиях, но даже не видели взаимодействия двух полков на одной местности. Разве можно ожидать от таких офицеров эффективного управления войсками в военных условиях?».

Однако депутатов палаты общин не убедили эти неуклюжие попытки переложить всю ответственность на армию. Предложение депутата Рёбака поддержало подавляющее большинство в две трети голосов, а на следующий день лорд Абердин подал в отставку с поста премьер-министра. Правительство страны пало с таким грохотом, что, как выразился канцлер казначейства Гладстон, «они могли слышать тупые удары своих голов о землю».

Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, лорд Пальмерстон оказался единственным кандидатом на пост главы правительства. Разумеется, королева очень не хотела видеть этого человека премьер-министром правительства и делала все возможное, чтобы найти ему достойную замену. Она даже называла его на немецкий лад Пильгерштейном, вкладывая в это слово всю свою неприязнь и даже ненависть. Посоветовавшись с бывшим президентом Тайного совета престарелым лордом Ланздауном, она сделал официальное предложение лорду Дерби, но тот благоразумно отказался от чести возглавить правительство в условиях войны. После этого королева обратилась с аналогичным предложением к лорду Джону Расселу, который вышел из состава правительства в знак протеста против предложения депутата Рёбака, чем навлек на себя гнев королевы. Рассел принял ее предложение, но не получил в парламенте устойчивого большинства голосов. В конце концов королева смирилась и направила свое предложение ненавистному Пильгерштейну. Пальмерстон был глуховат и плохо видел, красил редкие волосы и носил вставную челюсть, которая часто выпадали изо рта во время его бурных споров с противниками. Но он все еще был полон энергии, пребывал в жизнерадостном настроении и готов был ринуться в бой. Кроме того, он неплохо знал положение дел в армии, так как еще в возрасте двадцати четырех лет стал военным министром и весьма усердно выполнял эту обязанность в течение почти двадцати последующих лет. Правда, при этом он умудрился настроить против себя всех сослуживцев и нажить массу врагов. «Просто поразительно, — сказала по этому поводу миссис Арбатнот, — как все они ненавидят этого человека».

К своему приятному удивлению, королева не нашла лорда Пальмерстона таким же невыносимым и ненавистным, каким он ей казался на посту министра иностранных дел. Лорд продемонстрировал готовность учитывать ее интересы и даже идти на некоторые уступки. Так, например, когда он предложил на должность товарища военного министра известного археолога и политика-либерала Генри Лейарда, депутата от Эйлсбери, королева решительно воспротивилась, и тот отступил. Ее двоюродный брат герцог Кембриджский, который командовал первым дивизионом британских войск в Крыму, предупредил королеву, что назначение Лейарда не получит поддержки в армии. Однако королева не согласилась с этой кандидатурой совсем по другой причине. Она считала его «недобросовестным джентльменом», которому нельзя поручать столь важное и ответственное дело. Наученный горьким опытом борьбы с королевой во время своего пребывания на посту министра иностранных дел, лорд Пальмерстон на этот раз подчинился ей.

Испытав серьезное облегчение после общения с премьер-министром, королева стала замечать, что с каждым днем относится к нему со все большей симпатией. Они с принцем Альбертом пришли к выводу, что из всех премьер-министров последнего времени лорд Пальмерстон доставлял им меньше всего хлопот. «Он охотно соглашается с доводами разума, — писала королева, — и готов принять любые разумные предложения. Конечно, наибольшую опасность представляют международные отношения, но сейчас эта сфера деятельности находится в руках весьма ответственного и способного человека (графа Кларендона), а лорд Пальмерстон отвечает за все правительство, что уже совсем другое дело». А самое приятное для нее заключалось в том, что лорд Пальмерстон наконец-то проникся уважением к принцу Альберту и признал его таланты. «Я понятия не имел, — откровенно признавался Пальмерстон, — что у этого человека столько разнообразных талантов». По его мнению, это был «чрезвычайно интересный человек», и королеве крупно повезло, что она вышла замуж за «такого принца». А в июле 1856 г. королева наградила своего бесценного премьер-министра орденом Подвязки.

30. НАПОЛЕОН III.

«Его занятия любовью тешили ее самолюбие, но не пробуждали добродетель».

Вскоре после назначения лорда Пальмерстона премьер-министром страны было решено пригласить в Лондон с государственным визитом императора Франции Наполеона III — важного союзника Англии в Крымской войне. Незадолго до этого он торжественно объявил о своем желании поехать в Крым и взять на себя командование союзными войсками. Как в Лондоне, так и в Париже стали лихорадочно искать разумные доводы, чтобы отговорить императора от этого шага, который неизбежно вызовет протесты как британских военных, так и французских генералов.

Еще до начала военной операции в Крыму принц Альберт поехал в город Булонь, чтобы лично переговорить с императором. Там он продиктовал его секретарю меморандум относительно предстоящего государственного визита Наполеона III в Лондон. К его удивлению, император говорил по-французски с отчетливым немецким акцентом, появившимся у него еще в годы учебы в гимназии в германском Аугсбурге. Это произошло в результате того, что мать императора была изгнана из Франции после поражения своего дяди Наполеона I под Ватерлоо в 1815 г. Принц Альберт нашел, что император — довольно веселый человек, спокойного нрава, чрезвычайно ленивый и добродушный, не очень информированный, но и без особых претензий. Разумеется, при этом тот считал себя «единственным человеком», который, опираясь на «доброе имя Наполеона», может держать в повиновении всю Францию. Принц Альберт заметил с неодобрением, что он совершенно не интересовался музыкой, «курил слишком много сигарет» и чрезвычайно гордился своим искусством верховой езды; правда, принц не заметил в этом никакого искусства.

Королева была очень недовольна разлукой с принцем Альбертом, хотя он отсутствовал не более трех дней, однако утешилась приятными сообщениями от мужа. Она неоднократно слышала весьма нелестные отзывы об императоре и просто пришла в ужас, когда французский посол в Лондоне граф Валевский сообщил ей о намерении императора жениться на семнадцатилетней принцессе Аделаиде Гогенлоэ, дочери принцессы Феодоры, любимой полукровной сестры королевы Виктории. Можно представить себе, с каким облегчением она вздохнула, когда принцесса Аделаида вежливо отказалась от такой чести. Обрадованная королева тут же написала своей сестре:

«Сейчас, когда этот ужасный брак с нашей дорогой Адой наконец-то решен ее собственными усилиями, я могу описать тебе все те чувства, которые испытала... Твой ребенок спасен от разрушения своей юной жизни. Ты же знаешь, что представляет собой этот человек, каковы его моральные устои. Разумеется, он не лишен определенных положительных качеств, и даже очень ценных, но в целом мог оказать на твою дочь исключительно пагубное влияние. Достаточно вспомнить дурную репутацию Франции и всего французского общества. Там больше интересуются модой, а не вопросами морального поведения. К тому же тебе, вероятно, известно, что его положение в стране очень ненадежное, возраст у него солидный, а здоровье оставляет желать лучшего. К тому же стремление жениться на Аде объясняется прежде всего политическими мотивами, так как он ее никогда раньше не видел... Я спрашиваю тебя: можешь ли ты представить более ужасную судьбу для своего милого и совершенно невинного ребенка?».

Через десять дней после написания этого письма император Франции объявил, что намерен жениться на Евгении де Монтихо, графине де Теба, испанской леди двадцати семи лет, которая большую часть времени проживала в Париже. По мнению королевы, для императора Франции это более соответствующая пара: Это была довольно красивая женщина, обладающая шармом и природным умом, хотя и не рожденная для высокого положения императрицы. Вскоре после помолвки с императором один из ее поклонников покончил с собой, а сама она также попыталась сделать то же самое, когда узнала, что другой любовник предложил руку и сердце не ей, а ее сестре. Иначе говоря, она была отъявленной авантюристкой, как, впрочем, и сам император. «Если бы эта дама была совершенно тривиальной по своему характеру и поведению, да к тому же француженкой, — говорил королеве лорд Джон Рассел, который в то время занимал пост министра иностранных дел в правительстве Абердина, — это было бы лучшим решением для императора Франции. А сейчас поведение его придворных станет еще более аморальным, а Франция вообще постарается держаться от императора как можно дальше».

При дворе английской королевы было немало людей, которые не без оснований считали, что нужно держаться подальше не только от будущей императрицы, но и от самого императора. Однако королева придерживалась иного мнения и уверяла всех, что предстоящий визит французского императора будет весьма успешным и полезным. За день до прибытия гостей королева лично проверила все отведенные для них комнаты в Виндзорском дворце, выразила удовлетворение новыми коврами, обновленной мебелью, новыми шторами с монограммами королевы и туалетным столиком, на котором должны быть аккуратно расставлены ее личные позолоченные предметы.

На следующий день, 16 апреля 1855 г., королева с нетерпением ждала прибытия гостей. Великая встреча двух монархов, думала она, «всегда вызывает чувство волнения». Но как только император Франции переступил порог Виндзорского дворца, нервное напряжение постепенно спало. Она встретила гостей у Государственного входа, и в этот момент военный оркестр стал исполнять мелодию, чрезвычайно популярную во французской армии и написанную матерью императора Гортензией де Богарне-Бонапарт, падчерицей императора Наполеона I. «Не могу передать, — записала королева в дневнике, преодолев первые минуты волнения, — какие сильные эмоции наполняли мою душу. Все это казалось мне каким-то странным и загадочным сном. Я сделала несколько шагов вперед, обняла императора и поцеловала его в обе щеки... Затем я обняла очень изящную и необыкновенно красивую императрицу, которая заметно нервничала». После этого королева представила императорской чете двух своих старших детей — сперва Вики, а затем Берти, принца Уэльского. Император крепко обнял детей.

Во время торжественного ужина, который королева устроила в зале Святого Георгия, все придворные могли слышать веселый смех гостей и хозяев. Император не терял времени и сразу же перешел к самой важной для него теме — запланированной поездке в Крым. При этом он обвинял своих генералов в трусости и нежелании брать на себя ответственность за проведение военной операции. А он был готов взять на себя командование войсками и добиться решительного перелома в ходе военной кампании.

Королева терпеливо выслушала его длинный рассказ, а потом поинтересовалась, как долго он будет добираться до Крыма и не слишком ли это опасное путешествие. Император весело отмахнулся и сказал, что опасность подстерегает его повсюду.

Вслед за ужином был устроен бал в зале Ватерлоо, правда, в тот вечер из чувства такта его называли картинной галереей, чтобы не вызывать у гостей неприятных ассоциаций. Конечно, королеве отрадно было думать, что она, «внучка короля Георга III, танцует в этом зале с императором Наполеоном, племянником нашего некогда главного врага, а сейчас самого близкого и самого верного союзника». Принц Альберт, склонный к грубоватым, но остроумным шуткам, замерил по этому поводу, что примет все меры безопасности на тот случай, если во время визита в Виндзор императора Бонапарта Георг III перевернется в гробу.

В течение следующих нескольких дней хозяева и гости наслаждались концертами, слушали оперу, участвовали в военных смотрах, ездили в каретах по улицам Лондона и не без удовольствия внимали громким выкрикам: «Да здравствует император!», которыми встречали их повсюду. А потом была проведена торжественная церемония награждения императора Франции орденом Подвязки. При этом принц Альберт «дольше, чем обычно» привязывал эту подвязку к его ноге, а император просунул в орденскую ленту совсем не ту ногу. С каждым днем общение с гостями становилось все более интенсивным, и королева стала замечать, что невольно становится главным объектом обольщения со стороны любвеобильного гостя. Все почему-то считали, что внешность императора не должна вызывать у женщин никаких особых чувств. Его голова казалась слишком большой для короткого и коренастого туловища, а короткая, черная с проседью бородка, которую стали называть императорской, явно не украшала одутловатого лица. И тем не менее император производил приятное впечатление и делал все возможное, чтобы понравиться королеве. Он постоянно осыпал ее лестью, многозначительно подмигивал, использовал все известные приемы обольщения, а иногда совершенно откровенно флиртовал с ней, не обращая никакого внимания на окружающих. «Это было так необычно и экстравагантно, — поделилась королева своими впечатлениями с лордом Кларендоном, причем сделала это с привычной для нее наивностью и непосредственностью. - Он помнит даже, как я была одета, и перечисляет такие мелкие детали дамского туалета, что даже странно, откуда он все это знает». Услышав все это, Кларендон сказал про себя; «Ну и шельма! Он наверняка занимался с ней любовью». Его «занятия любовью тешили ее самолюбие, но не пробуждали добродетель».

Голос императора был «низким и мягким», а его манеры «легкими, спокойными и не без признаков достоинства». И вообще он был человеком добродушным, непосредственным и беззаботным. Как отмечала позже королева, в его поведении «проскальзывало что-то удивительное, завораживающее и меланхолическое», то есть нечто такое, что неизменно притягивало к нему окружающих. Он откровенно давал ей понять, что она привлекает его в физическом смысле, причем делал это в совершенно непривычной для нее манере. И вместе с тем это нисколько не смущало королеву. Более того, она ощущала, что может свободно общаться с ним и говорить все, что ей вздумается. «Я не знаю, как это выразить, — откровенно признавалась она, — но я постоянно ощущала, что нахожусь в абсолютной безопасности».

Вскоре королева вынуждена была признать, что ее гость, помимо всего прочего, еще и «очень экстраординарный человек, несомненно, обладающий выдающимися качествами... удивительным самообладанием, редкой уравновешенностью, даже изяществом, огромным обаянием и вообще по своему характеру больше напоминающий немца, а не француза». Она даже допускала мысль, что он был мистическим человеком, обладающим незаурядным мужеством, стремлением к достижению поставленной цели, самодостаточным и в высшей степени таинственным. Кроме того, он во всем и всегда полагался на свою звезду, как сам говорил, и «верил во всякие предзнаменования и тайные знамения своей судьбы». Так, например, он сложил инициалы гостей и хозяев и вывел из этого слово «НЕВА», пояснив при этом, что это название большой реки, на которой стоит Санкт-Петербург. Правда, не уточнил, что могло бы означать для них это совпадение.

Надо сказать, что королева была в восторге не только от императора, но и от императрицы. Она нашла ее «очаровательным и милым созданием», в меру разговорчивой, довольно красивой, скромной, застенчивой, но при этом чрезвычайно элегантной в своем кринолине. Как говорила королева, даже принц Альберт не удержался от восторга в ее адрес, «что бывало с ним крайне редко». Королева и императрица могли часами болтать друг с другом на самые разнообразные темы, и Виктория неоднократно спрашивала собеседницу о намерении императора поехать в Крым и возглавить военную кампанию. В конце концов она стала убеждать императрицу, как до этого и самого императора, что это предприятие может оказаться небезопасной авантюрой, и просила ее отговорить мужа от этого легкомысленного шага. То же самое она высказывала на встрече в Букингемском дворце, где присутствовали высшие государственные и военные деятели обеих стран, включая и обоих послов. И все они, по словам лорда Пэнмюра, пришли к выводу о том, что для поездки императора Франции в Крым нет никакой необходимости.

Через несколько дней, то есть после своего возвращения во Францию, император написал королеве письмо, в котором выразил свою глубокую благодарность прекрасным приемом и добавил, что «ввиду некоторых обстоятельств» действительно оставил мысль о поездке в Крым, чтобы возглавить там военную операцию против России. Кроме того, он выразил надежду, что скоро вновь встретится с королевой и принцем Альбертом на Всемирной выставке в Париже.

Королева тоже с нетерпением ждала начала этого визита. После отъезда императора она призналась барону Штокмару, что во время встречи с императором она «не могла говорить с ним ни о чем другом, кроме его государственного визита в Англию». Он показался ей «таким замечательным и чудесным человеком... Принц, правда, встретил его с меньшим энтузиазмом, чем я, но и он был в восторге от этого визита. И мы пользовались взаимностью со стороны императора».

Королева Виктория и принц Альберт прибыли в Париж вместе со своими старшими детьми — принцем Уэльским и принцессой Викторией — 18 августа 1855 г. А за два дня до этого французская армия совершенно самостоятельно разгромила русских на берегах реки Черной. По этому поводу, а также в честь прибытия важных гостей все улицы Парижа от железнодорожной станции до Елисейских полей были заполнены шеренгами солдат в красочной униформе зуавов, которая, по словам королевы, во многом напоминала форму ее королевской гвардии. Толпы солдат и гражданских лиц выкрикивали приветствия в адрес британских гостей, военные оркестры исполняли бравурные мелодии, а вдали слышались громкие раскаты артиллерийского салюта. Королева была поражена таким восторженным приемом и воспринимала все это как «сказочный сон, в котором все кажется прекрасным».

Ее отвезли в королевский дворец Сен-Клод, где для гостей уже были подготовлены апартаменты, а все комнаты перекрашены в бело-золотистый цвет. Даже ножки стола, за которым сидела еще королева Мария Антуанетта, подрезали, чтобы королеве Англии было удобнее за ним сидеть. Стены комнаты украшали гобелены, а под балконом в королевском саду весело журчали многочисленные фонтаны. Королева Виктория была очень довольна таким приемом, а Париж показался ей самым прекрасным городом из всех, которые ей доводилось видеть.

Ей показали замок Тюильри, Елисейский дворец, собор Нотр-Дам де Пари, Мальмезон, отель де Билль, дворец Сен-Жермен и другие достопримечательности Парижа. В Лувре королева переходила от одного сокровища к другому и не обращала никакого внимания на невыносимую жару, от которой страдали прежде всего придворные французского императора. Одна придворная дама не выдержала и бросила в сердцах: «Сейчас отдала бы Венеру Милосскую за стакан холодного лимонада». Желание королевы не упустить ничего интересного заставило министра иностранных дел лорда Кларендона позаботиться о том, чтобы «неутомимая» королева имела все возможности удовлетворить свое любопытство.

На обед они отправились в Версаль, где остановились в Малом Трианоне — великолепном зале из медового цвета камня, который был выстроен специально для самой знаменитой фаворитки короля Людовика XV мадам де Помпадур. После обеда королеву провезли инкогнито по городу, где ее мало кто узнавал. Правда, она слышала удивленные возгласы: «Это похоже на королеву Англии», — но в целом ее этот факт немного расстроил. «Они, кажется, совершенно не представляют, кто я такая, — жаловалась она окружающим, - и не узнают меня на улице». Откровенно говоря, королеву трудно было не узнать, хотя часть ее лица была прикрыта темной вуалью. Как в Брюсселе, так и в Париже королева была одета просто и без притязаний. На голове ее красовалась соломенная шляпка, а в руке была огромная сумка, которая, как заметил генерал Канробер, больше подходила бы старушке. На королеве было белое платье из атласа или шелка, украшенное по подолу золотой каймой. Юбка была короткой и при ходьбе слишком открывала ноги. В другое время она была одета шокирующим для французов образом: «Ее платье было белым, а накидка на плече — темно-зеленой, что совершенно не подходило к остальной части костюма».

Однако император Франции не захотел показаться невежливым и, не обратив внимания на ее одежду, первым пригласил королеву на танец во время торжественного бала в Версале. Королева вспоминала, что двигался он «легко и спокойно», демонстрируя свое искусство танца. Это был удивительный вечер. Повсюду были огромные букеты цветов, более сотни музыкантов старались изо всех сил, зная музыкальные пристрастия королевы Англии. А фейерверк после бала был просто выше всяких похвал. Ничего подобного королева еще не видела. «Весь подиум был уставлен столиками, — отметила в дневнике королева, — и четыреста человек наблюдали за происходящим».

Наиболее трогательная сцена произошла в Доме инвалидов, где покоился недавно доставленный с острова Святой Елены прах императора Наполеона I. Когда королева появилась в Доме инвалидов, неожиданно начался сильный дождь и прогремел гром. Все присутствующие были поражены этим совпадением. Королева приказала принцу Уэльскому опуститься на колено перед гробом Наполеона Бонапарта, и, когда мальчик склонил голову перед прахом некогда самого могущественного врага Англии, королева расчувствовалась и чуть было не заплакала под звуки гимна «Боже, храни королеву». Даже на глазах прославленных французских генералов появились слезы. «Странно и замечательно в одно и то же время, — заметила королева. — Кажется, что, отдавая дань уважения покойному врагу, мы тем самым устраняем последние остатки вражды и соперничества между нашими странами. А новый союз между двумя самыми могущественными странами мира скреплен самими небесами».

Огромное удовольствие от этого визита получил и принц Уэльский, хотя королева приказала министру иностранных дел лорду Кларендону не спускать с него глаз. Он действительно следил за каждым его шагом, подсказывал, как нужно вести себя в разных обстоятельствах, и пришел к выводу, что материнская строгость к сыну не всегда оправданна и даже отчасти «несправедлива». Конечно, парень задавал много вопросов и редко обращал внимание на ответы, но в целом вел себя вполне сносно, демонстрировал уважение к хозяевам и только изредка упрямился и упорствовал в своем мнении. Однажды, когда они ехали в карете, лорд Кларендон возразил принцу, а тот стал настаивать на своем и в конце концов твердо заявил: «Я все равно остаюсь при своем мнении». Лорд Кларендон недовольно насупился и ответил: «В таком случае ваше королевское высочество придерживается ошибочного мнения». Этот резкий отпор настолько удивил принца, что тот все оставшееся время провел в гордом молчании.

Однако большую часть времени принц Уэльский был поистине счастлив и очарован как самим городом, так и королевским дворцом. Ему понравились прекрасно и модно одетые придворные дамы в Тюильри, а о великолепном фейерверке и говорить нечего. Он просто боготворил романтического, таинственного императора Франции и однажды вечером признался ему: «У вас замечательная страна. Я хотел бы быть вашим сыном». Он обожал императрицу и даже осмелился обратиться к ней с необычной просьбой. Однажды он попросил у нее разрешения остаться с сестрой в Париже еще на несколько дней. Императрица ответила, что королева Виктория и принц Альберт, вероятно, не позволят им это сделать, так как будут скучать без них. «Скучать по нам! — неожиданно запротестовал принц. — Не обольщайтесь, мадам, в нашем доме есть еще шестеро детей, и мы родителям совершенно не нужны».

А когда наступило время прощаться с хозяевами и возвращаться домой, все обратили внимание, как принц Уэльский крутил головой, словно пытаясь запомнить каждую деталь, каждую мелочь в этой прекрасной стране. Что же касается королевы, то она тоже осталась весьма довольна визитом и долго еще вспоминала приятные и интересные дни. Разумеется, она также была абсолютно уверена, что это был важный дипломатический успех, закрепляющий союзнические отношения между двумя странами. А при прощании кокетливо намекнула императору, что хочет приехать сюда в следующем году, но уже в качестве частного лица. Возьмет в руки дорожную сумку, выйдет из поезда, поймает извозчика и как раз к ужину доберется к нему в Тюильри.

А принцесса Виктория была в восторге от красочных и модных нарядов придворных дам, которые видела впервые в жизни, и долго не могла поверить, что личным дизайнером императрицы и главным создателем модной одежды был англичанин Чарльз Фредерик Уорт. К этому времени она уже прекрасно понимала, что мать ничего не смыслит в моде и не придерживается ее строгих законов. Императрица, почувствовав это еще во время своего первого визита в Англию, прислала принцессе Виктории несколько модных Платьев, что бы та могла надеть их во время поездки в Париж и не выглядеть белой вороной среди модной парижской публики. Кроме того, она прислала в Виндзорский дворец много нарядных платьев для кукол принцессы, а перед отъездом подарила ей редкой красоты браслет из рубинов и бриллиантов, куда была вплетена прядь волос императрицы. Принцесса Виктория получив все эти подарки, была так растрогана, что не удержалась и разрыдалась от нахлынувших на нее чувств.

31. СТАРШАЯ ДОЧЬ КОРОЛЕВЫ.

«Я чувствовала себя так, будто снова выхожу замуж, только еще больше нервничала».

«Я должна сразу же записать, что произошло, .что я при этом чувствую и как я благодарна Богу за один из самых счастливых дней в моей жизни», — записала королева в дневнике 29 сентября 1855 г., когда находилась в своей летней резиденции Балморал, вернувшись незадолго до этого из Парижа. В течение нескольких дней она с нетерпением ожидала новостей, которые взволновали ее больше, чем что бы то ни было за последние годы. В начале месяца прусский принц Фридрих Вильгельм обратился к принцу Альберту с вопросом, не может ли он сделать предложение старшей дочери королевы — принцессе Виктории. А королева все эти дни ужасно переживала, что принц может передумать, не решиться на это предложение или обнаружить, что принцесса Виктория недостаточно привлекательна для него. Как заметил лорд Кларендон, королева «всегда находила у старшей дочери массу недостатков и считала ее некрасивой, слишком крупной и чересчур грубой».

Принц Альберт без колебаний дал свое согласие на помолвку прусского принца с собственной дочерью. Испытывая недоверие к Франции, он всегда отдавал предпочтение германским государствам и был абсолютно уверен, что скоро наступит время, когда все они объединятся и создадут могущественное либеральное государство во главе с Пруссией. Кроме того, принц Фридрих, или просто Фриц — так называли его члены семьи, — был приятным, добродушным молодым человеком и к тому же, как отмечала королева, «хорошо воспитанным и добропорядочным». Более того, он был высок, красив, прекрасно сложен и физически крепок. Разумеется, Вики могла выйти за него замуж, только когда ей исполнится по крайней мере семнадцать лет, то есть года через три, не раньше, но отказываться от помолвки сейчас было бы непростительной глупостью. Принцу Фридриху было двадцать четыре года, и он был готов терпеливо ждать того времени, покуда сможет жениться на принцессе, хотя впервые увидел ее, когда ей не исполнилось и десяти лет.

Находясь в Балморале осенью 1855 г., он официально объявил родителям принцессы Виктории о своем желании просить ее руки и добавил, что всегда мечтал стать членом их семьи, женившись на «милой, очаровательной, умной и доброжелательной» старшей дочери. От избытка нахлынувших на нее эмоций королева пожала руку принцу Фридриху, а ее муж тут же заверил его, что они с «превеликой радостью» отдадут ему свою дочь.

На тот момент они решили, что никаких публичных заявлений делать не стоит, этот договор остался между ними, и только некоторые члены их семей знали о предстоящей помолвке. Об этом не были извещены даже члены правительства, кроме, разумеется, лорда Пальмерстона и министра иностранных дел лорда Кларендона. Оба они, кстати сказать, горячо одобряли этот союз и считали, что он будет чрезвычайно полезным и «важным с политической точки зрения». Однако когда помолвка получила широкую огласку, большинство лондонских газет и журналов с ними не согласились. Тогда многие писали, что Пруссия, являясь относительно незначительной политической силой в Европе, и в особенности Гогенцоллерны — представители одной из самых ничтожных германских династий — не могут быть достойными претендентами на руку и сердце британской принцессы. Более того, высказывались опасения, что Пруссия имеет слишком близкие связи с соседней Россией и не проявляла ранее никаких симпатий к Великобритании из-за Крымской войны. Иначе говоря, принцесса Виктория вполне могла оказаться в двусмысленном положении, когда верность и преданность мужу означали бы предательство по отношению к Англии. Журнал «Панч» даже написал о птице дурного предзнаменования — «очень подозрительном орле», который расправил крылья над резиденцией Балморал и уже нацелился на семейное гнездышко ее величества.

Однако орел этот не набросился на семью королевы, а лишь кружил над ней и осторожно присматривался к ситуации. Во время прогулки на пони Фриц поднял с земли белое перо, протянул его принцессе и сказал, что это добрый знак. После этого он наконец-то объяснился в любви к принцессе. «Он стал рассказывать ей про Германию, — доложили королеве, — и выразил надежду, что она приедет туда и останется там... Принцесса ответила, что с удовольствием побывает в Германии и побудет там целый год. Фриц прервал ее и быстро добавил, что он имел в виду приехать навсегда, а не только на год. Принцесса густо покраснела, а Фриц поспешил заверить, что не хотел сказать ничего такого, что могло бы расстроить ее. Принцесса еще больше покраснела и произнесла: «О нет, нет!» После этого Фриц сказал, что мог бы поговорить с ее родителями, но принцесса решила сделать это сама. Фриц крепко пожал ей руку со словами, что это был самый счастливый день в его жизни».

Когда Вики присоединилась к родителям, Фриц, по словам королевы, «радостно подмигнул мне, давая понять, что он сообщил Вики что-то чрезвычайно важное, и это вызвало у меня чувство волнения и даже нервозности». А позже, уже находясь в комнате старшей дочери, королева спросила ее, испытывает ли она такие же чувства к принцу, которые испытывает он по отношению к ней. «О да! — без колебаний ответила принцесса и просияла от счастья. — Мне очень нравится принц».

После этого к ним вошел принц Альберт и сообщил, что принц находится в своей комнате. Королева повела принцессу к нему. Вики заметно нервничала, но это не помешало ей дать свое твердое согласие на предложение. «Принц дважды поцеловал ее руку, — продолжала вспоминать королева, — а она бросилась в его объятия и поцеловала его: Никогда раньше я не видела такой милой и сердечной пары... А ведь это была их первая в жизни любовь! Конечно, Вики была очень юной, но вела себя вполне серьезно и выглядела лет на восемнадцать... Видеть счастье этих двух молодых людей и быть свидетелем их несказанной радости — что может быть более приятным и радостным для родителей? Для меня это было самое большое счастье, которого я могла только ждать в своей жизни».

В сентябре, когда королевская семья все еще находилась в Балморале, пришла срочная телеграмма от генерала Симпсона, который принял на себя командование британскими войсками в Крыму после трагической гибели лорда Раглана. В депеше сообщалось, что «Севастополь находится в руках союзников».

«Альберт сказал, что они должны немедленно отправиться к огромной пирамиде из камней и зажечь там ритуальный костер, символизирующий победу над врагом. Эту пирамиду и дрова для костра они подготовили еще в прошлом году, когда получили ложное сообщение о падении этого города. С тех пор все это находилось во дворе и ждало своего логического завершения... Через несколько минут Альберт, а вместе с ним все джентльмены, а также все слуги и придворные, к которым вскоре присоединились и многие жители деревни, направились к каменной пирамиде, взобрались на ее вершину и зажгли костер. А мы стояли внизу и с восторгом наблюдали за всем происходящим. Генералы дружно аплодировали и что-то кричали в честь британской армии. Когда костер разгорелся, все стали бегать и прыгать вокруг него, пританцовывая и выкрикивая патриотические лозунги... Альберт спустился вниз и сказал, что эта сцена напоминает ему «настоящий шабаш ведьм» и что он испытал неописуемое чувство волнения и радости по поводу победы. Все присутствующие стали пить виски за здоровье друг друга и вообще пребывали в состоянии неописуемого экстаза».

Однако это была победа не союзников, а исключительно французской армии. Британские солдаты, испытав невиданные лишения и потрепав себе нервы на подступах к городу, остановились у подножия кургана, окопались там и решительно отказались переходить в наступление под ожесточенным огнем противника. А французские войска, потери которых были в три раза больше, собрались с силами и захватили знаменитый Малахов редут, после чего русское командование приняло нелегкое для себя решение оставить Севастополь, который к тому времени превратился в руины.

Когда королева узнала подробности позорного поведения британских солдат, то выразила глубокое сожаление, что Крымская война закончилась так бесславно для британской армии. А лорд Пальмерстон, прекрасно понимая, что Франция потеряла много сил и теперь будет стремиться к миру любой ценой, решительно заявил, что ни за что не согласится на мирные переговоры в столь неблагоприятных для Англии условиях и предпочел бы продолжать военные действия даже без Франции, опираясь на помощь одной лишь Турции. «Я понимаю, что такой мир будет как гость в горле, — откровенно призналась королева. — Причем не только для меня, но и для всей нации».

Королева всегда уделяла большое внимание армии и привыкла считать себя дочерью солдата. Пока в Париже велись мирные переговоры, она старалась как можно чаще бывать в армейских частях, приветствовала возвращающихся из Крыма солдат и офицеров, постоянно навещала в госпиталях раненых и искалеченных, принимала участие в военных смотрах и парадах и делала все возможное, чтобы хоть как-то приглушить горечь неудачной военной кампании. А когда мирные переговоры уже подходили к концу, королева устроила грандиозный военный парад и принимала его, сидя на лошади. По ее словам, это было самое большое скопление британских вооруженных сил, «собранных в Англии после знаменитой битвы под Вустером в 1651 г.».

Между тем мирные переговоры завершились, и 30 марта 1856 г. был подписан Парижский мирный договор. В Англии он стал настолько непопулярен, что даже говорить об этом никому не хотелось. Отношения между бывшими союзниками стали быстро портиться. Франция, которая сыграла главную роль на завершающем этапе Крымской войны, не скрывала своего удовлетворения и всячески подчеркивала позорное поведение британских войск. А 14 января 1858 г. в Париже произошло событие, которое грозило прервать некогда дружеские отношения между двумя странами.

В тот вечер, когда император Франции отправился вместе с супругой в оперу, в их карету бросили три бомбы. В результате мощных взрывов погибли десять человек и две лошади, были выбиты все стекла в оперном театре, а император и императрица спаслись бегством, прикрывая окровавленными руками израненные лица. «Повсюду стоял страшный шум, кричали раненые, толпы людей метались из стороны в сторону, и многие из них были в. крови, — записала королева в дневнике со слов Эрнеста, брата принца Альберта, который в тот вечер находился в императорской ложе и ожидал начала спектакля. — Кровь раненых людей залила платье императрицы... Она вела себя весьма достойно и мужественно перенесла это страшное событие, в отличие от самого императора. Когда на место взрыва прибыла полиция, императрица сказала им: «Не волнуйтесь за нас, это обычные вещи для людей нашей профессии. Лучше позаботьтесь о раненых». Они остались на представлении и сидели там до конца». Надо сказать, что попытки покушения на жизнь императора Франции предпринимались и ранее. «Если хотите знать, — говорил император своему другу лорду Малмсбери во время своего первого визита в Англию, за три года до этого, — я не считаю себя фантазером или капризным чудаком, но даю вам слово чести, что недавно в пятидесяти футах от меня были задержаны три человека, вооруженные пистолетами и кинжалами... И все эти люди приехали во Францию прямо из Англии. Ваша полиция должна быть более внимательной и своевременно сообщать мне о готовящемся покушении».

А теперь он получил более серьезные основания для жалоб и нареканий. Как выяснилось впоследствии, и на этот раз покушение было связано с Англией, хотя подготовил и совершил его итальянский граф Феличе Орсини со своими сообщниками. Некоторое время назад Орсини получил восторженный прием в Англии, где его считали выдающимся революционером и отважным борцом за единство страны и объединение Италии. В изданной им в Лондоне книге, которая получила широкий отклик и вызвала бурю восторга, он откровенно называет себя агентом легендарного революционера Джузеппе Мадзини. Более того, даже бомбы, которые были брошены в карету императора Франции, были изготовлены в английском городе Бирмингеме. Министр иностранных дел Франции граф Валевский выразил свое возмущение тем, что такие люди, как Орсини, находят убежище в Англии, а некоторые французские офицеры открыто высказали требование немедленно вторгнуться в Англию и положить конец преступной деятельности террористов. «Сообщения из Франции становятся все хуже с каждым днем, — отмечал позже лорд Грэнвилл. — Я не удивлюсь, если начнется война с Францией». Лорд Пальмерстон проигнорировал грозные предупреждения французского посла, однако его правительство тем не менее внесло в палату общин законопроект по укреплению законности и предотвращению антигосударственных заговоров. Но общие антифранцузские настроения в стране, вызванные нападками Парижа и нагнетанием антибританских настроений во Франции, привели к провалу этого законопроекта и падению правительства лорда Пальмерстона.

За десять дней до покушения Орсини на жизнь французского императора Наполеона III старшая дочь королевы Виктории вышла замуж за прусского принца Фридриха, причем в той самой королевской церкви Святого Якова, в которой венчалась королева Виктория. «Я чувствовала себя так, будто снова выхожу замуж, только еще больше нервничала», — записала королева в дневнике. Она действительно нервничала, что было зафиксировано даже на дагеротипе, где она изображена вместе с молодоженами. Размытые очертания руки свидетельствуют, что руки ее заметно дрожали во время брачной церемонии и фотографирования. Позже она вспоминала, что очень боялась упасть в обморок прямо в церкви. Потом, правда, она немного успокоилась и вспоминала позже, что жених был смертельно бледен и волновался не меньше архиепископа Кентерберийского, стоявшего у алтаря. Королева была очень довольна поведением принцессы, «нашим дорогим цветочком», которая была совершенно спокойна, невинна, уверена в себе и необыкновенно серьезна. Когда она подошла к жениху, «ее вуаль спадала на плечи, а сама она находилась между своим любимым отцом и не менее любимым дядюшкой Леопольдом».

Чуть позже, когда принцесса поднялась вместе с женихом в Тронный зал, чтобы поставить подпись в журнале регистрации, прозвучал «Свадебный марш» Мендельсона. Королева была так растрогана видом счастливой дочери, что готова была «обнять каждого из присутствующих». А на следующий день, когда она наблюдала за тем, как молодая пара отвечала на приветствия толпы с балкона Букингемского дворца, а потом сидела за завтраком, ей вдруг стало очень грустно, что «все закончилось». Эта свадьба была «такой прекрасной, такой замечательной».

В тот вечер, когда молодожены отправились на короткий медовый месяц в Виндзорский дворец, королева впервые «ощутила себя одинокой без Вики». Правда, вскоре она получила от нее письмо и тут же ответила, не без удовольствия сообщив дочери, что та вела себя безупречно и что отныне родители передают ее «в другие, но не менее любящие и преданные руки». Конечно, королеве трудно было признаться, что она «немного ревнует» и вообще не может просто так отбросить все свои привычные материнские чувства. Для нее было «ужасно осознавать что она отдает свое невинное дитя в руки другого человека и что ей предстоит пройти в замужестве».

«Эта мысль — ужасная мысль о том, что придется отдать свою собственную дочь, которую так долго жалели и охраняли, неизвестному человеку, терзает меня больше всего на свете, — писала королева своей дочери несколько лет спустя. — Я всегда думала, что ни одна девушка не пойдет к алтарю, если будет знать, что ее ожидает в будущем. Есть что-то ужасное в той ловушке, в которую ее ведут после свадьбы».

Четыре дня спустя после свадьбы родителям пришлось расстаться со своим ребенком. Перспектива прощания с дочерью в то «тоскливое и туманное утро» доставила королеве массу неприятных ощущений. Накануне вечером она вместе с принцем Альбертом вошла в комнату дочери, и та вдруг неожиданно расплакалась. А когда они возвращались в свою спальню, королева сказала мужу, что это все равно как «дать отрезать от себя часть тела». «Мне действительно было ужасно плохо, — говорила она дочери. — В особенности когда я видела остальных дочерей и понимала, что и их ждет такая же участь». Они стояли перед каретой и громко плакали, провожая дочь в далекую страну. Вики тоже плакала, держа мать за руку. И даже на глазах Фрица появились слезы.

На следующий день Вики, которая говорила матери, что ее «убьет разлука с любимым отцом», написала ему письмо:

«Мой дорогой папа!

Боль от расставания с тобой оказалась настолько невыносимой, что я и представить себе не могла. Мне казалось, что мое сердце разорвется на части... Я так соскучилась по тебе, дорогой папочка, что даже не могу выразить это словами. Твой портрет стоит возле моей кровати, и я часто смотрю на него. Мне хотелось так много сказать тебе вчера вечером, но мое сердце было переполнено болью и я не нашла нужные слова. Мне хотелось поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Тебе, мой дорогой папа, я обязана всем на свете. Я никогда не забуду твои мудрые советы и всегда буду помнить твои золотые слова...

Я чувствую, что мое письмо тебе доставляет мне некоторое облегчение, дорогой папа. Кажется, что я разговариваю с тобой, и хотя я не могу видеть тебя и слышать твой голос, мне все равно становится легче, и я благодарю тебя за это. Прощай, любимый папа, я должна заканчивать. Твоя верная и любящая дочь Виктория».

В то же день отец ответил своей любимой дочери:

«Мое сердце разрывалось на части, когда вчера вечером ты склонила голову мне на грудь и расплакалась. Я не очень люблю демонстрировать свои чувства, и поэтому ты вряд ли знаешь, какой дорогой ты всегда была для меня и какое чувство пустоты ты оставила после себя. И не только в моей душе, но и в повседневной жизни. Теперь все вокруг будет напоминать мне о твоем отсутствии».

После помолвки и вплоть до самой свадьбы принц Альберт часто напоминал ей о том главном долге, который должна исполнить принцесса в качестве супруги принца, а потом, возможно, и супруги кайзера. Она должна была всячески способствовать либерализации Пруссии, объединению всех германских государств под эгидой Пруссии и, разумеется, укреплению союзнических отношений с Англией, ее любимой родиной. «Я знаю, что служу вам обоим, — сообщила Виктория родителям через несколько дней после прибытия в свой новый дом, — и очень благодарна вам за это. Выполняя свой долг здесь неизменно следуя вашему прекрасному примеру, я, несомненно, буду по-настоящему полезной вам».

Именно этого и боялся больше всего Отто фон Бисмарк, будущий германский канцлер. «Вы спрашиваете меня, что я думаю по поводу этого английского брака, — отвечал он на письмо генерала Леопольда фон Герлаха. — Мне в этом браке не нравится «английская» часть... Если принцесса сможет оставить англичанку дома и превратиться в жительницу Пруссии, то это может оказаться весьма полезным для страны... Но если... наша будущая королева по-прежнему останется англичанкой, хотя бы отчасти, то весь наш двор может оказаться в большой опасности и полностью подпасть под британское влияние».

«Бедный ребенок, — писала королева в дневнике, — меня в дрожь бросает при мысли, что ее ожидает в будущем... Сейчас мне уже не нравится идея, чтобы она переехала в Берлин, который так или иначе является логовом врага».

Королева утешала себя тем, что писала старшей дочери как минимум два раза в неделю и получала ответные письма с такой же регулярностью. С 1858 по 1901 г. ими обеими было написано почти восемь тысяч сохранившихся до настоящего времени писем. Письма королевы в целом были откровенными, доброжелательными, весьма подробными, лишь изредка разбавленными некоторыми советами, редкими упреками и назидательными поучениями, как будто ее дочь по-прежнему была семнадцатилетней девушкой, недавно покинувшей. отчий дом. «Ты не писала мне уже больше недели! — начиналось одно из таких писем. — Обещай, что ничего подобного впредь не повторится, и обязательно ответь на это письмо». «Я задала тебе несколько вопросов, — говорилось в другом письме, — а ты ответила только на один из них! Ты должна четко и ясно отвечать на все мои вопросы, и тогда не будет никаких недоразумений. Мой дорогой ребенок все еще недостаточно пунктуален и методичен».

Принцесса Виктория всегда должна быть аккуратной, внешне опрятной и избегать громкого смеха «Помни, что ты никогда не должна утрачивать чувство меры и сохранять скромность молодой девушки по отношению к другим людям (но при этом не быть жеманницей или ханжой)». Кроме того, мать требовала, чтобы она всегда протестовала против слишком грубых шуток брата короля принца Карла или «не разговаривала с ним, если он начнет допускать пошлые выходки». Вики не должна носить туфли на высоких каблуках и слишком широкие рукава, чтобы, не дай Бог, не поджечь себя от свечи. Мать советовала дочери не находиться долго в жаркой комнате, поскольку это очень вредно для здоровья, почаще следить за термометром и пошире открывать окна. Королева очень надеялась, что Виктория не располнеет, и постоянно рекомендовала ей воздерживаться от мучной и жирной пищи, а также от большого количества жидкости. Предметом особой заботы королевы были зубы Виктории. Мать советовала почаще наведываться к английским врачам и избегать немецких дантистов, так как они плохо разбираются в этом деле. «Германские дантисты, — писала она, — не отличаются известностью, поэтому у немцев такие плохие зубы».

Королева рекомендовала не обращать никакого внимания на предубеждения немцев, что беременная женщина не может быть крестной матерью, и ни в коем случае не следовать глупой традиции «лежать в платье на софе во время крещения». Виктория должна была постоянно обещать матери, что ее поведение будет «достойным и она не впадет в крайности... Пусть немецкие леди ведут себя как хотят, а английская принцесса должна вести себя как положено».

Кроме того, мать не рекомендовала дочери писать картины маслом. «Помнишь, что папа говорил тебе по этому поводу? Любители никогда не смогут писать картины маслом так, как это делают настоящие художники. Да и что потом делать с этими громоздкими картинами? А небольшие по размерам акварели всегда приятны, и их можно положить в книгу или портфолио». Вики должна была следить за своим правописанием, избавиться от дурной привычки злоупотреблять прописными буквами и всегда вести счет написанным письмам. Кроме того, ей необходимо, сидя за столом, ровно держать спину и не сутулиться. «Помни, — наставляла королева, — как правильно я всегда сижу за письменным столом. Поэтому я могла работать много часов и не ощущать усталости». Королева ревностно следила за тем, чтобы Виктория не слишком часто писала в письмах о том, как она соскучилась по Виндзорскому дворцу, по Балморалу, по Шотландии или по кому-то из их общих знакомых. «Не говори мне ни слова о своей привязанности к тем людям в Балморале, о которых я тебе написала».

А в другом своем письме дочери королева выразила искреннее удивление тем, что Виктория хочет посмотреть «Виндзорские насмешницы». Она откровенно призналась, что так и не осмелилась посмотреть этот спектакль. Ей «всегда говорили, что это самое грубое произведение великого Шекспира и что из его пьес нужно убрать некоторые вещи». Еще большее удивление королевы вызвало желание Ады, дочери принцессы Гогенлоэ, родить третьего ребенка за последние два с половиной года.

«Как может женщина, которая замужем чуть более двух лет, рожать третьего ребенка? Мне такие женщины кажутся легкомысленными и совершенно безответственными. Это похоже на кроликов, и ничего приятного в этом нет... Я хочу повторить тебе еще раз, что очень плохо слишком часто рожать детей. Бедные дети страдают от этого не меньше, чем сами родители, не говоря уже о том, что беременность разрушает женскую красоту. А это плохо для любой молодой женщины, и уж тем более когда она является принцессой».

32. ИНДИЙСКОЕ ВОССТАНИЕ.

«Мы с грустью думаем об Индии, которая поглощает все наше внимание».

