Котовский.

Глава восьмая. СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР.

Утром машина прибыла в Кишинев. Котовский без посторонней помощи вышел из автомобиля. На руках его гремели новые, специально сделанные для него, браслеты-наручники. Ноги были связаны веревкой. Его запыленный костюм защитного цвета был весь в крови.

Полицейские, обступившие Котовского, не узнавали его. Он так изменился за последнее время, что мало был похож на свои фотографии, расклеенные по всей Бессарабии. Он напоминал путешественника, исходившего много сотен верст пешком. Его загорелое, утомленное лицо было окаймлено бородкой. Боль не позволяла Котовскому поправить свою темно-оливковую шляпу, сползавшую ему на лоб. Он стоял, чуть пошатываясь.

Котовского отвели в приготовленную для него камеру. Он попросил воды и залпом выпил несколько стаканов. Его начал осматривать тюремный врач Лурий. Рана была сквозной. Врач установил, что если бы пуля попала чуточку ниже, он был бы убит наповал.

— А помните, доктор, как вы меня лечили лет десять тому назад? — спросил Котовский врача. Тот не сразу узнал своего старого пациента.

— Где же это вы успели так полысеть? — все спрашивал он Котовского.

В этот день Котовскому не давали покоя. В одиннадцать часов утра судебный следователь по важнейшим делам, в присутствии чинов прокурорского надзора, начал его допрашивать.

Котовский отказался назвать имена участников своей дружины. Зато подробно рассказал о том, как он служил у Стоматова.

Котовского вывели во двор полицейского управления, где его начал снимать фотограф сыскного отделения. Котовский держался непринужденно. Он даже шутил, напоминая собравшимся полицейским, где и когда он недавно встречался с ними, а они и не догадывались, что перед ними был он, Котовский. Тут же по двору расхаживали полицмейстер Славинский и исправник Хаджи-Коли.

В тюрьму Котовского повели пешком. Он шел без шляпы, посредине мостовой, окруженный верховыми стражниками и цепью полицейских.

Весть о том, что Котовского ведут в тюрьму, облетела город. В тот же день во всех газетах Российской империи была напечатана телеграмма Российского Телеграфного Агентства:

«Кишинев. 25 июня арестован беглый каторжник Григорий Котовский, много лет терроризировавший Бессарабию. За поимку его полиции выдано пять тысяч рублей».

Улицы, по которым вели Котовского, были запружены народом. Тысячи людей сопровождали его по дороге в кишиневский тюремный замок.

Снова раскрылись и захлопнулись знакомые железные ворота.

Котовского привели в одиночную камеру. Ему нелегко было идти через город, но он ничем не выдавал своих страданий. Тяжелая рана не давала покоя. И только, переступив порог одиночки, он застонал, захрипел и свалился. Он весь горел. В камеру вызвали врача.

С начала войны Кишиневский уезд был объявлен на военном положении. Все судебные дела, возникавшие в этой местности, передавались на рассмотрение военного суда для осуждения виновных по законам военного времени. Котовскому грозила смертная казнь.

Ежедневно велся допрос, на котором присутствовали «сам» полицмейстер и чиновник из департамента полиции, специально прибывший в Кишинев из Петербурга.

Еще не успела зажить рана, как следствие было закончено.

9 июля 1916 года Котовского из кишиневской тюрьмы отправили в одесскую. Здесь он был изолирован от всего мира. Специально для него был выработан строжайший режим. Его лишили прогулок. Стояли жаркие дни, он задыхался в своей камере. Только позже, по настоянию врача, его начали выпускать на прогулку. Один шагал он по прогулочному двору, стараясь набрать в грудь как можно больше воздуха. Он шагал и думал о том, что скоро суд. Приговор же нетрудно было предугадать. Неужели жизнь его будет такой короткой? Перед арестом ему исполнилось тридцать пять лет. Ему осталось жить несколько недель, а, может быть, даже несколько дней. Он гнал от себя мысли о смерти.

Во время прогулок Котовского заключенные многих камер смотрели на него сверху из окон. Они кричали ему, бросали записки, стучали.

Вскоре ему стало известно, что среди отбывающих здесь наказание есть люди, которые хорошо знают его. Есть и бессарабцы. А раз так, значит, не все безнадежно. Ему была достаточна малейшая зацепка, чтобы начать разрабатывать план побега. Он узнал, между прочим, что в тюрьме сидит один бессарабец-инвалид, передвигающийся на костылях.

28 сентября на листке, вырванном из «Журнала для всех», полученного из тюремной библиотеки, Котовский написал записку. Он выбросил ее на прогулочный двор в то время, когда там гуляли арестанты из общих камер. Он писал: «Дорогие друзья! Вы видите, что я гуляю теперь по вечерам, при свете фонаря. Это — верная свобода. Прошу вас и моего земляка на костылях приготовить мне из костылей лестницу. Костыли имеют длину около двух аршин, у вас есть швабры, которыми сметается пыль, есть ящики; как-нибудь можно достать две крепких палки по ¼ аршина каждая, чтобы удлинить костыли, привязать палки к костылям, а вместо ступенек привязать скрученные тряпки, так: (в этом месте записки Котовский начертил рисунок лестницы). И вот лестница готова. Спасите, а то погибну. Если хотите ответить запиской, то напишите ее и передайте надежному парню в среднюю или угловую камеру третьего этажа вашего отделения со стороны конторы, и он может выбросить ее мне через окно, когда я гуляю, но он должен ее выбросить тогда, когда я махну платочком носовым, и пусть бросает посильнее, чтобы не упала под самые окна конторы. Пожалуйста, подумайте, помогите и спасите… Если мой земляк согласится дать костыли, их можно будет еще чем-нибудь удлинить на один аршин, тогда я наверно буду на воле. Тогда отвечайте мне, а я напишу, как надо действовать и как выкинуть мне лестницу через окно»[7].

Котовскому нужно было время для устройства побега. С этой целью — выиграть время, он в тот же самый день, когда написал друзьям записку о побеге, направил в суд свою пространную автобиографию, специально составленную таким образом, чтобы заинтересовать власти этим новым документом.

«С разрешения г-на начальника Одесской тюрьмы, мною составлена и написана моя автобиография. Препровождая ее в Одесский Военно-Окружной Суд, честь имею покорнейше просить Одесский Военно-Окружной Суд приобщить настоящую мою автобиографию, как мою характеристику»[8].

Это была борьба, отчаянная борьба человека, который никогда не сдавался.

Но выброшенная Котовским на прогулочный двор записка не дошла до друзей. Она была поднята теми