Вскоре после формального окончания Крымской войны в Лондон пришла весть о возобновлении вооруженных столкновений в Индии, спровоцированных агентами местных князей, лишенных власти британцами, а также агитаторами, бунтовщиками и факирами. Однако главными смутьянами были те, кто негодовал по поводу управления субконтинентом со стороны Ост-Индской компании, которая была главным и единственным представителем британского правительства в гражданской администрации Индии. Именно они создали армии из пехотинцев и кавалеристов, а также сипаев из числа местных жителей, поддержанных тремя крупнейшими административными округами — Бенгалией, Мадрасом и Бомбеем. Местным крестьянам часто повторяли, что иностранцы могут разрушить их веру, лишить земли и обречь на нищету. Они прислушивались к различного рода местным пророкам, которые утверждали, что британцы будут вынуждены покинуть Индию в 1857 г., то есть в столетнюю годовщину поражения индийских вооруженных сил от армии Ост-Индской компании во главе с Робертом Клайвом под Плесси. Сипаям постоянно вдалбливали в головы, что англичане уже не считаются непобедимыми, что после Крымской войны русские захватили и аннексировали Англию. Они всячески доказывали, что, поскольку население Англии теперь составляет менее ста тысяч человек, англичане не смогут единовластно править Индией и восстановить так называемое королевское правление, даже если русские позволят им это.

Им также говорили, что лорд Каннинг, который совсем недавно был назначен генерал-губернатором Индии, намерен самым жестоким образом подавлять любое неповиновение и даже насильственно обращать местное население в христианство. Ходили также слухи, что вдовы, потерявшие мужей в ходе Крымской войны, будут высланы в Индию, где местных князей и правителей насильно вынудят жениться на них, чтобы тем самым обеспечить переход их земельных владений в руки христиан. Кроме того, сипаям говорили, что патроны для их винтовок были обильно смазаны свиным жиром, чтобы осквернить их веру и разрушить кастовую организацию.

Все эти страхи и слухи вылились 10 мая 1857 г. в восстание против английских войск. В этот день местные военнослужащие из 3-го кавалерийского полка в Мееруте наотрез отказались пользоваться патронами и даже брать их в руки. В результате этого каждого военнослужащего приговорили к десяти годам каторжного труда, с каждого сорвали армейскую форму и заковали в кандалы. На следующий день этот небольшой городок был охвачен восстанием. Вооруженные сипаи и торговцы с местных базаров убили несколько британских офицеров с женами, разгромили полицейские участки и разграбили многие магазины. Вскоре восстание распространилось по всей долине Ганга, включая Дели и близлежащие города. Королева, которая с большим интересом относилась к Индии и чрезвычайно гордилась этой самой крупной «жемчужиной в Британской короне», с ужасом читала сообщения о происходящих там событиях. «Мы с грустью думаем об Индии, которая поглощает все наше внимание, — писала она королю Леопольду. — Я знаю, что вы беспокоитесь обо всех нас. Нет ни одной семьи, в которой родители не беспокоились бы о своих детях. А Индия как раз и являлась таким местом, куда все хотели отправить своих сыновей!».

Все ее мысли, говорила королева Виктория леди Каннинг «почти полностью поглощены событиями в Индии», и она требовала от лорда Пальмерстона и от всего правительства как можно быстрее принять меры по прекращению восстания. «Королева должна повторить лорду Пальмерстону, — записала она вскоре после трагической резни в Мееруте, — что все принимаемые правительством меры совершенно недостаточны и не соответствуют размаху этого восстания». Принц Альберт остроумно заметил по этому поводу, что они с королевой должны постоянно «вонзать шпоры в бок правительства».

Королева с ужасом читала о массовой резне британских женщин и детей в городке Каунпур. «От всего этого просто кровь в жилах стынет», — комментировала она. Эти мысли преследовали ее днем и ночью. «Все ужасы Каунпура, — писала она в дневнике, — превзошли самые немыслимые представления о жестокости». Даже тот факт, что многие англичане погибли, она считала для них «великой милостью». Об этом даже не нужно было говорить, так как эти ужасные сведения могут взбудоражить всех тех, кто так или иначе связан с этой страной.

С таким же отвращением она читала сообщения о жестоких репрессиях, которым подвергались повстанцы, о массовых казнях, о сжиганий живых людей и о том, как их расстреливали, привязав к стволам артиллерийских орудий. Ведь такие жестокие меры приводили лишь к усилению борьбы местных жителей и призывам к мести по отношению к британским подданным. Дело дошло до того, что генерал-губернатора лорда Каннинга стали все чаще называть в Индии ироничным прозвищем «милосердный Каннинг» за то, что он отказался уступить требованиям британских подданных и ужесточить наказания в отношении захваченных в плен мятежников. Так, например, один из высокопоставленных официальных лиц откровенно заявил, что всех мятежников следует «расстреливать как бешеных собак».

«За рубежом распространились настроения жесткости и мстительности, — писал королеве лорд Каннинг, — причём даже среди тех людей, которые по долгу службы должны подавать хороший пример. Трудно смотреть на все это без горького чувства стыда за некоторых наших соотечественников. Не найти даже одного человека из десяти, который бы сказал, что постоянные казни и расстрелы сорока или пятидесяти тысяч человек могут быть преступлением, а не правомерным действием против мятежников».

Королева была полностью согласна с генерал-губернатором. Она тоже считала, что все призывы к кровавой мести являются «слишком ужасными и действительно не вызывают никаких других чувств, кроме стыда». Разумеется, нужно применять по отношению к мятежникам суровые меры наказания, но остальные люди, и в особенности те из них, кто помогает англичанам, должны видеть «величайшую доброту и благородство» со стороны Англии. «Им нужно знать, что у нас нет никакой ненависти к людям с темным цветом кожи, — писала королева, — а только огромное желание со стороны королевы видеть их всех счастливыми, довольными и процветающими».

«Справедливость и неизменное следование духу и букве закона, — говорил лорд Каннинг лорду Грэнвиллу, президенту Тайного совета, — только на такой основе я могу урегулировать этот кризис. Но я ни за что на свете не позволю правительству Индии допускать злонамеренные или дискриминационные действия по отношению к нам. Во всяком случае, до тех пор, пока я остаюсь генерал-губернатором и несу полную ответственность за состояние дел в Индии».

Следуя этим принципам, лорд Каннинг решительно отказался принять петицию, в соответствии с которой в Бенгалии должно быть введено военное положение. Более того, к удовлетворению королевы и принца Альберта, он издал резолюцию, по которой все захваченные в плен сипаи должны быть наказаны в соответствии с тяжестью совершенных ими преступлений. Такие меры генерал-губернатора показались большинству проживавших в Калькутте европейцев не только слишком мягкими, но и откровенно провокационными. Они составили петицию королеве Виктории с требованием немедленно отозвать генерал-губернатора, который, по их мнению, оказался совершенно непригодным для управления вверенной территорией и обуздания мятежников, сеющих смерть и страх среди мирного населения.

Однако эта петиция никакого впечатления на королеву не произвела. Она хорошо знала, что лорд Каннинг отдавал себе отчет в том, как опасна расовая вражда в Индии, и понимала, что только неукоснительное соблюдение законности и порядка может стабилизировать обстановку и положить конец массовым проявлениям жестокости с обеих сторон. «Я полагаю, — говорила королева леди Каннинг, — что к религиозным вопросам следует относиться с величайшей осторожностью. В их религию нам ни в коем случае не стоит вмешиваться, в чем нас обвиняют фанатично настроенные местные жители. Мы должны строго соблюдать все их религиозные обычаи, так как сейчас никто не знает, к чему это может привести и когда все кончится».

Королева безоговорочно согласилась с генерал-губернатором и его сторонниками в том, что сейчас для разрешения конфликта требуется прежде всего дух взаимопонимания и примирения, а не вражды и ненависти. Нужно завоевать дружеские чувства со стороны индийского народа, а не подчинять его силой оружия. В конце концов, это восстание охватило лишь небольшую часть страны, а в числе мятежников оказались лишь некоторые военные подразделения в Бенгалии. При этом многие разоруженные сипаи вернулись в свои дома, а тысячи индийских солдат сражались на стороне англичан и сейчас просто не могут выжить без их помощи и поддержки.

1 ноября 1858 г. в торжественной обстановке, под звуки салюта и после благодарственной службы в церквах во всех воинских частях и округах в Индии была оглашена Декларация британского правительства о разрешении конфликта. В документе говорилось, что отныне Ост-Индская компания прекращает свою деятельность, а вся власть в стране переходит непосредственно в руки королевы и ее правительства. В нем также отмечалось, что британское правительство намерено строго соблюдать и уважать религиозные обычаи и древние традиции индийского народа, а королева готова помиловать тех мятежников, которые не принимали непосредственного участия в убийствах европейцев.

Королева и принц Альберт приняли самое активное участие в составлении этого исторического документа и придали ему весьма корректный характер. Они решительно отвергли некоторые пассажи в правительственном проекте, которые показались им чересчур жестокими и подозрительными. Так, например, они резко возразили против той части Декларации, в которой говорилось о правомочности королевы принимать меры «для подрыва местных религиозных верований и обычаев». Данный документ, как твердо заявил принц Альберт, «не может оставаться в своем нынешнем виде». «Этот документ, — поддержала его королева, — должен содержать в себе чувства благородства, ненасилия и религиозной терпимости».По ее мнению, он должен «обойти молчанием все грустные и кровавые страницы прошлого», устранить страх многих индийцев, что британские власти хотят вмешаться в их религиозные дела и разрушить традиционные верования и обычаи. Декларация должна вселить в их души уверенность в том, что «глубокая привязанность ее королевского величества к со6ственной религии, несомненно, будет гарантом уважения к религиозным чувствам индийского народа и предотвратит любые попытки правительства нарушить традиционные верования и местные обычаи».

Примерно в это же время премьер-министр Пьемонта граф Камилло Кавур в темных очках и с паспортом на имя Джузеппе Бенсо пересек французскую границу и был немедленно доставлен в резиденцию императора Франции Наполеона III, чтобы обсудить с ним положение в Италии и перспективы возобновления конфликта в Европе.

Едва оправившись от шока в связи с покушением на его жизнь, Наполеон III пришел к выводу, что заговор Орсини является отчетливым знаком грядущих перемен и что настало время перейти к выполнению своих давних амбициозных планов в отношении соседней Италии. В молодые годы он сам принадлежал к тайному обществу карбонариев, деятельность которого была направлена на скорейшее политическое объединение всех итальянских королевств, княжеств, герцогств и республик в единое Итальянское государство. Он рисковал своей жизнью, отдавая все силы борьбе против пагубной политики Папского государства. И сейчас ему казалось, что все прошлые сомнения и размышления относительно будущего Италии, до поры скрытые за пеленой мистики, неожиданно были отброшены в сторону, а вместо них появилось четкое и ясное понимание путей и методов достижения желанной цели.

Именно поэтому в душе он восхищался поступком Орсини и даже рассматривал возможность отсрочки приведения в исполнение назначенной ему смертной казни. По словам британского посла в Париже лорда Коула, император «регулярно хвалит этого злодея». В душе он все еще оставался заговорщиком и революционером, а в Мадзини — бывшем хозяине Орсини — он признавал единомышленника. Поэтому с радостью принял в своем дворце Камилло Кавура и долго обсуждал с ним проблемы объединения Италии и судьбу ее народа.

Непосредственным начальником премьер-министра Кавура был король Виктор Эммануил II — коренастый человек с невероятно сильными и толстыми ногами и огромными усами, концы которых поднимались до его маленьких серых глаз, что придавало всему его облику угрожающий вид. Неряшливый в одежде и неаккуратный в своей речи, он был столь же груб и неразборчив в своих поступках и привычках. Всей душой ненавидя официальные банкеты и вечеринки, он угрюмо вертел головой, встревоженно наблюдая за присутствующими, и постоянно держал руку на сабле. В еде он был неприхотлив, предпочитал огромное количество грубой крестьянской пищи, неизменно приправленной чесночным соусом и жареным луком. Таким же необузданным аппетитом он обладал и в отношении приглянувшихся ему женщин.

Король Виктор Эммануил II был приглашен в Англию в 1855 г. в качестве одного из союзников Великобритании в Крымской войне. Итальянская армия была отправлена в Крым по совету Камилло Кавура, который стремился во что бы то ни стало получить право голоса на мирных переговорах в Париже. Чарльз Гревилл описывает Виктора Эммануила как «угрюмого, мрачного, физически крепкого, грубого и неразборчивого в своих манерах человека, неискушенного в светских разговорах, совершенно необузданного в своем поведении и эксцентричного в своих привычках». В Лондоне все с ужасом ожидали, что он будет вести себя так же, как и в Париже, где он терроризировал всех своими манерами, пугал придворных своим грозным видом и даже спросил императора о стоимости танцовщицы, которая поразила его воображение в оперном театре. Однако в Виндзоре итальянский монарх вел себя на удивление учтиво и даже респектабельно. Он стал фаворитом среди придворных дам королевы, сама королева была весьма заинтригована его внешним видом и необычной манерой изъясняться. Он откровенно признался ей, что не в восторге от той участи, которая выпала на его долю, и вообще не любит «королевское дело». И если бы он не рвался к войне, то вполне мог бы стать примерным монархом. А очередная война в Европе уже многим наблюдателям казалась неизбежной.

Королева деликатно заметила гостю, что короли должны быть уверены в том, что предстоящая война будет справедливой, поскольку именно им предстоит отвечать перед Богом за жизнь своих подданных. «Разумеется», — охотно согласился с ней Виктор Эммануил, но тут же добавил, что «Господь Бог всегда готов простить королю его ошибки». «Нет, не всегда», — возразила королева.

Виктор Эммануил был похож на тривиального героя комической оперы. Так, например, он с гордостью демонстрировал принцу Уэльскому свою огромную саблю и убеждал парня, что может надвое разрубить быка одним ударом. А герцогиня Сазерленд была абсолютно уверена в том, что он неоднократно использовал свое оружие для этой цели. Король Виктор Эммануил казался ей единственным кавалером ордена Подвязки, который «выглядел так, словно только что одержал решающую победу над драконом».

А когда его посвящали в рыцари ордена Подвязки, он долго колебался, потом наконец-то соизволил наклониться и поцеловал королеву в щеку, после чего трижды приложился к ее руке, причем «поцелуи были настолько громкими, что их было слышно во всем зале». А в самый ответственный момент посвящения король Виктор Эммануил выдвинул вперед одну ногу, а затем другую и громко спросил у королевы: «Какую ногу?» Королева чуть было не выронила из рук орден Подвязки от смеха. Принц Альберт нервно заерзал, а все остальные кавалеры ордена Подвязки тихо захихикали».

Настроение королевы заметно испортилось, когда она узнала, что в соответствии с соглашением, достигнутым во дворце императора Франции в июле 1858 г., Европа должна быть, по словам ее министра иностранных дел лорда Малмсбери, «залита кровью из-за непомерных личных амбиций кучки негодяев во главе с итальянским премьер-министром Кавуром и его венценосным хозяином».

Поведение короля Виктора Эммануила; с которым она, казалось, нашла общий язык, и императора Франции, которым она совсем недавно так восхищалась, вызвало в Европе, по ее словам, «всеобщее возмущение всех здравомыслящих людей». Она считала, что англичане, большинство из которых горячо приветствовали идею политической независимости Италии, тем не менее резко выступали против планов императора Франции развязать вооруженную агрессию против другой империи «безо всяких на то разумных причин и оснований».

Королева и принц Альберт снова посетили Францию в августе и провели с императором весьма полезные переговоры в Шербуре, где принц Альберт «изменил свое мнение» об императоре и был серьезно обеспокоен совершенно очевидными признаками подготовки Франции к новой войне. В портах Франции усердно трудились сотни рабочих, выгружая военные товары, а сами порты были значительно расширены, углублены и укреплены для постоянного приема военных судов. В доках ускоренными темпами возводились новые военные корабли, а королева не переставала ломать голову над тем, кто может оказаться следующим военным противником Франции. Все попытки выяснить это непосредственно у императора закончились неудачей. Он был немногословен и уклончиво отвечал на все ее вопросы.

За год до этого, когда император и императрица были почетными гостями в. Осборне, их отношения с королевой Англии и принцем Альбертом были исключительно доброжелательными и сердечными. Они вместе совершали прогулки по окрестностям, отдыхали в замке Карисбрук, а император заинтриговал королеву своими мистическими талантами и постоянными ссылками на спиритического медиума Дэниэла Дангласса Хоума, феноменальные сеансы которого завораживали многих гостей в Тюильри и Фонтенбло.

Теперь же прежняя атмосфера доверительности и дружелюбия сменилась взаимными подозрениями и упреками. Королева выразила неодобрение откровенной связью императора с мадам Валевской, прекрасной и весьма амбициозной флорентинкой, супругой министра иностранных дел Франции. А французы с подозрением отнеслись к одному из придворных королевы, который действительно был чиновником в Королевском инженерном обществе. Кроме того, император жаловался на то, что его программа перевооружения армии и военно-морского флота воспринимается британскими средствами массовой информации как возможная подготовка к нападению на Англию. Он даже осмелился попросить королеву приостановить поток клеветы на Францию, на что королева резонно заметила, что не обладает достаточными для этого полномочиями, поскольку является конституционным, а не самодержавным монархом.

Вернувшись домой, королева поговорила с премьер-министром лордом Дерби, который недавно получил этот пост после лорда Пальмерстона. На ее запрос о подготовке Франции к войне в Европе тот ответил полным равнодушием и не выразил абсолютно никакой озабоченности подобными слухами. Принц Альберт, который давно уже с нескрываемым недоверием относился к Франции, был в отчаянии. «Военные приготовления во французском военно-морском флоте совершенно очевидны! — заявил он своей теще. — А состояние нашего флота просто невозможно передать словами. Наши министры любят произносить красивые слова, но при этом ничего не делают для укрепления военной безопасности. У меня кровь закипает в жилах от возмущения».

Еще больше принц Альберт был обеспокоен поведением Камилло Кавура, который спровоцировал Австрию на объявление войны Италии. 4 июня 1859 г. австрийский император Франц Иосиф потерпел сокрушительное поражение от Франции и Пьемонта под городом Маджента, а три недели спустя — не менее тяжкое поражение под Солферино. В соответствии с мирным договором в Виллафранке Парма и Ломбардия переходили к Франции с последующей передачей их Пьемонту.

В течение всей этой войны королева и принц Альберт находились в довольно странных отношениях с. общественным мнением своей страны. Они воспринимали императора Франции как «главного возмутителя спокойствия в мире», а австрийского императора Франца Иосифа как законного правителя тех северных провинций Италии, которые были захвачены Австрией еще в XVIII в. и решением Венского конгресса, состоявшегося после окончания наполеоновских войн, признавались законными владениями Австрии. Положение осложнялось еще и тем обстоятельством, что в июне 1859 г. ушло в отставку правительство лорда Дерби, которому не удалось провести в парламенте законопроект о реформе. Это правительство вызывало острую критику в печати своими неустанными усилиями по оказанию помощи и поддержке Австрии. Королева вынуждена была снова обратиться к лорду Пальмерстону, который давно уже был известен своей горячей поддержкой патриотического движения в Италии, нацеленного на объединение страны. А вместе с ним она вынуждена была согласиться с назначением мистера Гладстона министром финансов и лорда Джона Рассела — министром иностранных дел.

33. ГЕРМАНСКИЙ ВНУК.

«Ты говоришь, что нет человека более совершенного, чем папа, но у него тоже есть свои недостатки».

Война в Италии, политические проблемы в Англии, и в частности ее неподготовленность к войне в Европе, а также большое количество обязанностей — все это самым серьезным образом подорвало здоровье принца Альберта. Его часто видели в Букингемском дворце с бумагами в руках и папкой под мышкой. Чрезмерная нагрузка привела к тому, что он стал толстеть и облысел до такой степени, что вынужден был носить парик. К тому же он часто мерз зимой и даже в комнате сидел в пальто с меховым воротником, так как жена по-прежнему открывала все окна настежь и проветривала комнаты. Он даже не мог держать ручку и вынужден был долго согревать пальцы над свечой.

Он был уже принцем-консортом, получив титул решением королевы в 1857 г. Но сейчас этот титул не доставлял ему особого удовольствия. В разговоре со своим братом он как-то обмолвился, что данный титул был бы ему полезен сразу же после женитьбы на королеве, когда против него существовало немало предрассудков, а теперь уже слишком поздно. Откровенно говоря, этот титул ему не присвоили бы даже и в настоящее время, если бы не опасения, что «злонамеренные люди не попытаются позже настроить принца Уэльского против своего отца, доказывая ему, что он не должен позволять, чтобы иностранный принц имел более высокое положение, чем он сам».

А самого принца Альберта более всего волновала судьба старшей дочери, по которой он скучал каждый день, и которая занимала все его мысли. Его это заботило даже больше, чем непредсказуемое поведение сына в дальнейшем. А переживания о дочери и о ее будущей жизни неизбежно приводили его к очередным конфликтам с женой. Еще до замужества Виктории королева получила от мужа 5 ноября 1856 г. сердитое и в высшей степени несправедливое по отношению к ней письмо, касающееся отдельных черт характера принца Фридриха:

«Фриц готов посвятить всю свою жизнь твоему ребенку, от которого ты хотела бы избавиться. Именно поэтому ты настроилась против него... Это не вопрос чести, а просто своеобразное состояние души, которое не сходится с сердцем, как вода с маслом. Поэтому неудивительно, что все наши разговоры на эту тему не могут закончиться хоть каким-то единодушием. И мне не остается ничего другого, как удалиться от тебя на некоторое время и подождать, пока ты снова не возьмешь себя в руки».

Вскоре после свадьбы принцесса Вики забеременела и от этого была особенно счастлива*. Это чрезвычайно расстроило королеву. Когда она узнала, что ее дочь беременна, то тут же написала ей письмо, в котором сообщила, что эта «ужасная новость» испортила ей все настроение. «Мне так жаль тебя, — добавила она день или два спустя. — Хорошо, что здесь нет Фрица, а то он получил бы от меня взбучку».

«Я понимаю, что не должна вмешиваться в ваши семейные дела, — продолжала королева в том же духе, когда Вики с радостью сообщила матери, что родила «еще одну бессмертную душу». — В такие моменты мне кажется, что мы похожи на толстую корову или бродячую собаку».

Королева хотела поехать к Вики и взять с собой двух других дочерей — Алису, которой к тому времени исполнилось пятнадцать лет, и двенадцатилетнюю Елену. Однако ее план был разрушен жестким сопротивлением со стороны принца Альберта. «Папа говорит, что я буду все время суетиться вокруг твоих сестер и не смогу уделить тебе должного внимания». Кстати сказать, принц Альберт всегда возражал против того, чтобы королева брала с собой дочерей во время поездок.

Она сообщила своему мужу, что собирается рожать детей каждые два года, в противном случае она не сможет «ощущать себя абсолютно счастливой». Для нее «иметь ребенка у своей груди было величайшей радостью материнства». Это «нечто такое, что мужчинам не дано понять, но это действительно так... Поэтому, пожалуйста, мой дорогой, постарайся, чтобы у меня было побольше маленьких детишек. Это ж так замечательно!» Надо сказать, что принц Фридрих не обманул ее надежд. За тринадцать лет у них родилось 8 детей. Но все же, когда в 1870 г. она случайно познакомилась с одной английской семьей, у которой было 15 детей, ей стало стыдно, потому что у нее тогда было только шестеро» (John C.C. Röhl, «Young Wilhelm: The Kaiser's Early Life», 1859-1888, Cambridge, 1998, 97-98).в Германию. Он даже слышать ничего не хотел, демонстрируя весь свой «тиранический характер и огромное упрямство по этому вопросу». Вики соглашалась, что поведение отца доставляло им массу неприятных эмоций, но при этом она по-прежнему считала его оракулом и беспрекословно подчинялась всем его решениям. «Если он что-то решил, значит, так и будет».

Затем возникла проблема с обменом письмами между королевой и принцессой. Еще до того, как Вики оставила родной дом, они договорились, что будут регулярно писать друг другу. Однако принцу Альберту показалось, что они тратят на письма слишком много времени, и он сказал жене, что будет вполне достаточно, если они станут обмениваться посланиями не чаще одного раза в неделю. Королева тут же написала дочери и попросила ее высказать свое мнение в следующем письме отцу. «Просто скажи ему, что ты обо всем этом думаешь, — посоветовала ей королева. — Хочу поделиться с тобой: твой папа уже несколько раз упрекал меня по этому поводу, а меня это утомляет». Принцесса ответила, что столь необычное поведение отца объясняется прежде всего его искренним желанием помочь жене и, может быть, даже некоторой ревностью. «Он уверен, — обратилась она к матери, — что из-за этих писем ты часто раздражаешься и в результате слишком мало внимания уделяешь ему».

К этому времени королева еще больше разозлилась на мужа из-за того, что он настаивал, чтобы их второй сын, тринадцатилетний принц Альфред, отправился в море после обычного навигационного экзамена. Королева очень боялась, что мальчик может подпасть под дурное влияние окружающих. К тому же ей совсем не хотелось отпускать сына на все лето, в результате чего она не увидит «его милое лицо, освещающее весь их огромный дом».

«Меня очень жестоко обманули насчет Аффи, — жаловалась королева своей старшей дочери. — Мне обещали, что мой сын будет с нами все лето и весь последний год проведет дома, а после этого выйдет в море. А теперь оказывается, что он должен оставить нас и отправиться на фрегате в Вест-Индию, обогнув мыс Доброй Надежды. Я просто не знаю, когда увижу его снова! А папа твой поступил со мной очень жестоко. Уверяю тебя, намного легче вообще не иметь детей, чем иметь их много, а потом терять по одному! Это уж слишком!.. Я с ужасом ожидаю расставания с ним... Двое детей за один год. Это невыносимо».

Некоторое облегчение королева испытала только тогда, когда принц Альберт уехал по делам, связанным с рождением внука. Королева настаивала, чтобы нянечка ребенка и его ближайшие воспитатели были англичанами, а на должность главной няни она выбрала миссис Хоббс. Кроме того, принцесса должна была иметь в своем распоряжении британских врачей, поскольку немецкие специалисты намного хуже английских, в особенности гинекологи. Конечно, она признавала, что «немецкие окулисты и хирурги» значительно умнее, чем британские, но в целом немецкая медицина оставляла желать лучшего. Британские врачи, по ее мнению, были «самыми лучшими в мире, более искусными и намного более деликатными».

В связи с этим королева отправила в Германию сэра Джеймса Кларка, а вслед за ним и другого личного врача, доктора Эдварда Мартина, вместе с акушеркой миссис Инносент. После этого она попросила дочь, чтобы та прислала в Англию своего личного немецкого врача доктора Вагнера, который должен был присутствовать при рождении ее ребенка — принцессы Беатрисы. Роды прошли успешно, и 14 апреля 1857 г. доктор Вагнер стал свидетелем рождения последней принцессы английской королевы. По мнению Виктории, это было чрезвычайно полезно для него, так как он мог воочию убедиться в преимуществах британской системы акушерства и гинекологии.

Все это время королева писала дочери, что очень хотела бы поехать в Германию и находиться рядом с ней, а то и вовсе «пройти через все это» вместо дочери. К этому времени она постепенно свыклась с печальной мыслью, что скоро станет бабушкой в свои тридцать девять лет, и даже нашла в этом нечто привлекательное и приятное. Но она не могла поехать к дочери и поэтому помогала ей ценными, как ей казалось, советами и рекомендациями. Так, например, она советовала не вступать ни в какие разговоры о своем состоянии с придворными дамами, так как они могут ввести ее в заблуждение и вообще напугать до смерти. «А для этого, — продолжала королева, — нет абсолютно никаких оснований».

Вслед за советами в Германию беспрерывным потоком шли посылки с лекарствами, медицинскими препаратами, детской одеждой, камфорным маслом, средствами от бессонницы и всякой всячиной, которая могла оказаться необходимой матери вскоре после родов или ребенку. При этом королева неустанно жаловалась на эгоизм мужчин, которые «понятия не имеют, что нам приходится выдерживать». Она очень надеялась, что первые роды ее дочери навсегда отобьют у нее охоту рожать детей каждый год. «С твоей любовью к маленьким детям, — писала она дочери, — тебе будет очень полезно испытать все удовольствия, которые связаны с рождением ребенка».

Что же до самой принцессы, то ее беременность проходила не так уж и хорошо. Она чувствовала, что с ней что-то не так. Весьма опытная и искушенная в подобных делах миссис Инносент внимательно следила за состоянием здоровья принцессы и считала, что ее беременность протекает не совсем так, как хотелось бы. Правда, с обеими не соглашался доктор Вагнер, хотя ему было трудно судить о состоянии здоровья принцессы, так как она стеснялась немецкого доктора и получала его указания через мужа, который описывал врачу важнейшие симптомы.

Единого мнения с доктором Вагнером придерживался и сэр Джеймс Кларк, но и у него были некоторые сложности в этом деле. Его репутация врача-гинеколога была самым серьезным образом подмочена неудачным лечением леди Флоры Гастингс, которой он поставил неправильный диагноз и тем самым фактически обрек на трагический конец. Наконец, такой же точки зрения придерживался и еще один немецкий врач, доктор Эдвард Арнольд Мартин.

Внук королевы Виктории и принца Альберта, будущий кайзер Германской империи Вильгельм II, родился 27 января 1859 г. во дворце кронпринца, что на улице Унтер ден Линден. Роды были нелегкими, и ребенка пришлось поворачивать, чтобы извлечь на свет Божий. При этом принцесса поглощала огромное количество хлороформа, разрешенного к применению лично доктором Кларком, однако это вряд ли помогало восемнадцатилетней матери перенести ужасную боль. «Боль была настолько ужасной, —. сообщал кронпринц теще, — что Вики кричала что есть мочи и громко стонала. А потом, после благополучного разрешения от бремени, она попросила у всех присутствовавших прощения за слишком громкие стоны и крики, но добавила при этом, что ничего не могла с собой поделать. Когда начались последние схватки, я делал все, что мог, удерживая ее голову на месте, чтобы она не слишком напрягала шейные позвонки. Каждая схватка означала самую настоящую борьбу между мною и Вики. Даже сегодня (29 января) у меня все еще болят руки... Она обладала невероятной силой, и порой даже несколько человек с трудом удерживали ее на месте. Эти ужасные мучения продолжались несколько часов, а когда начались роды, анестезия облегчила ее страдания».

Жизнь новорожденного какое-то время «висела на волоске», пока немецкая акушерка фрейлейн Шталь не шлепнула его несколько раз. Позже она вспоминала, что «фактически спасла жизнь принца», поскольку сразу после рождения он не подавал никаких признаков жизни. При этом она, конечно, проигнорировала придворный этикет и энергичные протесты присутствовавших врачей. Она шлепала его до тех пор, пока «слабый крик не вырвался из его бледных губ». Позже врачи обнаружили, что его левая рука беспомощно свисала вниз, а потом всю оставшуюся жизнь была заметно усохшей. «Мое бесценное дитя, — писала королева дочери после того, как получила подробный отчет от доктора Кларка, — как бы мне хотелось хоть чем-то облегчить твои страдания!»«Я так счастлива, что родился мальчик, — отвечала ей Вики. — Не знаю, как благодарить Бога за такой подарок. Я так хотела мальчика, что и передать тебе не могу... Не бойся, что я буду слишком опекать его, хотя я действительно души в нем не чаю... Я только сейчас начала понимать, что это мой собственный ребенок, который достался мне слишком дорогой ценой».

К началу мая принцесса поправилась настолько, что смогла осуществить свою давнюю мечту и вновь побывать в Осборне, чтобы повидать родителей, по которым очень соскучилась. «Уверяю тебя, — писала ей мать за несколько месяцев до этого, — не проходит и минуты, чтобы я не вспоминала тебя. Куда бы я ни смотрела, что бы я ни делала, я всегда думаю о тебе».

Принцесса действительно была счастлива снова оказаться в Осборне. Находясь в Германии, она часто вспоминала родительский дом, чудесный вид из окон и этот замечательный швейцарский коттедж, где она провела свое детство. Ей снились красивые деревья и кусты, маленький садик, за которым она ухаживала в детстве, и клумбы с цветами. А ее мать тоже была счастлива видеть дочь дома, в окружении близких ей людей, и радовалась, что «они снова оказались вместе».

В сентябре 1860 г., восемнадцать месяцев спустя после рождения внука, королева и ее супруг отправились на праздники в Германию. Перегруженный постоянной заботой и многочисленными обязанностями по дому, принц Альберт так и не смог найти время, чтобы навестить свою дочь раньше, хотя и очень соскучился по ней. К тому же ему очень хотелось посмотреть на внука Вильгельма и внучку Шарлотту, которая родилась за два месяца до этого. Кроме того, он планировал обсудить со своим ментором бароном Штокмаром неблагоприятное развитие событий в Европе. Штокмар недавно ушел на пенсию, покинул Англию в последний раз и поселился в Кобурге.

Королева была чрезвычайно тронута, увидев свою дочь в трауре по умершей накануне мачехе принца-консорта вдовствующей герцогине Саксен-Кобург-Готской. «А потом привели нашего очаровательного внука, — записала королева в дневнике. — Такой потешный малыш! Он вошел, держась за руку миссис Хоббс, в белой рубашке и черном галстуке. Он был такой хорошенький, такой милый, с белоснежной мягкой кожей... и очень симпатичным личиком... У него глаза Фрица, губы Вики и необычайно кудрявые волосы... Он такой красивый и такой умный... Мы были очень счастливы, что наконец-то увидели внука».

Неделю спустя принц-консорт уехал на охоту, оставив жену и дочь на прогулке вокруг замка Каленберг, а после этого решил неожиданно вернуться в Кобург под предлогом того, что ему необходимо повидать некоторых людей. Однако по дороге в Кобург с ним приключилось несчастье. Неподалеку от Кобурга лошади чего-то испугались и понесли его карету прямо на железнодорожную колею. Верно оценив грозящую опасность, принц Альберт выпрыгнул из кареты, поранил нос, руки и ноги и получил многочисленные ушибы. Правда, никаких серьезных повреждений у него не было, и он тут же бросился на помощь кучеру и находился рядом с ним, пока на место происшествия не прибыли врачи.

Конюший принца Альберта полковник Генри Понсонби немедленно отправился в город, чтобы сообщить королеве о случившемся, и нашел ее по пути в Кобург, куда она отправилась пешком вместе с дочерью. Королева поспешила к дому, к своему «дорогому Альберту и нашла его в комнате камердинера. Он неподвижно лежал на кровати с компрессом на носу, губах и щеках. Он был довольно бодрым и не выказывал абсолютно никакого беспокойства по поводу случившегося. Боже мой, как я испугалась в этот момент! — записала королева вечером того же дня. — Я молила Бога, чтобы с ним все было в порядке, и никак не могла смириться с мыслью, что может произойти что-то ужасное... Я должна благодарить Бога, что он сохранил моего любимого мужа! Меня в дрожь бросает при мысли, что с ним могло случить нечто более ужасное... К счастью, все обошлось! Бог по-прежнему милостив к нам».Несмотря на незначительные раны, нервная система принца Альберта оказалась под угрозой. По словам его брата Эрнеста, герцога Кобургского, нервы принца пострадали гораздо больше, чем королева могла предположить. Когда барон Штокмар увидел подавленное состояние принца, он тут же заявил герцогу: «Господь Бог благоволит к нам! Если бы с ним случилось что-либо более серьезное, он мог бы умереть».

А у принца Альберта уже появилось первое предчувствие смерти. Спустя десять дней после случая с каретой он прогуливался с братом в окрестностях Готы, и «в одном из самых живописных мест Альберт неожиданно остановился как вкопанный и полез в карман за носовым платком». Брат подошел к нему вплотную и увидел, что по его лицу стекают слезы. «Он стал повторять, что видит такую красоту последний раз в жизни».

Подобные мысли принц Альберт высказывал и королеве, находясь в Осборне, где он высаживал молодые деревья. Закончив посадку, он посмотрел на них и с грустью произнес, что не доживет до того момента, когда они вырастут. Королева решительно запротестовала и стала доказывать, что ему только сорок лет и что рано думать о смерти. Но принц Альберт продолжал угрюмо твердить: «Я не увижу, когда они вырастут».

Меланхолическое настроение принца еще больше усилилось по возвращении домой в ноябре 1860 г. А в начале декабря, находясь в Балморале, он почувствовал себя «серьезно больным», и 5 декабря королева отметила в своем дневнике, что ее муж «очень слабый». На следующий день он написал Вики, что накануне чувствовал себя очень больным и настолько ослаб, что даже не смог держать в руке ручку. А когда почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы вернуться к привычной работе, тут же написал дочери, что переболел «самой настоящей английской холерой».

Едва поправившись от предыдущей болезни, принц-консорт снова заболел ангиной, «воспалением нервных окончаний верхней части щеки» и стал испытывать ужасную зубную боль, которая повергла в уныние даже видавшего виды дантиста, он заявил, что никогда не наблюдал ничего подобного. Сам принц называл свои страдания «Невыносимыми», а две проведенные дантистом операции так и не принесли ему сколько-нибудь серьезного облегчения. Королева написала дочери, что хотела бы взять его боль на себя, и еще раз повторила, что женщины рождены для страданий и переносят их «гораздо легче, чем мужчины». «Наши нервы, — говорила она дочери, — не настолько истерзаны и издерганы, как мужские».

Для королевы это было чрезвычайно трудное время, подвергавшее ее постоянному раздражению и разочарованию. Она просто не имела сил выносить его страданий и видеть мужа «подавленным, разбитым и глубоко несчастным». Королева не могла скрыть от дочери, что очень обеспокоена его навязчивыми мыслями о неизбежной смерти и даже сама порой впадает в отчаяние от безысходности. Принц стал раздражительным, нервным и чересчур капризным, в особенности когда был перегружен срочной работой. К примеру, читая важные документы, письма или газеты, он мог с легкостью бросить жене по-немецки: «Не мешай мне, я занят чтением».

«Дорогой папа никогда не признается в том, что ему стало лучше, — писала Вики своей матери, — и даже не попытается преодолеть это дурное состояние. При этом он всегда делает страдальческое выражение лица, чтобы все думали, что он тяжело болен. А у меня все наоборот. Я делаю все возможное, чтобы сохранить спокойствие, и никогда не показываю посторонним, что больна или страдаю от чего-то. Нервная система отца легковозбудима, он быстро раздражается и при этом становится подавленным и несчастным. Ты говоришь, что нет человека более совершенного, чем папа, но у него тоже имеются недостатки. Он чрезвычайно ответственно относится к своей работе и отдает ей слишком много сил. Думаю, что тебе очень не понравится, если Фриц тоже будет таким же раздражительным и чрезмерно поглощенным своими делами, как и он!».

34. СМЕРТЬ ГЕРЦОГИНИ КЕНТСКОЙ.

«Я поцеловала ее руку и приложила к своей щеке».

15 марта 1861 г. королева отправилась во Фрогмор, чтобы навестить свою 75-летнюю мать, которая уже несколько месяцев страдала от рожистого воспаления и никак не могла поправиться. Близкий друг и личный секретарь герцогини сэр Джордж Купер, который привел в порядок все ее хозяйство после сэра Джона Конроя, умер за две недели до этого, и она была уверена, что ненадолго переживет его.

К счастью, все ее прежние конфликты с дочерью ушли в прошлое. «Бедная женщина, — писал лорд Холланд в самом начале правления королевы, — все ее влияние осталось позади. Отныне никто не считается с ее действиям и мнениями. При новом дворе она превратилась в полное ничтожество». И это была чистая правда, которую ей долго не удавалось признать. Она часто слышала, что ее дочь слишком занята важными делами, чтобы навещать ее. «Эти дни нельзя назвать ни счастливыми, ни радостными, — писала герцогиня дочери Виктории в день ее рождения в 1837 г., — все изменилось при дворе, все стало для меня чужим». Ее апартаменты в Виндзорском дворце находились слишком далеко от тех мест, где обычно появлялась королева. Герцогиня постоянно жаловалась на свое положение, устраивала «сцены» и скандалы и направляла дочери укоризненные письма. Лорд Ливерпуль однажды заметил барону Штокмару, что для королевы «это тяжелое и несправедливое испытание», которое может оказаться чрезвычайно вредным для ее слабого здоровья и слишком чувствительной нервной системы. «С одной стороны, — продолжал он, — мне очень неприятно видеть раскол между матерью и дочерью, а с другой — это все же лучше, чем постоянные ссоры и склоки». Королева была уверена, что мать вздохнула с облегчением, узнав, что дочь выходит замуж за принца Альберта. Однако она не преминула выразить недовольство тем обстоятельством, что ее проинформировали о предстоящей свадьбе в последнюю очередь. Еще бы, даже камердинер принца узнал об этом намного раньше герцогини! Королева опровергала это мнение и доказывала, что сказала об этом матери своевременно. Еще больше горечи испытала герцогиня Кентская, когда ей сообщили, что она не переедет в Букингемский дворец вместе с дочерью и племянником. После этого она высказала свое возмущение тем, что королева выделила ей в качестве ежегодного жалованья только 2 тысячи фунтов, что было, по ее мнению, крайне недостаточным для достойного содержания герцогини и ее хозяйства. После смерти принцессы Августы, дочери короля Георга III, герцогиня неохотно приняла не только Кларенс-Хаус, но также и Фрогмор-Хаус, что в Виндзоре.

С тех пор отношения между матерью и дочерью стали постепенно улучшаться. Узнав о смерти сэра Джона Конроя в 1854 г., королева написала матери:

«Мне очень понятны твои переживания по поводу смерти сэра Джона Конроя... Я не буду сейчас говорить о прошлом и о тех неприятностях, которые он доставил всем нам своими нелепыми попытками разделить нас, чего бы никогда не было, если бы не он. Все это похоронено вместе с ним. Мне очень жаль его бедную жену и детей. Сейчас они полностью свободны от его запретов появляться передо мной!».

«Да, — немедленно ответила герцогиня, — смерть сэра Джона Конроя стала для меня самым болезненным шоком за все последние годы. Я не буду даже пытаться найти оправдание многочисленным ошибкам этого несчастного человека, но было бы очень несправедливо с моей стороны, если бы я позволила возложить всю полноту ответственности только на него. Честно говоря, я обвиняю и себя тоже... Я верила ему безоговорочно, даже не задумываясь о последствиях всех его поступков, я слепо следовала его указаниям и позволила себе обижать тебя, своего дорогого ребенка, которому отдала каждую минуту своей жизни! Понимание истинной сути происходящего пришло ко мне слишком поздно, хотя само по себе это не заслуживает никакого наказания! Мои страдания были слишком велики, а утешение слишком мало. Слава Богу, что все эти недоразумения уже позади, и теперь только смерть может разлучить меня с моей любимой Викторией».

Теперь смерть приблизилась к самой герцогине, и королева дала волю своим истерическим чувствам, которых так опасались ее близкие и придворные. Примерно так же она переживала в 1850 г. смерть королевы Луизы, супруги короля Леопольда. Такая же истерика случилась с ней и в момент скоропостижной смерти Джорджа Энсона, личного секретаря принца Альберта. По ее словам, это был «едва ли не единственный верный друг мужа в этой стране». Эта смерть повергла ее в состояние шока. Еще большую горечь утраты ощутила королева в июле 1850 г., когда пришла весть о смерти сэра Роберта Пиля, «плохого и неуклюжего наездника», как выразился Чарльз Гревилл. Во время верховой прогулки Роберт Пиль свалился с лошади на Конститьюшн-Хилл и уже не смог прийти в себя. Королева глубоко скорбела по поводу этой нелепой смерти и вместе с принцем Альбертом горевала об утрате «нашего самого верного друга и преданного советника».

А уж о смерти герцога Веллингтона в сентябре 1852 г. и говорить не приходится. Когда мимо королевской четы со всеми почестями и в торжественно-траурной обстановке под звуки траурных мелодий провезли гроб с телом «самого великого человека, которого когда-либо производила на свет эта страна», королева разрыдалась и проплакала весь день. Ее не смог утешить даже принц Альберт, который сделал все возможное, чтобы прекратить истерический взрыв эмоций у своей жены.

Однако ни одно из всех этих печальных событий не произвело на королеву большего впечатления, чем смерть матери. «Боже мой, — писала она в дневнике, — какое ужасное событие, какое горе!» За некоторое время до смерти герцогини королева находилась в ее комнате и громко рыдала, низко наклонившись над матерью, которая лежала на кровати и тяжело дышала.

«Я поцеловала ее руку и прижала к своей щеке. Она на мгновение открыла глаза, но, как мне показалось, так и не узнала меня. Она выдернула свою руку... я разрыдалась... я спросила у докторов, есть ли хоть какая-то надежда. Они ответили, что, судя по всему, никакой надежды нет...

Под утро я легла на софу, которая стояла неподалеку от моей кровати, и каждый час прислушивалась к бою часов. В четыре часа утра я снова спустилась вниз. Все тихо, только слышалось тяжелое и хриплое дыхание мамы, да еще громкий звук часов, которые отбивали каждые четверть часа и напоминали мне о моем отце и о моем детстве».

Изнывая от усталости и неопределенности, королева снова поднялась к себе наверх и попыталась хоть немного поспать. В половине восьмого она опять спустилась к матери и долго сидела там, держа ее за руку. Дыхание матери становилось все тише и тише, пока не прекратилось вовсе... В этот самый момент часы пробили половину десятого утра... «Нас охватил ужас безвозвратной утраты, который порой напоминал какой-то кошмарный сон... Боже мой, как это страшно! Постоянный плач немного облегчал наши страдания и успокаивал нервы... Но я по-прежнему пребывала в состоянии агонии».

В течение четырех последующих дней королева с трудом справлялась с постигшим ее горем. «Ужасно, ужасно думать, что мы никогда больше не увидим это прекрасное и доброе лицо, — писала она. — И никогда не услышим ее знакомый голос... А самое ужасное заключается в том, как я сказала Альберту вчера, что утрата эта не только невосполнима, но и безвозвратна». День смерти герцогини Кентской стал для королевы «самым ужасным днем» в ее жизни. Она чувствовала себя подавленной, разбитой и полностью уничтоженной. Только слезы хоть как-то облегчали ее горе, поэтому она их не жалела и проплакала несколько дней. «Я не хочу никакого облегчения, — писала она своей старшей дочери. — Мне надо всеми фибрами души ощутить эту потерю даже ценой невыносимых страданий». А лорд Кларендон пришел к выводу, что королева «намеренно подвергает себя таким испытаниям». «Она никогда не прекращает плакать, — говорил он герцогине Манчестерской, — и проливает слезы с утра до вечера. И каждое утро приходит во Фрогмор, как будто специально, чтобы продлить свое горе. Думаю, что такое поведение не может продолжаться долго, — добавил он, — иначе она просто сойдет с ума и впадет в такое состояние меланхолии, что ее придется выводить специальными средствами. Тем более что она уже давно имеет склонность к такому состоянию. Именно это больше всего досаждает принцу Альберту».

Все это время королева принимала пищу в гордом одиночестве, когда она молча сидела в комнате матери, то никого не подпускала к себе, а когда просматривала ее бумаги, то неизменно вспоминала, как ссорилась с ней из-за пустяков. Ей было очень горько осознавать, что из-за интриг Джона Конроя и баронессы Лецен страдали прежде всего добрые отношения между матерью и дочерью — самыми близкими людьми на свете. С другой стороны, она с большим удовольствием прочитала письма отца к матери и с удивлением узнала, что их связывало необыкновенно глубокое чувство любви и взаимного уважения. Более того, она впервые узнала, что была любимой дочерью своих родителей, и это было «очень трогательно» для нее.

Королева привезла принца Уэльского в Виндзор, чтобы он в последний раз посмотрел на «прекрасную бабушку», однако тот, испугавшись истерических причитаний матери, вел себя не совсем так, как она хотела бы. Королева обвинила сына в бессердечности и эгоизме, а принц, подписывая траурные открытки своим зарубежным родственникам, сказал, что его сестры настолько усердно симпатизируют ей, что он просто-напросто не хочет им мешать и боится испортить всем настроение. По его словам, они были для нее «более полезны» в этот момент, чем он.

Принц Альберт также много переживал из-за смерти тещи и не смог хоть как-то утешить жену. В течение всего этого времени ему пришлось выполнять не только свою работу, но и обязанности королевы, и он был просто завален текущей работой. Более того, он отвез королеву в Осборн, надеясь в душе, что там она сможет немного успокоиться и вернуться к нормальному состоянию. Однако этого не случилось. В Осборне королева нервничала даже больше, чем в Виндзоре, так как просто не могла выносить громких криков и разговоров детей, которые были для нее ничем не лучше, чем голос наскучившего своими капризами принца Уэльского.

35. БЕЗАЛАБЕРНЫЙ НАСЛЕДНИК.

«Систематическое бездельничанье, беспрерывная лень и негативное отношение ко всем окружающим — все это разрывает мое сердце и наполняет душу праведным возмущением».

«Берти по-прежнему вызывает у нас большое беспокойство», — писала королева в апреле 1859 г., когда принцу Уэльскому исполнилось семнадцать лет.

«Меня бросает в дрожь от мысли, что через три с половиной года он станет совершенно самостоятельным и мы не сможем оказывать на него абсолютно никакого влияния, кроме морального! Я пытаюсь сейчас не думать об этом ужасном времени! Он, конечно, быстро развивается, но как! Это развитие бедного и совершенно ленивого интеллекта. Боже мой, я даже представить себе не могу, что случится, если я умру следующей зимой! Эти мысли не дают мне покоя. Его дневник намного хуже, чем самые обыкновенные письма Аффи (принца Альфреда). И все это из-за его патологической лени! Конечно, мы еще надеемся на лучшее, но я боюсь, что даже самые большие перемены не смогут сделать его пригодным к будущему положению. Единственное его спасение — и всей страны тоже — заключается в благотворном влиянии дорогого папы, совершеннейшего человеческого существа».

«Мне очень грустно думать о нем, — говорила королева своей дочери уже по другому поводу. — Он такой ленивый; такой слабый. Дай Бог, чтобы в будущем он немного повзрослел и стал более серьезным». Принц Уэльский действительно был менее общительным и интересным по сравнению с другими братьями, которые отличались веселым нравом, уживчивым характером и общительным темпераментом. «Когда я вижу Аффи и Артура и смотрю на... (ты знаешь, кого я имею в виду), меня охватывает чувство отчаяния! Систематическое бездельничанье, беспрерывная лень и негативное отношение ко всем окружающим — все это разрывает мое сердце и наполняет душу праведным возмущением».

В другом разговоре королева с грустью сообщала, что ее подавляет даже физическая внешность принца. Она часто жаловалась на то, что у сына слишком маленькая голова, слишком крупный, как у всех Кобургов, нос, слишком выпуклые, как у всех представителей ганноверской династии, глаза и так далее. Кроме того, ее раздражали его маленький рост, покатый подбородок, ранняя склонность к полноте и «совершенно женская манера» носить длинные волосы.

Когда в ноябре 1858 г. принца Уэльского посвящали в рыцари ордена Подвязки, королева невольно обратила внимание, какие короткие и толстые у него ноги в рыцарском одеянии. Позже она опять неодобрительно отозвалась о его «бледном, тоскливом и угрюмом» внешнем виде. Правда, королева признавала, что у ее сына доброе и теплое сердце, но при этом — «...Боже мой... какой он неразвитый!».

Значительная часть всех этих упреков объясняется тем, что она считала его «карикатурой» на себя и видела в нем свои собственные недостатки, но только многократно увеличенные. Примерно такого же мнения придерживался и барон Штокмар, который считал, что мальчик является «увеличенной копией своей матери». Но если королева с ранних лет стремилась исправить свои недостатки или хотя бы скрыть их от окружающих, то принцу Уэльскому это не удавалось.

Принц Альберт тоже неоднократно выражал беспокойство по поводу своего сына. Наибольшее разочарование он испытал, когда воспитатель мальчика полковник Роберт Брюс написал ему отчет о развитии принца Уэльского. Сперва полковник признал, что он довольно забавный и смышленый, но при этом совершенно необузданный и не склонный к нормальному восприятию окружающего мира. Кроме того, он чрезвычайно эгоистичен и постоянно демонстрирует пренебрежительное отношение к другим людям. Парень явно абсолютизирует важность придворного этикета, придает слишком большое значение одежде и не проявляет абсолютно никакого усердия в учебе, довольствуясь бесконечными и совершенно бессмысленными дискуссиями и спорами с учителями. Другими словами, он не интересуется ничем, кроме одежды. «Даже во время детских игр, — говорил принц Альберт, — его больше занимала собственная одежда, а не сама игра».

Нет никаких сомнений, что он был «живым и подвижным мальчиком, обладающим довольно острым умом, но только в том случае, если мог сосредоточиться на каком-то одном предмете, что бывало крайне редко. В большинстве случаев его ум был похож на пистолет, спрятанный на дне дорожной сумки, который невозможно было быстро достать в случае нападения грабителей».

«Бедный Берти, — сокрушалась королева, — он так огорчает нас. В его характере нет ни малейшего намека на вдумчивость и рассудительность. Он вообще ничем не интересуется, кроме одежды! Никакого интереса к учебе, напротив, как только начинаешь говорить с ним об этом, он сразу же уклоняется в сторону».

Вскоре после возвращения принца Уэльского из Берлина, где он был в гостях у своей сестры, его отправили в Рим для обучения искусствам и получения дополнительных «знаний и информации» об окружающем мире. В качестве ответственного сопровождающего снова был назначен полковник Брюс, получивший довольно подробные инструкции принца-консорта по поводу программы обучения принца и обеспечения его личной безопасности. Полковник Брюс получил ранее указание королевы зорко следить за поведением принца и ни в коем случае не допускать свободного общения с любыми «иностранцами или просто незнакомыми людьми». Она считала «чрезвычайно важным, чтобы его королевское высочество не оставался наедине с чужими людьми и не давал повода обвинить его в ведении каких-то переговоров с представителями иностранных государств».

Из своей поездки в Италию принц Уэльский так и не смог привезти сколько-нибудь серьезных познаний. Когда он вернулся домой, родители решили отправить его на три месяца для весьма интенсивной учебы в Эдинбург, после чего он должен был бы продолжить образование сначала в Оксфорде, а затем в Кембридже. Но и здесь официальные отчеты о результатах обучения не порадовали отца и мать. «Главной проблемой Берти, — писал принц-консорт своей старшей дочери в Германию, — является его неописуемая лень. Никогда в жизни я не встречал такого отъявленного и чрезвычайно хитрого лентяя... И тем более огорчительно, что это мой собственный сын и что он может в любую минуту быть призван к управлению огромной страной, над которой никогда не заходит солнце».

Подвергая сына такой жесткой критике и упрекам, королева и принц-консорт с удивлением узнали, что их Берти успешно сдал свои первые семестровые экзамены, а декан колледжа Церкви Христа вообще был в восторге от юноши, которого считал «простым, слегка наивным, скромным и очень милым парнем», будучи весьма удовлетворенным его академическими успехами.

Не менее лестные отзывы о принце Уэльском получили родители из Германии, куда он поехал, чтобы провести остаток пасхальных праздников, в 1860 г. Стареющий, но все еще мудрый барон Штокмар был в восторге от успехов принца и поспешил порадовать своим открытием его родителей. «То, что вы обнаружили в этом юном джентльмене серьезные признаки улучшения, — писал принц-консорт в ответ на письмо барона Штокмара, — является для нас огромной радостью, поскольку сердобольные родители, которые души не чают в своем ребенке, как правило, не могут составить себе достаточно правильного и объективного представления о качествах своего чада. Более того, они слишком требовательны, часто недооценивают его и чересчур нетерпеливы, когда их желания не находят быстрого воплощения в поведении ребенка».

Летом того же года принца Уэльского послали в Канаду, где он должен был представлять интересы родителей и впервые заявить о себе как о самостоятельном и достаточно взрослом человеке. Принцу оказали в Канаде весьма теплый прием, а официальные отчеты о его поведении были вполне удовлетворительными. Еще более приятные новости поступили к родителям из Соединенных Штатов Америки, куда принц Уэльский отправился из Канады. По словам Брюса, принц «произвел на американцев чрезвычайно благоприятное впечатление». Королева была очень довольна такими приятными новостями и предоставила сыну практически безграничный кредит доверия. «Он действительно пользовался за рубежом необыкновенной популярностью, — сообщала она старшей дочери, когда принц уже возвращался домой, — и, несомненно, заслуживает самой высокой оценки, которая будет дана его поведению в той же мере, в какой раньше он получал выговоры и упреки».

Принц-консорт тоже был готов признать достоинства своего сына и объяснял успех его «грандиозного зарубежного турне», как выразился король Леопольд, прежде всего личными качествами. И королева была счастлива, что ее непутевый, как они считали раньше, Сын был «принят в Соединенных Штатах с таким радушием, с которым американцы не принимали ни одного зарубежного гостя». Правда, при этом королева старалась быть осторожной в своей оценке поведения сына и предположила, что теплый прием принца Уэльского в Соединенных Штатах отчасти объясняется теми теплыми чувствами, с которыми американцы относятся к британской королеве.

Юный герой благополучно вернулся домой и был встречен в Виндзоре многочисленными поздравлениями по поводу успешной поездки. И хотя он выглядел «желтым и болезненным» по сравнению с загорелым, крепким и красивым братом Аффи, королева осталась вполне довольна его внешним видом и даже отметила про себя некоторые улучшения, Ей показалось, что он заметно подрос, возмужал и приобрел некоторые черты взрослого мужчины. Правда, при этом она выразила недовольство тем, что он стал «слишком болтливым» и у него неизвестно почему появилась привычка расхаживать с сигарой в зубах.

Вскоре после возвращения из Соединенных Штатов принц Уэльский был отправлен в военный лагерь под Дублином для прохождения военной подготовки и приобщения к армейской службе. Этот эксперимент оказался не таким успешным, как его зарубежное турне. Принц не сумел выполнить всю программу военной подготовки, которую собственноручно составил для него отец, а когда родители приехали в лагерь, чтобы лично ознакомиться с результатами его военного воспитания, королева не обнаружила никаких особых достижений сына, кроме, пожалуй, того, что он выглядел «не таким уж и маленьким».

Однако для принца время, проведенное в военном лагере, было не таким уж совсем бесполезным. Там он познакомился с некоторыми молодыми, веселыми и чрезвычайно общительными гвардейскими офицерами, которые после шумной и веселой вечеринки, сопровождавшейся обильным употреблением спиртного, уговорили одну актрису проникнуть в комнату принца и дождаться его в постели. Это была Нелли Клифден — веселая, бесшабашная и отчаянно любвеобильная девушка, совершенно лишенная чувства осторожности и осмотрительности. Принц мгновенно увлекся этой актрисой, а после возвращения домой продолжал встречаться с ней по мере возможности и даже пригласил ее однажды в Виндзор. Ему было приятно в компании этой простой и непритязательной девушки, и он никак не мог сосредоточиться на главной задаче, которую поставили перед ним сердобольные родители — женитьбе.

Впервые этот вопрос был поднят сразу после возвращения принца Уэльского из Соединенных Штатов. Но тогда принц не придал этому большого значения и ответил на слова королевы «заметным смущением». Правда, при этом он заверил родителей, что готов жениться только по любви и никак иначе. А когда королева написала ему письмо, в котором доказывала, что настало время подумать о достойной и соответствующей его статусу паре, принц предпочел уклониться от ответа. Однако позже он все-таки согласился подумать о женитьбе на Александре, принцессе Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургской. Она была дочерью датского принца Кристиана, дальней родственницей спившегося и разведенного короля Фридриха VII и его законной наследницей. Ее матерью была принцесса Луиза, дочь ландграфа и сиятельного князя Вильгельма Гессен-Кассельского. Таким образом, в этом деле обнаруживалось как минимум два серьезных негативных фактора, которые родители принца Уэльского поначалу отбросили как несущественные, но позже посчитали камнем преткновения для заключения брака. Во-первых, им очень не понравилась гессен-кассельская семья, чей замок в Румпенхайме близ Франкфурта славился своими безумными и дикими оргиями и совершенно бесстыдными вечеринками. А во-вторых, королеве и принцу-консорту очень не хотелось связывать себя с проблемой принадлежности княжества Шлезвиг-Гольштейн. В течение многих лет княжество управлялось королем Дании, но право оспаривалось немцами, которые считали это княжество своим и стремились во что бы то ни стало аннексировать его.

А опровергала все эти возражения сама принцесса Александра, демонстрируя при этом свои превосходные человеческие качества. Сообщения из Копенгагена были весьма благоприятные и обнадеживающие. Девушке было только семнадцать лет, она все еще училась в школе, но, несмотря на свой юный возраст, была благовоспитанной, обладала хорошими манерами и отличалась редкой красотой. Когда королева впервые увидела ее фотографию, присланную немкой, женой британского посланника в Копенгагене, которая когда-то была фрейлиной старшей дочери короля Фридриха, она не могла не признать, что принцесса Александра действительно «очень мила». Правда, она не отличалась острым умом и изощренным интеллектом и к тому же обладала чрезвычайно живым темпераментом, однако других сколько-нибудь серьезных недостатков у нее, похоже, не было. Она не теряла чувства такта, и когда ее уличали в невежестве, была достаточно уступчивой и не проявляла упрямства, а главное, никогда не злилась без особых на то причин. «Она намного выше меня, — сообщала принцесса Виктория своим родителям, — очень стройная, имеет изящную фигуру и превосходный цвет кожи... Думаю, вам придется немало потрудиться, чтобы найти принцессу, которая по своим качествам была бы лучше принцессы Аликс... Если бы она не была датчанкой... я бы даже и голову не ломала над этим. Она действительно намного превосходит всех остальных».

В конце концов королева дала убедить себя в том, что принцесса Александра действительно «очаровательна во всех смыслах». Она показалась ей тем более желанной кандидатурой на роль супруги принца Уэльского, что на ее руку и сердце уже претендовали Российский императорский двор в лице наследника царя Александра и принц Оранский, от имени которого выступала королева Нидерландов. Стало совершенно очевидно, что принцесса Александра является «дорогой жемчужиной, которую ни в коем случае нельзя потерять». «Только бы он оказался достойным этого сокровища, — писала королева своей старшей дочери. — Вот в чем дело».

Принц Альберт полностью разделял мнение супруги и столь же высоко оценивал личные качества принцессы Александры. А когда его брат Эрнест, герцог Кобургский, осмелился выразить сомнения в целесообразности такого брака на том основании, что это не соответствовало бы истинным интересам Германии, принц-консорт ответил ему гневным посланием: «Какое тебе до всего этого дело? Вики уже голову себе сломала, пытаясь найти нам достойную кандидатуру, и все тщетно... У нас просто нет другого выбора». А своему сыну он заявил самым решительным образом: «Будет очень прискорбно, если ты потеряешь ее».

Итак, в сентябре, без особого энтузиазма, принц Уэльский высадился на континенте вместе с генералом Брюсом, чтобы лично познакомиться с принцессой Александрой и воочию убедиться в справедливости слов своей старшей сестры, которая с нею уже встречалась, что это «самое очаровательное создание в мире». После своей первой встречи с принцессой в городке Шпеер он написал письмо родителям, но, как они и ожидали, не сообщил в нем ничего конкретного:

«Мы встретились с принцем Кристианом, его супругой и той юной особой, о которой я так много наслышан... Должен попросить вас подождать, пока я не вернусь домой и не расскажу вам о моих впечатлениях с глазу на глаз. Супруга принца Кристиана показалась мне чрезвычайно симпатичной и милой дамой, но, к сожалению, совершенно глухой. А принц был самым настоящим джентльменом с добродушным и покладистым характером. Мы тщательно осмотрели кафедральный собор, а после этого пообедали в отеле и отправились сюда (в Гейдельберг)».

Когда принц Уэльский вернулся домой, он был едва ли более многословен, чем в своих письмах. Он приехал к родителям в Балморал и поначалу порадовал королеву своим доброжелательным отношением к принцессе Александре. Он нашел ее довольно милой девушкой с приятным и симпатичным лицом и хорошей фигурой, однако «стал нервничать, когда речь зашла о более конкретных решениях». «Что же касается любви, — продолжала рассуждать королева в письме к старшей дочери, — то мне не показалось, что он испытывает к ней подобные чувства. Впрочем, он ни к кому не испытывает таких чувств... Бедный мальчик, он действительно хочет угодить нам, но так не похож на дорогого Аффи!» Принцесса Виктория часто защищала своего брата от нападок со стороны родителей, в особенности до его первого знакомства с принцессой Александрой. «Одно беспокоит меня и причиняет боль, — смело писала она родителям, — это отношения между вами и Берти... Он очень восприимчивый человек, с ранимой душой и отзывчивым сердцем. Я нисколько не сомневаюсь, что со временем эти качества у него разовьются еще более. Он любит свой дом и чувствует себя в нем абсолютно счастливым. Думаю, что эти чувства надо всемерно поддерживать и поощрять».

Принц Альберт оценивал сложившуюся ситуацию как крайне неудовлетворительную. По обыкновению, он решил изложить суть проблемы на бумаге и отправить ее сыну, чтобы хоть как-то помочь тому разобраться в своих чувствах и преодолеть вполне естественное смущение, которое возникло у принца после поездки в Германию. Если принцессу Александру и ее родителей придется пригласить в Англию, убеждал сына принц Альберт, то ему нужно окончательно решить этот вопрос, чтобы его поведение не вызывало недоразумений. Иначе говоря, принц Уэльский должен наконец-то определиться и сделать принцессе Александре официальное предложение. Если же она его не устраивает по каким-то причинам, то, стало быть, надо раз и навсегда покончить с этим делом и не создавать дополнительных трудностей.

Принц Уэльский заверил отца, что прекрасно понимает деликатность сложившейся ситуации, и согласился последовать его совету. Однако он так и не смог скрыть от родителей, что не испытывает никакого желания обзаводиться семьей. Для отца это стало самой главной «нерешенной задачей», которая, как он заметил, возникла сразу после его пребывания в военном лагере под Дублином. Ведь до этого сын неоднократно подтверждал «желание исполнить свой долг и жениться на достойной невесте» по достижении определенного возраста.

В конце концов принцу Альберту удалось решить эту сложную задачу. Уже в следующем месяце он сел за стол и написал сыну письмо, «главное содержание которого доставило ему такую боль, которую он прежде никогда не испытывал». Королева вспоминала позже, что именно тогда он подорвал свое здоровье и взвалил на себя тяжесть, которая оказалась для него непосильной.

Преодолевая смутное беспокойство и разрывая себя на части от горя, принц Альберт вынужден был признать, что юный принц Уэльский уже продолжительное время поддерживает сексуальные отношения с женщиной, которая пользуется репутацией «проститутки» среди посетителей самых вульгарных танцевальных клубов Лондона. Принц-консорт сообщил жене эту новость, освободив ее от наиболее «отвратительных подробностей», а потом написал чрезвычайно пространное и преисполненное горечи письмо сыну, в котором откровенно изложил все возможные последствия его постыдного греха. При этом он не преминул напомнить, в частности, что эта женщина может родить от него ребенка или представить чужого в качестве его собственного.

В конце письма он сообщил, что слишком подавлен горем и вряд ли сможет встретиться с сыном в ближайшее время, но заверил при этом, что «готов сделать все возможное, чтобы защитить его от вероятных негативных последствий чудовищного поступка». Но только в том случае, добавил отец, если сын признается во всем.

Принц Уэльский действительно признался во всем, но решительно отказался назвать имена тех молодых офицеров, которые были виновны в его моральном падении. Фактически он покаялся в содеянном и тем самым вернул сочувствие отца, который признал его отказ предать друзей достойным всяческой похвалы. Если бы сын сообщил ему имена тех офицеров, то тем самым признался бы в собственной трусости и предательстве. А все остальное он выложил начистоту, сопроводив свой рассказ выражением искреннего сожаления.

Принцу-консорту понравилось, что его письмо вызвало у сына искреннее раскаяние, он был готов простить сыну все прегрешения. Однако при этом он понимал, что никакое прощение со стороны родителей не сможет восстановить пошатнувшуюся репутацию сына и вернуть ему то состояние невинности и чистоты, которое он утратил навсегда, окунувшись в это «грязное лоно разврата». Стало быть, вопрос о женитьбе приобрел еще большую остроту.

22 ноября 1861 г., то есть два дня спустя после написания этого знаменательного письма с выражением сочувствия и прощения, принц Альберт отправился с инспекционной поездкой на место строительства военного колледжа и Королевской военной академии. Был сырой и холодный день, и он вернулся в Виндзор смертельно уставший и изнемогающий от ревматической боли в спине. На следующий день принц Альберт почувствовал себя простуженным, что вместе с постоянным беспокойством о судьбе сына привело к появлению хронической бессонницы. «Альберт не спит ночами после того печального случая с сыном, — грустно отметила королева. — Это подорвало его здоровье, лишило сил и привело к смертельной усталости».

Несмотря на свою болезнь, принц Альберт все же решил навестить сына в Кембридже, откровенно поговорить с ним, убедить в том бесчестье, которое тот навлек на себя и свою семью, а самое главное — уговорить его поскорее жениться. Он выехал из дома 25 ноября, пребывая в ужасном состоянии. В течение двух недель он глаз не сомкнул и не оправился от болезни. Несмотря на холодный дождливый день, они с сыном вышли погулять, увлеклись разговором и заблудились в окрестностях Кембриджа. А когда вернулись в Мэдингли-Холл, где проживал принц Уэльский, принц Альберт почувствовал себя совершенно разбитым и истощенным. «У меня полный упадок сил, — пожаловался он старшей дочери пару дней спустя, — Я пережил слишком много неприятностей (о сути которых прошу не задавать сейчас никаких вопросов), в результате чего уже две недели не могу уснуть. И в этом состоянии я умудрился жутко простудиться и уже в течение четырех дней страдаю от невыносимой головной боли и острых приступов ревматизма».

36. СМЕРТЬ ПРИНЦА-КОНСОРТА.

«Должен сказать вам по секрету, что требуется немало усилий, чтобы предотвратить ее нервный срыв».

«Дорогой папа... не совсем здоров, — сообщила королева своей дочери. — Он страдает от простуды, невралгии и глубокой депрессии. Самое ужасное, что он потерял покой и сон, причем в большей степени, чем когда бы то ни было раньше. И все это было вызвано тем несчастьем, которое свалилось на нас обоих, но на него в особенности. Он сильно переживал из-за всей этой печальной истории, что и подорвало его жизненные силы. Никогда еще я не видела его таким усталым и подавленным».

Вскоре после возвращения принца-консорта из Кембриджа в Виндзор пришел черновик дипломатической ноты протеста, который поверг его в уныние. Британский почтовый пароход был задержан американскими военными судами неподалеку от берегов Соединенных Штатов, где в апреле 1861 г. под Чарльстоном уже прогремели первые выстрелы гражданской войны. На борту британского судна находились два представителя Конфедерации южных штатов, заявившей об отделении от Союза. Эти люди направлялись в Европу, были захвачены северянами и доставлены в Нью-Йорк, что вызвало возмущение по всей Англии. В проекте ноты протеста британское правительство потребовало выплаты репараций за нарушение международного права, причем в таком провокационном тоне, что, по мнению принца-консорта, это неизбежно привело бы к войне между Англией и северными штатами.

Несмотря на острое недомогание, принц Альберт встал в семь часов утра после бессонной ночи и приступил к написанию меморандума для королевы, в котором предлагал выработать более спокойную ноту, чтобы дать американцам возможность освободить «несчастных пассажиров», сохранив при этом чувство собственного достоинства. В конце концов кабинет министров принял предложенные принцем Альбертом поправки, одобрил подписанный королевой проект и таким образом избежал войны с Соединенными Штатами. На копии этого документа королева позже отметила на полях: «Этот проект стал последним документом, к составлению которого приложил руку мой любимый Принц. Он был очень болен в этот момент, и когда принес его ко мне на утверждение, то откровенно признался: «Я с трудом держал ручку».

В воскресенье принц-консорт с превеликим трудом заставил себя пойти в церковь, но так и не прикоснулся к еде ни до церковной службы, ни после нее. А потом рано лег спать и снова провел бессонную ночь. На следующий день королева записала в дневнике, что весь день «нервничала и не находила себе места». «Мой дорогой Альберт даже не оделся, а лежит на софе в пижаме... Он все время повторяет, что уже никогда не поправится! А мы все наперебой убеждаем его в том, что это глупость, о которой даже не стоит говорить». Он и раньше неоднократно говорил жене, что не будет цепляться за жизнь. «Мне осталось очень мало... Я уверен, что если серьезно заболею, то уже никогда не выкарабкаюсь. Поэтому нет никакого смысла бороться за жизнь. У меня нет никакого стремления сохранить жизнь любой ценой».

Глубоко озабоченная фатализмом мужа, королева с большим раздражением прочитала письмо лорда Пальмерстона, в котором тот предлагал позвать доктора Роберта Фергюсона, весьма авторитетного специалиста, который присутствовал при рождении всех детей королевы. Она сердито ответила ему, что в этом нет абсолютно никакой необходимости, поскольку за здоровьем принца-консорта самым тщательным образом следят доктора Джеймс Кларк и Уильям Дженнер; последний — самый уважаемый врач страны, которого назначили главным врачом королевской семьи после трагической гибели в железнодорожной катастрофе его предшественника, доктора Уильяма Бэйли. Королева сообщила премьер-министру, что в течение нескольких дней у принца Альберта «наблюдается высокая температура от простуды», которая не дает ему возможности уснуть ночью, но это неоднократно бывало в прошлом, и есть все основания надеяться, что через несколько дней все «пройдет». «Ее величеству очень не хотелось бы поднимать ложную тревогу и будоражить общественное мнение беспочвенными слухами, когда для этого нет абсолютно никаких оснований. Поэтому вряд ли стоит посылать еще за одним врачом, который к тому же никогда не посещает королевский дворец без особых на то причин».

А «добрый старый сэр Джеймс», который, как обычно, больше был озабочен душевным здоровьем королевы, всячески уверял ее, что «для беспокойства нет абсолютно никаких причин, причем не только в данный момент времени, но и в будущем». И все же, несмотря на сердитое письмо лорду Пальмерстону, королева пребывала в «величайшем смятении», часто переходящем в «агонию отчаяния». Она беспрерывно плакала, что не преминула отметить в своем дневнике, и не видела никаких реальных признаков «улучшения состояния моего дорогого и любимого Альберта, который уже никого не слушал, никого не замечал и совсем перестал улыбаться».

В течение двух последующих ночей принц Альберт проявлял «чрезмерное беспокойство», бессмысленно бродил из комнаты в комнату и часто натыкался на обливающуюся слезами супругу. «Во время болезни, — докладывал сэр Чарльз Фиппс, личный казначей принца, лорду Пальмерстону, — он часто впадает в состояние глубокой депрессии и перестает реагировать на происходящее. А королева становится нервной и так легко возбудимой, что приходится проявлять все меры предосторожности... Должен сказать вам по секрету, что требуется немало усилий, чтобы предотвратить ее нервный срыва. Именно поэтому я полагаю, что любая попытка пригласить во дворец еще одного знаменитого доктора может напугать ее, тем более что самому принцу уже и так надоели постоянные визиты придворных врачей. Сэр Джеймс Кларк находится во дворце каждый божий день и с трудом поспевает навещать свою жену, которая серьезно больна и сейчас находится в Бэгшот-парке — в том самом доме, который предоставила в ее распоряжение сама королева. И доктор Дженнер постоянно находится у постели больного, и мистер Браун, Виндзорский аптекарь, не отходит от него ни на шаг. А кто лучше этих людей знает состояние принца Альберта и особенности его организма? Поэтому сама мысль о необходимости привлечь еще каких-то врачей ужасно раздражает королеву... Ей нужно как можно чаще сообщать подбадривающие сведения относительно состояния мужа и поддерживать ее морально».

К 6 декабря принцу стало намного лучше, и королева с облегчением вздохнула. Он попросил ознакомить его с последними новостями, внимательно рассмотрел план дома, составленный его второй дочерью, принцессой Алисой, и ее будущем мужем, и все это время улыбался жене. «Я нашла моего дорогого Альберта веселым и жизнерадостным, — записала королева в дневнике. — Когда я вошла к нему с нашей младшей дочуркой Беатрис, он поцеловал ее в щечку, а потом долго смеялся над тем, как она читает новые французские стихотворения, которые я заставила ее выучить».

Однако уже на следующий день состояние принца Альберта снова ухудшилось. Резко усилились боли в животе, что привело врачей к выводу, что у него тифозная лихорадка, но на самом деле его болезнь вполне могла быть вызвана раком желудка. В этот день в дневнике королевы появилась следующая запись: «Я вернулась в свою комнату и долго плакала. Боже мой, как мое сердце не разорвалось в этот момент! Я находилась в состоянии самой настоящей агонии, которая превосходила все предыдущие неприятности, вместе взятые. Боже праведный, спаси и сохрани его... Иногда мне кажется, что я живу в каком-то кошмарном сне. Мой любимый ангел лежит в спальне на кровати, а я сижу у его изголовья, смотрю на него и беспрестанно плачу».

В воскресенье, после очередной бессонной ночи, в течение которой принц Альберт снова ходил взад и вперед по всем комнатам с каким-то «странным и диким взглядом», его настроение колебалось между подчеркнуто деликатным отношением к жене, когда он называл ее нежными именами и гладил по щеке, и раздражительно-агрессивным, когда он терпеть ее не мог и отворачивался в сторону. А однажды он даже ударил ее по руке, когда она пыталась что-то объяснить вошедшему в комнату доктору Дженнеру. Позже принц Альберт попросил, чтобы его перенесли в Голубую комнату, где сквозь окно пробивались яркие лучи зимнего солнца, а из соседней комнаты доносились звуки пианино, на котором принцесса Алиса исполняла его любимую мелодию «Прочный оплот — это наш Бог». Он внимательно слушал музыку и тихо плакал.

Язык принца стал необыкновенно сухим, толстым и покрылся какими-то странными пятнами. Дело дошло до того, что придворные доктора обратились к премьер-министру с просьбой привлечь дополнительных специалистов, несмотря на резкие возражения королевы и возможное недовольство самого принца. «Он чрезвычайно подавлен, — писал Пальмерстону сэр Чарльз Фиппс. — Нет никаких сомнений, что преждевременная смерть короля Португалии Педро V, который скончался от непомерного тифозного жара, была вызвана аналогичными причинами. Если бы принц Альберт узнал о симптомах этой болезни, он бы окончательно упал духом. Любое беспокойство или чувство тревоги может обострить заболевание нервной системы принца Альберта и стать причиной безвременной кончины. Именно поэтому надо проявлять максимальную осторожность и тонкое чувство такта, чтобы не возбудить подозрения принца привлечением других врачей».В конце концов кабинет министров пришел к выводу, что необходимо проконсультироваться с другими специалистами. Через некоторое время были вызваны доктор Уотсон, весьма уважаемый медик и один из личных врачей королевы, и сэр Генри Холланд, хотя лорд Кларендон не доверял последнему, как, впрочем, не доверял и Джеймсу Кларку. Он считал, что ни одному из них нельзя доверить даже «больную кошку».

Вскоре после прибытия в королевский дворец доктор Уотсон сообщил премьер-министру, что принц Альберт «очень болен» и что не следует возлагать слишком больших надежд на медицину. Впрочем, в это время и сам принц Альберт уже прекрасно понимал, как «тяжело» он болен. Когда принцесса Алиса сказала ему, что написала письмо Вики и сообщила, что его болезнь стала слишком серьезной, он ответил: «Ты сказала не то. Надо было сказать, что я умираю».

Однако на следующий день ему опять стало легче. «Он много ходит, — писала королева, — и говорят, что это очень полезно, хотя меня это очень беспокоит, так как не похоже на моего дорогого ангела... Боже мой! Какое страшное время!» Утром 11 декабря королева вошла к нему в комнату и нашла его сидящим на кровати. «Он положил мне на плечо свою голову, и я заметила, что его красивое и дорогое для меня лицо стало совсем тонким и изможденным. Через некоторое время он повернулся ко мне и сказал: «Мне так уютно у тебя на плече, моя малышка». Королева так обрадовалась кажущемуся улучшению его самочувствия, что 13 декабря решила немного прогуляться во дворе. Но как только она ушла, в комнату ее фрейлины леди Огасты Брюс, ее постельничий, сестры главного воспитателя принца Уэльского, вбежал доктор Дженнер и с ужасом в глазах сообщил, что принц Альберт «находится в таком состоянии, что может в любую минуту умереть у него на руках». Когда королева вернулась с прогулки, он решил, что нужно немедленно сообщить ей о том, что произошло в спальне во время ее отсутствия. Эту нелегкую задачу взяла на себя леди Огасты, которая без промедления отправилась в комнату королевы. «Я была в ее комнате одна и наблюдала за ее поведением, — вспоминала она потом в беседе со своей сестрой. — Я часто слышала слова: «моя страна, что теперь будет с моей страной», «я, конечно, могла хоть как-то пережить свое собственное горе, но горе всей страны...» Она повторила это несколько раз».

Услышав эту новость, королева снова разрыдалась, но потом взяла себя в руки и быстро направилась в спальню мужа. Она увидела его «спокойно лежащим на кровати и абсолютно умиротворенным». Он назвал ее «доброй женушкой» и поцеловал «так нежно, как обычно всегда делал раньше». «Она погладила его по руке, а потом поправила сбившиеся в пучок волосы мужа. Только потом она вспомнила, что это был дурной знак. Странно! Это выглядело так, словно она готовила его к какому-то далекому и совершенно необычному путешествию». Королева прижала к себе его исхудавшие руки, он поцеловал ее, потом тяжко вздохнул, но «не от боли, а будто чувствовал, что покидает меня, и снова положил голову мне на плечо».

На следующее утро она пришла к нему в семь часов, как обычно делала в предыдущие дни, получив предварительно довольно подробный отчет о его самочувствии за прошедшую ночь.

«В тот день было ясное зимнее утро, — вспоминала королева, когда нашла в себе силы собраться с мыслями. — Солнце только поднималось и ярко освещало все вокруг... Никогда не смогу забыть, как прекрасен был в то утро мой любимый муж, лежащий на белоснежной простыне с освещенным ярким солнцем лицом. Его глаза были необыкновенно ясными и глядели так, словно он не замечал меня... Сэр Джеймс поспешил заверить, что у него есть надежда на лучшее, и его тут же поддержал доктор Дженнер, но я видела, что они были чем-то очень озабочены. И больше всех сэр Холланд. Все они находились рядом, в соседней комнате, и я была вместе с ними. Я спросила, могу ли я выйти на некоторое время, чтобы подышать свежим воздухом. Они дружно согласились, но предупредили, чтобы я далеко не отходила и не отлучалась больше чем на полчаса. Я пошла на террасу вместе с Алисой. Где-то вдали играл военный оркестр. Я неожиданно расплакалась и вернулась в дом... Сэр Джеймс по-прежнему утешал меня надеждой на лучшее и постоянно повторял, что видел гораздо более тяжелые случаи. Но дыхание его становилось всё хуже и хуже... Я снова расплакалась, заламывала от отчаяния руки и все время повторяла, что не смогу прожить без него».

Послали за принцем Уэльским, и через некоторое время все дети пришли в комнату. Он улыбнулся им, но не сказал ни слова. Королева наклонилась над мужем и тихо прошептала ему по-немецки: «Это твоя маленькая жена». Принц Альберт едва заметно кивнул. Она спросила, не хочет ли он поцеловать ее. Он выполнил ее просьбу и затих, как будто уснул. «Я вышла из комнаты на минутку, — продолжала королева, — и села на пол, не в силах подавить в себе приступ отчаяния. Все попытки окружающих утешить меня делали только хуже». А в комнате принцесса Алиса повернулась к леди Огасте Брюс и прошептала: «Это предсмертный хрип». Принцесса позвала мать, которая, войдя в комнату, всплеснула руками и сказала: «Это конец. Я знаю это. Я уже видела это раньше».

«Я взяла его за руку, которая была уже холодной, и села рядом с ним, — писала королева в своем дневнике. — Все было кончено... Я встала, поцеловала его холодный лоб и громко вскрикнула: «О, мой дорогой!» После этого я опустилась на колени перед его кроватью и застыла, не в силах молвить ни единого слова. Я даже плакать уже не могла! Через некоторое время я легла на диван в Красной комнате, а все джентльмены входили ко мне, целовали руку и пытались хоть как-то утешить. Я старалась поговорить с каждым из них».

Один из придворных, воспитатель принца Артура сэр Говард Элфинстон, так описывал эту сцену: королева лежала на софе, принцесса Алиса опустилась на колени рядом с ней и держала ее за руку. Принцесса Елена громко всхлипывала, а принц.

Уэльский стоял перед матерью, пораженный случившимся, но молчал. Элфинстон не знал, что сказать ей в такую минуту, а королева протянула ему руку и с невероятным усилием выдавила из себя: «Вы не покинете меня? Вы поможете мне?».

«Я был тронут ее горем, — записал Элфинстон в дневнике, — сказал несколько слов и поспешил удалиться, чтобы попрощаться с принцем-консортом. Он лежал в соседней комнате со спокойным и умиротворенным лицом. Принц ушел из жизни без борьбы и даже без единого слова... Он умер в той же самой комнате, что и король Вильгельм IV... За неделю до этого он сказал принцессе Алисе, что скоро умрет... Он даже не пытался бороться за жизнь с того самого момента, когда почувствовал себя плохо. Вероятно, в этом состоянии он часто вспоминал свое детство в отчем доме, слышал щебет птиц в лесной чаще Кобурга и представлял, что вернулся в свой милый, уютный и очень теплый родительский дом, который так отличался от холодной и угрюмой Англии».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1861-1901.

37. СКОРБЯЩАЯ ВДОВА.

«Никого не осталось из тех, кто мог бы обнять и прижать к своему сердцу».

Принц-консорт как-то сказал про королеву, что она «в большей степени живет прошлым и будущим, чем настоящим». После его смерти королева со всей глубиной своей страстной натуры отдалась прошлому и воспоминаниям о своем покойном муже. Она сама не могла забыть его и другим не позволяла. Даже своему самому младшему сыну, который в то время поправлял здоровье в Каннах, она написала следующее:

«Ты, несомненно, будешь сожалеть, если узнаешь, что твоя бедная мама сейчас убита горем и чувствует себя более несчастной, чем любое другое существо на этой грешной земле! Мне так не хватает твоего драгоценного и любимого папочки... Свою маму, мой дорогой малыш, ты найдешь страшно исхудавшей, постаревшей, ослабевшей, поэтому тебе нужно постараться хоть как-то успокоить меня, но, если откровенно, такая задача сейчас никому не по силам, поскольку никто не сможет заменить того, кого я потеряла».

Королева отослала мальчику две фотографии отца, которые рекомендовала ему поместить в рамки, но только не в черные, и попросила его всегда держать их перед собой. Кроме того, она послала ему локон умершего отца, который был упрятан в небольшой медальон. Мальчик должен был носить этот медальон на шее и всегда помнить о своем дорогом папочке. А еще она отправила юному принцу один из носовых платков отца, который всегда должен был находиться у него в кармане.

Траурные мероприятия коснулись не только родных покойного принца-консорта, но и придворных. При королевском дворе все должны были соблюдать траур и облачаться в траурные одеяния вплоть до конца 1863 г., а в 1864 г. все фрейлины и многочисленные служанки могли носить платья лилового, фиолетового, белого и серого цвета, не допуская никаких вольностей в одежде, впрочем, и лиловый цвет вскоре был не разрешен. Таким образом, придворным было строго-настрого запрещено носить яркие платья, в особенности если они модного покроя. А одежда самых близких придворных королевы не должна была отличаться более светлыми оттенками, чем одежда ее величества. По словам одной из придворных дам, все дамы при дворе «погрузились в самый мрачный траур из всех, которые когда-либо случались в королевском дворце».

Даже королевские слуги самого низшего разряда были обязаны до конца 1869 г. носить черные повязки на левой руке, а принцесса Алиса не снимала траур даже во время своей свадьбы с принцем Фридрихом Вильгельмом Людвигом Гессенским. Свадебная церемония проходила в июле 1862 г. и, по словам самой королевы, больше напоминала похороны, а не свадьбу. Траурные знаки появились даже на официальных бумагах королевы. Она приказала убрать все предыдущие официальные бланки и изготовить новые, с широкими черными полями, на которых простые буквы становились совершенно незаметными. Все многочисленные секретари королевы вплоть до ее смерти мучились с такой корреспонденцией и долго не могли привыкнуть к ней[38].

В первое же утро своего вдовства королева отправилась в комнату любимого мужа, чтобы еще раз взглянуть на его черты. Несмотря на строгое предупреждение врачей, она не смогла удержаться и поцеловала его одежду. После этого она приказала сфотографировать каждый угол его комнаты, чтобы сохранить на многие годы ее внешний вид в момент того трагического события, которое коренным образом изменило всю ее жизнь. Вскоре после этого лорд-гофмейстер издал специальный меморандум, в соответствии с которым комната принца-консорта «должна оставаться в своем нынешнем виде и никоим образом не подлежала изменению в будущем».

Кроме того, королева распорядилась, чтобы вся одежда покойного супруга каждый вечер лежала на его кровати, а в ванной комнате всегда стоял кувшин с горячей водой. Между двумя кроватями в комнате королевы был поставлен бюст принца Альберта, а над ним висел его большой портрет, украшенный вечнозелеными растениями. Помимо всего прочего каждый день служанка приносила на его подушку свежие цветы. А стакан, из которого принц Альберт принял свои последние лекарства, простоял на тумбочке более сорока лет. На рабочем столе принца-консорта сохранялись нетронутыми все его бумаги, как будто он сам должен был убрать их с минуты на минуту. По воспоминаниям Бенджамина Дизраэли, все посетители Виндзорского дворца должны были расписываться в его книге, как, впрочем, и в книге королевы, показывая тем самым, что они навестили принца-консорта.

На дверь Голубой комнаты по приказу королевы прикрепили табличку, извещавшую всех входящих о том, что в этой комнате все должно оставаться в том виде, в каком находилось при жизни принца-консорта. На самом же деле вскоре после похорон принца Альберта потолок его комнаты перекрасили и из нее убрали китайский фарфор, некоторые картины и даже мраморный бюст хозяина. Аналогичные таблички были прикреплены на дверях комнат Виндзорского дворца, а также в других королевских резиденциях. Сие должно было, по мнению королевы, напоминать гостям, что ко всему этому приложил руку принц-консорт. А сама королева сфотографировалась в задумчивой позе убитой горем жены, со скорбью взирающей на бюст покойного супруга. Перед тем как лечь спать, королева клала рядом с собой пижаму Альберта и долго гладила ее, словно прикасаясь рукой к мужу. Утром в ее спальню входила четырехлетняя принцесса Беатриса, как это было заведено еще при отце, когда девочка регулярно являлась по утрам, чтобы поболтать с ним. Однажды малышка вошла к матери и задумчиво посмотрела на нее. «Как жаль, — сказала она, — что я была слишком маленькой и не могла присутствовать на вашей свадьбе».

В Осборне все было так же, как и в Виндзоре. Лорд Кларендон, посетивший загородную резиденцию королевы в марте 1862 г., отметил, что иногда было «трудно поверить», что принц Альберт больше никогда не появится в этом дворце, так как все в нем напоминало о его существовании. Даже на рабочем столе всё было разложено в том порядке, к которому он привык: «Его ручки, книги, носовой платок и свежие цветы в вазе. Даже часы шли, как будто были заведены рукой прежнего хозяина».

В память о принце-консорте было воздвигнуто множество памятников и бюстов во всех местах, которые он когда-либо посещал. Так, например, в церкви Святого Георгия рядом с усыпальницей короля Генриха IV было установлено мраморное изображение принца, поддерживаемое крыльями четырех ангелов. Позже в память о принце здесь была построена мемориальная часовня. Огромный памятник принцу работы известного мастера Джозефа Дарема был возведен в Королевских садах в южном районе Кенсингтона, где, по словам королевы, ее муж провел последние месяцы своей жизни. Еще один бронзовый бюст принца-консорта, выполненный Чарльзом Бэконом, был установлен в Холборн-Сиркесе[39].

Памятные знаки из камня были установлены во дворе летней резиденции Балморал, а также в парке Виндзорского дворца. В 1866 г. открылся первый муниципальный памятник работы Томаса Торникрофта в Вулверхэмптоне. Вскоре после этого лорд Кларендон инициировал появление большого количества памятников по всей стране, причем на многих из них принц-консорт был изображен в традиционном одеянии рыцарей ордена Подвязки. Лорд способствовал также созданию огромного количества бань и прачечных, названных именем Альберта. Как отметил сам лорд Кларендон, королева не возражала против подобного рода мемориалов, «поскольку понимала в искусстве не больше, чем в китайской грамоте».

Вскоре после смерти принца Альберта в Лондоне была образована комиссия для обсуждения перспектив создания национального мемориала. После долгих размышлений и консультаций королева остановила свой выбор на готическом проекте Джорджа Гилберта Скотта, который был воплощен в жизнь в июле 1872 г. и получил название Мемориала Альберта. К тому времени принц Уэльский открыл в Кенсингтоне Королевский Альберт-Холл, посвященный развитию науки и искусства. А на территории Фрогмора, рядом с мавзолеем герцогини Кентской, был заложен фундамент королевской усыпальницы, где должен был быть похоронен прах принца Альберта, и где собиралась упокоиться сама королева Виктория. При этом королева вдохновлялась примером мавзолея Хоксмура в Касл-Ховарде, который она посетила еще во время визита в Йоркшир в 1850 г., а также готическим мавзолеем принцессы Шарлотты в Клэрмонте. Кроме того, королева неплохо знала семейный мавзолей в Кобурге, который она назвала в 1860 г. «прекрасным и веселым». По ее замыслу, мавзолей во Фрогморе должен быть таким же прекрасным, вдохновенным и украшенным внутри живописным орнаментом, выполненным в духе Рафаэля, которого принц Альберт считал величайшим художником всех времен и народов. Общая стоимость этого мемориала приближалась к 200 тысячам фунтов[40].

Этот мавзолей был построен год спустя после смерти принца Альберта по проекту его бывшего художественного советника профессора Людвига Грюнера и архитектора А. Хумберта. Он был освящен Сэмюэлом Уилберфорсом, епископом Оксфордским, который считал изображение скорбящей королевы и оставшихся без отца детей самым трогательным монументом из всех, которые ему доводилось видеть. На следующий день туда перенесли гроб с телом принца Альберта, а позже была доставлена надгробная плита из куска серого абердинского гранита работы Карло Марочетти.

Хотя королеве было всего сорок два года, но к ней пришла уверенность и даже появилась надежда на то, что скоро, возможно, даже через год, ее тело также будет помещено под своды сооруженного семейного мавзолея и она упокоится рядом с мужем. Она действительно много думала о близкой смерти и «этим занимала все свои помыслы».

Придворные королевы были крайне удивлены пессимистическими настроениями Виктории в первые годы ее вдовства и ее фатальной покорностью Божественной воле. Многим в то время казалось, что она делает все возможное, чтобы следовать совету покойного мужа и «воспринимать все так, как велел Господь». Именно поэтому она всегда старалась помнить, что «главная задача в жизни» заключается в том, чтобы «контролировать свои чувства». Сэр Чарльз Фиппс сообщал лорду Гладстону, тогда еще министру финансов, что «королева, несмотря на горе тяжелой утраты, прекрасно держит себя в руках и демонстрирует редчайшее самообладание». На следующий день Фиппс снова написал, что за исключением пароксизмов отчаяния королева «превосходно контролирует свои чувства» и по-прежнему преисполнена решимости «до конца исполнить свой долг перед страной».

В первые несколько дней после смерти мужа королева действительно безразлично подписывала какие-то бумаги и просматривала важные государственные документы. «Увы, — продолжал Фиппс, — похоже, что она просто не осознала еще постигшей ее утраты, а когда все поймет, то мне даже страшно подумать о том, что ее ожидает... Трудно сказать, что произойдет, когда она обнаружит, что рядом с ней нет того человека, на помощь и поддержку которого она полагалась в лучшие годы своей жизни?».

А когда королева действительно осознала всю горечь потери, на нее невозможно было смотреть. Казалось, что несчастье и одиночество лишили ее воли к жизни. «Она стала вникать во все подробности болезни мужа, — жаловался лорд Кларендон, — много говорила о том, как он выглядел после смерти... И всё это снова швыряло ее в новый пароксизм горя и отчаяния».

«Как я могу жить после того, как своими глазами увидела, что натворила? — спрашивала она у кронпринцессы со слезами на глазах. — Я, которая денно и нощно молила Бога, чтобы мы умерли вместе, в конце концов пережила его! Я, которая находилась в его нежных объятиях, и благословляла каждый день своего счастья в те священные ночные часы, и была абсолютно уверена, что ничто на свете не разлучит нас! Я ощущала себя такой спокойной, такой защищенной и всегда повторяла: «Бог защитит нас». Я молилась за него... О Боже мой! Боже мой! Не знаю, что происходит со мной сейчас». Она думала о своей смерти как «величайшей милости», поскольку «радость и счастье — все это в прошлом».

«Бедная королева не подает никаких признаков улучшения, — говорил лорд Кларендон герцогине Манчестерской в середине марта 1862 г. — Ее единственным утешением относительно будущего является твердая убежденность в том, что она может и должна скоро умереть. Ей сейчас намного хуже, чем тем, у кого в сходной ситуации есть родные и близкие, которые всегда могут успокоить. Она слишком одинока и оторвана от внешнего мира».

Королева стала подумывать о самоубийстве, но потом оставила эту глупую мысль. «Чей-то голос сказал мне от Его имени, — писала она своей старшей дочери в Германию, — "Нет, терпи и живи"». Надо заметить, что кронпринцесса сама с трудом справлялась с постигшим их горем. «Почему земля не поглотила меня? — спрашивала она. — Он был слишком добр и слишком совершенен для земли и всегда почитал Господа Бога. Я поклонялась своему отцу, боготворила его с такой страстью, которая значительно превосходит обычные чувства дочери». Каждую ночь он приходил к ней во сне, а однажды она «взяла его за руку и долго целовала ее, а потом рыдала над ней и никак не хотела отпускать». В марте 1862 г., то есть три месяца спустя после смерти отца, ей позволили навестить свою мать в Англии. «Мама ужасно грустная, — сообщила она своему мужу. — Она все время плачет, постоянно бродит по пустой комнате и даже спит с одеждой папы и укрывается его старым пальто! Она все еще любит его, словно они поженились только вчера... Она испытывает такие же чувства, что и твоя верная женушка... и всегда тоскует по своему мужу».

«Принц действительно был моей второй сущностью, — писала королева, — моей душой и всей моей жизнью... Я жила только для него и через него, мой небесный ангел! Думаю, что в мире никогда не было такого сердечного союза, такого искреннего доверия друг к другу и такого понимания между двумя людьми... Я все время пытаюсь думать и чувствовать, что по-прежнему живу только с ним, и это чистое чувство вдохновляет меня и ведет по жизни... В этом мире не осталось никого, кто мог бы обнять Меня и прижать к своему сердцу... О, как я люблю его! Как восхищаюсь им! Как обожаю его прекрасные черты! Как мне сейчас недостает его! Как все это ужасно и горько».

Подавленная своим неизбывным горем, королева не могла спокойно наблюдать за счастливыми супружескими парами и со свойственной ей откровенностью говорила об этом. Она часто раздражалась, увидев счастливых людей, и считала это несправедливым и неправильным. «Я не могу спокойно наблюдать за тем, как какой-то человек идет вместе с женой», — признавалась она. Королева даже не могла с прежней радостью смотреть те спектакли, которые устраивали для нее дети. Как и прежде, она аккуратно записывала свои впечатления в дневник, но однажды призналась Элфинстону, что если порой «не аплодирует и не слушает детей, то только потому, что в памяти неожиданно всплывает счастливое прошлое, то время, когда все эти спектакли организовывал сам принц... Эти воспоминания настолько подавляют ее, что она просто сидит с отсутствующим видом»[41].

Когда королева уехала в Балморал, ее душевные страдания усилились, потому что там практически все напоминало ей о муже. Ей постоянно чудилось, что она слышит его шаги или его голос. «О, дорогое мое дитя, — писала она кронпринцессе, — его предсмертная агония, его комната, его личные вещи, шляпа, килт — Боже мой, здесь все напоминает мне о нем». А в следующем году она сказала королеве Августе, что эти «дикие, угрюмые и очень одинокие горы» успокаивают ее. «Все горы, леса и скалы, кажется, говорят мне о нем». В такие моменты ей ничего не хотелось, кроме как сидеть, тихо плакать, жить только мыслью о нем и ни о чем больше не думать. Горе стало частью ее жизни, необходимостью, без которой она уже «не могла существовать».

Многие люди из королевского окружения стали всерьез опасаться, что королева потихоньку сходит с ума. «Бедная королева», — говорили они друг другу, с тревогой наблюдая за тем, как она сидит в гордом одиночестве и стучит белыми пальцами себя по лбу, словно проверяя, в своем ли она еще уме. Однажды она призналась лорду Кларендону, что у нее действительно возникают мысли, что она лишается рассудка. А Кларендон, в свою очередь, рассказал лорду Стэнли, что принц-консорт часто делился с ним опасениями насчет душевного здоровья королевы и считал своей обязанностью «следить за состоянием ее ума». За ней надо «следить каждую минуту и каждый час, — говорил он, — примерно так же, как кошка следит за норкой мыши».

Придворные часто замечали, как королева смотрела на бюст принца Альберта перед тем, как подписать тот или иной государственный документ. Некоторые из них даже слышали, как она тихо спрашивала, одобряет ли он ее решение. «Она действительно верит, — говорил лорд Кларендон, — что принц пристально наблюдает за ней, за каждым ее действием. Фактически она никогда не переставала общаться с его духом». Принц так много сделал для нее в прошлом, так часто руководил ее поступками, что она просто не понимала, как теперь будет жить без него, и обвиняла его в том, что он неожиданно покинул ее, бросил на произвол судьбы, не стал бороться за свою жизнь до последнего и безвольно покорился смерти. «Он умрет, — жаловалась она лорду Дерби незадолго до кончины мужа, — он, кажется, совсем не хочет жить». А чуть позже она повторила свою мысль. «Он умер оттого, что просто-напросто отчаялся в своих попытках отстоять жизнь». И как бы в упрек мужу королева часто называла себя «брошенным ребенком».

Физическое здоровье, на которое королева никогда прежде не жаловалась, стало ухудшаться от чрезмерных психических перегрузок. Она заметно потеряла в весе и совершенно не могла сосредоточиться на каком-то одном предмете. Кроме того, часто жаловалась на ужасные головные боли, на учащенный пульс, а самое главное заключалось в том, что она впервые в жизни стала мерзнуть. Королева также сетовала, что стала слишком забывчивой, ничего не запоминает и вообще понапрасну теряет драгоценное время. Состояние прострации, объясняла она королю Леопольду, было вызвано прежде всего огромными физическими и психическими перегрузками, а также той невероятной ответственностью, которая легла на ее плечи после смерти мужа. Она пыталась хоть как-то успокоить себя и поэтому старалась чаще вспоминать счастливые годы жизни, постоянно возрождать в памяти все достоинства и недостатки мужа, его манеру есть слишком торопливо, из-за чего постоянно ворчала на него, а также его ужасную привычку отправляться спать сразу же после ужина. «Мой дорогой, — всхлипывала королева, — боюсь, я слишком часто наседала на тебя с упреками и обидами».

38. ЦЕРКОВНЫЕ ПРОПОВЕДИ И СЛУЖБЫ.

«Он нравится мне как человек, но не как епископ».

Королева погрузилась в собственное горе и с нетерпением ждала того момента, когда ее душа вновь встретится с душой принца Альберта после смерти. Она с таким негодованием отвергала все попытки успокоить себя или утешить добрым словом, как когда-то пресекла попытку священника доказать ей, что отныне она является невестой Христа. Тогда же она сказала, что «этот человек говорит ерунду». Более того, она сама признавалась настоятелю Виндзорской церкви Рэндаллу Дэвидсону, что иногда подвержена сомнениям в том, что загробная жизнь действительно существует. Правда, при этом добавила, что на самом деле все это мало ее волнует. Она все равно верит, что в той жизни ее душа будет находиться рядом с душой Альберта и что тогда уж выслушает его до конца. «Знаешь, моя дорогая, — говорила королева одной из своих внучек, — мне иногда кажется, что если я умру, то буду очень нервничать при встрече с твоим дедушкой, так как сделала много таких вещей, которые он ни за что на свете не одобрил бы».

«Я сейчас хорошо познакомилась со смертью, — писала королева старшей дочери, — и нахожусь намного ближе к этому невидимому миру». Она была абсолютно уверена, что ее муж внимательно наблюдает за ней и что она находится в постоянном контакте с его душой. Правда, при этом королева понятия не имела, с какими еще душами умерших людей она может там встретиться, и вообще не интересовалась тем, что будет с ними делать. А когда кто-то из придворных дам сказал ей, что все они скоро предстанут перед Авраамом, королева раздраженно заметила, что лично она вовсе не намерена встречаться с ним. , В том загробном мире, в котором она так надеялась встретить своего любимого мужа, не было ни ада, ни дьявола, так как сама мысль об этом казалась ей отвратительной и невыразимо ужасной. Однако при этом королева была склонна верить в оккультные науки, в сверхъестественные феномены и в непреодолимую силу магнетизма. Однажды в Осборне она принимала участие в спиритических сеансах и собственноручно вызывала духов давно умерших людей.

Как и Наполеон III, королева Виктория упрямо верила в символический смысл совпадений и магическую силу удачи, К примеру, она считала, что май является неудачным месяцем для заключения брака, поэтому всегда противилась, если кто-то из близких затевал свадьбу в это время. А 14 декабря, когда умер принц Альберт, навсегда стало для нее днем осуществления всех самых мрачных предзнаменований. Именно поэтому она очень расстроилась, когда узнала, что именно в этот день родился один из ее праправнуков, будущий король Георг VI. Дедушка этого ребенка принц Уэльский сообщал о рождении внука так, будто просил прощения. Мать ребенка была в отчаянии, что «это счастливое событие произошло в такой траурный для всей родни день». По этой причине королева долго не хотела быть крестной матерью мальчика и согласилась только тогда, когда ей сообщили, что родители решили назвать его Альбертом, Это имя стало для нее символом всего самого доброго и прекрасного в мире. Она так растрогалась, что подарила младенцу бюст принца Альберта.

С точки зрения христианской веры королеву Викторию можно считать вполне верующим человеком. Ей стало очень приятно, когда монахи-францисканцы пообещали, что будут молиться за нее, но католическую церковь она находила слишком помпезной, а ее обряды чересчур «странными и замысловатыми по сравнению с изящной простотой учения нашего Спасителя». Словом, у нее не было никакой склонности к католицизму, хотя, будучи в Швейцарии, она посетила один раз католическую мессу и осталась вполне довольной. Вместе с тем королева не терпела «никаких замечаний в адрес католической веры, которые зачастую были совершенно беспочвенными и оскорбительными для многих невинных и добропорядочных католиков». Однако «агрессивное поведение католических клерикалов» на похоронах короля Леопольда она расценила как «отвратительное попрошайничество».

Королева с сочувствием относилась к друзьям мистера Гладстона, которые называли себя сторонниками так называемого Оксфордского движения и отвергали практически все протестантские элементы в англиканской церкви. Иначе говоря, они выступали за возрождение дореформационной католической традиции и восстановление римско-католических идеалов XVII столетия. Королева считала их «католиками в душе», которые совершенно несправедливы в отношении англиканской церкви.

Она весьма неприязненно относилась к евангелической церкви и даже как-то заметила Дизраэли, что «строгие евангелические школы нанесли англиканцам не меньше вреда, чем католики». Особое неодобрение королевы вызывало их негативное отношение к театрам, танцам и строгое соблюдение субботы и воскресенья. «Я не очень одобряю наши тоскливые и скучные воскресные дни, — сказала как-то королева своей старшей дочери, —. так как считаю отсутствие невинных развлечений для бедных людей источником зла и многих несчастий». Королева всегда поддерживала и поощряла открытие воскресных картинных галерей и музеев, а когда правительство запретило воскресные выступления оркестров в парках, то выразила тут же свой протест премьер-министру по поводу столь «поразительной слепоты» сторонников подобного законопроекта. Вместе с тем она считала, что посещением церкви по воскресеньям ни в коем случае нельзя пренебрегать. « Позволь мне как твоей бабушке и крестной матери высказать еще одно напутственное слово, — заканчивала она письмо принцессе Виктории Гессенской. — Не пренебрегай своим долгом посещать церковь по воскресеньям, читать и перечитывать наиболее важные религиозные книги. Но ни в коем случае не увлекайся материалистическими произведениями, поскольку они вредны для каждого человека, и в особенности для людей молодых и неопытных».

Что же до епископальной церкви, то она накладывала такие же серьезные ограничения, как и правоверные иудеи, блюдущие субботу. «Знаете, — заметила однажды королева Гладстону, — я не очень-то хорошо отношусь к епископальной церкви». «Да, мадам, — грустно заметил тот, - мне это хорошо известно». Более того, королева зашла так далеко, что заявила, что не любит епископов. Когда леди Литтон посетила собрание большого количества епископов, королева не преминула заметить, что это была «чрезвычайно мерзкая вечеринка». «Однако ваше величество все же обожает некоторых епископов, — запротестовала леди Литтон. — К примеру, епископа Винчестерского». Королева действительно высоко ценила епископа Винчестерского, считая его человеком умным, обаятельным и обладающим прекрасными манерами. Рэндалл Дэвидсон, до того как стать епископом Винчестерским, был епископом Рочестерским. «Да, он мне нравится как человек, — ответила королева, — но не как епископ».

А когда епископ Дэвидсон переехал в Рочестер, королева написала очень сердитое письмо премьер-министру и строго отчитала его за то, что он не выполнил ее просьбу и не назначил Дэвидсона епископом в Винчестере. «Должна признаться совершенно откровенно, — высказалась она в послании, — что никогда еще не встречала человека, который сохранил бы прежние черты после назначения епископом. Надеюсь, что ничего подобного не произойдет с этим настоятелем».

Помимо того что королева Виктория неодобрительно относилась к епископам и резко критиковала христианскую церковь в целом, с не меньшим недоверием относилась она и к англиканским священникам. Однажды она сказала про одного человека, который был назначен воспитателем ее младшего сына, что тот «на редкость талантлив и к тому же прекрасно выглядит», но у него есть один недостаток — он священник. А в другом случае она выразила удивление, что священники так сильно убиваются по поводу бедных людей и прислуги. «Слуги — очень хорошие люди, — возмущалась она, — но почему бы не оставить их в покое?»[42].

Дневник королевы заполнен многочисленными нареканиями в адрес священников, которые устраивают слишком длинные службы и проводят чересчур длинные проповеди, во время которых она на старости лет просто теряла терпение. Герцог Портлендский вспоминал позже, что молодой кюре А.В. Бэйли, который позже станет настоятелем Виндзорской церкви, однажды обратился к сэру Генри Понсонби за советом относительно проповеди, которую должен был провести в присутствии королевы. Тот без колебаний ответил, что на самом деле «совершенно не важно, что ты будешь говорить, потому что королева плохо слышит. Самое главное, чтобы проповедь продолжалась не более пяти минут».

Больше всего королеве нравилось бывать в шотландской церкви. Именно в этом настоящем и истинном оплоте протестантизма она всегда чувствовала себя как дома и предпочитала ее всем другим религиозным учреждениям. «Я всегда была предана Шотландии и ее церкви, — заявила она однажды делегации шотландской церкви. — В этом смысле я ощущаю себя диссентеркой[43] и в еще большей степени пресвитерианкой». Основные преимущества шотландской церкви она видела в простоте церковной службы, в ясных и коротких проповедях и в спокойной рассудительности простых прихожан. Однажды она поразила окружение желанием во что бы то ни стало отвести своих придворных в шотландскую церковь, как сделала это со слугами в Балморале. А когда младший сын воспротивился этому, она очень разозлилась. «Позволь мне ясно и четко объяснить тебе, — сказала она сыну, — что твой священный долг участвовать во всех церковных мероприятиях вместе со мной. Я никогда еще не слышала ни единого сколько-нибудь серьезного возражения против таинства причастия вместе с родителями, в особенности если с такой просьбой выступает глава государства».

Королева с большой благодарностью вспоминала «восхитительные» проповеди «своего дорогого друга» и капеллана преподобного Норманна Маклеода, которого всегда слушала с огромным вниманием и постоянно выражала согласие кивком головы. «Все возвращались домой полностью удовлетворенными, — записала королева в дневнике после одной из таких проповедей. — От этого богослужения у меня даже в горле пересохло. Как приятно возвращаться из церкви в подобном настроении».

Такое же впечатление королева получила в следующем году от проповеди преподобного Джона Лэрда, приходского священника Эррола, который «наэлектризовал всех присутствующих своей удивительной и прекрасной проповедью. Она продолжалась не меньше часа, но все это время он держал верующих в состоянии напряжения». Это было в 1855 г., и с тех пор она больше никогда не сидела в церкви так долго. Королева не прерывала проповедника во время службы, как это часто делала королева Елизавета I, но при этом всем своим видом показывала, что он и так уже сказал все, что нужно.

39. ПРИНЦЕССА АЛЕКСАНДРА.

«Если бы только он был достоин такого сокровища, вот в чем загвоздка».

Через пять дней после смерти принца Альберта королева отправилась в Осборн, хотя ей очень не хотелось оставлять дворец, где в ожидании похорон лежал любимый покойный муж. По словам сопровождавшей королеву герцогини Атолльской, та выглядела убитой горем, а ее «молодое лицо (42 года) было прикрыто траурной шляпкой и казалось окаменевшим. Почему-то в этот момент королева напоминала несчастного ребенка, внезапно лишившегося родительской ласки и опеки». Она все время обнимала герцогиню, а та с сочувствием поглаживала ее руку и думала при этом, что нет ничего такого, что она не могла бы сделать для своей хозяйки.

В Осборне королева приложила немало усилий, чтобы просмотреть накопившиеся за последние дни государственные бумаги и дипломатические ноты, стараясь во что бы то ни стало выполнить свой долг перед страной и правительством. При этом она пыталась вспомнить все те сложные моменты, о которых ей так подробно рассказывал в свое время муж. Как и в Виндзоре, а позже и в Балморале, королева не могла избавиться от мысли, что может сойти с ума от такого горя и невероятного нервного напряжения.

Вскоре она обнаружила, что не может принимать своих министров наедине, и сказала премьер-министру лорду Пальмерстону, чтобы члены кабинета решали все свои дела либо с принцессой Алисой, либо с генералом Греем, преемником личного секретаря принца Альберта Джорджа Энсона. После смерти принца генерал Грей стал ее личным секретарем. А когда премьер-министр стал настаивать на том, что такой метод ведения дел практически невозможен, королева неохотно согласилась с ним и пошла на некоторые уступки. В частности, она признала, что в таком состоянии вряд ли сможет посещать заседания Тайного совета. Словом, в такой нелегкой ситуации был достигнут довольно странный компромисс. Председателем Тайного совета являлся недавно назначенный на этот высокий пост Артур Хелпс, образованный и весьма тактичный человек, которому королева безгранично доверяла. В конце концов королева и ее премьер-министр договорились, что члены Совета во главе с председателем будут находиться в одной комнате, а королева в это время может сидеть в соседней комнате, дверь которой откроют настежь. Таким образом королева сможет слушать ход заседания и одобрять или отвергать все принимаемые членами Совета решения.

Примерно такое же отстраненное присутствие королевы наблюдалось и во время свадьбы принца Уэльского и принцессы Александры, которая состоялась 5 марта 1863 г.

В течение нескольких месяцев после смерти принца королева пребывала в уверенности, что главной причиной преждевременной кончины мужа стало непомерное бремя государственных дел, которым он отдавал все свои силы, и прежде всего грязная история с принцем Уэльским. Она говорила лорду Харфорду, что принц-консорт был «убит этим ужасным делом в военном лагере Карраг». Чуть позже королева попросила старшую дочь Вики передать ее слова барону Штокмару. «Не должно быть никаких иллюзий, — говорила она, — что именно оно и погубило его... Боже мой, это просто уничтожило его, крест был слишком тяжелым».

В результате всего этого королева не могла смотреть на принца Уэльского без содрогания. Доходило до того, что ей тяжело было даже находиться с ним в одной комнате, а своей старшей дочери она признавалась, что и разговаривать с ним не может. «Он, кажется, еще не знает, что мне известны все подробности его амурных похождений. Наш дорогой папа обещал ему, что не станет рассказывать мне о наиболее неприличных деталях его поведения... Скажи ему (кронпринцу Фридриху, который задал ей несколько неприятных вопросов от имени принца Уэльского), что я постараюсь забыть все неприятности, но не уверена, что у меня это получится».

А лучший друг принца-консорта полковник Фрэнсис Сеймур всячески убеждал королеву, что так называемое моральное падение принца Уэльского на самом деле не более чем «юношеская оплошность, избежать которой не удается практически ни одному молодому человеку», и что маловероятно, будто юный принц именно такой человек. При этом полковник Сеймур добавил, что «врожденная моральная чистоплотность» принца Альберта привела к тому, что он явно преувеличил «моральную неустойчивость» юного принца и отнесся к его поступку с большей серьезностью, чем тот заслуживал. Ведь большинство других людей относятся к подобным грехам юности довольно снисходительно и не делают из этого никакой трагедии.

Однако королеву такие доводы совершенно не убедили, и когда кронпринцесса попросила мать не слишком наседать на сына и признать наконец, что принц Уэльский совсем не похож ни на мать, ни на отца, она с горечью ответила старшей дочери: «Все, что ты говоришь мне о бедном Берти, сущая правда. Разумеется, ты пытаешься защитить своего брата, но если бы видела все то, что видела я за последнее время, если бы твой Фриц так страдал от предательства со стороны сына, терял силы, рвал нервы и медленно умирал день за днем, я сомневаюсь, что тебе удалось бы так спокойно наблюдать за человеком, который и был главной причиной этого горя. Во всяком случае, ты не могла бы общаться с ним без содрогания. Я не могу больше нести этот крест, он убивает меня!».

Неприязнь королевы к старшему сыну усиливалась еще и потому, что будущая женитьба принца Уэльского и радости его семейной жизни постоянно напоминали ей о своей потере, о своем безутешном одиночестве. Она откровенно признавалась старшей дочери, что «перспектива счастливой семейной жизни сына» ранит ее сердце, которое и так уже исстрадалось от одиночества и торя. «Увы, я не так стара, — писала она кронпринцессе, — и все еще способна испытывать теплые и нежные чувства, способна ощущать горячую любовь». Надо сказать, что принц Уэльский делал все возможное, чтобы хоть как-то заделать брешь в отношениях с матерью. Он часто писал ей теплые письма и постоянно напоминал, что полностью разделяет ее скорбь по поводу утраты «самого лучшего отца на свете», однако на королеву это не производило должного впечатления. Взаимоотношения королевы и принца Уэльского ухудшались с каждым днем и наконец стали настолько невыносимыми, что премьер-министр вынужден был просить аудиенцию у королевы и сообщить ей, что страна «обеспокоена столь неподобающими отношениями в королевском семействе». Принц Уэльский так редко бывал дома, что многие научали поговаривать о серьезном конфликте между королевой и старшим сыном. Королева стала возражать и доказывать, что никакого конфликта в ее семье нет и что принц на самом деле «очень хороший, отзывчивый и преисполненный чувства долга сын». Разумеется, она не могла не признать, что он редко бывает дома, но это, по ее словам, «совершенно неизбежно, поскольку Берти просто не может сейчас жить в этом доме».

В письмах к своей старшей дочери королева была более откровенной и часто признавалась, что отношения с сыном стали «просто невыносимыми». Она даже согласилась на то, чтобы он на некоторое время вообще покинул Англию. Его отец хотел, чтобы принц Уэльский завершил свое образование посещением Палестины и других стран Ближнего Востока, и сейчас наступило самое удачное время для осуществления его мечты.

В феврале 1862 г. принц Уэльский в сопровождении генерала Брюса отправился в Венецию, а потом в Вену. «Бедный принц» был очень расстроен, прощаясь с матерью. Кстати сказать, и она тоже. Попрощавшись с королевой, сын ушел, а потом снова вернулся со слезами на глазах. Оказалось, что он воспринял смерть отца намного глубже, чем она предполагала, и очень не хотел покидать мать, прекрасно понимая, что она почти ненавидит его из-за всех прежних ошибок.

«Королева и принц Уэльский, — сообщил лорд Кларендон герцогине Манчестерской незадолго до отъезда принца по поручению короля Леопольда, — еще не наладили нормальных отношений. Более того, все стало намного хуже. И его многочисленные попытки исправить положение оказались тщетными. Между ним и матерью существует стойкая антипатия, устранить которую просто не представляется возможным. Конечно, королева сама виновата в том, что бедный мальчик уже не надеется ни на что и только старается хоть как-то успокоить и утешить мать. Ради этого он готов был отменить свою зарубежную поездку, но королева даже и слышать об этом не захотела. Похоже, она просто желает как можно скорее избавиться от него. Поведение королевы в этих обстоятельствах вряд ли можно назвать полностью разумным, но, впрочем, это наблюдалось и в прошлом. Такое эксцентричное поведение нельзя относить только на счет трагической утраты, но после смерти принца-консорта оно стало слишком болезненным и слишком невыносимым».

Вернувшись из зарубежного турне в июне 1862 г., принц Уэльский с огромным удовлетворением отметил, что мать преодолела в себе ту неприязнь к сыну, которую испытывала после смерти отца. Она действительно была очень рада видеть его снова дома целым и невредимым. Позже она, правда, признала, что поначалу «расстроилась, увидев сына дома», потому что рядом не было его дорогого отца, но потом с радостью заметила, что принц выглядел возмужавшим и здоровым, а самое главное — гораздо более привлекательным, чем прежде. А он даже расплакался, увидев мать. Несколько дней спустя королева не без удовольствия отметила, что принц Уэльский заметно похорошел и что «эта поездка пошла ему на пользу». Иначе говоря, сын превратился в такого хорошего, доброго и покладистого человека, каким она всегда хотела его видеть. Он стал просто другим во всех отношениях и даже к младшим братьям и сестрам относился с большим уважением. Кроме того, королеву очень порадовало то обстоятельство, что сын с огромным сожалением отнесся к сопровождавшему его генералу Брюсу, который заболел тропической лихорадкой на болотистых берегах реки Иордан и умер вскоре после возвращения из поездки в комнатах своей сестры в Сент-Джеймском дворце.

Когда принцу Уэльскому исполнился двадцать один год, королева стала настаивать, чтобы сын не откладывал женитьбу, и он, к ее удивлению и радости, не стал с ней спорить и изъявил готовность сделать предложение принцессе Александре, которой уже купил несколько дорогих подарков во время зарубежной поездки. Однако королева посчитала, что до официального предложения нужно сообщить семье принцессы, что принц Уэльский исправил свои прошлые ошибки и стал добропорядочным человеком. С этой целью она обратилась к кронпринцессе, чтобы та поговорила с семьей принцессы Александры и убедила в добрых намерениях принца Уэльского. Она должна была сообщить, что принц Уэльский в прошлом доставил родителям немало хлопот, но теперь они простили его за прежние прегрешения и мать абсолютно уверена, что сын станет «добропорядочным и верным мужем». Кроме того, она добавила, что принц Уэльский смотрит на будущую жену как на «СВОЮ СПАСИТЕЛЬНИЦУ».

Это сообщение было своевременно передано матери принцессы Александры, а кронпринцесса добавила еще от себя, что ее брат стал «очень домашним, мечтает о тихом семейном уюте». Как только удалось достичь принципиального согласия о предстоящей помолвке, королева решила воспользоваться передышкой и посетить Кобург, чтобы еще раз посмотреть на родные места покойного мужа. Кроме того, она хотела использовать эту поездку в качестве предлога познакомиться с принцессой Александрой и ее родителями во дворце короля Леопольда.

Будущая невестка понравилась королеве Виктории с первого взгляда. Она была миловидной, добродушной и чрезвычайно женственной, то есть именно такой, какой ее описывала кронпринцесса Вики. В это же самое время королева получила письмо от сына, в котором тот признался, что уже сделал предложение принцессе Александре. Это тоже была приятная новость для нее.

«Она сразу же дала свое согласие, — вспоминал позже принц Уэльский. — Я поцеловал ее руку, а она поцеловала меня в щеку. Мы поговорили некоторое время, а потом я сказал, что королева полюбит ее как свою родную дочь и что она будет чувствовать себя здесь как дома, несмотря на тяжелую утрату, которую мы все недавно понесли. Я выразил сожаление, что моя будущая жена никогда не узнает нашего дорогого папочку. Она ответила, что ей тоже очень жаль, но она уверена, что папа одобрил бы мой выбор. Не могу выразить словами, как счастлив я был в эту минуту».

«Только бы он был достоин такого сокровища, — с надеждой в голосе произнесла королева. — Вот в чем загвоздка!» Королева сразу сказала принцу, что, несмотря на состоявшуюся помолвку, она не позволит оставлять их одних, а если они будут находиться в одной комнате, то дверь непременно должна быть открытой. Именно так в Свое время поступили ее родители, когда она собиралась замуж за принца Альберта. Кроме того, принцесса Александра должна приехать в Англию еще до свадьбы, чтобы услышать «предупреждение о недопустимости оказания влияния на принца Уэльского в политической борьбе между сторонниками Германии и ее противниками». Она должна заранее знать, что любые попытки использовать влияние при дворе королевы для решения каких бы то ни было политических проблем могут вызвать не только «неудовольствие королевы, но и породить серьезные конфликты в королевской семье и в конце концов поставить под угрозу семейное благополучие и счастье молодоженов».

Принцесса Александра не очень-то стремилась в Англию, так как не желала, чтобы ее осматривали со всех сторон и обсуждали все достоинства и недостатки. Кроме того, она «ужасно боялась» оставаться наедине с королевой. Понимая ее смущение, принц Уэльский и король Бельгии тщетно пытались уговорить королеву не подвергать принцессу столь суровому испытанию, но та осталась непреклонной. «Я должна видеть эту девушку, — строго предупредила она. — Я желаю знать о ней все, прежде чем окажется, что слишком поздно что-либо менять. Я хочу быть абсолютно уверенной, что она устраивает меня во всех отношениях».

Поэтому, как только принца Уэльского снова отправили в зарубежную поездку, к королеве прибыла принцесса Александра и терпеливо выслушала все королевские нотации по поводу будущей семейной жизни. Она даже скрыла то неудовольствие, которое испытала, когда ее отец, приехавший с ней в Лондон, так и не дождался приглашения остановиться в Осборне и вынужден был довольствоваться гостиницей. А ее мать, с которой принцесса никогда раньше не расставалась ни на минуту, вообще не получила приглашения приехать в Англию. Принцесса была подчеркнуто вежливой, деликатной и понимающей. Она с таким сочувствием отнеслась к рассказу королевы о покойном принце-консорте, что неожиданно разрыдалась, и той пришлось долго успокаивать девушку. Королева была в восторге от своей будущей невестки и никак не могла понять, как сын смог оценить все ее удивительные качества. «Поразительно, что он обратил на нее внимание и полюбил эту чудесную девушку». Чуть позже она снова повторила свою мысль. «Не могу выразить словами, как мы все обожаем и любим ее, — писала она старшей дочери. — Она такая добрая, простая, откровенная, веселая, жизнерадостная и вместе с тем достаточно скромная и сдержанная. Словом, она просто прелесть! Мне очень приятно быть в ее обществе».

Однако когда принцесса Александра, которую стали называть просто Алике, вернулась в Англию за три дня до свадьбы, неожиданно выяснилось, что печальные последствия смерти принца Альберта могут сказаться и на предстоящем свадебном торжестве. Королева говорила, что свадьба станет «единственным лучом счастья за все то время, которое прошло после смерти мужа», однако тень недавней трагедии все же омрачила свадебное веселье. Сославшись на усталость, королева не спустилась к праздничному столу. В разгар свадебного торжества принцесса Александра вежливо постучала в дверь королевской комнаты, тихо вошла, опустилась на колени перед королевой и так сочувственно посмотрела ей в глаза, что та не выдержала и трижды поцеловала невестку.

Принцесса Александра тоже была довольна своей новой семьей и, как не без удовольствия отмечала позже королева, за день до свадьбы пошла вместе с женихом и его матерью в усыпальницу принца Альберта. «Я открыла дверь и провела их внутрь, — вспоминала она. — «Сейчас он благословит вас», — сказала я и соединила их руки. Это был очень трогательный момент, и мы все это почувствовали».

По словам леди Огасты Брюс, королева была занята своими грустными мыслями даже в день свадьбы. Правда, она сфотографировалась вместе с молодоженами, но смотрела не на них, а на мраморный бюст принца Альберта. Кроме того, королева решила, что не поедет с ними в церковь, чтобы не нарушать уже привычный для нее траурный обряд и не портить настроения молодым. Она по-прежнему носила черное длинное платье и траурную шляпу с длинной белой вуалью. А в день свадьбы она прикрепила орден Подвязки, с которым никогда не расставался ее любимый муж, и надела на шею крошечную миниатюру с изображением его «благородного лица». В церковь она прошла тайным путем и устроилась справа от алтаря в небольшом кабинете, где ее никто не мог видеть. Это место было построено еще королем Генрихом VIII специально для того, чтобы Екатерина Арагонская могла наблюдать за церемонией посвящения в рыцари ордена Подвязки.

Леди Огаста Брюс вспоминала позже, что, сидя в этом кабинете, королева постоянно нервничала, ерзала на стуле, поправляла платье и с меланхоличным выражением лица наблюдала за происходящим. А когда орган заиграл первый гимн, и Дженни Линд исполнила хорал, сочиненный принцем Альбертом, королева посмотрела в окно, где во дворе церкви стоял посвященный мужу мемориал, и еще больше загрустила. Придворный капеллан Чарльз Кингсли видел, как королева запрокинула назад голову и на ее лице проявились признаки невыразимой боли. Настоятель Королевской церкви Норманн Маклауд, который стоял рядом с Кингсли, тронул его за рукав и прошептал с тяжелым шотландским акцентом со слезами на глазах: «Посмотрите, она молится о его душе!».

А в главном зале конгрегации, расположенном под тайным кабинетом королевы, все шло своим чередом. Дочери королевы обливались слезами, архиепископ Кентерберийский с трудом произносил все шесть христианских имен невесты, а восемь подружек невесты были, по словам леди Джералдин, «довольно неуклюжими», чем подчеркивали совершенство невесты. Да и рыцари ордена Подвязки не отличались ловкостью и прытью. Они столпились в узких проходах между рядами, вместо того чтобы проходить по нему чинно, с достоинством и по два человека, а не толпой. Отличился даже Бенджамин Дизраэли, который неосторожно посмотрел сквозь свои очки на кабинет королевы, а та насупилась, давая понять, что не следует обращать на нее внимание. Позже он признался своему другу, что от испуга не посмел еще раз надеть очки и больше даже не посмотрел в сторону алтаря.

Однако все прошло нормально, и только один момент вызвал некоторое замешательство у присутствующих. Четырехлетний племянник жениха и будущий кайзер Германской империи Вильгельм II, который был наряжен в одежду шотландских горцев, почему-то решил несколько оживить затянувшуюся, по его мнению, брачную церемонию, выковырнул большой топаз из своего кинжала и швырнул его в хор. Этот беспокойный мальчуган уже успел отличиться в гостях, когда во время поездки в карете сорвал шляпу с головы своей тети и выкинул ее в окошко. А королеву он поразил беспримерно фамильярным обращением «голубушка». Теперь же он снова устроил свалку, пытаясь справиться со своими дядюшками — принцем Альфредом и принцем Леопольдом, — которые решили призвать мальчика к порядку и обуздать его совершенно неукротимый нрав. В ответ он изловчился и укусил обоих за ноги.

После церемонии венчания был устроен праздничный обед для всех королевских гостей, но королева на этом обеде не присутствовала и предпочла поесть без посторонних. Примерно в четыре часа дня она из окна наблюдала за тем, как королевская карета увезла молодоженов в Виндзорский дворец. Когда молодые уехали, она медленно спустилась вниз, вошла в усыпальницу мужа и долго молилась там в гордом одиночестве и в тишине «этого благословенного места».

Молодожены провели медовый месяц в Осборне, а когда вернулись в Виндзор, королева с удовлетворением отметила, что они заметно похорошели. «Аликс выглядела за обедом чрезвычайно милой и обаятельной, — записала королева в дневнике, — а Берти просто сиял от счастья».

Однако она была очень недовольна молодыми, когда они, как, впрочем, и большинство жителей страны, откровенно поддержали Данию в ее затянувшемся конфликте с Германией из-за принадлежности герцогства Шлезвиг-Гольштейн, которое в течение многих лет находилось под управлением королей Дании, но в последние годы стало объектом притязаний со стороны Германской империи. Эта проблема оказалась настолько сложной и запутанной, что премьер-министр лорд Пальмерстон вынужден был признать, что во всем мире только три человека могли разобраться в ней и предложить разумное решение: покойный принц Альберт, какой-то немецкий профессор, который, к сожалению, сошел с ума, и он сам. Правда, при этом лорд Пальмерстон откровенно сказал, что уже не помнит, в чем, собственно говоря, заключается суть конфликта. Было совершенно ясно, что королева Виктория безоговорочно поддерживала Германию, не без оснований полагая, что большинство населения является немецким по происхождению и, стало быть, Германия имеет все права претендовать на эту территорию. Точно так же, по ее словам, поступил бы и принц Альберт. Для доказательства своего мнения королева провозгласила, что «германский элемент» в населении герцогства должен получить наибольшую поддержку со стороны Англии, поскольку это фактически вторая родина покойного принца-консорта и самой королевы. Кстати сказать, королева очень огорчалась, что принц Уэльский предпочитал не пользоваться немецким языком и вообще избегал всего, что напоминало о его далеких германских корнях. На то, что принц Уэльский всегда писал письма принцессе Александре «исключительно по-английски», она жаловалась даже старшей дочери. «Я надеюсь, — писала она кронпринцессе после того, как принц Уэльский посетил ее в Берлине, — что ты сможешь как можно больше германизировать Берти».

А принцесса Александра, естественно, симпатизировала Дании и часто высказывала свое возмущение военным вторжением немецких войск на ее родину. Словом, она строго придерживалась антигерманских настроений и не считала нужным скрывать это. А муж поддерживал ее и даже не пытался уступать матери. «Эта ужасная и бессмысленная война, — писал принц Уэльский вдове своего бывшего воспитателя миссис Брюс, — навсегда останется самым темным пятном в истории Пруссии. И я считаю большой ошибкой нашего правительства, что оно до сих пор не вмешалось в этот конфликт».

«Эта ужасная война в Дании, — писал принц Уэльский лорду Спенсеру, — причиняет нам с принцессой массу неприятностей, а поведение Пруссии и Австрии просто возмутительно». Следует сказать, что подобные ремарки были адресованы отнюдь не только его друзьям. Посол Пруссии в Англии, несговорчивый и упрямый граф Бернсторфф, Неоднократно жаловался на поведение принца Уэльского и даже направлял официальные ноты протеста, в которых намекал на антигерманские настроения его супруги. А принцесса Александра демонстративно перестала разговаривать с графом Бернсторффом после того, как тот столь же демонстративно отказался поднять бокал за здоровье короля Дании.

Принц Уэльский и принцесса Александра твердо решили давать отпор всем, кто пытался заставить их замолчать. Даже королева ничего не смогла поделать, чтобы удержать их от соответствующих политических высказываний. А принц Уэльский не только откровенно высказывал свои мысли, но и щедро делился ими с представителями парламентской оппозиции.

Он даже предложил стать посредником между Лондоном и Копенгагеном в деле урегулирования вооруженного конфликта, однако после переговоров с королевой кабинет министров отнесся к такому предложению с «крайней осторожностью». «Боже мой, — жаловалась королева своей старшей дочери в Германию, — если бы только жена Берти была немкой, а не датчанкой! Как это ужасно, когда родной сын стоит на противоположных позициях и тем самым преумножает мои страдания».

В конце концов королева оказалась во враждебном окружении. Старший сын и наследник престола откровенно поддерживал ее противников, его жена уже ждала ребенка, и он родился преждевременно, как поговаривали, во многом из-за ее переживаний по поводу военных действий на родине. Старшая дочь и германская кронпринцесса писала королеве сердитые письма, обвиняя правительство в плохом отношении к Пруссии. А ее муж в это время сражался в прусской армии и с гордостью носил прусскую военную форму, чем вызывал презрительные и колкие насмешки со стороны принца Уэльского. Тот все никак не мог понять, за какие такие подвиги он получил все свои многочисленные награды. И наконец, лорд Пальмерстон и лорд Рассел — «два ужасно старых человека» — откровенно симпатизировали Дании и ни в грош не ставили мнение королевы. Разочаровавшись во всех этих людях, королева приказала всем придворным даже не упоминать Шлезвиг-Гольштейн не только в Виндзорском дворце, но и где бы то ни было еще.

40. ЗАТВОРНИЦА.

«Мы все должны очень осторожно заставить ее вернуться к своим старым привычкам».

Несмотря на всю свою активность в области внешней политики и управления работой правительства, большую часть времени королева проводила в изоляции от остального мира и по-прежнему придерживалась траурных обычаев. За несколько месяцев до смерти принца Альберта известный поэт А. Дж. Манби видел королеву в карете, когда та направлялась в палату общин. Тогда она была «в нарядной одежде, с бриллиантовой короной на голове и в прекрасном расположении духа. Она была Молодой и жизнерадостной. Огромные толпы людей встречали ее на улицах и площадях и приветствовали так радостно, как не приветствовали никого из прежних монархов. Один рабочий человек, стоявший неподалеку от меня, был так преисполнен энтузиазма, что громко выкрикнул: «Да здравствует английская корона!» — и почтительно снял перед ней шляпу».

Прошло несколько месяцев после смерти принца-консорта, и ни придворным, ни кабинету министров так и не удалось убедить королеву хотя бы раз показаться на публике. А министры стали упрекать личного секретаря королевы Чарльза Грея, который был наиболее близок к ней в эти трудные для нее дни, в том, что он ничего не предпринимает для возвращения королевы к нормальной жизни. Королева действительно была очень привязана к своему секретарю, признавала, что он является ее главной опорой в жизни, и даже написала ему однажды, что если его нет поблизости, то она испытывает дополнительные страдания. При этом она пояснила, что сейчас «немного успокоилась (январь 1863 г.), стала более уравновешенной, но незабываемое горе, постоянные воспоминания о дорогом муже и природная склонность к чрезмерно нервным реакциям (от чего так часто страдал и покойный принц Альберт) — все это не дает ей возможности вернуться в прежнее состояние и воспринимать происходящее с надлежащим спокойствием».

Чарльз Грей делал все возможное, чтобы уговорить королеву отказаться от затворнической жизни и вернуться к прежним привычкам. Вторая дочь королевы, принцесса Алиса, неоднократно напоминала ему, что на самом деле здоровье королевы не такое уж и слабое, как та пытается представить. Да он и сам это прекрасно понимал, так как неоднократно видел ее во время традиционных балов в летней резиденции Балморал. «Принцесса Алиса часто говорит, что королева чувствует себя превосходно и даже ощущает некоторую неловкость, как будто в этом есть что-то постыдное. Она так нежна и трогательна в своих манерах, что просто невозможно убедить ее сделать нечто такое, что бы ей не понравилось. Однако после следующей годовщины со дня смерти принца мы все должны очень осторожно заставить ее вернуться к старым привычкам».

Чарльз Грей не хотел оказывать на королеву слишком большое давление, так как знал, что ничего хорошего из этого не получится. Она просто еще больше замкнется в себе и вообще перестанет реагировать на внешний мир. А если при этом апеллировать к ее общественному долгу и государственным обязанностям, то она непременно обратится к своим врачам и найдет благовидный предлог для отказа. Уильяма Дженнера, личного врача королевы, которого она произвела в 1868 г. в рыцарское звание, много критиковали за то, что он не предоставляет кабинету министров более точного и ясного отчета о состоянии здоровья своей пациентки. А когда лорд Галифакс, исполнявший обязанности лорда — хранителя печати, стал напирать на него по этому поводу, Дженнер без колебаний выразил свой протест. «Как я могу так поступить? — говорил он. — Неужели вы не понимаете, что лучше сослаться на ее нездоровье и сказать, что королева не может выполнить какие-то обязанности, тем более что отчасти это правда, чем сказать, что она вообще не хочет этого делать?» Разумеется, для всех было бы намного лучше согласиться с ее собственным диагнозом, чем настаивать на своем и еще больше огорчать ее.

Лорд Галифакс, комментируя упрямство и нервозность королевы, стал поговаривать о каких-то «признаках невменяемости», однако ни у кого не было никаких серьезных оснований для беспокойства, поскольку при сходных обстоятельствах в прошлом королева всегда вела себя подобным образом. Поэтому не было нужды опасаться за ее психическое здоровье. И тем не менее королева строго приказала Дженнеру сообщить лорду Дерби, что «любое вмешательство в личные дела и попытки оторвать ее от привычного образа жизни неизбежно скажутся на душевном состоянии и могут привести к сумасшествию».

Уильям Дженнер согласился, что нервная система королевы представляет собой «некоторое помешательство», с которым практически невозможно справиться. Он понимал, что ее склонность к уединенному образу жизни и фактическому затворничеству является результатом чрезмерного «нервного напряжения». Дженнер неоднократно указывал, что она слишком много работает с государственными документами и постоянно следит за почтой, причем не только в королевском дворце, но и в своей летней резиденции в Балморале, где должна больше отдыхать и развлекаться, а не работать. Даже сама королева признавала, что должна «выезжать на свежий воздух по меньшей мере два раза в год». Сэр Теодор Мартин, шотландский писатель и биограф, неоднократно подтверждал, что королева слишком много времени уделяет своим бумагам. Однажды он растянул ногу, когда катался на коньках по льду острова Уайт, и королева сидела с ним долгими зимними вечерами и читала ему книги, «как будто была его заботливой матерью». Кроме того, Мартин находился при королеве в Осборне и видел, как много она занимается государственными бумагами, которые «доставлялись из Лондона два раза в день в двух огромных картонных коробках».

«С половины восьмого утра, — рассказывал он А. Дж. Манби, — и до начала первого ночи она постоянно находится в своей комнате и работает с документами. Небольшие перерывы она делает только для приема пищи, да еще полчаса отдыхает после ужина, когда кто-то читает ей любимые книги». Дженнер прекрасно понимал, что королева склонна переоценивать свою занятость и поэтому использует государственные дела в качестве предлога, чтобы уклониться от публичной деятельности. Так, например, королева жаловалась старшей дочери, что «слишком перегружена государственными делами» и не выносит «шума и волнения», которые являются неизбежными спутниками любой публичной активности.

При этом она признавала, что далеко не всегда «чувствует себя плохо». Именно поэтому генерал Грей часто называл королеву за глаза «королевской симулянткой», а лорд Кларендон ехидно подмечал, что королева нашла себе прекрасное оправдание «делать только то, что она хочет, и не делать того, чего не хочет».

Однако Дженнер был убежден, что за всеми истерическими припадками королевы кроется вполне реальное стрессовое состояние, которое создает у нее ощущение собственной болезни и к тому же дает возможность избегать надоедливых публичных выступлений. Даже самое обычное появление королевы на публике могло обострить ее душевное состояние и привести к усилению нагрузки на ее нервную систему, и без того изрядно потрепанную тяжелыми переживаниями последнего времени. Иначе говоря, чрезмерная перегруженность королевы рутинной работой могла привести действительно к «серьезному нервному срыву», справиться с которым было бы очень трудно. Дженнер просил не забывать о том, что королева Виктория — всего лишь бедная слабая женщина, убитая горем невосполнимой утраты, обладающая от рождения слабой нервной системой и находящаяся под постоянным давлением безотлагательных государственных дел. Она просто физически не может выполнять все возложенные на нее публичные обязанности и не получает от своих министров никакой защиты, хотя и считает себя вправе рассчитывать на нее.

Простые люди в Англии стали ворчать, что королева предпочитает отсиживаться в своем дворце; кроме этого, поползли слухи, что она давным-давно умерла, а правительство скрывает данный факт от ее подданных. Лорд Торрингтон, один из придворных королевы, жаловался генералу Грею, что «большая опасность» кроется в том, что народ начинает забывать о существовании не только королевы, но и всей монархии. Дескать, «невежественные массы» могут прийти к убеждению, что отныне монархия не имеет никакой ценности. «В Лондоне нет ни единого торговца, — полагал Торрингтон, — кото-рый считал бы для себя опасным, если бы королева не появилась на публике в течение некоторого времени». Однако для простых людей присутствие королевы на публичных мероприятиях означало сохранение традиций и соблюдение общественной безопасности и порядка. Газеты тут же подхватывали все сплетни и усиливали недовольство народа материалами о затворнической жизни королевы. Так, например, газеты «Глоуб» и «Таймс» резко критиковали королеву за то, что она удалилась в свою летнюю резиденцию Балморал, а ее министрам приходилось преодолевать шесть миль, чтобы решить даже самые пустяковые вопросы. Королева просила генерала Грея «подробно сообщать ей о таких статьях, однако потом совершенно забыла об их существовании». А один из депутатов парламента даже потребовал объяснений на этот счет и сделал официальный парламентский запрос насчет того, «намерено ли правительство ее величества, исходя из соображений здоровья правящей королевы, а также ее комфорта и спокойствия, посоветовать ей отречься от престола и передать власть принцу Уэльскому».

Предложение парламентской оппозиции вызвало со стороны королевы весьма характерный для нее протест.

Она считала для себя очень важным, чтобы вопрос «о состоянии ее здоровья» был закрыт «раз и навсегда». Вопрос этот чрезвычайно прост: в весеннее время здоровье и нервная система королевы требуют «краткосрочного» отдыха и свежего горного воздуха для полноценного отдыха. «В противном случае она просто не выдержит напряжения и окончательно сляжет. И если народ не понимает существующего положения дел, она вынуждена будет оставить управление страной и передать все руководство принцу Уэльскому». Нет никаких сомнений, что страна требует присутствия королевы в Лондоне в любой момент времени... но королева не может позволить себе такого удовольствия... Внешний вид королевы обманчив, и никто почему-то не верит в то, как сильно она страдает».

* * *

В марте 1864 г. на ограде Букингемского дворца появился огромный плакат, извещавший прохожих, что «это королевское здание останется в своем нынешнем качестве или будет продано с молотка в зависимости от состояния дел его последней обитательницы».

Той весной королеву все-таки убедили в необходимости личного присутствия на открытии цветочной ярмарки в Королевском саду, а в июне она позволила себе прокатиться в открытой карете от Букингемского дворца до Паддингтона и была чрезвычайно довольна, что простые люди все еще помнят о ней и радостно приветствуют на улицах города. Хотя, конечно, поездка была для нее «очень болезненной», так как напомнила о более счастливом прошлом. За две недели до этой знаменательной поездки она получила письмо от бельгийского короля Леопольда, который настоятельно рекомендовал ей почаще появляться на публике. Прекрасно понимая эффект, который окажут на нее такие действия, он напомнил королеве, что принц Уэльский и его супруга, проживающие сейчас отдельно в прекрасном дворце Мальборо-Хаус с прислугой, количество которой уже перевалило за сотню человек, очень часто появляются на публике и принимают участие практически во всех общественных мероприятиях. Сопровождаемые красочно разодетыми придворными, «они не упускают ни единого случая напомнить о своем существовании и заставить говорить о себе».

Следуя мудрому совету дядюшки не допустить того, чтобы наследник престола и его жена затмили саму королеву, она с удовлетворением отмечала, что люди останавливались на улице, чтобы посмотреть на проезжающую мимо них королеву и поприветствовать ее взмахами рук. При этом многие молодые люди бежали за ее открытой каретой, чего никогда не делали, завидев на улице принца Уэльского и его жену.

Однако когда речь зашла об открытии парламента, королева даже и слушать о том не захотела. На предложение открыть работу парламента в 1864 г. она откровенно заявила премьер-министру, что «об этом не может быть и речи». Она неохотно соглашалась выполнять эту функцию даже тогда, когда рядом был ее «любимый и дорогой муж» — постоянная опора и поддержка в подобных делах. Но даже тогда королева заметно нервничала и беспомощно озиралась по сторонам, а сейчас, когда осталась одна, она просто не выдержит такой нагрузки. Открытие работы очередного состава парламента всегда было для нее тяжким испытанием. Она «ужасно боялась депутатов, страшно переживала перед выступлением и испытывала невыносимую головную боль, причем не только перед Выступлением в парламенте, но и после окончания этой церемонии».

И это была истинная правда. Однажды королева сказала принцу Альберту, что во время публичных выступлений так сильно волнуется и нервничает, словно делает это первый раз в жизни. И леди Литтлтон не раз замечала, что на церемонии открытия работы парламента королева так волнуется, что не может скрыть дрожь. Поэтому сейчас, когда ее дорогого мужа уже нет в живых, ни один ребенок не волнуется так сильно, как королева, появившаяся на публике.

В последнее время королева очень редко бывала на людях, делая все возможное, чтобы избегать подобных ситуаций. Единственным исключением стало ее появление в колледже имени Веллингтона — частном учебном заведении, созданном в память знаменитого герцога Веллингтона. С этим колледжем была тесно связана деятельность покойного принца-консорта, который часто бывал здесь в качестве председателя совета директоров учебных заведений. Кроме того, в колледж был отправлен один из внуков королевы, что само по себе служило доказательством безупречной репутации этого учебного заведения. В остальное же время королева в 1864 г. практически не покидала пределов своих королевских дворцов — Виндзорского, Букингемского и Осборнского. Такая же ситуация сложилась и в следующем, 1865 г. В начале весны королева жаловалась старшей дочери, что ее жизнь по-прежнему лишена радости и смысла, а сама она уже не надеется на лучшее. В письме вдове президента США Авраама Линкольна, убитого в апреле того года, она поведала, что ее сердце «все еще разбито горем утраты любимого мужа», который был «лучом света в ее жизни».

Однако в следующем году королева стала гораздо чаще бывать на публике. Так, например, она посетила Королевскую академию, музей в Южном Кенсингтоне, где с удовольствием посмотрела выставку работ из фарфора, а также зоологический сад. Кроме того, она инспектировала военный парад в Алдершоте и обошла пешком вокруг работного дома в Старом Виндзоре, где с сочувствием наблюдала безрадостную жизнь старых рабочих людей, живущих в ветхих лачугах. А после этого королева побывала в тюрьме Паркхерст, что на острове Уайт, где долго беседовала с заключенными. Одни из них падали перед ней на колени, моля о «пощаде и прощении», а другие, преимущественно католики и ирландские женщины, были настроены весьма агрессивно и создавали впечатление, что «с ними уже ничего нельзя поделать».

В начале лета королева отправилась в Балморал, где ей предстояло принять участие в собрании жителей Шотландского нагорья, а затем поехала в Абердин, где выступила с речью перед работниками водопроводных сооружений. Еще более приятное событие ожидало королеву в Вулверхэмптоне, где она присутствовала при открытии памятника принцу Альберту. Королева также принимала самое деятельное участие в подготовке свадьбы принцессы Елены и принца Кристиана Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургского, а также в торжественной церемонии посвящения принца Альфреда, которому исполнился двадцать один год, в высокое звание герцога Эдинбургского.

После всего этого королева поддалась на уговоры премьер-министра и согласилась в 1867 г. выступить перед депутатами парламента с речью по поводу начала его работы. Правда, главным аргументом стала открытая угроза членов палаты общин лишить детей королевы денежного жалованья, если она и впредь будет игнорировать публичные мероприятия. Королева долго сопротивлялась и даже протестовала, доказывая, что ее выставят на посмешище, что депутаты парламента превратят выступление в недостойное шоу и будут потешаться над «убитой горем, несчастной вдовой», а это для нее явится «самым настоящим наказанием, сравнимым разве что с публичной казнью». Однако все ее доводы действия не возымели, и ей пришлось отправиться в палату общин, правда, не в государственной карете, а в своей собственной.

Этот день, как и ожидалось, прошел в жутком волнении. Королева плохо спала, потом не могла заставить себя пообедать, а после обеда никак не могла успокоиться и собраться с мыслями. Ей казалось, что она упадет в обморок прямо на входе в палату лордов, а все будут с ухмылками смотреть на ее унижение. Она не отказалась от своего привычного траура, надела черное платье, черную шляпу, на которой ярко сверкали бриллианты и сапфиры, прикрыла лицо черной вуалью.

«Сегодня королева открывает работу нового парламента, — записал в своем дневнике А.Дж. Манби. — Очень полная, с красным от волнения лицом, она выглядывала в окно кареты и постоянно кланялась встречающим ее зевакам. Ей был оказан очень достойный прием, но не такой хороший, как принцу Уэльскому, следовавшему за ней... Толпы людей были настроены весьма дружелюбно».

«Когда я вошла в палату лордов, которая была заполнена до предела, — отметила королева в своем дневнике в тот вечер, — мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание и рухну на пол. Все напряженно молчали и уставились на меня, а я стояла перед ними совершенно одна». Королевское одеяние, которое она носила обычно до смерти принца, было наброшено на спинку трона, а рядом стояло пустое кресло. Пока лорд-канцлер читал составленную ею речь, поскольку сама она наотрез отказалась это делать, королева молча смотрела в зал, не обнаруживая совершенно никаких эмоций. Ее лицо было неподвижным, серым, похожим на предсмертную маску, а она думала в этот момент только об одном — как бы сохранить самообладание и не упасть в обморок.

На обратном пути в Букингемский дворец королева немного успокоилась и все время болтала со своими дочерьми Луизой и Еленой, которые сидели в карете напротив нее. Позже принцесса Алиса написала матери письмо, поздравив ее с «великим усилием», которое, несомненно, еще принесет свои плоды. «Ты только представь себе, — писала она, — какую гордость и радость испытал бы наш дорогой папочка. Это ли не прекрасный пример исполнения своего долга».

В феврале следующего года королева снова открывала работу парламента, однако позже пришла к выводу, что лучше бы она этого не делала:

«Вчера был ужасный день, и я в который раз сожалею, что поехала на открытие сессии парламента. Это глупое волнение из-за предлагаемых реформ совершенно развратило и рассердило людей. Одни из них злобно шипели, другие отчаянно стонали, третьи громко призывали к проведению реформы. А я, находясь в совершенном одиночестве, вообще не имела никакого желания вникать в суть споров. (Акт о парламентской реформе, предусматривавший значительное расширение права голоса, был принят в августе того же года.) Там было множество ужасных, перекошенных от злобы лиц, и мне доставляло это дополнительные страдания. В такие моменты монарху лучше не находиться в зале парламента. Поскольку погода была плохая, многие люди разошлись по домам, оставив у стен парламента только отчаянных горлопанов. Конечно, там остались только самые плохие люди».

41. ДИЗРАЭЛИ.

«Он полон поэзии, романтики и рыцарского благородства. Когда он опускается на колени, чтобы поцеловать мне руку, которую всегда держит обеими руками, то обычно говорит: "С любящей лояльностью и преданностью"».

Одним из самых серьезных испытаний, с которыми королева практически не могла справиться, была необходимость приспосабливаться к частой смене кабинета министров. Она вообще не любила менять свое окружение, обычно привыкала к людям и расставалась с ними лишь в силу каких-либо объективных причин, да и то неохотно. Именно поэтому она была так предана старым друзьям и предпочитала иметь дело исключительно с ними. Шесть месяцев спустя после смерти мужа она обратилась к лорду Кларендону с просьбой предупредить лидера оппозиции лорда Дерби, что она просто не вынесет серьезных перемен в правительстве и что любые министерские перетасовки могут оказаться слишком тяжелыми для ее «душевного состояния».

Она всегда стремилась к тому, чтобы вокруг нее происходило как можно меньше изменений. В особенности когда речь заходила о составе придворного окружения. Именно поэтому не кажется странным, что большинство ее самых близких людей были весьма преклонного возраста, а некоторые из них были глухими от старости. Так, например, ее личный секретарь генерал Грей находился на своем посту до того времени, пока не умер в 1870 г. в возрасте шестидесяти шести лет. Его преемник Генри Понсонби исполнял свои обязанности вплоть до того момента, когда в 1895 г. перенес сердечный приступ и удалился от дел в возрасте семидесяти лет. А королевский казначей сэр Томас Биддалф тоже исправно исполнял обязанности королевского финансиста до семидесяти лет, когда умер в своем поместье неподалеку от Балморала. Да и личный врач королевской семьи сэр Джеймс Кларк лечил принца-консорта, когда ему было далеко за семьдесят. Новый личный секретарь королевы и преемник Генри Понсонби Артур Бигг, будущий лорд Стамфордем, оставался на этом посту вплоть до смерти королевы.

Королева всегда отчаянно противилась любым переменам при дворе и почти всегда добивалась успеха. Когда в ноябре 1863 г. леди Огаста решила выйти замуж в возрасте сорока одного года, а в качестве будущего супруга выбрала 48-летнего настоятеля Артура. Стэнли, королева не смогла скрыть своего неудовольствия и резко отчитала придворную даму. «Леди Огаста совершенно неожиданно решила выйти замуж (!!!), — жаловалась она королю Леопольду. — А мне казалось, что она никогда не покинет меня![44] После смерти мужа это для меня самый жестокий и немилосердный удар! Конечно, она останется со мной и будет при дворе, но это уже совсем другое дело, так как отныне все свои силы она будет отдавать другому человеку»[45].

А когда выходили замуж и покидали королеву менее достойные дамы, она все равно ворчала, что в настоящее время «ненавидит любые перемены при дворе». К счастью, большинство ее придворных дам были вдовами, и поэтому вопрос об их повторном замужестве королевой просто не рассматривался. Она была категорически против повторных браков и без колебаний расставалась с дамами, которые позволяли себе подобные вольности, причем вне зависимости от занимаемого ими положения. Разумеется, королева не могла предотвратить замужество леди Огасты, но ей все же удалось отложить на целых три года женитьбу Фредерика, одного из своих конюших и сына Генри Понсонби, на хорошенькой дочери полковника, которую тот безумно любил. И все это объяснялось тем, что мужчина «всегда рассказывает своей жене обо всех служебных делах, и поэтому то, что происходит при дворе, тут же становится известно всему Лондону». А когда препятствия, чинимые королевой против этого брака, все же были преодолены, младшему Понсонби дали ясно понять, что ему вряд ли стоит рассчитывать на получение дома в качестве королевского подарка.

Что же касается перемен в правительстве, то здесь у королевы имелось гораздо меньше возможностей, чем в своем придворном окружении. Фактически у нее не было никакого контроля над составом кабинета министров, а перспектива работать с новым премьер-министром всегда наполняла ее чувством тревоги и беспокойства. Когда в октябре 1865 г. умер премьер-министр лорд Пальмерстон, а на смену ему пришел лорд Рассел, королева сильно расстроилась и долго не могла прийти в себя, хотя, как она сама признавалась королю Леопольду, лорд Пальмерстон ей нравился гораздо больше, чем лорд Рассел. «Он имел много неоценимых качеств, — писала она своему дяде, имея в виду Пильгерштейна, — хотя в то же самое время и много плохих черт. Одному Богу известно, сколько у нас с ним было серьезных проблем! Я никогда не уважала его по-настоящему, но вместе с тем не могу не признать, что он немало сделал для моего любимого Ангела!».

Не успела она как следует приспособиться к кабинету Рассела, которого всегда считала слишком трудным в общении, как его правительство потерпело поражение и ушло в отставку. Удрученная перспективой иметь дело с консервативным кабинетом лорда Дерби, королева поначалу отказалась принять отставку Рассела, а когда ее все же убедили в том, что другого выхода у нее просто нет, она расстроилась и стала ворчать, что эти ужасные перемены в правительстве являются для нее самым серьезным испытанием. Собственно говоря, настоящим бедствием для королевы были не сами консерваторы, а их лидер Бенджамин Дизраэли, которого принц Альберт когда-то описал как человека, «не обладающего ни единым признаком истинного джентльмена». Правда, в то время Дизраэли был только канцлером казначейства и не играл сколько-нибудь видной роли в политике. Позже принц Альберт заметно изменил свое мнение о Бенджамине Дизраэли и перестал считать его «беспринципным, нечестивым, беспокойным и лишенным даже внешней респектабельности». Дизраэли действительно немало сделал для ее покойного мужа, а его личное знакомство с принцем-консортом, как он по секрету признался королеве, стало для него «единственным благоприятным моментом во всей жизни». По его мнению, принц Альберт был «редким человеком, который полностью реализовал свой главный идеал... В нем было удивительное сочетание мужского изящества, человеческой простоты и величавого благородства, и все это поразительным образом сочеталось с уникальным интеллектом, напоминающим интеллект древнегреческих мудрецов Аттики».

Мистер Дизраэли решительно выступил в поддержку идеи создания мемориала принца Альберта, а потом, когда стал министром финансов и лидером палаты общин при правительстве лорда Дерби, поразил королеву своими парламентскими отчетами, которые она читала с огромным удовольствием, восхищаясь ясностью и четкостью его формулировок. И вместе с тем это был довольно странный человек, как, впрочем, и его супруга. Королева понимала, что он предан ей лично и институту британской монархии, но всегда чувствовала себя неуверенно в его присутствии. Это отношение к нему ей вскоре пришлось изменить.

После отставки кабинета лорда Дерби в феврале 1868 г. новым премьер-министром страны был назначен Бенджамин Дизраэли. По мнению королевы, произошел необыкновенный взлет человека, вышедшего из «низов общества». Откровенно говоря, Дизраэли вряд ли можно было причислять к людям «из низов». Его отец был известным и весьма преуспевающим писателем, а мать происходила из одного древнего еврейского рода. И все же можно согласиться с тем, что для представителя такой семьи высокий пост премьер-министра был, несомненно, выдающимся достижением. Сам Дизраэли со свойственным ему юмором отмечал, что он наконец-то достиг самого «грязного и скользкого полюса», поскольку долгие годы был аутсайдером в своей партии и даже не мечтал о самом высоком месте в ее сложной иерархии. От остальной массы консерваторов его отделяли не только национальность, образ жизни, привычки и манеры поведения, но и в значительной мере полученное им образование. Кроме лорд-канцлера Челмсфорда, который окончил навигационную школу в Госпорте, Дизраэли был единственным членом кабинета министров, который не посещал такие знаменитые учебные заведения, как Рагби (два министра), Шрусбери (один министр) и Итон (все остальные девять).

С самого начала своего правления Бенджамин Дизраэли поразил королеву прекрасным знанием литературного языка, искусной фразой, хорошо отработанными жестами, утонченными комплиментами, — словом, всем тем, чего она была лишена в течение последнего времени. Позже он так ответил одному коллеге, который спросил его, как нужно вести себя с королевой: «Прежде всего необходимо помнить, что она женщина». Сам он никогда не забывал об этом и напоминал королеве при каждом удобном случае. И она отвечала ему тем же, присылая на День святого Валентина открытки с изображением сидящего на облаках херувима.

«Нынешний премьер-министр, несомненно, справится со своими обязанностями, — не без удовлетворения писала королева кронпринцессе. — И наверняка будет вполне лояльным по отношению ко мне, стараясь угодить во всем». «Он очень необычный человек... не похожий на остальных, правда, с характерными еврейскими чертами — черными глазами, черными бровями и черными вьющимися локонами. Конечно, его внешний вид не назовешь слишком привлекательным, однако во всем остальном он просто великолепен. У него очень мягкие и вежливые манеры, чрезвычайно острый и богатый язык, он необыкновенно умен и сообразителен, на редкость чувствителен и, что самое главное, обладает поэтической натурой. Словом, он полон поэзии, романтики и рыцарского благородства. Когда он опускается на колени, чтобы поцеловать мою руку, которую всегда держит обеими руками, то обычно говорит: «С любящей лояльностью и преданностью».

А сам Бенджамин Дизраэли убеждал королеву, что считает главной задачей «как можно скорее осуществить передачу дел и приступить к выполнению своих обязанностей». Конечно, в «малых и несущественных» делах он обещал действовать самостоятельно и не тревожить королеву без надобности, но во всех серьезных и крупных начинаниях он намерен полагаться на помощь и поддержку ее величества. «Вся жизнь вашего величества, — подобострастно говорил Дизраэли, — прошла в постоянном контакте с великими людьми и характеризуется глубоким знанием принципов и методов ведения государственных дел. Даже если ваше величество не одарены всеми талантами и способностями, что, разумеется, не соответствует действительности, огромный жизненный опыт и редкие познания в области государственного управления дают вашему величеству громадные преимущества перед всеми остальными, не исключая, конечно, и членов правительства. Ваше величество может позволить себе такие суждения, соперничать с которыми вправе лишь немногие ныне живущие люди и, вероятно, никто из живущих монархов»[46].

Сам Дизраэли неоднократно признавался, что обожает королеву и не ограничивает себя в средствах выражения своего восхищения. Так, например, когда он получил из Виндзора коробку первоцветов, сказал королеве, что «их неземная красота была взлелеяна щедрой и доброй рукой, которая про» лила на него все цветущее сокровище весны». «Вы слышали, наверное, что многие люди называют меня льстецом, — говорил он Мэттью Арнольду, — и это истинная правда. Лесть нравится всем, а когда вы приходите к королеве, то просто обязаны поднести эту лесть на блюдечке».

При этом Дизраэли знал о врожденной проницательности королевы и с каждым разом ценил это ее качество все больше и больше. Иначе говоря, допуская некоторую лесть и даже легкий флирт с королевой, он тем не менее всегда относился к ней так, как и ко всем женщинам, которые ему по-настоящему нравились. Сочиняя ей длинные, изящные и в высшей степени информативные послания, которые приводили королеву в восторг, он скорее удовлетворял ее любопытство, чем просто исполнял свой служебный долг премьер-министра.

Послания Дизраэли действительно доставляли королеве массу удовольствия. Однажды она сказала леди Огасте Стэнли, что «еще никогда в жизни не получала таких теплых и интересных писем» и что раньше она «практически ничего не знала о своей стране». «Ни один премьер-министр, — писала она, — начиная с Роберта Пиля (за исключением, разумеется, бедного лорда Абердина), никогда не проявлял такого неподдельного интереса к моим личным делам, не демонстрировал искреннюю заботу о моем положении и не выражал такого уважения к моей личности, как он».

Разумеется, были некоторые вещи, которые Дизраэли предпочитал королеве не сообщать, но премьер-министр всегда старался создать впечатление, что королева является главным действующим политиком в стране и вполне заслуживает того, чтобы с ней консультировались по многим вопросам внешней политики и внутренней жизни страны. А вне ее пристального внимания оставались лишь самые мелкие вопросы, которыми он старался не донимать и без того загруженную работой королеву. Так, например, предложив королеве посвятить герцога Атолльского в рыцари ордена Чертополоха, Дизраэли написал королеве следующее: «Ваше Величество может судить об этом более весомо, чем я. Если говорить откровенно, то сейчас есть лишь несколько специфических вопросов, в которых я разбираюсь более компетентно, чем Ваше Величество, да и то только потому, что занимаюсь ими каждый божий день». «Я никогда не отрицаю, — сказал он однажды, объясняя свою методику выстраивания нормальных отношений с королевой, — никогда не спорю, никогда не противоречу и всегда кое-что забываю».

Дизраэли обычно внимательно относился к сочинению письменных посланий королеве, но был крайне осторожен при личных встречах с ней. Он не очень любил посещать Виндзорский дворец, этот «замок ветров», как он остроумно называл его. Он помнил, какой ледяной ветер гуляет под дверями многочисленных комнат и какие жуткие сквозняки преследуют посетителей на каждом шагу. Однако и виду не подавал в ее присутствии, что ощущает дискомфорт. А еще он не очень любил приезжать и в Балморал, но теперь уже исключительно из-за слишком далекого пути. Он терпеть не мог выезжать из Лондона и трястись сотни миль в район, где во время его первого визита чуть ли не каждый день шли проливные дожди, а во время второго он страшно простудился и долго лечился. В третий раз он туда уже не поехал. Но даже в этом случае он не демонстрировал недовольство и терпеливо сносил все неприятности. «Он, кажется, вполне доволен своим визитом, — отметила королева по этому поводу, — и был в высшей степени вежлив и деликатен». А во время его визита в Осборн уже у королевы появилась возможность продемонстрировать свою вежливость и деликатность.

«Осборн — замечательное место, — говорил Дизраэли своей знакомой леди Брэдфорд. — Его зеленые насаждения радуют глаз после утомительной поездки, а в голубом заливе полно белых парусов. Моя Фея (так Дизраэли без насмешки и с приличествующим уважением называл королеву) пригласила меня тотчас же после моего прибытия. Скажу откровенно, у меня сложилось впечатление, что в самом начале приема она бросится ко мне с объятиями. Она все время мило улыбалась, много говорила и постоянно кружила по комнате, словно величественная птица. "Кстати, о вашей подагре, — сказала она между делом, — не могу представить, как вы страдаете от нее! И пожалуйста, не стойте передо мной! Можете сесть на стул!".

Ты только представь себе эту картину! Я помню, как лорд Дерби получил аудиенцию у ее величества вскоре после своей тяжелой болезни, после чего рассказывал мне, выражая абсолютное одобрение ее поступком, что королева проявила к нему сочувствие и даже сказала: "Как жаль, что я не могу предложить вам сесть"».

Однако Бенджамин Дизраэли находился на посту премьер-министра совсем недолго — менее года. В декабре 1868 г. королева была вынуждена расстаться с ним и признать правительство либералов во главе с 59-летним Уильямом Эвартом Гладстоном.

Когда королева Виктория впервые познакомилась с Гладстоном, она его оценила очень высоко, как, впрочем, и принц Альберт, который уважал его за твердый характер и устойчивые взгляды. «Он очень приятный человек, — писала она в то время, — такой спокойный, умный, рассудительный и к тому же прекрасно знающий свое дело. Словом, он очень хороший человек». Однако со временем она изменила свое мнение о нем, поскольку его «холодная лояльность» по отношению к трону не шла ни в какое сравнение с «теплой преданностью» Бенджамина Дизраэли. Королева вынуждена была согласиться с Эмили Иден, что Гладстон не разговаривает, а просто-напросто «разглагольствует». «И чем больше он говорит, — добавила мисс Иден, — тем больше я не понимаю, о чем идет речь... Если бы его окунуть в кипяток, а потом долго полоскать, пока он не свернется в веревку, то даже в этом случае из него не вышло бы ни капли забавных мыслей».

С королевой он общался долго и сообщал ей практически все подробности своей политики с той «ужасной честностью», по словам ее личного секретаря Генри Понсонби, от которой у королевы голова шла кругом. При этом он считал, что, имея дело с монархическим институтом, не должен уповать на высокие интеллектуальные способности отдельных его представителей и вынужден самым подробным образом объяснять королеве все премудрости сложной государственной политики. Он так утомлял ее своими подробными отчетами, что она с нетерпением ожидала окончания аудиенции. А когда королева все же давала себе труд сделать какие-то замечания, Гладстон, по обыкновению удивленно поднимал бровь и спрашивал: «Это так? Правда?» «Ему просто наплевать на то, что ему говорят, — жаловалась королева. — Он все равно не обращал на ваши слова никакого внимания».

Королева, безусловно, признавала некоторые таланты своего премьер-министра, отмечала его весьма представительную внешность и густой, внушающий уважение голос, но тем не менее не испытывала к нему большого уважения и считала его весьма посредственным человеком. Ему недоставало характерного для Дизраэли чувства такта, уважительного отношения не просто к королеве, а к женщине, умения находить нужный тон в беседе и рационально организовывать свое и чужое время. Он вел себя несколько помпезно и всегда произносил слова так, словно выступал на многолюдном митинге, а не в комнате королевы. К тому же он никогда не прислушивался к советам жены, которая часто напоминала, что с королевой надо быть обходительным и уважать ее королевский статус. «Королеву надо всячески ублажать, — говорила она, — и делать это по возможности легко и просто, а не через силу». Подобный совет давал Гладстону и его старый товарищ по Итону настоятель Уэллзли. «Все зависит от того, как ты подходишь к королеве, — убеждал он. — Ты не демонстрируешь по отношению к ней достаточного уважения, достаточного благородства и почитания. Я бы даже сказал, что в твоем поведении нет ни единого намека на нежность по отношению к женщине, а не к королеве».

Но Гладстон ничего не мог с собой поделать. Не в его натуре было демонстрировать «нежности» даже по отношению к королеве, не говоря уже о простых смертных. Он просто не мог заставить себя произнести хотя бы одно ласковое слово и всячески избегал всего того, что можно было бы расценить как лесть. Напротив, он откровенно давал ей понять, что она этого не заслуживает. «Королева, — жаловалась как-то она личному секретарю, — вынуждена требовать к себе соответствующего уважения и достойного отношения к ее мнению... которое должно быть проявлено от имени всего правительства... В иных условиях она неизбежно чувствует себя униженной и оскорбленной».

Помимо всего прочего королеву унижал высокомерный и поучительный тон премьер-министра Гладстона, а его манера высокопарно и слишком заумно говорить о самых простых вещах наводила ее на мысль, что он просто хвастун и зануда. Королева охотно согласилась с Мэри Понсонби в том, что Гладстон, несмотря на всю свою потрясающую эрудицию, на самом деле «не может толком понять мужчину и уж тем более женщину». В конце концов королева пришла к выводу, что ее премьер-министр — «отъявленный смутьян», «высокомерный тиран» и «упрямый осел».

Став премьер-министром, Гладстон поставил перед собой непосильную задачу: решить так называемый вопрос о «королевских привилегиях и прерогативах», то есть вопрос о том, как вести дела с королевой, если она наотрез отказывается появляться на публике и выступать перед общественными организациями. Именно решение этой проблемы могло обеспечить ему надлежащий статус в будущем.

42. ДЖОН БРАУН.

«Она действительно делает все возможное, чтобы породить подозрения, для которых, по моему убеждению, нет абсолютно никаких оснований».

Несмотря на эпизодические появления королевы Виктории на публике в конце 1860-х годов, критические настроения в ее адрес постоянно усиливались. Общественное мнение упрекало ее в алчности, эгоизме и пренебрежительном отказе исполнять свои публичные обязанности. А потом некоторые газеты и журналы стали распространять слухи о ее особо теплых отношениях с одним из своих шотландских слуг. Этот «фаворит королевского двора», как писал «Журнал Джона О'Кроатса», был к королеве гораздо ближе, чем самый обыкновенный слуга. Иначе говоря, журнал весьма прозрачно намекал, что шотландский слуга королевы по имени Джон Браун был ее любовником и что они якобы «тайно женились». Поговаривали также, что Джон Браун был медиумом на спиритических сеансах, которые так обожала королева, и ее фактическим опекуном, поскольку королева, дескать, уже давно сошла с ума. Естественно, что все эти слухи стали провоцировать обостренный интерес к личности" этого человека.

Однажды в марте 1867 г. А. Дж. Манби видел «длинную кавалькаду карет возле статуи Ахиллеса в парке, которые ожидали, когда королева проедет в Виндзорский дворец...Вскоре появилась карета королевы в сопровождении личной гвардии гусар. Она сидела в карете с младшими детьми, была похожа на добропорядочную матрону, ее бледное лицо была закрыто траурной вуалью. А позади нее в ливрее сидел тот самый Джон Браун, о котором рассказывают так много всяких глупостей».

Большинство из придворного окружения королевы, по словам ее личного секретаря Генри Понсонби, было убеждено, что Джон Браун хотя и был любимчиком королевы, но все же оставался лишь одним из ее многочисленных слуг, и не более того. Правда, придворные часто называли его за глаза «жеребцом королевы». Понсонби считал, что сперва это предположение появилось как безобидная шутка и лишь потом было успешно «конвертировано в злостную клевету». Рэндалл Дэвидсон, который часто видел королеву по долгу службы в качестве настоятеля Виндзорской церкви и ее личного капеллана, заявил однажды, что «надо хорошо знать королеву, чтобы понять, что ее отношения с этим человеком могли быть лишь чистыми и безупречными». И тем не менее Джон Браун был настолько неординарным слугой, что ничего удивительного не было в том, что во многих газетах и журналах стали появляться карикатуры, изображающие его величественно возвышающимся над пустым троном. Авторы злободневных памфлетов обращались к королеве «миссис Браун», а на страницах газет все чаще публиковались самые разнообразные пародии на ее слугу:

«Балморал, вторник.

Мистер Браун медленно спускается по склону горы. Мистер Браун обожает телячий рубец с потрохами, а вечером любит послушать любимую волынку. Мистер Браун рано ложится спать».

«Она действительно делает все возможное, чтобы вызвать подозрения, для которых, по моему твердому убеждению, нет абсолютно никаких оснований, — комментировал лорд Стэнли слухи о порочных связях королевы с Джоном Брауном. — Долгие верховые прогулки в пустынной местности, частое посещение королевы в ее комнате, частные письма и записки, которые он доставлял приближенным королевы, прогулки с ее пони и выполнение роли кучера ее кареты — все говорит о том, что королева специально избрала этого человека в качестве своего доверенного лица, не понимая того, что это может вызвать некоторые подозрения и породить совершенно беспочвенные слухи. А юные принцессы позволяли себе едкие шутки в его адрес, посмеивались над ним и даже называли его «маминым любовником»[47].

Джон Браун был коренастым, физически крепким, довольно красивым и чрезвычайно самонадеянным человеком с густыми курчавыми волосами и бородой, которая не могла, скрыть волевой и мужественный подбородок. Будучи одним из девяти сыновей владельца небольшой фермы, он начал свой жизненный путь конюхом в Балморале, а позже был нанят королевой и принцем Альбертом в качестве гилли[48]. Он был на семь лет старше королевы и принца Альберта и относился к ним с нескрываемым снисхождением и даже с некоторым высокомерием. Принц Альберт уважал этого простого и незлобивого человека и быстро выделил его из ряда других егерей, так как именно он, по мнению принца-консорта, мог обеспечить надлежащую безопасность королевской семьи и соблюсти при этом необходимый комфорт.

Надо сказать, что он не ошибся в выборе. Джон Браун исправно исполнял свои многочисленные обязанности и не давал никаких оснований для упреков или жалоб. Как отмечала королева, он сочетал в себе обязанности «кучера, конюха, охранника, пажа и горничной» и мог выполнить любую ее просьбу, включая даже совершенно уместные советы по поводу подходящей накидки и шали. Таким образом, еще до смерти мужа королева прониклась уважением к Джону Брауну и не без оснований считала его незаменимым слугой. Когда сэр Ховард Элфинстон однажды предложил, чтобы Браун сопровождал принца Артура в какой-то поездке, королева немедленно прервала этот разговор и даже не захотела выслушать объяснений. «Это совершенно невозможно, — заявила она. — Что я буду без него делать? Это же не просто слуга, а мой особенный слуга-гилли».

А после смерти супруга королева стала все больше и больше полагаться на помощь и поддержку Джона Брауна, когда находилась в Балморале, а в 1862 г. даже взяла его с собой в поездку в Германию. Будучи главным и единственным звеном, которое связывало королеву с ее радостным и счастливым прошлым, Джон Браун зарекомендовал себя как бесстрашный покровитель и даже спаситель королевы, что подтвердилось в двух авариях с королевской каретой. Он был настолько надежным, преданным и верным слугой, так умел утешить королеву в ее горе, что она чувствовала себя в его присутствии уверенной и защищенной. Кроме того, Джон Браун отличался щедростью и часто жертвовал немалые суммы на свадебные подарки для придворных или помогал отдельным слугам. Обычно он прямо высказывал свои мысли, но, к сожалению, подчас злоупотреблял спиртным. Королева, несомненно, восхищалась его мужественной внешностью и твердым характером, что выгодно отличало его от других мужчин. Так, например, она недолюбливала Артура Стэнли, настоятеля Вестминстерского аббатства, который казался ей совершенно бесполым существом — мягким, нерешительным и трусливым.

Даже в грубоватых манерах Джона Брауна она видела истинно мужское начало, завораживающее ее. Однажды он помогал ей надеть шляпу и нечаянно уколол шпилькой ее щеку. «Ну вот, мадам, — недовольно проворчал он, — неужели трудно приподнять голову?» А если он не одобрял ее наряд, то мог откровенно выражать свое недовольство и даже брюзжать: «Зачем вы надели сегодня это платье, мадам?» Бывало, королева жаловалась, что прислуга не убрала ее письменный стол, а Джон Браун и это время мог угрюмо проворчать: «Успокойтесь, мадам, я сейчас что-нибудь придумаю». Однажды одна из придворных дам увидела Брауна с сумкой для пикника и спросила, взял ли он чай для королевы. «Нет, — покачал головой Браун, - она не очень любит чай. Мы взяли с собою бисквит и спирт».

С течением времени Джон Браун становился все более самонадеянным, все более высокомерным и тем самым настраивал против себя других. Остальные слуги завидовали ему, а придворные возмущались его наглостью и люто ненавидели за слишком привилегированное положение. Он стал «слишком властолюбивым и заносчивым, — говорил о нем лорд Карлингфорд. — Ни один слуга не имеет возможности продвинуться по службе, минуя этого хитрого интригана. А он не поддерживает никого, кому не нравятся его манеры... Некоторые из придворных всячески потакают Д.Б. и делают ему дорогие подарки и т.д., а он презирает их за это. Однако при этом он безгранично предан королеве и готов сделать для нее все, что только потребуется». А поскольку королева полностью зависела от Джона Брауна и никогда не выезжала из дворца без преданного слуги, доктор Дженнер и сэр Чарльз Фиппс решили в конце 1864 г., что в интересах здоровья ее величества будет лучше, чтобы Джон Браун перебрался из Балморала в Осборн и как можно чаще находился с ней. По крайней мере он может заставить ее выйти на свежий воздух, что не удавалось никому из других слуг и придворных.

К началу 1865 г. мистер Браун получил повышение по службе и стал руководителем всей королевской прислуги в Балморале, отвечая как за внутренний порядок, так и за все, что происходило за пределами дворца. А к концу 1872 г. его ежегодное жалованье достигло небывалой для такой должности суммы — 400 фунтов. В письмах к Джону Брауну королева стала все чаще употреблять слово «эсквайр» («господин») и называть его своим «другом» и «наиболее доверенным слугой», который, по ее словам, не взял за все это время ни единого выходного дня и ни разу не покинул свой пост. «Он приходит в мою комнату после завтрака и обеда, чтобы получить необходимые распоряжения, — писала королева старшей дочери. — И все он делает правильно и своевременно. У него прекрасная память и сообразительный ум. К тому же он безгранично предан мне и готов выполнить любое поручение. Я всегда чувствую, что в моем доме рядом со мной находится верный и преданный друг, которому можно доверить любое дело. Одному Богу известно, как я сейчас нуждаюсь в такой помощи и поддержке. В большом доме, где много людей, много забот и при этом нет хозяина, такой человек просто необходим». «Он по-настоящему предан мне, — писала королева королю Леопольду, — и меня это очень успокаивает».

А среди окружения королевы недовольство высокомерием Джона Брауна и его доминирующим положением при дворе стало быстро превращаться в откровенную ненависть. Он не любил, когда в комнате для курения собиралось много мужчин, которые дымили там почти всю ночь, поэтому он отдал распоряжение запирать эту комнату сразу после полуночи. Кроме того, ни сыновьям королевы, ни зятьям не позволялось курить в ее присутствии, что тоже вызывало раздражение близких родственников королевы. Сам же Джон Браун пыхтел своей трубкой, ничуть не заботясь о здоровье госпожи. Браун очень не любил, когда его в любое время дня и ночи вызывали для решения самых мелких хозяйственных вопросов, и приказал конюшим не беспокоить его по пустякам, поскольку он просто не в состоянии вникать во все, да к тому же «его придворный статус при этом принижается».

Однако наибольшее количество врагов он нажил себе бесконечными ссорами со слугами и придворными: не поладил с королевским капелланом, повздорил с немкой-библиотекаршей, поругался с управляющим имением, часто бранился с министрами, а однажды допустил непростительную вольность и остановил доклад премьер-министра Гладстона довольно бесцеремонной фразой: «Вы уже достаточно сказали». Кроме того, он разругался с принцем Альфредом, герцогом Эдинбургским, а когда его все же заставили принести извинения, а после этого сообщили, что его королевское высочество вполне удовлетворен этими извинениями, он нарочито громко проворчал: «Я тоже удовлетворен». Джон Браун часто ссорился с помощником личного секретаря королевы Артуром Биггом, а однажды заявился в его кабинет и сказал, что тот не пойдет на рыбалку вместе со всеми. «Ее величество полагает, — с едкой ухмылкой добавил он, — что вам следует хоть немного времени уделить своим непосредственным обязанностям».

Правда, Джон Браун не осмеливался ссориться с дочерьми королевы, но и они были им крайне недовольны. Так, например, принцесса Алиса жаловалась, что «только ему одному было позволено говорить с королевой на любые темы, а мы, ее дочери, вынуждены были ограничивать себя только тем, что не расстраивало ее, не портило ее настроения или что она сама хотела от нас услышать». Были, правда, и те, кто считал, что королева порой просто-напросто боится своего слуги, в особенности когда тот бывал пьян[49].

Однажды Генри Понсонби обнаружил Джона Брауна в стельку пьяным на диване, в то время как королева ждала его в своей карете, чтобы совершить обычную вечернюю прогулку Не долго думая Понсонби запер Брауна в его комнате, спустился вниз, «погрузил в карету ящик с продуктами» и отправился с королевой, не сказав ей ни слова. «Королева сразу же догадалась, в чем было дело, — вспоминал позже он, — но не придала этому никакого значения. Впрочем, она не обращала на это внимания и в других подобных случаях».

В 1867 г. королеву с большим трудом уговорили принять участие в военном смотре в Гайд-парке, и она согласилась, на этот шаг при том непременном условии, что с ней будет находиться Джон Браун. Министры категорически возражали против участия королевского слуги в столь важном государственном мероприятии. Королева пришла в ярость и заявила министрам, что не позволит, чтобы ей указывали, когда, где и с кем она должна покидать свой дворец, тем более если речь идет о «комфорте и безопасности». К счастью, военный парад был отложен совсем по другой причине и очередного скандала удалось избежать. Одному из своих конюших королева сказала, что было бы глупо предполагать, что ее карета будет подвергнута нападению разъяренной толпы, если она появится та военном смотре в сопровождении «бедного и доброго мистера Брауна». Все негативные чувства, направленные против Брауна, раздувались еще сильнее представителями высших слоев британского общества, которые выражали недовольство тем, что им «так и не удалось вытащить королеву из добровольного затворничества».

Итак, влияние Джона Брауна на королеву продолжалось, а многочисленным посетителям Балморала и Осборна оставалось лишь удивляться его масштабам. Однажды утром один из многочисленных зятьев королевы решил поохотиться в королевских лесных угодьях, но с ужасом обнаружил, что до него там побывал мистер Браун и распугал всю птицу. А другой родственник королевы вспоминал, что в Балморале Джон Браун специально посылал слугу на озеро, чтобы узнать, есть ли там рыба. Если рыба клевала плохо, то он наотрез отказывался идти на рыбалку с королевой, и та вынуждена была рыбачить со своим личным врачом. Его самодовольство и амбиции стали притчей во языцех.

«Когда мэр города Портсмута приехал просить королеву почтить своим присутствием военный парад добровольцев, — отмечал в дневнике Генри Понсонби, — личный секретарь отправил эту просьбу королеве и стал ждать приватного ответа, чтобы в случае отказа как можно более деликатно сообщить его мэру. И пока они сидели в комнате конюших и ждали ответа, в дверь просунулась голова Брауна. «Королева сказала свое однозначное «нет»», — промычал он и захлопнул дверь, не дав себе труда объяснить причину отказа». Примерно так же вел себя Джон Браун и в тех случаях, когда решался вопрос, кому из числа придворных нужно обедать с королевой. Он просто просовывал голову в дверь, бесцеремонно оглядывал присутствующих, а потом говорил: «Все, кто сейчас здесь, будут сегодня обедать с королевой».

Однако наибольшее возмущение придворных вызывало поведение Джона Брауна во время многочисленных шотландских егерских балов-маскарадов. «Какое грубое животное этот Браун, — недовольно проворчал лорд-канцлер. — Конечно, я знаю, что такой бал не может продолжаться без него, но я даже представить себе не мог, чтобы простой слуга настолько грубо обращался с королевой». А камердинер королевы лорд Рибблздейл так описывал один из подобных сумасшедших балов-маскарадов, на котором присутствовала королева:

«Мы были все одеты в шотландскую национальную одежду и отплясывали совершенно фантастический танец под названием «Цветы Эдинбурга». Даже для опытных танцоров исполнение этого сложного танца требует максимальной сосредоточенности и осторожности, если не сказать — здравого ума. Самое главное здесь — быть в нужном месте и в нужное время, что мне удавалось с большим трудом. В какой-то момент меня толкнули в спину, я упал прямо под ноги королевы, а вслед за этим послышался грозный окрик: «Куда ты прешь?!» Это был мистер Браун, который с некоторых пор являлся главным королевским церемониймейстером. После исполнения нескольких каледонских танцев мистер Браун подошел к королеве и спросил: «Ну, что теперь предпочитает танцевать ваше величество?» Вспомнив о большом количестве присутствующих здесь англичан, королева предложила какой-то сельский танец, однако это не получило одобрения Брауна. «Сельский танец!» — недовольно воскликнул он и сердито повернулся на каблуках.

Личный секретарь королевы Генри Понсонби, который вошел в штат придворных в качестве конюшего принца Альберта в 1856 г., как и лорд Рибблздейл, считал все эти шотландские егерские балы-маскарады слишком утомительными и изнуряющими. По мере возможности предпочитал не принимать в них участия, а когда все же вынужден был войти в круг, ограничивался лишь самыми простыми движениями. Что же до охоты на оленей, то он находил этот спорт слишком скучным и часто брал с собой кипу газет и журналов, чтобы убить время, пока королева находится на охоте. А поздно вечером охотники часто устраивали танцы с зажженными факелами вокруг туши убитого на охоте животного, а в остальное время они накачивались виски и пели старинные песни. Еще большее количество виски они выпивали вокруг огромного гранитного памятника принцу Альберту, на котором до сих пор красуется соответствующая духу того времени надпись: «Великому и доброму Альберту от его безутешной вдовы».

Также много виски выпивали слуги и придворные на егерских балах-маскарадах, от которых Понсонби пытался уклониться под любым благовидным предлогом. Чаще всего он ссылался на большое количество срочной работы, однако его отсутствие быстро замечали и комментировали с «некоторым раздражением». Иногда личного секретаря королевы заставляли вернуться на бал, и тогда ему приходилось в качестве наказания танцевать самый трудный танец, а наблюдать за этим было любимым развлечением Джона Брауна.

Королева регулярно посещала эти сумасшедшие балы и получала от них огромное удовольствие. Причем они проводились даже в дни тяжелого траура по принцу Альберту, когда весь королевский двор был лишен привычных радостей жизни. Лишь после смерти великого герцога Гессенского королева приказала отложить бал на несколько дней, сославшись на то, что она не считает этот бал «весельем или развлечением».

Как бы ни были разочарованы или даже возмущены поведением мистера Брауна придворные, тем не менее они не могли не признать, что у него имелись неоспоримые достоинства. «Я всегда считал его вполне честным человеком, — писал Генри Понсонби вскоре после смерти Брауна. — И при всей необразованности, грубости, невоспитанности и многих других недостатках он, несомненно, был прекрасным слугой королевы... Ему удалось стать единственным человеком, который мог заставить королеву делать то, чего она делать не хотела». Он постоянно напоминал ей о «счастливых прошлых днях» и знал, как можно утешить ее в трудную минуту, демонстрируя при этом грубоватые, но вполне нежные и добродушные чувства. Для нее эти чувства значили очень многое, поскольку она часто повторяла, что после смерти мужа он стал для нее «единственным преданным и верным другом», который не имел других забот, кроме как безопасность и спокойствие своей госпожи. Он понимал «все ее трудности, помогал справиться с горем и всегда давал ценные советы, облегчая душевные страдания».

Насколько легко и свободно чувствовал он себя в присутствии королевы, настолько и полностью свободной и раскованной в общении с ним ощущала себя она. Во всяком случае, королева не испытывала того жуткого стеснения и неловкости, которые обычно преследовали ее в общении с другими людьми. А самое главное — она чувствовала себя абсолютно защищенной и в полной безопасности» чего не мог обеспечить ей никто другой. Когда королева работала в своем саду в Балморале, он расхаживал поблизости и зорко следил, чтобы никто не мешал ей в этот момент. А когда он вез ее в карете, то старался прогнать всех, кто смел приблизиться к ней. «Я хочу до конца жизни заботиться о своей дорогой и доброй хозяйке, ~ сказал он ей однажды. — У вас никогда больше не будет такого верного и преданного слуги». После этих слов королева взяла его за руку, крепко пожала ее и сказала, что очень надеется на то, что он будет служить ей верой и правдой как можно дольше.

Обеспокоенная тем, что уже привыкла и не может обходиться без утешения Джона Брауна, который так помогает ей преодолеть неизбывное горе утраты, королева обратилась за советом к «добросердечному» Джералду Уэллзли. Тот немного подумал и сказал, что Господь Бог часто помогает людям забыть свое горе и посылает им приятных и надежных друзей. И ничего плохого в этом нет, заверил ее священник. Несчастные люди часто обращаются за утешением к тем, кто способен сделать это богоугодное дело.

Несмотря на очевидную нелепость, слухи о любовной связи королевы со слугой быстро распространялись по всей стране, а она, со своей стороны, не предпринимала никаких усилий, чтобы опровергнуть их или вообще прекратить. Королева по-прежнему отсылала ему поздравительные открытки на Рождество или другие праздники и всегда подписывала их словами: «Моему лучшему другу Д.Б. от лучшего друга К.В.» или «Моему доброму другу от его верной и преданной подруги». И по крайней мере одно письмо Джону Брауну было подписано словом «дорогой».

На картине Эдвина Лендсира «Королева Виктория в Осборне» изображено, как она читает письмо, сидя на черной лошади, а поводья крепкой рукой держит ее верный слуга Джон Браун. Эту картину выставили в 1860-е гг. в Королевской академии художеств, а затем были проданы в огромном количестве ее копии. Одну из таких копий, на которой борода Брауна была укорочена по ее просьбе, королева подарила сэру Говарду Элфинстону с надписью: «На этой прекрасной копии изображены стареющая королева (на самом деле королева была изображена вполне симпатичной женщиной 46 лет) и ее верный и преданный слуга. Мне она кажется просто превосходной».

Вскоре после демонстрации этой картины в Королевской академии там появилась написанная королевой книга под названием «Листы из журнала о нашей жизни в Шотландии», главным героем которой стал Джон Браун. В весьма пространном предисловии, посвященном роли, Брауна, королева отмечала, что этот человек «имеет самое непосредственное отношение к Шотландскому нагорью, очень любит этот район и знает все его особенности. Кроме того, он честен, открыт, искренен, прямодушен, добр и в высшей степени бескорыстен. Мистер Браун всегда готов оказать помощь любому, прекрасно справляется со своими нелегкими обязанностями и обладает редкой смекалкой. А состояние моего здоровья таково, что я просто не могу обойтись без помощи и поддержки такого верного и преданного человека».

Мистер Браун изображен в этой книге в самые разнообразные моменты своей жизни в Балморале. В одном эпизоде он ведет по горным склонам пони под уздцы, в другом — гребет на лодке по горному озеру, в третьем — говорит о долготерпении принца Альберта, в четвертом — сидит на ящике перед королевой во время ее путешествия инкогнито по стране под именем леди Черчилль и т.д.

Книга «Листы из журнала о нашей жизни в Шотландии» впервые вышла в свет частным изданием королевы, и многие люди посчитали, что именно в таком виде она и должна оставаться все последующие годы. Леди Огаста Стэнли, к примеру, говорила, что это издание «может нанести большой урон моральной репутации королевы». А для Артура Хелпса, клерка Тайного совета, это был настоящий подарок судьбы. Он сам издал эту книгу и написал предисловие, в котором сообщил, что в стране нет человека, который хотел бы больше, чем сама королева, устранить все разногласия между классами и продемонстрировать, что ведет вполне нормальный и простой образ жизни. А леди Огаста упрекнула королеву, что она относится к простым слугам так, словно это люди благородного происхождения. Другие читатели выражали мнение, что книга создавала ложное впечатление, будто жизнь королевы представлена как один сплошной праздник. Были и такие, кто увидел в книге неискушенность автора, неискренность, откровенную банальность и грубоватый мужицкий юмор. И тем не менее, несмотря на все критические отзывы, успех книги был ошеломляющим. Написанная простым языком и посвященная обычным «домашним» ситуациям, она создавала атмосферу неподдельной радости по поводу самых простых вещей. После публикации книги в издательстве «Смит, Элдер и компания» 100 тысяч экземпляров было продано в течение первых трех месяцев, а досужие журналисты подсчитали, что автор получила за это время более 30 тысяч фунтов. Вскоре после этого появились первые пародии на это произведение, что само по себе уже считалось доказательством его популярности. Так, например, в книге с издевательским названием «Ноги Джона Брауна, или Листы из журнала о нашей жизни в Лоуленде» высмеивались некоторые черты провинциальной жизни в Шотландии и в особенности характер отношений между королевой и слугой. Но были также и чрезмерно льстивые отклики, наподобие тех, которые были высказаны Бенджамином Дизраэли. Он без колебаний объявил эту книгу настоящим шедевром, «обладающим удивительной свежестью и благоухающим ароматом, похожим на тот горный туман, в котором он создавался». Дизраэли доставило особое удовольствие обратиться к королеве с многозначительной фразой «Мы авторы, мадам!». Это помогло королеве отвергнуть дошедшие до нее отрицательные отзывы и пренебречь критиками. «Со всех сторон, — писала она, — впечатление одно и то же. Мне приходит много писем, в которых люди выражают свою признательность и демонстрируют любовь к королеве. Мне приятно, что очень многие люди не только знают меня, но и понимают». «Очень трогательно видеть, — писала' она кронпринцессе, которая, как и многие другие, с неодобрением отнеслась к изданию этой книги, — как люди ценят самую обыкновенную простую жизнь и как мой народ понимает моих лучших друзей. Они все еще сохранили верность старым традициям и остались приверженцами семейной жизни... Ты не сказала еще ни единого хорошего слова о моей маленькой книге, — жаловалась королева. — Моей единственной книге. Я очень надеюсь, что вы с Фрицем прочитаете ее и она вам понравится». «Я знаю, — говорила королева принцу Уэльскому, — что публикация этой книги принесла мне больше пользы, чем что бы то ни было».

43. КОРОЛЕВСКИЕ ПРИВИЛЕГИИ И ПРЕРОГАТИВЫ.

«Невозможно отрицать, что Ее Величество во многом полагается на свою прежнюю популярность».

Несмотря на случайные приветствия в адрес королевы и ее спорадическую поддержку со стороны общественного мнения, в целом придворные и члены правительства испытывали растущую обеспокоенность по поводу редкого появления королевы на публике и ее настойчивого желания продолжать затворничество.

Летом 1869 г. генерал Грей решил, что настало время убедить королеву отказаться от затворнической жизни и уговорить ее почаще появляться в обществе. При этом он не был уверен в том, что королева так уж больна, как это ему доказывал доктор Уильям Дженнер. Во всяком случае, не настолько сильно, чтобы отказываться от выполнения своих публичных обязанностей. Он считал, что премьер-министр должен напомнить королеве в самой деликатной и мягкой форме о долге перед страной. Гладстон с большим трудом уговорил ее оставить Осборн на несколько дней раньше, чтобы прибыть в Лондон для участия в важных общественных мероприятиях. Королева согласилась с его доводами, однако заявила, что это отнюдь не должно рассматриваться как прецедент для подобного поведения в будущем. Таким образом, королева присутствовала при открытии виадука в Холборне и моста Блэкфрайарз. Однако эти мероприятия не принесли ей желанного успеха. Возвращаясь в Букингемский дворец, королева отчетливо слышала недовольные выкрики прохожих.

Несколько месяцев спустя, в феврале 1870 г., она в очередной раз отказалась присутствовать на открытии работы парламента, что стало недобрым началом всего года. В этом же месяце принц Уэльский вынужден был предстать перед судом в качестве свидетеля по делу о бракоразводном процессе, в котором была замешана красивая и чрезвычайно неуравновешенная особа по имени Гарриет Мордант, признавшаяся мужу, что совершила акт прелюбодеяния с несколькими мужчинами, среди которых, по ее словам, был и его королевское высочество. Принц Уэльский самым решительным образом отмел все предположения о своей причастности к этому делу, но не смог опровергнуть того факта, что написал леди Мордант несколько писем весьма фривольного содержания. Таким образом, петиция сэра Чарльза Морданта была отвергнута судом на том основании, что его жена является не вполне здоровой в психическом отношении, страдает лунатизмом и вообще не может подавать иск в суд.

Королева была абсолютно убеждена в непричастности сына к адюльтеру, но не могла не выразить своего возмущения самим фактом его «интимного знакомства с молодой замужней женщиной». Она не без оснований считала, что такая связь может бросить тень на наследника престола и породить сомнения в его честности среди представителей средних и низших классов общества. Кроме того, она резко осудила то общество, в котором он предпочитал проводить свое свободное время, упрекнув его в «фривольности, эгоистичности и стремлении к получению удовольствий любой ценой». Как выразился сэр Чарльз Дилк, «королевский двор единодушно поддерживал принца Уэльского, но придворное окружение королевы оказалось гораздо более щепетильным в подобных вопросах, чем окружение самого принца Уэльского».

Принц же тем временем пропадал на скачках, проводил время в театрах и, казалось, совершенно не обращал внимания на острые заметки и памфлеты, которые время от времени появлялись в столичных газетах и журналах. А когда королева, доведенная до отчаяния едкими насмешками и карикатурами, начала упрекать сына, тот ответил, что у нее самой грехов не меньше. «Если ты вернешься в Лондон из Виндзора, — писал он матери, — а потом отправишься на часок погулять в парк (где меньше шума городского), то услышишь там много интересного про себя... Мы живем в радикальное время, и чем чаще люди будут видеть своего монарха, тем лучше будет для страны и для народа». Примерно такого же мнения придерживался и весь королевский двор и в особенности Генри Понсонби.

Генри Понсонби, который был назначен одним из конюших королевы вскоре после смерти принца-консорта, часто помогал генералу Грею в делах и считался его наиболее вероятным преемником, поскольку обладал живым умом, хорошим воображением и быстрым пером. Однако это назначение не состоялось прежде всего из-за резкой оппозиции со стороны королевской семьи, которой не нравились его «крайне радикальные взгляды». Генерал Грей был убежденным либералом и одно время даже сидел в палате общин, где отстаивал интересы либеральной партии. Генри Понсонби придерживался радикальных взглядов, а политические предпочтения его супруги вообще выходили за рамки дозволенного. Мэри Понсонби была довольно умной женщиной, она часто писала злободневные статьи в «Пэлл-Мэлл газетт» и имела весьма своеобразные взгляды по каждому вопросу, что признавал и сам Генри Понсонби. В конце концов это привело к тому, что против назначения Понсонби резко выступили не только дети королевы, но и ее кузен герцог Кембриджский, а также ее зять принц Кристиан. Однако королева пренебрегла этими демонстрациями, как писал Генри Понсонби, и «все-таки остановила свой выбор на мне, намекнув в то же самое время через настоятеля Виндзора, чтобы я был более осторожен в выражениях и не позволял своей жене компрометировать меня своими бессмысленными речами». Когда этот разговор каким-то образом стал известен Мэри Понсонби, она была возмущена до глубины души и заявила, что сама «очень не хочет быть скомпрометированной своим согласием пойти на такие уступки и фактически подчиниться чиновникам королевского двора».

Несмотря на затрапезный вид Генри Понсонби, на его слишком длинные брюки и дурную привычку излишне громко смеяться в комнате конюших, за что он получал выговоры от королевы, тем не менее она любила его с самого начала службы при дворе и считала, что благодаря своим уникальным человеческим качествам он может стать исключительно полезным личным секретарем. Он действительно обладал способностью докапываться до сути вещей и при этом не тратил время на пустяки. Кроме того, он был человеком чрезвычайно начитанным, эрудированным, прекрасно разбирался в мировой политике, мог быстро оценить способности тех или иных людей, понимал их проблемы и к тому же отличался редким терпением и трудолюбием. Обладая превосходным чувством юмора, Генри Понсонби мог внимательно выслушать любого человека, даже если тот был намного глупее его, и при этом не демонстрировал абсолютно никакого превосходства, раздражения или самой обыкновенной скуки. Он мог доходчиво и ясно выражать свои мысли, причем как устно, так и письменно, умел поддерживать нужный разговор и добиваться желаемого результата. Хотя он не считал себя крупным лингвистом или просто знатоком родного языка, неплохо знал итальянский, спокойно общался на французском и немецком, несмотря на то что вся корреспонденция на этом языке поступала исключительно немецкому секретарю. Причем знание немецкого было предметом его особой гордости, он не упускал случая пообщаться с немецкими гостями на их родном языке.

Однако самое главное достоинство Генри Понсонби заключалось в том, что он прекрасно понимал противоречивый и во многом неуживчивый характер королевы и никогда не пытался использовать ее слабости в своих целях. «Она не принадлежит, — подчеркивал он, — ни к одной более или менее приемлемой категории женщин-монархов. В ней нет даже намека на рафинированную английскую леди, не похожа она и на богатую англичанку из среднего класса, и уж тем более не напоминает она кого-либо из типичных принцесс какого-нибудь германского аристократического рода. Она никоим образом не походит и на своих троих предшественниц на британском троне. И тем не менее она правит этой страной уже больше, чем все они, вместе взятые. Иначе говоря, королеву просто невозможно спутать с кем-либо в нашем мире, и, вероятно, в будущей истории ей будет отведено уникальное место. Такие выражения, как «люди любят королеву Викторию» или «такого типа женщины», к ней просто неприменимы». Именно тонкое понимание характера королевы и его особенностей сделало Генри Понсонби столь полезным в качестве личного секретаря. Как и генерал Грей, он прекрасно понимал, как далеко он может зайти в отстаивании своих взглядов или в навязывании королеве чужого мнения. Понсонби мог долго и настойчиво внушать королеве взгляды, которые вызывали у нее протест, но как только он видел, что терпению королевы наступает конец, он тут же уступал ей и больше не возвращался к этой теме. «Когда она настаивала на том, что дважды два — пять, — писал он в воспоминаниях, — я деликатно напоминал, что все-таки склонен полагать, что будет четыре, а не пять. При этом она могла сказать, что видит разумное зерно в моих суждениях, но она точно знает, что будет пять, а не четыре. На этом я оставлял эту тему и больше к ней не возвращался, справедливо полагая, что дальше спорить с королевой просто бессмысленно».

Свой метод общения с королевой Генри Понсонби противопоставлял тому, который часто использовал его коллега, тщетно доказывая правоту, приводя самые невероятные аргументы в свою пользу и ссылаясь на какие-то авторитеты. А самое ужасное происходило тогда, когда он начинал ссылаться на ее собственные слова или прошлые заблуждения. Понсонби таких ошибок не делал и поэтому много лет верой и правдой служил королеве. «Такие вещи не любит никто, — говорил он. — Никому не нравится признавать свои ошибки, в особенности женщинам, и королева не исключение. В конце концов, она была по-своему права». Генри Понсонби не называет имени своего коллеги, но признает, что подобный метод общения с королевой оказался наименее продуктивным. А его манера вести дела часто приводила к тому, что королева либо уступала ему в конце концов и соглашалась с ним, либо просто делала вид, что давно забыла о предмете разговора, чтобы не признавать своих ошибок.

Один тривиальный, но весьма показательный пример такой манеры общения и решения важных дел прекрасно иллюстрирует вдумчивый и уступчивый характер личного секретаря. Он давно понял, что «имеет дело с человеком, который готов воспринимать самые разнообразные советы только в очень деликатной форме». Генри Понсонби занимался организацией зарубежной поездки королевы, все мельчайшие подробности которой он должен был обязательно обсудить с ней и получить ее принципиальное одобрение. Просмотрев журнал регистрации слуг и служанок, королева вычеркнула из списка всех, за исключением одной служанки, заявив при этом, что она справится без посторонней помощи. Ее придворные стали роптать и обратились за помощью к Генри Понсонби. Тот поговорил с королевой и результат этой беседы тщательно и дословно зафиксировал в своем дневнике:

«Разумеется, мадам, вы правы, что одной служанки вам будет вполне достаточно. Я мог бы добавить к ней еще одну девушку из гостиницы. Но смею вас заверить, что эти гостиничные девушки не отличаются честностью и порядочностью. Поэтому я полагаю, что Ваше Величество не станет искушать бедную девушку из гостиницы». Королева немного подумала и сказала, что готова взять с собой еще одну служанку».

В последние годы жизни королевы, когда Понсонби стал слишком забывчивым, а его почерк, как она сама жаловалась, уже было невозможно прочитать, она все чаще стала жаловаться на него. «Он какой-то бесхребетный, — говорила она своему врачу Джеймсу Риду. — Он такой мягкий, такой обтекаемый, что невозможно ухватиться. Над ним все насмехаются, а он все терпит. Он начисто лишен мужества и не хочет отстаивать свое мнение. Когда я ему что-то говорю, он соглашается со мной, когда говорят другие, он соглашается с ними. Он соглашается со всеми и по каждому поводу».

Как и генерал Грей, Генри Понсонби обратился к Уильяму Дженнеру с просьбой помочь ему уговорить королеву как можно чаще появляться на общественных мероприятиях и покончить со своим затворничеством, как того требует кабинет министров.

«Дженнер сказал, что он хорошо знает состояние здоровья королевы, — записал Понсонби в своем дневнике. — И он не намерен советовать королеве делать что-либо, что может усугубить ее самочувствие, тем более по каким-то политическим мотивам. Если министры не верят ему, что королева действительно больна, то он ничего не может поделать... Я сказал, что он мог бы попросить ее попытаться хоть что-нибудь предпринять, что-то такое, что не причинило бы ей никакого вреда. Тем более что все это делается не ради каких-то министров, а ради самой королевы. Но он даже и слышать об этом не захотел».

«Люди спрашивают, — писал Понсонби, — почему королева может принимать участие в этих егерских шотландских балах в Балморале и отплясывать до часу ночи и при этом совершенно неспособна посетить какой-нибудь благотворительный бал в Лондоне». Дженнер ответил, что во время бала в Балморале королеве нет надобности говорить с кем-то или отвечать на какие-то вопросы, что в Лондоне случается на каждом шагу. «Не почему она не живет в городе, а предпочитает укрываться вдали от людской суеты?» — не унимался Понсонби. «Потому что в городе у нее болит голова», - ответил Дженнер. «Ну ладно, если она такая больная, — продолжал допытываться Понсонби, — то почему тратит столько времени и сил на поездку в Балморал?»«Ничего удивительного в этом нет, — парировал Дженнер. -Когда люди плохо себя чувствуют, им часто советуют оставить город и уехать куда-нибудь подальше, где можно подышать свежим воздухом».

Именно поэтому, пока Дженнер твердо стоял на своем и повторял, что его прежде всего «интересует здоровье королевы, а не ее общественные дела», Понсонби ничего не мог поделать. Не могли помочь ему и ее дети. Дженнер самым решительным образом запретил принцам и принцессам говорить на эту тему, заявив, что «в противном случае он перестанет выполнять обязанности личного врача королевы». И министрам не удалось убедить королеву отказаться от затворничества и более активно участвовать в общественной жизни страны. В беседе с лорд-канцлером королева отметила, что «по своему горькому опыту уже знает, что чем чаще она уступает давлению и уговорам, тем больше выдвигается требований со стороны правительства, а в итоге подрывается ее здоровье».

Когда в январе 1866 г. королеву попросили открыть очередную сессию парламента, она ответила премьер-министру несколько экстравагантно, но вполне в своем духе:

«Королева должна сказать, что вполне понимает озабоченность тех, кто хочет видеть ее на открытии работы парламента... Почему это желание должно быть неразумным или слишком настойчивым, чтобы лицезреть в стенах парламента бедную и несчастную вдову, разбитую горем от утраты любимого мужа, нервную и испуганную, все еще находящуюся в глубоком трауре? Почему вы так хотите видеть перед собой одинокую и убитую горем женщину и устраиваете из этого шоу, после которого она долго не сможет прийти в себя и обрести прежнее душевное равновесие? Ведь раньше королева всегда опиралась на помощь и поддержку мужа, а сейчас вы хотите выставить ее на посмешище, на всеобщее обозрение, даже не давая себе труда подумать о ее ранимом сердце и оскорбленных чувствах. Она не хочет и не может участвовать в этом шоу и не понимает истинных намерений тех, кто требует ее присутствия! Она знает, что тешит самолюбие тех, кто предлагает ей невозможное. Если вы представите себе все те страдания, которые придется испытать королеве в стенах парламента, вы, вероятно, не станете настаивать на ее присутствии. Она не сможет предложить вам никаких новых идей, по вряд ли готова пройти через такие испытания».

«Невозможно отрицать, что Ее Величество во многом полагается на свою прежнюю популярность, — написал лорд — хранитель печати Галифакс Генри Понсонби. — Коронованные особы, как, впрочем, и все остальные граждане страны, должны сейчас делать намного больше, чем в прежние дни, чтобы соответствовать изменившимся обстоятельствам и достойно играть свою роль в истории. Они хотят своими глазами видеть корону, скипетр и другие атрибуты монархической власти. Они желают видеть профиль монархов на своих монетах, и было бы неразумно думать, что они могут спокойно жить без монарха, укрывшегося в Осборне и Балморале и ведущего уединенную жизнь, которую может позволить себе только частное лицо».

Обращаясь к вопросу о «королевских привилегиях и прерогативах», премьер-министр Гладстон горько сетовал, что «главная причина упадка всех монархий совершенно очевидна Это как древесный червь, который проникает под кору благородного дуба и прокладывает там свою нору, подрывая устойчивость мощного ствола». Один из конюших королевы говорил Гладстону, что в « Европе есть только одна великая столица, в которой не находится монарх, и эта столица — Лондон». А Джозеф Чемберлен — известный радикальный политик и будущий министр — заявил в 1871 г., что в Англию «должна прийти республика, и если сохранятся темпы нашего движения, то это произойдет еще при жизни этого поколения». Ту же мысль высказал и известный владелец республиканской еженедельной газеты «Нэшнл реформер» Чарльз Брэдло, заявив во всеуслышание, что «опыт последних девяти лет (с 1861 г.) доказывает, что страна вполне может обойтись без монарха и таким образом сэкономить на монархии значительную сумму денег».

Добровольное затворничество королевы стало самой популярной темой практически всех газет и журналов. Весьма показательны в этом смысле выдержки из наиболее интересных статей: «Живые имеют такие же притязания, что и мертвые», -писала консервативная «Таймс»; «Покойному принцу-консорту отданы все приличествующие почести, а теперь настало время для королевы выполнить свой долг перед страной и народом, и подумать о достойном исполнении возложенных на нее обязанностей, а не отсиживаться за оградой своего дворца и не ссылаться на неизбывное горе в связи с утратой мужа».

И общественное мнение было на стороне авторов этих статей. Дочь лорда Джона Рассела леди Амберли отметила в своем журнале, что «почти каждый человек упрекает королеву за то, что она редко бывает в Виндзоре или Лондоне... Кажется, в отношении к ней не проявляется не только ни малейшего уважения, но хотя бы даже самой обыкновенной лояльности. Одни люди начинают громко спрашивать: «За что мы платим ей деньги, если она не хочет исполнять свои обязанности?» — а другие просто требуют, чтобы королева отреклась от престола, если не способна выполнять свою роль правящего монарха».

Редко кто поддерживал королеву, да и поддержка эта оказывалась от случая к случаю, и приходила она с совершенно неожиданной стороны. Так, например, Джон Брайт, радикальный политический деятель и депутат парламента от Бирмингема, заявил в своей знаменательной речи 4 декабря 1866 г., что «не привык вставать на защиту тех, кто облачен в королевскую корону, но со стороны многих Людей по отношению к королеве допускается явная несправедливость, и особенно тогда, когда речь идет о ее вдовствующем положении и состоянии здоровья». Далее Брайт отметил, что простое человеческое сострадание и сочувствие требуются любому человеку, вне зависимости от того, благородного он происхождения или выходец из простой рабочей семьи.

Королева была до глубины души тронута этим заявлением Брайта, жена которого умерла некоторое время назад, оставив ему заботу о детях и неизбывное горе, доходящее зачастую до отчаяния. А когда Джон Брайт согласился стать президентом Торгового совета в кабинете Гладстона, королева предложила, чтобы он, человек пожилого возраста и к тому же квакер, не становился перед ней на колени и не целовал руку во время формальной церемонии вступления в должность. Джон Брайт действительно не опустился перед ней на колени, но, будучи одетым в специально сшитые по такому случаю короткие бриджи, все же поцеловал ей руку, то есть сделал то, что «квакеры обычно никогда не делают»[50].

Однако точку зрения Джона Брайта разделяли далеко не нее люди. Большинство его коллег-политиков как правого, так и левого толка согласились с редакцией газеты «Таймс» и остальными газетами, которые подвергали королеву ожесточенной критике.

44. «ЦАРСТВУЮЩАЯ БЕДНЯЖКА».

«Она должна официально повторять, что пока министры не станут поддерживать ее... она не сможет продолжать свою работу».

Не успели затихнуть все скандальные подробности бракоразводного процесса миссис Мордант, как летом 1870 т. разразилась война между Пруссией и Францией. Поначалу Францию воспринимали в Англии как агрессора, однако позже, несмотря на совершенно откровенные прогерманские симпатии королевы, англичане стали симпатизировать французам. После сокрушительного поражения императора Наполеона III под Седаном в сентябре, разгрома практически всей французской армии и провозглашения Франции республикой в Лондоне состоялся грандиозный митинг республиканцев, на котором королеву и весь королевский двор в очереди ной раз назвали «сборищем немцев». И тем не менее, когда поверженный французский император прибыл в Англию в марте 1871 г., он встретил со стороны королевы весьма теплый прием.

«Я подошла к двери вместе с Луизой и крепко обняла свергнутого императора. Это был трогательный момент. Я вспомнила, как он приехал к нам в 1855 г., выглядел триумфально, а принц Альберт встретил его в Дувре и сопровождал до дворца. Тогда вся страна горячо приветствовала французского императора, а теперь!.. Он выглядел подавленным, на его глазах появились слезы, но держал себя в руках и тихо сказал мне: «Il y a bien longtemps que je n'ai vu vôtre Majesté» («Давно не видел Ваше Величество»). Он поднялся со мной наверх, и мы вошли в зал для аудиенций. Император заметно располнел, поседел, а его роскошные усы уже не закручивались кверху, как было прежде, а беспомощно свисали вниз. Однако его манеры, к счастью, остались прежними — мягкими, деликатными и в высшей степени приятными. Мои дети вошли в комнату вместе с нами. Император сразу же завел речь об ужасном и позорном положении Франции».

За месяц до приезда императора королева согласилась открыть работу нового парламента и прибыть туда в новой короне, но многие политики стали упрекать ее в том, что она опять попытается заполучить большую сумму денег на семейные расходы. Принцу Артуру, которого вскоре должны были возвести в ранг герцога Коннотского, исполнился двадцать один год, и в соответствии с давней традицией он уже мог рассчитывать на государственное жалованье. А 21 марта того же года принцесса Луиза должна была выйти замуж за маркиза Лорна, сына герцога Аргайлльского, и тоже имела право на весьма солидное приданое.

Открыв работу нового парламента в феврале, королева тем не менее наотрез отказалась приехать туда в августе, чтобы объявить парламентские каникулы. Она не хотела откладывать намеченный ранее отъезд в Балморал и поэтому не поддалась на уговоры премьер-министра Гладстона еще раз посетить парламент. Не помогли даже увещевания ее старшей дочери, которая написала ей письмо, подписанное всеми детьми королевы и ее зятьями. Правда, это послание так и не дошло тогда до королевы. «Нас никто не принуждал писать это письмо, — говорилось в этом послании. — И никто о нем ничего не знает, кроме нас самих... Мы, твои дети, всегда пользовались авторитетом в мире, а наше положение обеспечивалось мудрой, предусмотрительной политикой и неустанным трудом нашего дорогого папы и твоими постоянными усилиями. Однако сейчас положение в корне изменилось, как изменился и окружающий нас мир. Общественное мнение страны стало поворачиваться против королевы, и нас чрезвычайно беспокоит состояние дел в самом королевстве».

Королева возразила, что не принимала личного участия в процедуре закрытия парламента начиная с 1852 г. «Что убило ее дорогого мужа? — вопрошала она в письме к лорд-канцлеру Хадерли и сама отвечала на это: — Чрезмерная загруженность работой и постоянное напряжение нервной системы. А что погубило лорда Кларендона (министра иностранных дел в правительстве Гладстона, который скоропостижно скончался за год до описываемых событий)? То же самое... И королева, уже далеко не молодая женщина (ей было тогда пятьдесят два года), должна пройти тот же путь и всем доказать, что такое напряжение губительно для ее здоровья. Вы хотите, чтобы она испытала то же самое, окончательно подорвала здоровье и сошла в могилу... Она должна официально повторять, что, пока министры не станут поддерживать ее... она не сможет продолжать свою работу и вынуждена будет передать бразды правления страной в более молодые и крепкие руки. Возможно, тогда многие недовольные и разочарованные королевой люди наконец-то пожалеют о том, что погубили ее в тот момент, когда она еще могла быть полезной стране и обществу».

Через четыре дня после этого письма у королевы заболело горло, и она почувствовала себя «очень плохо». Никто из ее ближайшего окружения не придал этому значения, так как все знали, что королева всегда чувствует себя «очень плохо» накануне важных государственных мероприятий. Но когда она 17 августа выехала в Балморал, ей действительно было очень плохо, и выглядела она больной. А в Балморале в течение августа и большей части сентября королева жаловалась на сильные боли в руке, на ревматизм, на подагру, на бессонницу и на «тяжелое дыхание с болезненными спазмами в груди». Никогда еще она не чувствовала себя такой больной после «брюшного тифа в Рамсгейте в 1835 г.». После долгих уговоров королева согласилась позвать Джозефа Листера, в то время профессора клинической хирургии в Эдинбурге. Листер сделал ей 4 сентября операцию и удалил опухоль на руке. Операция прошла нормально, но, по словам Листера, королева «ужасно нервничала», так как в результате прошлого опыта очень тяжело переносила боль. В первую ночь после операции она не могла повернуться в постели, а на следующий день практически не могла ходить из-за болей в ногах, пораженных подагрой. Дело дошло до того, что служанки не смогли отнести ее в кровать, и пришлось звать на помощь Джона Брауна. Побывавший в то время в Балморале лорд Стэнли отметил, что королева стала «очень толстой, грузной и чересчур тяжелой». Королева записала в своем дневнике 18 октября:

«Была ужасная ночь с невыносимыми приступами боли. Никакие лекарства не помогают... Мои руки и ноги туго перебинтованы. Беспомощность и неподвижность явились для меня настолько жуткими испытаниями, что я практически перестала принимать пищу... Продиктовала Беатрисе некоторые записи для дневника, которые подготовила за последние дни... Целый день пролежала, не вставая с постели, и почти ничего не ела».

К концу октября здоровье королевы стало постепенно улучшаться, но она потеряла к этому времени более двенадцати килограммов. Тем временем нападки на королеву-отшельницу, «царствующую бедняжку» распространялись по всей стране и приняли характер всеобщего осуждения. Вскоре в Балморал поступила копия злобного памфлета под многозначительным заголовком «Что она делает?», авторство которого приписывали известному историку и активному деятелю либеральной партии Джорджу Тревельяну. В памфлете автор обвинил королеву в необыкновенной скупости, стяжательстве и эгоизме и подсчитал, что она накапливает в год не менее 200 тысяч фунтов. 6 ноября другой член парламента, сэр Чарльз Дилк, выступил в палате общин с разоблачительной речью, в которой сообщил пораженным депутатам, что ежегодные государственные расходы на содержание королевской семьи достигли одного миллиона фунтов и тем самым, по словам другого депутата, в десять раз превысили доход президента Соединенных Штатов Америки. Вдобавок Чарльз Дилк заявил, что это не просто затраты, а «пустая трата денег». Даже весьма обеспеченные средние классы, добавил он, готовы поддержать идею республики, если при этом она «будет свободна от коррупции, которая царит в нынешней монархии». Обращаясь к высокооплачиваемым и высокопоставленным придворным чиновникам, включая лорда-сокольничего и литографа, сэр Дилк обвинил их в стяжательстве и сообщил, что один из них, являясь «придворным гробовщиком, может жаловаться на то, что ему не хватает работы»[51].

Через две недели после злободневной речи Дилка в парламенте, то есть 21 ноября 1871 г., в Балморал пришла телеграмма из Сандрингема — загородной резиденции принца Уэльского в Норфолке, содержание которой посеяло среди придворных опасения, что давняя мечта этого радикала может вскоре осуществиться. В телеграмме сообщалось, что принц Уэльский тяжело болен брюшным тифом, которым заразился во время визита в поместье лорда Лонзборо, что неподалеку от Скарборо. От этой болезни уже умерли побывавшие в этом поместье граф Честерфилд и один из придворных принца Уэльского.

45. БРЮШНОЙ ТИФ.

«Их чуть было не смела с дороги толпа панически настроенных придворных во главе с герцогом Кембриджским и принцем Леопольдом. Они бежали так быстро, как только могли».

Королева по-прежнему отказывала старшему сыну в праве участвовать в управлении государством на том основании, что он недостаточно ответственный человек, да и к тому же запятнавший себя нечестивыми поступками в прошлом. Правда, в последнее время она стала смотреть на него более благожелательно, хотя ее возмущал тот безрадостный факт, что популярность принца Уэльского уже намного превзошла популярность ее покойного мужа. А для нее принц Альберт был образцом добропорядочности и кладезем совершенно уникальных человеческих качеств. Что же до принца Уэльского, то королева хотела бы, чтобы он поменьше разъезжал по стране пореже просиживал в ресторанах и не просаживал деньги в поездках по Европе. Однако когда принц находился дома, королева души в нем не чаяла и считала его «просто идеальным наследником престола». «Я всегда счастлива, — писала она, — когда он находится рядом со мной. Мне остается лишь мечтать о том, чтобы я могла видеть его как можно чаще». Печальная новость о его тяжелой болезни потрясла ее до глубины души. 29 ноября 1871 г. она поспешила в Сандрингем, чтобы быть рядом с сыном в этот трудный для него час.

Принцесса Алиса была уже там и пережила немало неприятных минут, поскольку принцесса Уэльская нашла ее несимпатичной и слишком навязчивой. И принц Альфред был уже у брата, и герцог Кембриджский, а принца Леопольда ждали с минуты на минуту. Таким образом, дом принца Уэльского был настолько переполнен придворными, слугами, министрами и родственниками, что когда сюда приехали две его младшие сестры — принцессы Луиза и Беатриса, — им пришлось спать вдвоем на одной кровати. «Какая огромная и беспокойная семья», — подумалось тогда леди Макклесфилд, фрейлине принцессы Александры. Ей пришло в голову, что такую семью просто невозможно содержать в порядке и поддерживать в ней сколько-нибудь теплые дружеские отношения. Они все время ссорились, ругались и ни за что на свете не хотели уступать друг другу. Исключением, по мнению леди Макклесфилд, были принцесса Уэльская и сама королева, которая по-прежнему оставалась «милой, доброжелательной и удивительно спокойной». Но даже она иногда не выносила дурных привычек старшего сына и отчитывала его за разнузданность характера. Так, например, она терпеть не могла, когда принц Уэльский переводил все часы в своем доме на полчаса вперед, чтобы не опаздывать на важные мероприятия. «Она тут же распорядилась выставить точное время и посчитала эту привычку просто проявлением неорганизованности и безалаберности. Это было так характерно для нее».

Несмотря на видимое спокойствие, королева все же изрядно переволновалась в Сандрингеме. «Я все время ждала плохих новостей, — отметила она в дневнике 6 декабря, — и сильно волновалась из-за здоровья Берти». Вскоре после ее прибытия в Сандрингем сыну стало немного лучше, и королева сочла возможным на время оставить его дом. Однако через некоторое время началось обострение болезни, и она вынуждена была вернуться к нему. Появились сообщения, что принцу Уэльскому стало «еще хуже, чем прежде». «Врачи говорят, — вспоминала позже леди Макклесфилд, — что если ему не станет лучше в течение нескольких ближайших часов, то все может закончиться трагически». В ту ночь принца Леопольда срочно вызвали в комнату брата, и по пути туда он встретил почти всех придворных и слуг принца Уэльского». «Было просто невыносимо, — писал впоследствии он, — видеть, как бедная королева сидит у изголовья сына и прислушивается к его тяжелому дыханию. Не могу передать, какое тяжелое впечатление произвела на меня эта картина».

Медицинские бюллетени о состоянии здоровья принца Уэльского, а их было несколько в течение каждого дня, вдохновили одного поэта написать небольшой стишок, который должен был обессмертить его имя:

По проводам электрическим пришло сообщение —

Ему все так же плохо, нет улучшения.

По общему мнению, автором был малоизвестный тогда поэт Альфред Остин, который затем действительно стал лауреатом, однако его стихи все же оставляли желать лучшего.

12 декабря королева отправилась в спальню в подавленном настроении, поскольку очень опасалась, что сын может умереть как раз во вторую годовщину смерти мужа. Она практически не спала в ту ночь и с ужасом ожидала, что ее срочно позовут к принцу Уэльскому. На следующий день положение Альберта стало критическим. Температура поднялась до 104 градусов по Фаренгейту, и он стал задыхаться. «В это ужасное время, — записала королева в дневнике, — я просто не могла найти себе места и не знала, как молиться Богу, чтобы он спас моего любимого ребенка». Она практически не выходила из дома, и хотя все окна были наглухо закрыты от проникновения снега, в переполненных комнатах стоял какой-то странный удушливый запах. Герцог Кембриджский, пребывая в полной уверенности, что все они рано или поздно заразятся брюшным тифом и погибнут, метался по дому и заламывал руки. Почувствовав этот странный запах, он обошел весь дом, обнюхал все углы и в конце концов решил позвать личного секретаря принца Уэльского, который тоже не нашел причины и склонен был думать, что это результат болезни. Через несколько дней они вызвали газовщиков, и те обнаружили в подвале утечку газа из трубы.

Несмотря на страх заразиться брюшным тифом, герцог Кембриджский опасался за здоровье королевы, как, впрочем, и все остальные члены семьи. Однажды вечером Генри Понсонби прогуливался в саду с конюшим принца Альфреда, когда «их чуть было не смела с дороги толпа панически настроенных придворных во главе с герцогом Кембриджским и принцем Леопольдом. Они бежали так быстро, как только могли, и Понсонби подумал, что за ними гонится разъяренный бык. «Королева! Королева!» — кричали придворные, стремглав бросившись в дом. Остальные спрятались за входной дверью дома и подождали, пока толпа пронесется мимо»[52].

Королева продолжала держать себя в руках и сохранять спокойствие, однако страх за жизнь сына оказался сильнее ее физических и душевных возможностей. Однажды она разрыдалась и в истерике выкрикнула: «Теперь нет никакой надежды!» Действительно, в течение нескольких дней состояние принца Уэльского казалось критическим, и не было никакой надежды на то, что он поправится и преодолеет страшную болезнь. Он неподвижно лежал в кровати, обливался потом и тихо стонал, не находя в себе сил даже поднять голову. А когда бредил, невольно высказывал все секреты своего бурного прошлого.

К счастью, кризис вскоре миновал. Еще 14 декабря, по словам королевы, он находился на краю могилы, а спустя немного времени стал поправляться и уже на следующий день нашел в себе силы улыбнуться посетившей его матери и даже поцеловать ей руку. «О, дорогая мама, — тихо сказал он, — как я рад снова видеть тебя! Ты постоянно находилась рядом?».

Два месяца спустя окончательно поправившийся принц Уэльский отправился на отдых в Осборн. Королева с радостью сообщила своей старшей дочери, что на сей раз сын был «более нежным и добрым», чем раньше. «И еще в нем появилось нечто такое, что я не могу выразить словами, — добавила она. — Это что-то похожее на новую жизнь. Сейчас ему доставляют удовольствие даже самые обыкновенные деревья и цветы, чего никогда не наблюдалось в прежние годы. Он стал патетически относиться к своим детским вещам, бродил по своей детской комнате и даже с нежностью погладил детские инструменты в Швейцарском коттедже. Кроме того, он все время находится рядом с Аликс, и они сейчас кажутся мне совершенно неразлучными».

Разумеется, королева была категорически против каких-либо общественных или государственных Дней благодарения, о необходимости которых так долго твердил ей премьер-министр Гладстон. Однако правительство, чутко уловив преобладающие настроения в стране, все же настояло на прохождении через весь Лондон благодарственной процессии, которая должна завершиться церковной службой в кафедральном соборе Святого Павла. Эти мероприятия, по мнению кабинета министров, должны удовлетворить назревшую потребность общества в подобного рода празднествах. Принцесса Александра сразу же согласилась с доводами премьер-министра, и под ее давлением королева вынуждена была уступить. Правда, при этом королева потребовала, чтобы все это «шоу», как она сардонически выразилась, было подготовлено и проведено в наилучшем виде — улицы города должны быть украшены знаменами и флагами, каретам надлежало быть с открытым верхом, церковным колоколам необходимо звонить на всех церквах и соборах, а общественное мнение должно получить самую полную информацию о происходящем. Ну и, разумеется, рядом с королевой в карете должен сидеть Джон Браун в «своем полном красочном наряде».

Проведенный в честь принца Уэльского День благодарения стал, по признанию самого премьер-министра, самым праздничным мероприятием, которое когда-либо видел Лондон. Этот день быстро превратился в грандиозную «манифестацию лояльности и любви к королевской семье». Открытая королевская карета, запряженная шестью прекрасными рысаками, встретила на улицах и площадях города самый восторженный прием, на который только можно было рассчитывать. Облаченная в дорогое платье королева пребывала в прекрасном расположении духа, весело улыбалась и приветливо помахивала прохожим. В какой-то момент она взяла за руку принца Уэльского, высоко подняла ее над головой, а потом поцеловала, вызвав всеобщее одобрение толпы. «Люди просто плакали, — вспоминала она потом. — Это был день самого настоящего триумфа... Вдоль улиц выстроились ряды солдат, а по всему городу было собрано пятнадцать военных оркестров, которые поочередно исполняли бравурные марши и национальные мелодии. Причем чаще всего исполняли «Боже, храни королеву» и «Боже, благослови принца Уэльского». А люди визжали от восторга, приветливо махали руками и выкрикивали самые наилучшие пожелания королевской семье. Я видела слезы на глазах Берти... Это был волнующий и просто незабываемый день».

Энтузиазм народа был поистине всеобщим. Настроение людей по отношению к монархии изменилось буквально за один день, причем самым радикальным образом. Преобладавшие до этого в британской политике республиканские настроения потерпели жестокое поражение и никогда уже в прежнем объеме не восстанавливались. Успеху монархии также во многом способствовали жестокие эксцессы Парижской коммуны, залившей кровью многие города Франции. Как сказал один из лучших друзей принца Уэльского, лорд Каррингтон, монархия была спасена. А когда неугомонный Чарльз Дилк снова выступил с обличительной антимонархической речью в палате общин и потребовал сократить расходы на содержание королевского двора, ему просто не дали говорить. Несмотря на грандиозный успех монархии в этот прекрасный День благодарения, королева все еще не была готова отказаться от затворничества и активно включиться в публичную жизнь. Более того, она решительно отклонила предложение принимать министров своего правительства чаще, чем это было вызвано необходимостью. Когда летом 1872 г. военный министр Эдуард Кардуэлл выступил перед войсками и поблагодарил солдат от своего имени, а не от имени королевы, она пришла в ярость и хотела было пожаловаться премьер-министру, однако находчивый Генри Понсонби успокоил ее и сказал, что подобные случаи будут происходить все чаще, так как министры просто очень редко встречаются с ней.

В равной степени королева не была готова устраивать торжественные приемы зарубежных гостей, как это было, к примеру, во время официального визита в Лондон русского царя Николая I, короля Саксонии, французского короля Луи Филиппа, императора Наполеона III или итальянского короля Виктора Эммануила II. Даже после двенадцати лет вдовства королева не могла позволить себе таких пышных приемов, хотя и понимала, что это часть ее монаршего долга перед страной и народом. Только в 1861 г., то есть незадолго до смерти принца-консорта, в королевском дворце Виндзор побывали не меньше 113 тысяч человек, однако после 1861 г. королева наотрез отказывалась встречать гостей в своем дворце и уж тем более устраивать им пышные приемы. При этом она признавалась, что больше не может принимать у себя важных монарших особ, кроме самых близких ей родственников, присутствие которых не требует от нее изменения своего привычного образа жизни.

Первое исключение из этого правила было сделано в 1867 г. во время официального визита в Англию турецкого султана. Чтобы продемонстрировать важному гостю свое расположение, королева впервые за шесть последних лет позволила оркестру исполнить традиционные мелодии, правда, сделала это очень неохотно и под давлением правительства. При этом наотрез отказалась сократить свое пребывание в Балморале даже на один день и приехать в Лондон для переговоров с важным гостем, хотя правительство настаивало на этом, считая Турцию своим важным союзником, а усиление влияния Англии в Константинополе — первостепенной задачей. Тем более что не очень теплый прием султана в Англии мог бы подорвать его доверие к Лондону и, соответственно, усилить влияние Парижа и Берлина.

Королева исполнила свои монаршие обязанности, но не сумела скрыть, что с большой радостью расстается с «восточным братом», визит которого завершился военно-морским парадом в беспокойных водах Спитхеда, где султан большую часть времени провел головой вниз над бортом, так как страдал от морской болезни.

Вслед за турецким султаном в Лондон с официальным визитом прибыла гавайская королева — «самая цивилизованная из всех дикарей». Ее пригласили в Виндзор к трем часам дня с тем, чтобы королева могла уделить ей не более нескольких минут и тем самым не приглашать на ужин.

Примерно с такой же неохотой королева встречала и короля Швеции, который был вынужден остановиться в шведском посольстве, и итальянского принца Умберто, которому сказали, что в Виндзорском дворце нет свободных комнат, и ему пришлось остановиться в городской гостинице, и египетского хедива[53] Исмаила, которому все же предоставили возможность переночевать в одной из тесных комнатушек Виндзорского дворца, но только потому, что у него было очень мало сопровождающих лиц. При этом королева решительно заявила, что не собирается развлекать дорогих гостей и уж тем более устраивать им пышные приемы. «Я просто не в состоянии, — заявила королева, — принимать за свой собственный счет и в своем собственном дворце всех важных зарубежных гостей, которые прибывают в Англию в поисках развлечений и отдыха».

В 1873 г. королеву с большим трудом уговорили принять персидского шаха, что, по мнению премьер-министра Гладстона, было делом чрезвычайной государственной важности. Генри Понсонби позже отмечал, что королева сильно нервничала перед началом этого визита и постоянно повторяла, что правительство должно выделить дополнительные средства для организации приема столь важного гостя. При этом она долго выясняла, на каком основании его называют «императором». «Потому, ваше величество, что он носил титул шахиншаха», — пояснил Понсонби. «Ну, этого еще недостаточно, чтобы именовать его императором», — возразила королева, и Понсонби пришлось вычеркнуть это слово из программы визита. После этого королева еще дважды меняла окончательную дату военного парада, который должен быть проведен в честь персидского шаха в Королевском парке.

Генри Понсонби позже признал, что королева имела некоторые основания для беспокойства. До Лондона уже дошли сообщения, что «нецивилизованное поведение» шаха, его «привычка вытирать жирные руки об одежду стоящего поблизости слуги или любого другого человека», принесение в жертву петуха на рассвете — все это доставляло массу неприятных минут, и нужно было во что бы то ни стало избежать скандала. Тем более что шах практически не умел пользоваться ножом и вилкой и имел мерзкую привычку пить чай прямо из чайника. По Лондону ходили слухи, что шах решил оставить дома трех жен, а остальные жены были включены в состав его делегации. Стало быть, нужно было обеспечить соответствующее помещение, где они могли бы услаждать своего царственного повелителя. Кроме того, персидский шах имел привычку обедать в гордом одиночестве, предпочитал зажаренные на открытом огне мясные блюда, а вместо стола использовал персидский ковер ручной работы. «С этой целью, — строго предупредили всех слуг и придворных, — в непосредственной близости от зала приемов должен находиться подходящий ковер, если вдруг его слуги станут искать место для обеда». После отъезда шаха ковер был обнаружен с огромными прожженными дырами. «Стоит также ожидать,— сообщал британский посол в Берлине, — что персидский шах может во время беседы положить руку на спинку королевского кресла, сунуть пальцы в тарелку или вынуть недожеванный кусок мяса изо рта, чтобы внимательно осмотреть его и отправить обратно в рот. А если кусок ему по какой-либо причине не понравится, то он вполне может швырнуть его на пол. Но и это еще не все. Придворным королевы сообщили, что персидский шах может сделать весьма неприличное предложение кому-либо из понравившихся ему придворных дам и даже попытаться применить силу, если она ему откажет. Правда, до этого дело не дошло, но во время представления шах действительно присмотрел себе баронессу Бердетт-Куттс, долго смотрел ей в глаза, а потом с большим трудом произнес всего два слова, которые он знал по-французски: «Quelle horreur!» («Какой ужас!»).

На самом же деле оказалось, что персидский шах не такой уж и дикарь, как опасалась королева. Он был довольно высокого роста и при этом совсем не толстый, весьма приятной наружности и чрезвычайно подвижный. Держался с достоинством, но без всякого самолюбования. Поначалу было заметно, что королева чувствует себя смущенной, пока они сидели друг против друга в большой гостиной Виндзорского дворца в окружении британских и персидских принцев и принцесс, но позже она немного освоилась и стала вести себя более раскованно. Этому во многом способствовала и чрезвычайно открытая и добродушная манера поведения персидского гостя. Он же, напротив, не ощущал никакого замешательства и вел себя весьма непринужденно, но вместе с тем и достаточно прилично. Кроме того, шах не демонстрировал никакого желания хватать руками куски мяса и вообще предпочитал есть фрукты и запивать их водой со льдом, которую подносили ему его слуги. Одежда шаха была вся увешана драгоценными камнями, и даже вместо пуговиц на его экзотическом халате ярко сверкали крупные рубины. Пышный головной убор был просто усеян огромными бриллиантами, а на эполетах мерцали не меньшего размера изумруды.

Правда, и королеве было чем похвастаться. Она надела самое дорогое платье, украшенное бриллиантами и жемчугом. На ее короне красовался самый крупный в мире бриллиант «Кохинор». Поэтому, когда со временем королева сообразила, что персидский гость так и не смог перещеголять хозяйку, она понемногу успокоилась. По совету принца Уэльского королева посвятила шаха в рыцари ордена Подвязки, хотя он и был мусульманином, а он, поцеловав королеве руку, преподнес ей два персидских ордена, украшенных большим количеством драгоценных камней. При этом великий визирь шаха деликатно придерживал корону королевы, чтобы она не упала на пол. Кроме того, королева подарила шаху свою миниатюру в бриллиантовом обрамлении, которую, как ей позже рассказывали, персидский шах прилюдно поцеловал перед отъездом из Виндзорского дворца. Однако для королевы самым приятным было то, что во время обеда в Дубовом зале дворца, когда оркестр из волынок играл приятные шотландские мелодии, шах сообщил ей, что в его библиотеке есть ее книга «Листы из журнала о нашей жизни в Шотландии», которую шаху специально перевели на персидский язык.

46. ФРЕЙЛИНЫ КОРОЛЕВЫ.

«Я не просто расстроилась, я рассердилась. Никак не ожидала, что моих фрейлин будут уводить у меня из-под носа».

Такие волнения, которые королеве пришлось пережить во время визита персидского шаха и турецкого султана, происходили в Виндзорском дворце крайне редко. И все же к 1873 г., когда ее посетил шах, ей каким-то образом удалось преодолеть почти все печальные последствия утраты мужа. Королева стала чаще улыбаться, иногда даже весело смеялась, снова начала записывать в дневник самые разнообразные веселые истории, приключившиеся с ней во дворце или за его пределами. Кроме того, она опять играла на фортепьяно, хотя все мелодии были довольно грустными, а ее письма старшей дочери стали не такими тоскливыми. Она даже вернулась к своим любимым танцам, хотя танцевала как «кастрюля» (по выражению немецкого принца, который плохо знал английский язык и не мог высказаться более деликатно). Королева теперь с удовольствием рассказывала придворным смешные истории, вызывая всеобщий смех. Так, например, однажды она рассказала, как когда-то ночью открыла окно и выглянула, чтобы полюбоваться звездным небом, а стоявший под стеной дворца стражник решил, что это одна из служанок, и «начал осыпать ее весьма специфическими нецензурными выражениями. Королева сразу же закрыла окно, но потом долго смеялась над этой историей». Иначе говоря, королева даже в таком возрасте оставалась по-прежнему симпатичной и обаятельной, а Рэндалл Дэвидсон называл ее «просто неотразимой».

Однако воспоминания о покойном принце Альберте все еще доставляли ей немало душевных переживаний и не позволяли вернуться в прежнее беззаботное состояние. Принц-консорт всегда требовал от супруги высокой морали в отношении к другим людям, и она старалась следовать этому совету в делах и в мыслях. Чтобы полностью удовлетворять ее строгим требованиям, те люди, которые по рождению или по должности вынуждены были вступать с ней в контакты, старались быть не только предельно честными и откровенными, но и не чувствовать за собой никакой вины за прошлые прегрешения. Другими словами, своими действиями и поступками им необходимо было подтверждать те правила, которые королева установила для придворных. Джентльмены, к примеру, всегда должны быть одеты в черный фрак, причем не только в Виндзоре, но и в Осборне и Балморале. А фрейлинам строго-настрого запрещалось принимать в своих комнатах мужчин, даже если это были родные братья. Все развлечения должны были происходить в гостиной комнате на первом этаже, и фрейлинам наказывалось вести себя как самым благовоспитанным светским дамам, причем не только на словах, но и на деле. Так, например, одна из фрейлин как-то пожаловалась королеве на ревматические боли в ногах. Королева посмотрела на нее укоризненно и сказала, что в годы ее юности настоящая леди не могла признаться вслух, что у нее «есть ноги». Другая фрейлина, которая слишком увлекалась косметикой, тоже вызвала нарекания со стороны королевы. «Даже дорогой генерал Грей может подтвердить мои слова», — строго заметила королева, обращаясь к фрейлине. Однако когда генералу передали ее слова, он недовольно насупился и сказал, что «дорогой генерал Грей» ничего подобного делать не намерен, так как ничего не смыслит в подобных делах.

Помимо безупречного поведения, восьми фрейлинам королевы требовалось еще много чего для соответствия своему высокому положению. Они получали 300 фунтов в год и были разделены на пары, каждая из которых должна была проводить с королевой не менее трех месяцев в году. При поступлении на эту важную придворную должность они, как правило, подвергались строгому допросу. Так, например, Мари Адин при назначении ответила на следующие вопросы:

«1. Могу ли я говорить, писать и читать по-французски и по-немецки?

2. Умею ли играть на пианино и смогу ли играть дуэтом с принцессой Беатрисой?

3. Могу ли ездить верхом?

4. Была ли я помолвлена раньше и собираюсь ли выходить замуж в ближайшее время?».

Среди прочих требований особое внимание уделялось умению шить и вязать на спицах, рисовать и хорошо знать правила самых разнообразных карточных игр. От фрейлин требовалось умение вести светские разговоры, поддерживать беседу, развлекать гостей за обеденным столом, ухаживать за королевой и составлять ей компанию в прогулках пешком и на лошадях. Кроме того, они должны были быть предельно честными и никогда не вести дневник, куда могли попасть сведения о внутренней жизни королевского двора.

Само собой разумеется, ни одна из фрейлин, как, впрочем, и другие придворные дамы, не могла выйти замуж, не получив для этого предварительного одобрения королевы. Когда Джеймс Рид, который в 1881 г. был назначен одним из персональных врачей королевы, а в 1895 г. был произведен в рыцарское звание, имел неосторожность самочинно оформить помолвку с Сьюзан Бэринг, дочерью лорда Ревелстока и одной из наиболее преданных фрейлин королевы, та была в шоке от случившегося. В течение нескольких недель она отказывалась официально объявлять эту помолвку действительной, в то время как Рид жаловался своей невесте, что это «просто смешно, когда люди ведут себя как маленькие дети».

«Должна рассказать тебе об одном браке, который очень расстроил меня, — писала королева своей старшей дочери. — Сэр Дж. Рид!!! и моя фрейлина Сьюзан Бэринг... Это просто невероятно. Не могу понять, как она могла принять его предложение! Если бы я была намного моложе, я отпустила бы ее на все четыре стороны, но сейчас не могу этого сделать. Это было бы для меня тяжелым ударом. Это так ужасно, что я не могу скрыть своего разочарования. Я еще не сказала ей ни единого слова. Это самый настоящий мезальянс для нее, но у него есть большие деньги».

А другой своей фрейлине, Элизабет Балтилл, королева с горечью заметила: «Я не просто расстроилась, я рассердилась. Никак не ожидала, что моих фрейлин будут уводить у меня из-под носа». Что же до Джеймса Рида, то королева высказала ему наилучшие пожелания только через пять недель, но и при этом не преминула напомнить, что в будущем супругов могут ожидать «большие трудности». Королева выразила надежду, что они оба станут верой и правдой служить королеве, а Джеймс Рид, помимо всего прочего, «и впредь будет столь же добросовестно исполнять свои профессиональные обязанности» в строгом соответствии с выработанными для него правилами и традициями.

Придворные поговаривали в то время, что королева простила Рида при том непременном условии, что он принесет ей свои извинения за этот поступок и даст клятвенное обещание никогда не предпринимать ничего подобного в будущем. Не успев прийти в себя после случая с Ридом, королева пережила еще один удар. Одна из ее лучших фрейлин, Мари Адин, обратилась к принцессе Беатрисе с просьбой, чтобы та сообщила королеве, что она «надеется сочетаться браком» с личным секретарем А. Дж. Бальфура мистером Бернардом Маллетом. «Это вызвало самый настоящий ураган», — отметила Мари Адин после того, как получила от королевы гневное письмо, в котором та обвиняла ее в неверности и предательстве. «Скоро ты поймешь, — предупреждала королева, - как разочаровала меня». После этого королева сообщила леди Черчилль, что ужасно расстроилась из-за очередного предательства, и эта «ноющая рана» продолжала болеть еще несколько недель спустя. Однако в конце концов королева простила Мари Адин, и когда та пришла проститься с ней, была так добра и великодушна по отношению к ней, что «девушка разрыдалась от умиления». «Я действительно очень люблю королеву, — призналась она своей матери, — и мне очень неприятно расстраивать ее».

Королева всегда была очень требовательной к своим фрейлинам. Она могла, например, заставить пойти с собой на прогулку в самый ненастный день, открыть окна зимой, когда снег залетал в комнату и все ужасно мерзли; однако с годами любовь фрейлин к своей хозяйке становилась все сильнее. Несмотря на всю ее строгость и даже жестокость, они преданно служили королеве все эти годы. Она очень болезненно относилась к их честности и преданности и ненавидела всякого рода махинации, интриги и подспудные конфликты. Сама же всегда старалась быть по отношению к ним терпеливой, добросердечной и отзывчивой, хотя это не всегда получалось.

Несмотря на свою демонстративную смелость и желание непосредственным образом участвовать в боевых действиях, королева вовсе не стремилась выработать у фрейлин какие-либо мужские качества и всеми силами противилась, когда они выбирали мужскую профессию, например, профессию, связанную с медициной. Кроме того, она не поощряла мужское самодовольство, никогда не позволяла мужчинам переходить дозволенные рамки и шнырять по женской половине дома. Королева не испытывала никаких симпатий к идеям женского равноправия и в резкой форме осуждала суфражисток, которые требовали предоставления им равных избирательных прав. Все эти кампании, говорила она, свидетельствуют о «сумасшествии их сторонников», а поддерживающую их леди Амберли просто «следует хорошенько выпороть кнутом». Что же до образования, то оно, по ее мнению, «разрушает здоровье высших классов» и делает трудящихся совершенно «непригодными к выполнению работы служащих и рабочих».

Иначе говоря, королева была «кобургизирована с головы до ног» и страстно воспринимала все привычки и представления зарубежных королевских династий. И все же, несмотря на всю абсурдность своих суеверий и Предубеждений, королева, по словам Генри Понсонби, не была лишена чувства здравого смысла и врожденной рассудительности. Конечно, она была чрезвычайно упрямой, но всегда находила возможность отступить от своих принципов и согласиться на разумные компромиссы. И когда более умные люди оказывались неправыми, она инстинктивно ощущала свою правоту. Как мудро заметил лорд Солсбери, порою она понимала настроения своего народа лучше, чем многие искушенные политики, которые провели среди этого народа гораздо больше времени, чем королева. Как последний премьер-министр Солсбери, так и личный секретарь королевы Генри Понсонби неоднократно признавали, что в общении с ней каждый человек мог не только извлечь выгоды из ее прагматичного стиля поведения, чем во многом объясняется ее отношение к своему здоровью, но также попытаться понять ее необыкновенно сложный и противоречивый характер.

47. СЕКРЕТАРИ И МИНИСТРЫ.

«Люди часто бывают застигнуты врасплох необыкновенной силой ее личности».

Среди множества правил жизни при дворе, которые неукоснительно соблюдались всеми придворными, был указ, строго-настрого запрещавший курение в комнате, куда в любой момент могла войти королева, хотя она сама часто «пыхтела» сигаретой во время летнего пикника на лоне природы, чтобы отогнать надоедливых комаров».

Кроме того, ее секретарям не разрешалось курить при работе с бумагами, которые потом поступали на утверждение королевы. И это продолжалось до тех пор, пока Джон Браун не убедил ее, что «небольшое количество табачного дыма никакого вреда не представляет». Но даже после этого на всех стенах королевских дворцов висели таблички с предупреждением о запрете курения. Многие курящие гости королевы вынуждены были терпеливо ждать, когда она отправится спать, чтобы удалиться в бильярдную комнату и насладиться табачным дымом. Это было единственное место в королевском дворце, где курение допускалось. Однако атмосфера в бильярдной была не намного лучше, чем в гостиной, в особенности если там присутствовал второй сын королевы, принц Альфред, который был плохим собеседником и веем портил настроение. «Герцог Эдинбургский, — говорил Генри Понсонби своей жене, — сразу же занимает кресло и начинает в течение битого часа говорить о себе. Все те, кого угораздило прийти в бильярдную комнату в это время, просто изнывают от скуки, а принц Генри Баттенбергский даже бросил из-за этого курить».

Однажды престарелый граф Хацфелд, которому трудно было добраться до бильярдной комнаты, и который в то же время не мог прожить и минуты без своей любимой сигары, вынужден был лечь на пол в своей спальне и выпускать дым в печную трубу. А король Саксонии был менее изобретательным и просто курил там, где его не могли увидеть. Однажды придворные были шокированы тем, что король степенно поднимался по парадной лестнице дворца с сигарой в зубах. А те придворные, которые втайне курили в других местах, постоянно носили в карманах завернутые в бумагу листочки мяты, так как никто не мог знать, когда королева потребует того или иного придворного к себе, и даже присутствие на церковной службе не могло служить достаточно веским основанием для опоздания.

По мере того как за последние годы придворные королевы все больше и больше привязывались к ней, сама она становилась все более капризной и трудной в общении. Она часто сердилась по пустякам, требовала от подчиненных невозможного, а когда просила совета или помощи, то очень злилась, если этот совет не совпадал с ее точкой зрения. Королева не любила, когда ей задавали слишком много вопросов, и в особенности таких, которые требовали от нее большого напряжения или предполагали ошибочные ответы. В этих случаях она просила изложить адресованный ей вопрос в письменном виде, чтобы навести справки или просто обдумать ответ. Это приводило к тому, что ее личные секретари, как правило, были перегружены бумажной работой, причем зачастую настолько срочной и безотлагательной, что трудиться им приходилось до поздней ночи.

Но большая часть их работы вообще не имела никакого значения и была предназначена для личного пользования королевы. Эти запросы секретари оформляли на отдельных листах и отправляли королеве. Среди таких бумаг можно назвать разрешения на покупку тех или иных книг, на снятие копий с каких-нибудь картин, Определение распорядка дня для придворных,' назначение или увольнение чиновников и т.д. Секретари занимались подготовкой и проведением важных придворных мероприятий, готовили назначение новых священников в придворные церкви, готовили распоряжения для наказания замеченных в пьянстве охранников и т. д. Все распоряжения королевы Генри Понсонби получал либо в устной форме, либо в письменной, и в них королева подробнейшим образом излагала свои желания, намерения и устанавливала сроки исполнения. Одно из таких писем, например, касалось недостойного поведения какого-то молодого человека благородного происхождения, служившего в колониальной администрации. Понсонби потребовалось не более четверти часа, чтобы разобраться с ним и принять соответствующие меры. Однако были случаи, когда над требованиями королевы приходилось работать по нескольку часов. К примеру, сэр Фредерик Лейтон, президент Королевской академии, попросил у королевы разрешения сделать копию ее портрета, выполненного известным художником Мартином Арчером Ши. Королева отказала ему и объяснила свой отказ следующим образом: «Это ужасная вещь, которая совершенно не похожа на меня». Другой художник попросил разрешения сделать гравюру с одной из картин, которые он написал незадолго до этого. «Определенно нет, — решительно воспротивилась королева. — Картины получились не совсем удачными, а сам художник показался мне слишком настырным».

Одна известная леди обратилась к королеве с просьбой разрешить ее дочери собрать материал для статьи о королевской конюшне и тоже получила отказ. «Это ужасная и чрезвычайно опасная женщина, — ответила королева. — Пусть возьмет факты из других газет». Такой же решительный отказ получил даже известный литератор Оскар Уайльд, который просил разрешения переписать некоторые юношеские стихи королевы. «Господи, чего только не придумают эти люди! — возмущалась королева. — Им даже в голову не приходит, что королева не написала за всю свою жизнь ни единой серьезной, смешной или какой бы то ни было другой строчки. Это все результат досужих измышлений или просто мифов»[54]. Даже медики однажды обратились к ней с просьбой дать великодушное согласие на то, чтобы новой медицинской школе в Эдинбурге было присвоено ее имя. «Да, — ответила королева, — но только при том непременном условии, если в ней не будет кабинета для вивисекции»[55].

Чтение писем и составление ответов на них отнимало большую часть времени у секретарей королевы, причем писем, приходящих из-за рубежа, было ничуть не меньше, чем внутри страны. Многие из зарубежных посланий вообще не стоили того, чтобы на них отвечать. Одни корреспонденты пытались продать королеве каких-то красных или голубых кошек, другие спрашивали совета у «мадам и дорогой матери», как вернуть сына, который почему-то остался в Индии, и т.д.

Однако бумажная работа составляла лишь часть, хотя и наиболее трудоемкую, обязанностей Генри Понсонби. Он должен был внимательно следить за всеми предписаниями при дворе, за соблюдением всех чинов и титулов и просматривать все петиции и прошения, адресованные непосредственно королеве. Многие из них, не имевшие к ней никакого отношения, он вообще выбрасывал в корзину. Кроме того, личный секретарь часто вмешивался в конфликтные ситуации между отдельными членами королевского семейства и принимал самое непосредственное участие в восстановлении нормального порядка среди придворных. Так, например, он сделал все возможное, чтобы успокоить довольно нервную и неуравновешенную маркизу Эли — вдову, страдающую дефектом речи и вынужденную передавать поручения королевы «таинственным шепотом», который Генри Понсонби не мог разобрать, не напрягая слуха. Она жаловалась, что требования королевы «убивают ее», и обижалась, что ее величество не дала аудиенции ее сыну, потому что якобы невзлюбила его. «Это показывает, — говорил мажордом Томас Биддалф Генри Понсонби, — что у нее совершенно абсурдное отношение к королеве».

Генри Понсонби выполнял роль посредника не только между королевой и ее семьей, но и между королевой и немецким секретарем Германом Залем, который часто просто не понимал особенностей придворного этикета и обижался по пустякам, иногда даже не спускаясь к ужину. Немало конфликтных ситуаций возникало и между врачами, с одной стороны, и остальными придворными — с другой. Так, например, сэр Уильям Дженнер был радикальным тори и часто ругал на чем свет стоит либеральное правительство Гладстона. Подобные взгляды могли удовлетворить королеву, но никак не либерально настроенного Генри Понсонби, который часто вступал в открытый конфликт с врачом королевы, отстаивая свои взгляды. «Он нападает на престарелого лорда — хранителя печати Карлингфорда и совершенно глухого бывшего лорда-канцлера Кернза, — жаловался Понсонби своей жене. — И обвиняет их в том, что они не понимают его. Я припер сера Уильяма Дженнера к стене теми же аргументами, которые часто использует он сам, а в ответ услышал, что ничего подобного он не делал. В конце концов он упрекнул меня в том, что и я его не понимаю, и вообще посоветовал обратиться к специалистам, так как, по его мнению, у меня что-то происходит со слухом».

Несмотря на многочисленные стычки по политическим вопросам, Понсонби ценил Дженнера и считал его прекрасным врачом. Так же примерно он относился и к Джеймсу Риду. Но когда Рид впервые прибыл во дворец, ему сообщили, что поскольку он обычный доктор, то не имеет права есть за одним столом с придворными джентльменами, так как это нарушает традиции, сохраненные королевой. Джеймс Рид молча перенес эту обиду и стал давать собственный ужин, который предпочли посещать многие придворные, уставшие от тоскливой и скучной трапезы за общим столом.

Именно ради таких людей, как Джеймс Рид, Генри Понсонби решил смягчить суровые нравы в королевском дворце и придать придворной жизни больше шарма и веселья. Разумеется, тоскливое течение жизни в Лондоне никогда не было таким тягостным, как в Балморале, который ассоциировался у королевы со счастливыми днями супружества и который терпеть не могли ее министры. Многие гости отмечали, что здесь смертельная скука и невыносимое однообразие.

Сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман, который в качестве министра правительства посетил королевский замок Балморал, сообщал своей жене:«Это самая веселая жизнь, которую только можно себе представить. Мы встретились за обеденным столом: завтрак — в 9.45; ленч — в 2.00; ужин — в 9.00. А после окончания каждого приема пищи все были предоставлены сами себе... В такую погоду я предпочитал лежать на диване и читать книги в своей комнате... Дворец покрыт коврами, а все окна занавешены были портьерами в клеточку. Повсюду какие-то странные коридоры и переходы, в которых так легко запутаться. Однажды я вышел погулять, а потом долго не мог найти свою комнату... Снег идет с 10 часов утра... Я отправился в церковь... Мои собеседники завидовали, что у меня есть меховое пальто... Однако самое интересное заключается в том, как придворные справляются с такой скукой. За ужином все начинают шептаться и переговариваться, обсуждая каждого из присутствующих... Они так устали друг от друга, что даже вскакивают от появления незнакомого человека».

Конечно, была там и некоторая компенсация за такую смертельную скуку. Так, например, Кэмпбелл Баннерман познакомился и «неплохо поладил» с принцессой Луизой и принцессой Беатрисой, которые развлекали его все это время. Да и Генри Понсонби оказался довольно милым и приятным человеком, который знал невероятное количество интересных историй. К примеру, он рассказал Кэмпбелл-Баннерману, как миссис Гладстон писала письмо: «Дорогой лорд Бортвик, не позволите ли вы моему сыну ловить рыбу в ваших водах Инверколда?» Через некоторое время она получает ответ: «Дорогая миссис Гладстон, во-первых, не лорд, во-вторых, я не живу в Инверколде, а в-третьих, у меня нет рыбы».

Что же до королевы, то, по словам мистера Кэмпбелл-Баннермана, она «всегда либо серьезна, либо улыбается». Когда его однажды пригласили на ужин, он едва досидел до конца, так как не мог вынести бесконечного разговора ни о чем, в то время как за дверью неустанно играл «замечательный» и «восхитительный», по ее собственным словам, королевский оркестр. А после ужина королева развеселилась и принялась со смехом рассказывать о своих тетушках, которые в годы ее юности очень забавно выговаривали некоторые английские слова. Так, например, они произносили «умен» вместо «вумен», «гулд» вместо «гоулд», «оспитал» вместо «хоспитал» и т.д. и т.п.[56].

Жизнь в Балморале не казалась бы такой тоскливой, если бы его обитателям предоставили гораздо больше свободы. Однако все в этой резиденции было подчинено строгому контролю со стороны самой королевы. Она определяла время приезда и отъезда, не дозволяла кому бы то ни было покидать пределы дома, пока сама находится внутри, а если придворным все-таки нужно было отлучиться, то разрешала им брать только тех пони, которые отводились исключительно в их распоряжение. Фрейлинам королевы категорически запрещалось вступать в контакт с любыми мужчинами во время прогулок, а по воскресеньям все придворные должны были посещать церковь.

Несмотря на всю требовательность королевы, большинство придворных с удовольствием выполняли все ее предписания и неустанно восхищались своей хозяйкой. Настоятель Виндзорской церкви Рэндалл Дэвидсон попытался следующим образом определить этот незабываемый шарм королевы:

 «Я полагаю, это было некое сочетание абсолютного доверия и простоты с инстинктивным признанием богоизбранного положения королевы... Я знал многих выдающихся людей своего времени, но ни с одним из них нельзя было так легко и просто иметь дело, как с королевой. Меня часто интересовал вопрос, сохранилось это удивительное сочетание у человека, который постоянно и профессионально занимается важными государственными делами или обладает прекрасной внешностью. Может быть, именно недостаток внешней привлекательности и сугубо профессиональных обязанностей в сочетании с личными качествами придают ей тот неповторимый шарм, который не оставляет равнодушным практически никого, кому выпало счастье общаться с королевой. Люди часто бывают застигнуты врасплох необыкновенной силой ее личности. Это может показаться странным, но, несмотря на свою природную стеснительность, скованность и даже некоторую неловкость, на самом деле она не была ни стеснительной, ни скованной, ни неловкой и прекрасно справлялась со своими обязанностями».

48. КОРОЛЕВА И ИМПЕРАТРИЦА.

«О, англичане всегда останутся англичанами! Мы отстоим свои права, свою позицию, и нашим лозунгом навсегда станут слова: «Британцы никогда не будут рабами».

24 мая 1874 г. королева Виктория отметила свой пятьдесят пятый день рождения. За три месяца до этого на очередных парламентских выборах либералы во главе с Гладстоном потерпели сокрушительное поражение, а победу с огромным преимуществом одержали консерваторы. Королева не скрывала своего удовлетворения результатами выборов, которые впервые после 1841 г. давали консерваторам не только власть, но и подавляющее число мест в палате общин. Мистер Гладстон подал в отставку, заявив, что нуждается в отдыхе «в период времени между работой в парламенте и могилой».

Освободившись от гнетущего давления «старого лицемера» и поддавшись льстивым обещаниям Бенджамина Дизраэли, королева стала больше времени и сил уделять вопросам политической и общественной жизни и все чаще уступала Джону Брауну и другим влиятельным людям, которые подталкивали ее к более активной социальной позиции. Иначе говоря, королева стала делать то, на что ее раньше никто не мог сподвигнуть. «Дизраэли нашел подход к королеве, — говорил по этому поводу Генри Понсонби. — Мне кажется, что он говорит загадками... прикусив язык... демонстрирует безграничную любовь и преданность. Он чрезвычайно умен. На самом деле намного умнее Гладстона».

Королева прекрасно осознавала хитрость и подкупающую лесть, которые Дизраэли так эффективно использовал для оказания на нее давления и получения нужных себе результатов. Фактически он пытался навязать ей свою волю и часто добивался в этом нелегком деле успеха. «У него был свой метод разрешения тех противоречий, которые иногда возникают у нас по самым разнообразным вопросам, — говорила королева лорду Роузбери вскоре после смерти Дизраэли. — Он так нежно произносил «дорогая мадам», что ему невозможно было отказать». При этом так мило склонял голову на одну сторону, что его кудрявые локоны спадали на виски.

Однако несмотря на всю свою лесть и убедительный тон, Дизраэли далеко не всегда удавалось добиться от нее уступок. Часто он вынужден был соглашаться с королевой и подчиняться ее решениям. Так произошло, например, при обсуждении законопроекта об отправлении общественных культов. Дизраэли сделал все возможное, чтобы отложить обсуждение законопроекта в парламенте, а королева настояла на том, что его нужно срочно принимать, чтобы хоть как-то ограничить внедрение папистской практики в деятельность англиканской церкви. Она также одержала верх в споре с Дизраэли по поводу закона о королевских титулах, который давал королеве реальную возможность называть себя императрицей Индии, несмотря на крайне неблагоприятную политическую ситуацию в мире.

Откровенно говоря, королева давно вынашивала идею присовокупить этот титул к числу ее традиционных титулов и тем самым уравнять себя с такими уже известными императорами, как германский кайзер или российский император. Тем более что отношения с Российской империей заметно ухудшились из-за событий на Дальнем Востоке. Королева не без оснований считала, что титул императрицы повысит не только ее собственный статус в мире, но и станет знаменательным наследством для детей. «Я — императрица, — заявила она однажды в 1873 г., хотя на самом деле таковой не являлась, — и в частных разговорах меня нередко называют императрицей Индии». Почему же в таком случае, недоумевала королева, она не может претендовать на «официальное признание этого титула»? Словом, она чувствовала, что может добиться такого решения, и хотела получить для этого «всю предварительную информацию».

Дизраэли не выступал против этой идеи как таковой, но считал, что обсуждение данного законопроекта в настоящее время крайне опасно, поскольку оппозиционная либеральная пресса может раздуть из этого такой скандал, что расхлебывать придется многие годы. Но он очень не хотел разочаровывать свою «фею» и дал указание лорд-канцлеру внести дополнение в речь королевы и поставить упоминание об этом титуле сразу после того параграфа, в котором говорилось о предстоящем визите принца Уэльского в Индию. Таким образом, «то, что могло показаться личными амбициями и капризным тщеславием, теперь выглядело неким подобием глубокой и хорошо продуманной государственной политики».

Борьба за утверждение этого законопроекта была долгой и утомительной. Страдавший от подагры, астмы и бронхита Дизраэли просто валился с ног, отдав этой борьбе все свои силы. И победил. 12 мая 1876 г. королева Англии была официально провозглашена императрицей и отныне получила возможность с гордостью подписывать все государственные документы словосочетанием «королева и императрица».

Вполне удовлетворенная своим новым титулом, королева чуть позже пришла в восторг от очередного подвига своего премьер-министра. Взяв в долг у барона Ротшильда четыре миллиона фунтов, Дизраэли воспользовался тем, что палата общин была распущена на каникулы, и купил от имени правительства ее величества у обанкротившегося египетского хедива акции Суэцкого канала. «Все наконец-то решено, — с триумфом сообщал Дизраэли королеве. — Вы получили этот канал, мадам». Приняв с благодарностью столь щедрый подарок, королева сочла покупку акций примером самоотверженной деятельности своего премьер-министра, направленной на повышение роли страны в мировых делах. Кроме того, это был и еще один «удар по политике Бисмарка». В том, что Дизраэли намного превосходит престарелого Гладстона, королева убедилась и во время разрешения многочисленных проблем на территории огромной, но уже заметно слабеющей и распадающейся на отдельные куски Османской империи.

Дизраэли был совершенно равнодушен к судьбам угнетенных народов Османской империи и к их борьбе за освобождение от турецкого ига. Именно поэтому он и не проявлял сколько-нибудь значительного интереса к сообщениям о преследовании и угнетении христианских народов на территории империи. Его гораздо больше интересовали происки других держав на территории Турции и их возможное вторжение, поскольку это могло ослабить влияние Великобритании в этом районе. Когда в Лондон пришли срочные сообщения о массовой резне болгарских крестьян турецкими войсками, Дизраэли отмахнулся от них и назвал «болтовней бездельников в кафе». А такие слова, как «зверства», «убийства», «резня», он предпочитал всегда брать в кавычки, показывая тем самым, что они являются выдумкой чересчур эмоциональных журналистов.

Что же касается королевы, то она поначалу отнеслась к этим сообщениям с большей серьезностью. «Она не любит турок, — говорил по этому поводу Генри Понсонби, — а теперь просто ненавидит их из-за сообщений об учиненных ими зверствах». Однако Гладстон заставил ее изменить свою позицию по этому вопросу. Он также был в ярости от жестокой политики турецких властей в отношении христианских народов и решил, что настало время извлечь хоть какую-то выгоду из своей отставки. В знаменитом памфлете «Болгарский ужас и Восточный вопрос», в котором Гладстон назвал турок «самой антигуманной нацией человечества», содержались вполне реальные факты жестокого обращения турок с подвластными им народами Балканского полуострова. Памфлет разошелся тиражом более 200 тысяч экземпляров и вызвал среди англичан бурю негодования. По всему Лондону прокатилась волна митингов протеста и собраний общественности в защиту жертв турецкого террора.

Прекрасно понимая, что страстный протест Гладстона гораздо больше соответствует господствующим настроениям в стране, чем его собственный неприкрытый цинизм, Дизраэли назвал памфлет Гладстона «презренным произведением», «злонамеренно лживым пасквилем» и «продуктом беспринципного маньяка, возможно, более опасного, чем весь болгарский ужас». Королева придерживалась примерно такого же мнения и назвала Гладстона «полоумным человеком» и «сумасшедшим смутьяном», который разжигает общественные страсти и подталкивает страну к войне. А его поведение она расценила как «антиобщественное» и «просто позорное». Турки, которые раньше воспринимались как угнетатели христианских народов и жестокие тираны, теперь представлялись королеве главными защитниками своей страны от происков русских — традиционных защитников угнетенных братьев-славян. И в своей ярости против русских, на совести которых лежит вся ответственность за массовую резню в Болгарии, королева стала более агрессивной и воинственной. Она открыто обвинила Россию в попытке захватить Ближний Восток и установить там свои порядки. Дабы продемонстрировать свою поддержку «имперской политики» своего премьер-министра и еще раз опорочить «сентиментальную эксцентричность» престарелого Гладстона, она не только согласилась открыть работу парламента в феврале 1877 г., но и демонстративно отправилась на званый обед в Хьюнден-Манор — загородный дом Дизраэли, что в графстве Букингемшир. Этот визит, получивший широкую огласку, был устроен прежде всего в отместку Гладстону, который называл Дизраэли «наглым и высокомерным евреем», а его загородный дом — «еврейским гетто».

По мере того как страсти накалялись и грозили превратиться в самые ожесточенные политические баталии за всю историю Англии, премьер-министр Дизраэли занимал все более антирусскую позицию. Он объявил, что военные ресурсы страны практически неистощимы и могут быть в любой момент использованы для защиты национальных интересов от любых врагов. И если Англия вступит в войну, то будет воевать до тех пор, пока не добьется выполнения поставленных целей. И тем не менее войны Дизраэли не хотел, а военную риторику использовал в качестве фактора политического давления на противников как внутри страны, так и за ее пределами. Словом, он предпочитал угрожать войной, а не вести ее, и очень надеялся, что этого будет вполне достаточно для реализации своих внешнеполитических целей. Что же до королевы, то она проявляла гораздо меньшую сдержанность, ее настроение выражала популярная в то время песенка, написанная на злобу дня и исполняемая практически в каждом музыкальном зале страны:

Мы не хотим войны, но если нас заставят, ЧЕРТ ВОЗЬМИ,

У нас есть корабли, есть воины и денег вдоволь,

Мы били медведя раньше, и пока останемся истинными британцами,

Русские не получат Константинополь.

Королева не скрывала своей антипатии. «О, если бы королева была мужчиной, — говорила она Дизраэли, — она бы пошла в армию и показала этим негодным русским, которым никогда и ни в чем нельзя верить на слово». Примерно таких же воинственных взглядов придерживалась и кронпринцесса, с которой королева поддерживала регулярную связь. «Я уверена, что ты не желаешь, чтобы Великобритания во всем уступала этим коварным и жестоким русским». А тех, кто считал, что Британия должна проводить примирительную политику по отношению к русским, этим «ужасным, злобным и жестоким мужланам», она просто презирала.

Министр иностранных дел лорд Дерби, однако, следовал иной позиции и предпринимал отчаянные попытки уберечь страну от надвигающегося военного конфликта, поэтому он передавал все правительственные секреты российскому послу. Не доверяя этому человеку и желая сообщить царю свои истинные намерения и взгляды, королева написала письмо непосредственно в Санкт-Петербург, не поставив в известность своего министра иностранных дел. Ее личный секретарь Генри Понсонби не преминул заметить, что это противоречит конституционной практике и может вызвать серьезный скандал. Королева была в ярости и продолжала отстаивать свое право непосредственного общения с монархами других стран. «Как это ужасно, — жаловалась она, — быть конституционной королевой и не иметь никакой возможности делать то, что представляется правильным».

В конце концов она в очередной раз пригрозила скорее «сложить с себя корону», чем «терпеть оскорбительное поведение русских». При этом она признала, что никогда еще не говорила так резко со своими подчиненными, как в случае с министром по делам колоний лордом Карнарвоном, который, по ее мнению, был слишком миролюбивым и постоянно предупреждал о возможности повторения новой Крымской войны. Воодушевленная британским львом, сообщала она своей старшей дочери, я «набросилась на него с такой решительностью и злостью, что он стоял передо мной и не знал, что сказать. А сказать он мог только то, что мы не можем действовать в мире так, как считаем нужным! О, англичане всегда останутся англичанами! Мы отстоим свои права, свою позицию, и нашим лозунгом навсегда станут слова: "Британцы никогда не будут рабами"».

Не щадила королева и своего премьер-министра, который с некоторых пор стал проводить более обдуманную и сбалансированную политику. Незадолго до этого он выдержал беспощадную критику оппозиции, которая обвиняла его в чрезмерной агрессивности и воинственности. Однажды на торжественном банкете какая-то леди сердито потребовала от него объяснений и в заключение спросила, чего он ждет. В ответ Дизраэли снисходительно улыбнулся и сказал: «В данный момент времени я жду картошку и горох, мадам».

Когда в марте 1878 г. Россия навязала Турции в Сан-Стефано секретный договор, в соответствии с которым Турция уступала России несколько портов в Эгейском море и другие территории на Балканах, что давало ей возможность создавать военно-морские базы в Восточном Средиземноморье, королева потребовала принятия срочных и решительных мер по устранению угрозы. Поддержав своими действиями Самых отъявленных «ястребов» в правительстве и отстаивая идею образования «сплоченного единого фронта против общего врага», королева срочно провела несколько военных смотров, проинспектировала войска, посетила несколько военных кораблей и отправила бесчисленное множество телеграмм своему премьер-министру.

Столкнувшись с перспективой дальнейшей агрессии со стороны России, кабинет министров избавился от наиболее сдержанных, миролюбивых политиков — министра иностранных дел лорда Дерби и министра по делам колоний лорда Карнарвона, — призвал на службу резервистов, послал индийские войска на Мальту, а в июне того же года заключил секретное соглашение с Турцией, в соответствии с которым изъявил готовность оказать этой стране всемерную помощь против агрессии со стороны третьих держав. А в ответ Турция позволила Великобритании оккупировать остров Кипр, который, по словам Дизраэли, должен стать надежным плацдармом для противодействия российской экспансии в этом регионе и для предотвращения попыток расколоть и уничтожить Турцию.

Добившись передачи Сан-Стефанского мирного договора на рассмотрение Европейского конгресса, Дизраэли поспешил в Берлин, где произвел настолько ошеломляющее впечатление на Бисмарка, что «железный канцлер» признался своим приближенным: «Этот старый еврей — великий человек».

Не надеясь на успех, королева поначалу не очень хотела отпускать своего премьер-министра в Берлин, но когда Дизраэли вернулся в Лондон с сообщением о почетном мире, она была просто в восторге и еще раз утвердилась в своей высокой оценке эффективности нынешнего правительства. Правда, она сожалела, что Россия все-таки «что-то получила» от этого договора, но это было ничто по сравнению с первоначальными планами русских на Балканах. «Результатами вашей работы довольны и низшие, и высшие круги страны, — говорила она Дизраэли, — кроме, пожалуй, мистера Гладстона, который вне себя от ярости». В качестве признания его заслуг перед страной королева предложила Дизраэли высокий титул герцога, но тот вежливо отказался, заявив, что уже стал членом палаты лордов в качестве графа Биконсфилда. Тогда королева написала ему весьма задушевное письмо, в котором предложила стать рыцарем ордена Подвязки. Дизраэли принял это предложение с благодарностью, но при условии, что такой же орден будет вручен лорду Солсбери, который сменил лорда Дерби на посту министра иностранных дел. Получив согласие обоих, королева поняла, что «членство в ордене Подвязки вместе с Солсбери означает для Дизраэли гораздо больше, чем сам орден».

Королева с огромным вниманием выслушала доклад Дизраэли о результатах переговоров на Берлинском конгрессе. «Бисмарк, мадам, — не без гордости заявил Дизраэли, — был в восторге, узнав, что ваше величество отдали приказ оккупировать остров Кипр. По его мнению, это большой прогресс. Его идея прогресса не выходит за рамки оккупации новых стран». Шутка Дизраэли понравилась, и королева весело смеялась вместе со всеми.

* * *

Однако при этом королева прекрасно понимала, что оккупация новых стран неизбежно влечет за собой меры по их защите, что, в свою очередь, чревато новыми международными осложнениями и может привести к войне. Впрочем, перспектива новых войн королеву не очень пугала. Так, например, она не отказалась от войны за Ашанти в 1873 г., без колебаний вступила в афганскую войну в 1878 г. и с решимостью приняла участие в войне с зулусами в 1879 г., когда главные британские силы в этом регионе были практически полностью уничтожены восставшими зулусами в городе Исандлване. Королева заставила правительство отбросить всякие сантименты и продемонстрировать всю военную мощь Великобритании, чтобы примерно наказать смутьянов и восстановить «поруганную честь Британии». При этом, правда, ей было очень трудно настраивать своих солдат на войну с такими сильными и храбрыми чернокожими воинами во главе с мужественным вождем зулусов Сетвайо. А когда война закончилась победой англичан, она обратилась к правительству с просьбой относиться к покоренным зулусам как можно лучше и ни в коем случае не унижать их храброго и мужественного вождя.

Отношение королевы к покоренным народам Африки во многом формировалось под влиянием идей мистера Гладстона, который, по ее словам, узурпировал право на защиту угнетенных народов и подверг беспощадной критике политику правительства в отношении чернокожего населения Африки. Королева считала, что это право принадлежит исключительно ей, как, впрочем, и право непосредственно обращаться ко всей нации, минуя партии и общественные организации. Именно этим правом злоупотреблял мистер Гладстон.

«Если мы хотим отстаивать наше положение в качестве первостепенной мировой державы, — писала она лорду Биконсфилду, — мы должны быть готовы вместе с Индийской империей и некоторыми колониями вести постоянные войны с другими великими державами и отражать их посягательства на наши владения». И когда такие войны начинаются, доказывала она, было бы непростительной глупостью соглашаться на позорный мир после первых неудач. Подобная политика неизбежно приведет к ухудшению «нашего положения в будущем. Такой же глупостью было бы бросить те территории, которые уже находятся под нашим контролем». Когда правительство предложило передать Германии остров Гельголанд на Балтике, оккупированный британскими войсками еще в 1807 г., и потребовать взамен остров Занзибар в Южной Африке, королева без колебаний заявила протест, доказывая, что «не стоит добровольно отказываться от того, что и так нам уже принадлежит».

Разумеется, королева была против войны ради самой войны. Однако, по ее мнению, бывают случаи, когда конфликт становится неизбежным, и тогда отказ от решительных действий может превратить Британию в «посмешище для всего мира».

49. ПОЛОУМНЫЙ ПОДСТРЕКАТЕЛЬ.

«Королеву совершенно не волнует, если все узнают, что она не испытывает абсолютно никакого желания признавать этого полоумного и во многих отношениях чудаковатого старика».

Когда консервативная партия Дизраэли потерпела поражение на выборах 1880 г., королева предприняла отчаянные шаги, чтобы не допустить к власти человека, который проводил «недальновидную и в высшей степени разрушительную политику» во время избирательной кампании. Она уже дано и окончательно решила для себя, что никогда и ни при каких обстоятельствах не станет доверять ни на йоту этому ужасному мистеру Гладстону — «наиболее неприятному и полоумному чудаку, который всегда мечтал захватить власти и стать диктатором». Она была готова отречься от престола, но не позволить ему вернуться в правительство. Она скорее согласится иметь в качестве премьер-министра недалекого и начисто лишенного нужных качеств лорда Грэнвилла, чем искушенного, но совершенно безумного Гладстона. Она даже пошла бы на то, чтобы пригласить в правительство лорда Хантингтона, как советовал ей Дизраэли, хотя всем сердцем ненавидела этого человека из-за его аморальной связи с герцогиней Манчестерской и его частого появления на этих «безнравственных вечеринках» во дворце Мальборо.

Несмотря на давний совет принца Альберта, который настойчиво предлагал ей создать в Англии новую монархическую традицию, в соответствии с которой британская монархия должна быть выше партийной политики, королева так и не научилась придерживаться строгих ограничений конституционной монархии. Откровенно говоря, не придерживался таких ограничений и сам принц Альберт, который часто выступал от имени королевы и вольно или невольно переступал пределы конституционного порядка. От случая к случаю он разделял мнение королевы, наиболее четко сформулированное бароном Штокмаром, что премьер-министры являются «временными руководителями правительства», они приходят и уходят, а монарх всегда остается и является «постоянным премьером».

Так, например, когда в 1852 г. консерваторы потерпели поражение на выборах, а лорд Дерби предложил королеве назначить на пост премьер-министра лорда Ланздауна или лорда Рассела, королева посоветовалась с мужем и отказала обоим, поднявшись, таким образом, выше партийных предпочтений. В конце концов главой правительства стал добрый, мягкий и совершенно «безопасный» лорд Абердин, которому принц Альберт просто вручил список предполагаемых кандидатов на министерский пост, чего никогда прежде не делал. Подобным же образом он поступил шесть лет спустя, когда оказался перед перспективой возвращения на пост главы правительства лорда Пальмерстона. По мнению принца Альберта и королевы, Пальмерстон проводил ошибочную политику в Италии, и поэтому они решили ни в коем случае не допускать к власти этого «старого итальянского мастера», а новым главой правительства стал лорд Грэнвилл.

Однако такая политика не всегда приносила свои плоды. Так, например, в 1880 г. королева вновь вознамерилась не допустить к власти ненавистного мистера Гладстона — самого «ужасного» из руководителей правительства, — но все ее попытки оказались тщетными. Она вынуждена была уступить давлению конституционного порядка и поручить ему во второй раз сформировать правительство страны.

Во время аудиенции с ним 23 апреля она вела себя «подчеркнуто вежливо», утешая себя мыслью, что семидесятилетний «полоумный подстрекатель и смутьян» не продержится у власти слишком долго. Да он и сам признался королеве, что чувствует себя неважно, сильно устал, измотан и вряд ли сможет отдавать работе все свои силы. Королева была довольна такой самооценкой Гладстона, однако ее личный секретаре Понсонби заметил, что тот выглядит намного лучше, чем пытается показать. Между тем королева по-прежнему отдавала предпочтение своему «самому умному, самому способному, самому мудрому из премьер-министров» и продолжала регулярно переписываться с Дизраэли, советоваться с ним по наиболее важным вопросам государственной жизни и внешней политики страны, но делала это тайно, чтобы не вызвать нареканий со стороны законно избранного правительства, «Вы вполне можете быть полезным для меня, — писала она ему, -как в вопросах моей семейной жизни, так и в решении важных общественных задач». Что же до нового премьер-министра, то с ним она общалась «лишь по самым формальным поводами не изъявляла никакого желания расширять эти контакты».

Во время процедуры утверждения в должности главы кабинета королева попросила Генри Понсонби сообщить Гладстону, что в стране не должно быть «никаких демократических уклонов, никаких попыток радикально изменить внешнюю политику предыдущего правительства, никаких кардинальных перемен в Индии и никаких сокращений государственных расходов. Иначе говоря, новое правительство не должно допускать никакого понижения того высокого статуса страны, который был достигнут в предыдущие годы».

Однако уже в первые месяцы работы нового правительства многие ее опасения на этот счет стали оправдываться. Глад-стон не внял доводам королевы и фактически игнорировал все ее инструкции и указания. Вскоре она пришла к печальному выводу и тут же сообщила его кронпринцессе, сказав, что это «самое слабое правительство из всех, с которыми ей приходилось иметь дело». К примеру, министр иностранных дел лорд Грэнвилл оказался «абсолютным ничтожеством» и просто пренебрегал выполнением своих непосредственных обязанностей, а министр по делам колоний лорд Дерби был настолько слаб и некомпетентен, что оставил все свои дела в «ужасном беспорядке». Что же касается самого Гладстона, то он с трудом справлялся с огромным потоком поступающей от королевы корреспонденции и считал, что «она сама может убить любого человека».

Находясь во главе правительства, Дизраэли всегда внушал королеве, что ее роль в политической жизни страны на самом деле более важная, чем роль любого министра или даже премьер-министра. И самые ярые противники монархического режима не могут не признавать этого. Такой же точки зрения он придерживался и находясь в оппозиции. Когда на открытии сессии парламента в 1881 г. королева выразила протест против ухода из Кандагара в Афганистане и наотрез отказалась признать этот шаг в качестве правительственной программы, кабинет министров был возмущен и пригрозил отставкой, что заставило ее отказаться от своих слов. Однако в последующие месяцы королева всячески демонстрировала свое недовольство политикой правительства и не соглашалась принимать у себя министров, а затем надолго уехала в Осборн. А перед ее отъездом в загородную резиденцию министр внутренних дел набрался смелости и напомнил ей, что с точки зрения конституционных принципов речь королевы в парламенте должна отражать не ее собственные взгляды или предпочтения, а общее мнение кабинета министров. Посчитав мнение правительства крайне ошибочным и даже губительным для страны, королева попросила младшего сына, принца Леопольда, выяснить мнение Дизраэли по этому поводу. Тот немного подумал и ответил, что мнение министра внутренних дел, безотносительно к существующим на сей день конституционным теориям управления страной, является полностью необоснованным. Это всего лишь «мелкая часть досужих парламентских вымыслов».

По сути дела, это был последний ценный совет, который премудрый Дизраэли посмел дать своей королеве. В апреле 1881 г., измученный астмой, хроническим бронхитом и огромным количеством медикаментов, которые врачи предписали ему в качестве панацеи от всех болезней, лорд Биконсфилд умер и был похоронен рядом со своей женой в поместье Хьюнден. В течение всего периода затянувшейся болезни Дизраэли королева постоянно интересовалась состоянием его здоровья и переживала за нега, как за родного человека, но когда спросила, хочет ли он, чтобы она навестила его, тот произнес свою последнюю печальную шутку: «Нет, лучше ей этого не делать, а то она попросит меня передать весточку ее покойному Альберту». А его последними словами перед смертью, аккуратно зафиксированными письменно, были следующие: «Конечно, я предпочел бы еще немного пожить, но при этом не боюсь смерти».

Королева была так опечалена его смертью, что даже не замечала слез, когда писала письмо лучшему другу Дизраэли и его личному секретарю Монтагью Корри. «Эта утрата настолько невосполнима... Никогда еще у меня не было такого преданного премьер-министра, и таких верных друзей осталось очень мало. Его невыразимая симпатия ко мне, его мудрые советы — все это имело для меня огромную ценность даже тогда, когда он уже не занимал пост главы правительства. Хотя за последние годы я потеряла очень много бесценных друзей, эта утрата оказалась для меня самой горькой». Удар был настолько сильным, сообщала она старшей дочери, что в течение нескольких дней королева просто не могла прийти в себя. Лорд Биконсфилд действительно был для нее «самым верным и самым преданным другом и самым мудрым советником». А лорду Бэррингтону, который временно исполнял обязанности личного секретаря лорда Биконсфилда, когда Монтагью Корри вынужден был сопровождать свою больную сестру для лечения за границей, она написала, что «никакие слова не могут выразить того, как ей печально, как убита она этой страшной и невосполнимой утратой... Его доброе отношение к королеве никогда и ни при каких обстоятельствах не будет забыто, и ей будет вечно недоставать этого доброго и благородного человека».

Ее печаль была глубока и неизбывна, но она не выбила королеву из колеи. Через некоторое время она пришла в себя и с новой энергией набросилась ни политических оппонентов своего покойного друга. Ни один из членов либерального кабинета министров, включая и самого премьер-министра, не добился расположения королевы и не разорвал «железный круг» изоляции, который она им навязала. Как не без грусти заметил Гладстон в своем дневнике, королева всегда держала их на расстоянии «вытянутой руки» и не подпускала к себе ни на шаг. При этом королева не давала себе труда скрывать надежду на то, что скоро уставший старый человек покинет правительство и уступит место другому.

Однако когда премьер-министр признал достоинства политических противников в палате общин, королева заметно смягчилась по отношению к престарелому политику и на одной из аудиенций даже предложила ему сесть в своем присутствии. Но это было лишь временным облегчением ситуации, так как в последующем королева снова набросилась на него с упреками, что он настойчиво игнорирует ее права и не желает информировать обо всех дискуссиях, которые происходят на заседаниях правительства. Кроме того, он очень расстроил королеву самовольной поездкой за границу в 1883 г., в ходе которой получил теплый прием некоторых одиозных правителей, включая российского царя. Еще больше разочаровал он королеву своей предвыборной речью, с которой, будучи кандидатом от Мидлотина, объездил почти всю Шотландию, настойчиво добиваясь проведения демократических реформ и радостно принимая поздравления от огромных толп сочувствующих его взглядам людей. Королева неустанно жаловалась на эти «отвратительные речи» и с негодованием отвергала все намеки на его необыкновенный «ораторский талант». А когда он совершенно бестактно прислал ей газетные вырезки, в которых отмечался грандиозный успех его предвыборной поездки, королева тут же отправила их Генри Понсонби с пометкой, что не сочла нужным ознакомиться с ними. Как заметил позже ее личный секретарь, королева не могла преодолеть своей «ревности» по отношению к старому политику, которого общественное мнение не выпускало из поля зрения, в то время как «королева продолжала жизнь затворницы и не пользовалась такой бешеной популярностью среди простых людей. Она просто не могла спокойно видеть крупные заголовки газет, которые извещали о ширящейся по всей стране поддержке «движения мистера Гладстона», в то время как придворная жизнь королевы освещалась мелкими буквами и в самом конце газет».

Еще больше разозлил королеву Гладстон, когда написал ей поздравление с победой сэра Гарнета Вулзли над египетскими националистами во главе с Араби-пашой под Телль-эль-Кебиром в сентябре 1882 г. Победа прославленного британского генерала была, вне всяких сомнений, приятной новостью, но Гладстон при этом совершенно проигнорировал выдающуюся роль в этой победе ее сына, принца Артура, который служил тогда командиром 1-й гвардейской бригады и кого сам сэр Вулзли называл «первоклассным бригадным генералом».

Вслед за этим пришло обидное для королевы предложение правительства вывести войска из Судана, где мусульманский мистик Мухаммед Ахмед, принявший имя Махди — посланца Аллаха, собрал вокруг себя тысячи сторонников и поднял восстание, провозгласив божественной миссией освобождение Судана от чужеземного господства. Королева была абсолютно убеждена в том, что Махди нужно свергнуть, захватить в плен и примерно наказать, а правительство придерживалось иного мнения. Она стала засыпать кабинет министров письменными требованиями о немедленных и самых жестоких мерах по наведению порядка на подвластной территории, в особенности после того, как около десяти тысяч египетских солдат были убиты повстанцами, а генерал Чарльз Гордон оказался осажденным в городе Хартуме.

Взбешенная медлительностью и неповоротливостью правительства Гладстона, королева посылала письма в кабинет министров с требованиями решительных и эффективных действий. «Королева крайне обеспокоена судьбой генерала Гордона, — подчеркивала она в одном из таких писем Гладстону. — Если с ним что-нибудь случится, это будет ужасно». Однако премьер-министр не торопился отправлять войска для спасения генерала Гордона, так как, по его мнению, последователи Махди «на самом деле борются за свою свободу». Когда войска под командованием генерала Вулзли все же направились на выручку соотечественников, было уже слишком поздно. 26 января 1885 г. генерал Гордон был казнен возле ворот своего дворца в Хартуме. Повстанцы отрезали ему голову и отослали ее Махди.

Королева была в шоке и долго не могла успокоиться, а когда взяла себя в руки, тут же направила телеграмму премьер-министру Гладстону, военному министру Хартингтону и министру Иностранных дел Грэнвиллу. «Новости из Хартума поражают своей жестокостью, — отмечалось в телеграмме. — Но еще больше поражает мысль, что всех этих жертв можно было избежать, если бы правительство поторопилось принять своевременные и решительные меры». Причем все эти телеграммы были отправлены открытым текстом, чтобы общественное мнение страны получило полную информацию о том, что думает королева о своем правительстве. Этот вызывающий антиконституционный поступок королевы так разозлил старика Гладстона, что он пригрозил, что «его ноги больше не будет в Виндзорском дворце». А королева в ответ во всеуслышание объявила, что «отныне и навек на совести Гладстона будет кровь истинного героя генерала Гордона».

С такими же упреками королева обрушилась и на военного министра Хартингтона, «бездельника и тупицу», а когда тот пожаловался Генри Понсонби на то, что королева предпочитает непосредственно командовать армейскими генералами, минуя военное ведомство, она тут же отправила ему весьма язвительный ответ: «У королевы всегда есть непосредственный контакт со своими генералами, и она постоянно будет делать это в дальнейшем... Она считает письмо лорда Хартингтона официозным по форме и дерзким по тону... Королева не потерпит никакого диктата и никогда не будет выполнять роль бездушной машины».

Королева действительно считала, что имеет полное право вступать в контакт с любым человеком по собственному выбору. Так, например, она написала письмо сестре генерала Гордона, в котором выразила глубокое соболезнование по поводу трагической гибели ее брата, а заодно и то возмущение, которое испытывают добропорядочные англичане обстоятельствами его мученической смерти. А вслед за этим она написала генералу Вулзли и предупредила, что если правительство, в состав которого входят некоторые «непатриотические» личности, прикажет ему оставить Хартум, то он должен воспротивиться такому приказу и сделать все возможное, чтобы выполнить свой патриотический долг. При этом королева приказала ему немедленно сжечь это письмо, поскольку оно носит -«исключительно конфиденциальный характер». Кроме того, королева написала леди Вулзли и посоветовала ей обратиться к мужу и потребовать, чтобы он непременно «пригрозил отставкой, если не получит широкой поддержки в войсках. И никто не должен знать о содержании нашего разговора. Но я все же надеюсь, что эта угроза возымеет нужное действие и они испугаются».

Одновременно королева делала все возможное, чтобы у премьер-министра Гладстона не было никаких сомнений относительно ее взглядов и намерений. Она постоянно доказывала ему, что вывод войск из Судана станет для страны неслыханным унижением, «фатальным» для ее репутации и чести. В глазах всего мира это будет выглядеть как позорное бегство британской армии от этих «дикарей».

Несмотря на разразившийся политический кризис, королева наотрез отказалась покидать Балморал и переезжать в Лондон. Более того, она потребовала, чтобы Гладстон приехал к ней, так как было бы «непростительной дерзостью» с его стороны ожидать обратного. Принц Уэльский оказался в этом споре на стороне тех, кто призывал королеву вернуться в Лондон или Виндзор, чтобы быть ближе к правительству и народу в сей трудный час. При этом он весьма прозрачно намекал, что ее позиции значительно ослабнут, если она этого не сделает.

Однако королева продолжала упорствовать и не пошла ни на какие уступки. «Королева не может бегать с места на место, как какая-то молоденькая девочка», — заявила она. Мистер Гладстон, кажется, забыл, что она леди, причем довольно зрелая леди, если уж на то пошло, и ее силы изрядно иссякли за 48 лет беспрерывного правления страной. «Он, кажется, думает, — писала королева, — что имеет дело с машиной, которая может мотаться туда-сюда по его желанию». Кроме того, ее приезд в Лондон невозможно осуществить без соответствующей подготовки. Тем более что в Лондоне в тот момент проходит неделя скачек, и вокруг Виндзорского дворца будет такое скопление народу, что о нормальной и спокойной работе во дворце и мечтать не приходится».

О строгом выговоре, который премьер-министр Гладстон получил от королевы в связи с трагической гибелью генерала Гордона, он узнал от станционного мастера, когда возвращался в Лондон из Ланкашира. Это так расстроило его, что он даже подумал о том, чтобы подать в отставку. Королева, конечно, ждала от него такого решения, однако оно пришло чуть позже и совершенно по другому поводу. Кабинет Гладстона получил вотум недоверия в связи с провалом бюджетной политики, и вскоре Гладстон вместе с министрами явился к королеве, чтобы отдать ей печать и сложить свои полномочия. Королева даже не пожелала пожать ему руку на прощание, а когда он спросил, может ли поцеловать ей руку, она нехотя протянула ему несколько пальцев и брезгливо поморщилась. А вскоре после этого к королеве в Осборн явился с докладом генерал Вулзли, который чуть позже сообщил герцогу Кембриджскому, что «королева была вне себя от счастья, что наконец-то избавилась от ненавистного ей Гладстона и его грязных сторонников». Она радовалась «как школьница, которая наконец-то закончила школу!».

Однако консервативное правительство лорда Солсбери, которое в июне 1885 г. пришло на смену кабинету Гладстона, просуществовало несколько месяцев, и королева, стремясь во что бы то ни стало избежать новой встречи с Гладстоном, совершенно сознательно пошла на нарушение конституционного порядка и преступила пределы установленных законом прерогатив. Сперва она просто-напросто отказалась принимать отставку Солсбери, к которому уже успела привыкнуть, а затем все же была вынуждена подчиниться закону и подписала его прошение об отставке, подарила ему на память свой бронзовый бюст и даже предложила титул герцога. Между тем назначение нового главы правительство явно затягивалось. Королева отчаянно пыталась найти выход из положения и не допустить к власти человека, который может погубить «ее дорогую и великую страну» и фактически «превратить ее в руины». А либералы в палате общин уже открыто выражали свое недовольство политикой затягивания и требовали окончательного решения правительственного кризиса. «Королеву совершенно не волнует, — писала она, — если все узнают, что она не испытывает абсолютно никакого желания признавать этого полоумного и во многих отношениях чудаковатого старика»[57].

* * *

Разумеется, в конце концов королева вынуждена была подчиниться установленному порядку и назначить новым главой кабинета ненавистного ей Гладстона, но сделала это так неохотно и с таким выражением лица, что тот долго нервничал и уехал из дворца с кислой миной. «Я вынуждена была поручить формирование нового правительства этому старому безумцу, как называет его Луи, — сообщала королева своей старшей дочери. — Но при этом поставила условие, чтобы бездельник лорд Грэнвилл ни в коем случае не занял пост министра иностранных дел (новым министром был назначен граф Роузбери). К тому же я потребовала, чтобы новое правительство не смело менять внешнюю политику страны. Но все равно это ужасно и невыносимо... Это страшная неудача потерять такого человека, как лорд Солсбери, который является самым умным, самым покладистым и самым свободным от всяческих предрассудков государственным деятелем из всех, которых я когда-либо встречала».

В течение всех нескольких месяцев третьей администрации премьер-министра Гладстона в 1886 г. королева постоянно обращалась за консультациями к лорду Солсбери, пытаясь выработать наиболее надежный подход к противодействию политике Гладстона. Так, например, она делала все возможное, чтобы провалить политику гомруля в отношении Ирландии и решительно отвергала все напоминания о том, что конституционной обязанностью королевы является всемерная поддержка законно избранного правительства. В июне 1886 г. законопроект Гладстона о введении гомруля для Ирландии потерпел поражение. Королева ликовала. Она всегда считала, что любые попытки введения самоуправления будут «пагубными для самой Ирландии и трагическими для Англии, поскольку будут способствовать усилению сепаратизма и грозить развалом всей страны».

Королева с нескрываемой радостью приняла отставку Гладстона и радостно приветствовала возвращение лорда Солсбери. Он казался ей более сговорчивым, тонко понимающим хитросплетения британской политики и к тому же не тревожащим королеву по пустяковым делам. Он весьма уважительно относился к почтенному возрасту королевы и поэтому никогда не пытался диктовать ей свои условия или оказывать на нее хоть какое-то давление. Многие гости лорда Солсбери, которые находились в его доме на Французской Ривьере, неоднократно отмечали, что королева души в нем не чает и приезжает к нему даже без приглашения. «Действительно, — писал один из гостей лорда Солсбери, — я не видел более близких людей, которые так легко находят общий язык и никогда не вступают в конфликт друг с другом. Аристократические манеры и взаимное уважение делают их прекрасными друзьями, за которыми просто приятно наблюдать».

«Не могу не чувствовать огромного облегчения, — записала королева в дневнике после провала в парламенте законопроекта о гомруле для Ирландии, — и думаю, что это лучшее решение для нашей страны». Теперь ей не придется снова иметь дело с мистером Гладстоном. Ему исполнилось семьдесят три года, и при его слабом здоровье он вряд ли сможет снова претендовать на кресло премьер-министра. И действительно, на состоявшихся вскоре после роспуска парламента выборах сторонники Гладстона получили 276 депутатских мандатов, а Солсбери — 394. «Результаты выборов, — говорил Гладстону один из его собеседников, — просто не укладываются в голове. Ход событий мог определить только Всевышний». «О да, — грустно заметил Гладстон, — и если вы немного подождете, то Он спустится к нам на чай через пять минут». Но даже на сей раз королева не захотела встречаться с «невыносимым» стариком, уповая лишь на то, что это его последний шаг на политической сцене. Однако она ошиблась. Гладстон еще вернется к власти в 1892 г., когда либералы вновь одержат победу над консерваторами. Правда, тогда победа будет достигнута огромными усилиями и с небольшим перевесом голосов. Комментируя это событие, королева подчеркнула: «Это очень серьезное испытание, и мне кажется, что в нашей судьбоносной конституции есть один, но очень серьезный дефект, позволяющий без каких бы то ни было серьезных причин устранить великолепное правительство Солсбери. И все это из-за какого-то ничтожного количества голосов.

Королева не скрывала своего сожаления по поводу отставки кабинета Солсбери и еще больше недовольства проявляла из-за того обстоятельства, что вынуждена помимо своей воли вновь вручить власть над страной и всей империей «в дрожащие руки старого, упрямого и своенравного старика в возрасте восьмидесяти двух с половиной лет». Ей показалось, что когда он впервые пришел к ней на аудиенцию, то был таким же старым и немощным, что и сейчас. Он медленно передвигался, опираясь на трость, плохо слышал, имел потухший взгляд, серый цвет лица и хриплый голос. Во время аудиенции он забыл поцеловать королеве руку, а потом вспомнил об этом перед обедом и попытался исправить оплошность, на что королева холодно заметила: «Это надо было сделать раньше».

Забывчивость и немощь Гладстона вселяли надежду, что теперь с ним легче будет иметь дело и это позволит королеве отказаться от назначения в его кабинет тех людей, которых она не хотела бы видеть в составе правительства, причем вне зависимости от того, что говорит об этом «судьбоносная конституция» страны. Так, например, она резко протестовала против назначения на пост министра Генри Лабушера, радикально настроенного депутата от Нортхэмптона, который не устраивал ее по двум причинам. Моральная причина заключалась в том, что он жил со своей женой-актрисой задолго до свадьбы, а политическая — его постоянные нападки на институт монархии, которые предпринимались в его еженедельном журнале под амбициозным названием «Правда».

В связи с этим Лабушер жаловался Генри Понсонби, что действия королевы являются антиконституционными и что она не имеет никакого права отказывать ему в назначении на пост министра. Но на королеву эти слова не произвели должного впечатления. Она упрямо стояла на своем и не позволила провести этого человека в состав правительства. Гладстон уступил давлению королевы и с подчеркнутым уважением к прерогативам трона исключил Лабушера из списка кандидатов, даже не упомянув при этом вето королевы. Когда все те люди, назначение которых не получило поддержки королевы, предстали перед ней, она назвала их «пестрой командой». В особенности это касалось сэра Уильяма Харкорта, министра финансов, который своими формами напоминал огромного слона. Она изучающе наблюдала за ними, а потом, когда они не встали на ноги после приведения к присяге, а поползли к ней на коленях, чтобы приложиться к руке, пришла к выводу, что все они выглядят просто абсурдно и даже неуместно, причем не только в кабинете министров, но даже при дворе. Что же до Гладстона, то он вел себя по-прежнему самоуверенно и напоминал королеве «полоумного» и придурковатого старика, который вообще занимается не своим делом. Это был самый настоящий «фарс», и королева терялась в догадках, как ей предстоит вести государственные дела С командой, во главе которой стоял «старый фанатичный обманщик». Той зимой в Балморале королева с трудом сдержала себя, чтобы не рассмеяться, когда прекрасным воскресным днем этот человек с тяжелым шотландским акцентом молился за то, чтобы Господь ниспослал свою мудрость на королевское правительство, в которой «оно так нуждается».

А когда Гладстон явился на свадьбу принца Георга, сына принца Уэльского, с принцессой Мэй Тэкской, королева даже не пожала ему руки, ограничившись едва заметным ковком головы. Однако Гладстон как ни в чем не бывало подошел к ней и уселся под ее тентом. Королева была вне себя от такой наглости. «Неужели он думает, — возмущенно заметила она кузену, — что это общественная палатка?»[58].

* * *

Гладстон отчаянно сопротивлялся старости и продержался у власти восемь месяцев, когда в конце февраля 1894 г., потеряв зрение и слух, был вынужден смириться и подать в отставку. Повод для этого оказался весьма болезненным как для него самого, так и для королевы. Она не могла заставить себя выразить премьер-министру приличествующие случаю слова благодарности за многолетнюю службу и даже в коротком и формальном письме, которое направила ему уже после отставки, не сочла нужным отметить его заслуги перед страной и народом. Правда, она предложила ему рыцарский титул, но сделала это только потому, что была уверена в отказе:

А к миссис Гладстон она отнеслась более дружелюбно и даже предложила ей за день до официальной отставки остаться в Виндзорском дворце вместе с супругом. На следующее утро после завтрака Кэтрин Гладстон со слезами на глазах уверяла королеву, что ее муж всегда уважал ее и был предан королевской короне. «Она повторила это дважды, — записала королева в дневнике, — и попросила моего позволения сообщить мужу, что я поверила ей. Я сказала, что это действительно так, хотя в некоторых случаях его поступки говорили об обратном. Кэтрин вспомнила прошлые дни и то, как давно он знает меня и принца Альберта. А когда она прощалась со мной, я без сожаления расцеловала ее».

Даже не посоветовавшись с Гладстоном по поводу его будущего преемника, королева сразу же обратилась с этим предложением к лорду Роузбери. Она неплохо относилась к этому человеку, хотя их взаимоотношения нельзя назвать безоблачными. Лорд Роузбери был чересчур стеснительным и такое же чувство вызывал у нее самой, из-за чего королева всегда ощущала себя неловко в его присутствии. В большинстве случаев она вела себя с ним как с маленьким мальчиком, которому нужна постоянная помощь и поддержка, и часто критиковала его выступления в парламенте за чрезмерную наивность, вовсе не соответствующую общественному статусу премьер-министра. Особое недовольство королевы вызвало его выступление в Брэдфорде, где он назвал палату лордов «постоянным барьером против либеральной партии», представляющим «серьезную опасность для страны». Она сделала ему строгий выговор как за содержание речи, так и за то, что он не дал себе даже труда проконсультироваться с ней по этому вопросу и не получил ее «санкции». Вся его политика, по мнению королевы, была направлена на «всемерную поддержку совершенно бесполезной группы радикалов», из-за чего все правительство оказалось слабым и недолговечным. Роузбери и сам видел недостатки своего правительства и сожалел о преждевременном распаде. После его отставки королева приветствовала возвращение лорда Солсбери, который оставался у власти весь оставшийся период ее правления.

Смерть Гладстона в мае 1898 г. не вызвала у королевы сколько-нибудь серьезного чувства сожаления. Более того, она крайне расстроилась, когда принц Уэльский, который очень уважительно относился к старому политику, принял весьма деятельное участие в похоронах и затем сказал о нем самые теплые слова соболезнования. Мать сразу же потребовала от сына объяснений и попыталась выведать, кто посоветовал ему совершить этот поступок и чего он хотел добиться столь демонстративным признанием заслуг покойного. Принц Уэльский редко становился в позу защиты, но на тот раз он довольно резко возразил матери, что не прислушивается к чьим либо советам и не преследует никаких личных целей.

Королева была настолько разочарована поведением сына, что даже не хотела поначалу отправлять супруге покойного Гладстона приличествующие случаю соболезнования. Однако потом такое формальное соболезнование было все же выражено. Королева признала, что Гладстон был «хорошим и глубоко верующим человеком», искренне «озабоченным судьбой страны и перспективами ее быстрого развития». Она подчеркнула, что он всегда проявлял «лояльность» как к ней лично, так и всячески поддерживал всю королевскую семью в целом. Однако при этом королева не считала его «великим англичанином», как это делали многие другие люди. Для нее он был «довольно умным человеком, обладающим определенными талантами, который, впрочем, никогда не стремился отстаивать честь, достоинство и международный престиж Великобритании. Он пытался отделить Ирландию от Англии и всеми силами настраивал один общественный класс против другого. Тот вред, который он причинил стране своими поступками, — по мнению королевы, — еще не скоро будет преодолен».

Когда ранее Гарриет Фиппс спросила королеву, действительно ли она не намерена выразить соболезнование миссис Глад-стон по поводу смерти супруга, она ответила следующим образом: «Нет, конечно, мне не нравился этот человек. Как я могу выражать соболезнование, если на самом деле не сожалею об этом?» Позже газета «Таймс» опубликовала заявление королевы, в котором она отдала дань известному политику и отметила его заслуги в истории стране. Она подчеркнула, что Гладстон был «выдающимся государственным деятелем своей эпохи», который немало сделал для своего народа. Королева заверила читателей, что «всегда будет помнить о том, что он верой и правдой служил мне лично и всей монархической власти и всегда стремился поддерживать меня и членов моей семьи».

Однако королева Виктория так и не смогла до конца своей жизни в полной мере оценить достоинства и таланты Гладстона как государственного и политического деятеля, во многом изменившего политическую систему страны. Она продолжала подвергать ожесточенной критике его взгляды на общественное устройство Англии и не признавала эффективной саму идею «сочетания политики и религии» в общественной жизни. А ее наибольшее возмущение вызывала его манера не считаться с мнением королевы или пренебрегать ее правом на участие в определении политического курса Англии. Откровенно говоря, привычка Гладстона апеллировать к общественному мнению и широкая поддержка его реформ в народе постоянно раздражали королеву и порождали у нее глубочайшую ревность и зависть. У нее всегда было ощущение, что он знает об управлении страной нечто большее, чем она, и именно поэтому полагается исключительно на собственные силы и знания. Недовольство у нее вызвали слова лорда Солсбери о том, что «никто не может понять, как это Гладстону удается слушать церковную проповедь и при этом не вставать на ноги, чтобы прочитать молитву».

И тем не менее Гладстон испытывал патетическое чувство благодарности к королеве, когда она в очень редких случаях признавала его достоинства и считалась с его мнением. Так было, например, когда королева любезно пригласила его остаться в Виндзорском дворце вместе с супругой, а потом во время их последней встречи во Франции в марте 1897 г., когда проявила великодушие и крепко пожала ему руку, оказав, по его словам, «редкую привилегию, которой добиваются многие люди современности» и которой он «никогда не удостаивался за всю свою жизнь».

В конце жизни Гладстон сравнивал отношение к нему королевы с тем отношением, которое он сам испытывал к мулу, везшему его на протяжении многих миль во время отдыха на Сицилии. «Я сидел на спине этого бедного животного очень много времени... Это оказало мне бесценную услугу, но при этом я не питал к мулу абсолютно никаких чувств, даже элементарного чувства любви или сострадания».

50. ЗОЛОТОЙ ЮБИЛЕЙ.

«Никогда в жизни я не забуду этот прекрасный год».

«Никогда в жизни я не забуду этот прекрасный год, — записала королева в дневнике, имея в виду 1887 г., когда он уже практически закончился и принес ей «много доброты, чудесных встреч и преданной любви» со стороны миллионов людей. — Я даже не ожидала, что все так будет». И она была далеко не единственной, кого удивило такое внимание народа к королеве. Ведь совеем недавно она перенесла новый всплеск ожесточенной критики в печати относительно своего затворничества и отказа принимать участие в публичных мероприятиях. А во время торжественного парламентского обеда, устроенного либералами, некоторые гости остались сидеть, когда был провозглашен тост в честь королевы, и со всех сторон раздались весьма недоброжелательные комментарии в ее адрес.

Поначалу королева отказывалась публично отмечать пятидесятилетие своего пребывания на троне, хотя это было действительно крупное событие. Кроме ее дедушки короля Георга III, только два других британских монарха правили столь продолжительное время — Генрих III и Эдуард III. Она жаловалась на ревматизм, на боли в спине, на то, что ужасно устает к концу дня, но энтузиазм принца Уэльского, который к этому времени стал мастером всякого рода торжественных церемоний, сделал свое дело. В конце концов королева дала свое согласие, хотя и предупредила, что сама не будет принимать участия во всех мероприятиях, так как годовщина интронизации совпадала с годовщиной смерти ее дяди короля Вильгельма IV. Королева всегда отказывалась проводить какие-либо торжественные церемонии или участвовать в них в годовщину смерти кого-либо из членов ее семьи.

К марту приготовления к предстоящему юбилею были в полном разгаре. Отливались юбилейные медали и чеканились специальные монеты, кроме того, на монетном дворе были изготовлены подарочные броши и значки. К этому времени из тюрем выпустили многих заключенных, а оставшимся сократили сроки заключения. Ко двору были допущены многие леди, которые оказались разведенными не по своей вине, чего никогда не бывало раньше. Кроме того, по всей стране были заложены первые камни мемориальных сооружений, посвященных этому великому событию. Так, например, в марте королева отправилась в Бирмингем, чтобы собственноручно заложить первый камень в здание будущего суда, а в Южном Кенсингтоне дала начало строительству здания Имперского института Т.И. Коллкетта. В мае королева приняла участие в открытии Королевского зала Народного дворца в восточной части Лондона, где ее пытались освистать какие-то социалисты и ирландские националисты, но все, к счастью, обошлось благополучно.

Ранним солнечным утром 20 июня после завтрака королева отправилась на железнодорожную станцию в Виндзоре, после чего с Паддингтонского вокзала направилась в Букингемский дворец, в котором уже собрались практически все ее родственники. «Вот и наступил этот день, — записала она в дневнике, — а я по-прежнему одна, хотя и окружена детьми и родственниками... Господь помог мне преодолеть все прошлые испытания и печали».

В тот вечер во дворце был дан «большой семейный ужин», на котором она сидела между королем Дании Кристианом IX и братом принцессы Уэльской королем Греции Георгом I. Напротив королевы находился король Бельгии Леопольд II, сын ее любимого дяди, умершего в 1865 г.

На следующий день все эти королевские особы, а также ее зять, кронпринц Германской империи Фридрих, облаченный в серебристо-белую униформу, сопровождали королеву на церковную службу в Вестминстерское аббатство. Королева ехала в открытой карете, сидя напротив принцессы Уэльской и ее дочери. Толпа так громко ликовала, что они чуть было не оглохли. Фрейлина герцогини Кембриджской леди Сомерсет отметила позже, что «улицы города были заполнены миллионами людей. Они выглядывали из окон домов, взбирались на крыши, а некоторые мужчины висели даже на дымовых трубах! Ничего подобного в Лондоне никогда не происходило. Их энтузиазм был просто неподражаем! Герцог тоже сказал нам, что не видел ничего подобного ни в одной стране мира! С того самого момента, как королева вышла из королевского дворца, ее сопровождал нестихающий рев возбужденной толпы, которая радостно приветствовала свою королеву. Мы были просто оглушены этим ревом».

Королеву в буквальном смысле слова заставляли облачиться соответствующим образом и надеть корону, но она решительно отказалась, и никто не мог переубедить ее — ни министры, ни члены семьи. Принцесса Уэльская сказала, что ее никогда еще так не оскорбляли, когда обратились к ней с просьбой поговорить на эту тему с королевой. И только герцогу Эдинбургскому, который специально по этому случаю взял кратковременный отпуск и оставил пост главнокомандующего британскими вооруженными силами в Средиземном море, удалось добиться некоторого успеха. «Ну ладно, мать, — твердо сказал он, — тебе действительно следует надеть что-нибудь более приличное». Только после этого королева уступила просьбе сына и действительно принарядилась по этому случаю. В частности, она надела самые ценные свои ордена и украсила голову симпатичной шляпкой с бриллиантами.

При ее приближении к аббатству прихожане подняли шум, криками одобрения приветствуя королеву Сандвичевых остров, быстро пряча газеты и доставая сандвичи.

Когда королева, опираясь на трость, вошла в главный собор аббатства, органист заиграл торжественный марш Генделя. Она важно прошествовала мимо рядов кресел и уселась на самое почетное место, с грустью вспомнив «своего покойного мужа, для которого это был бы самый торжественный день в его жизни».

По возвращении в Букингемский дворец был устроен праздничный обед, после которого королева и ее гости наблюдали за военно-морским парадом. Вскоре гости собрались в бальном зале, где все вручали ей дорогие подарки. На ужин королева появилась в новом платье, украшенном английскими розами, ирландским трилистником и шотландским чертополохом. А завершился этот день великолепным фейерверком, за которым королева наблюдала с балкона Китайской комнаты, «чувствуя себя полуживой от усталости».

Следующий день ознаменовался многочисленными приемами, вечеринкой в Королевском саду, военными смотрами, парадами и другими праздничными мероприятиями. Королева посетила Альберт-Холл, где встретилась с членами Королевского общества защиты животных и собачьего приюта в Баттерсли и послушала хор учащихся Итона. В Гайд-парке для десятка из тысяч детей бедняков было организовано угощение, состоящее из булочки и чая. Дети пели для нее «Боже, храни королеву», правда, по мнению королевы, немножко переврали мелодию. А после этого в небо был запущен огромный шар, и одна маленькая девочка сказала, что в корзине под шаром находится королева Виктория, которая возносится на небеса.

Череда праздничных мероприятий завершилась торжественным ужином в Королевском саду, который герцог Кембриджский так описывал своей матери: «Это был прекрасный прием, величественный и превосходно организованный. Королева вела себя просто восхитительно. Она старалась поговорить с каждым гостем и очень много передвигалась, переходя от одного гостя к другому».

Единственным неприятным для королевы моментом стало присутствие на торжествах ее внука принца Вильгельма Прусского. Она совсем не хотела приглашать его. Но кронпринцесса написала ей письмо, в котором настойчиво убеждала, что на приеме «обязательно должен присутствовать» старший из внуков. «Он остановится там всего лишь на несколько дней, — добавила она. — Конечно, он вел себя ужасно по отношению к тебе и к нам всем, но мне кажется, что будет только хуже, если мы станем обращать такое пристальное внимание на его прошлое поведение! Думаю, нам не стоит давать ему никакого повода сказать, что мы к нему плохо относимся! Он считает себя чрезвычайно важной персоной, оказывающей решающее влияние как на Бисмарка, так и на самого императора. Поско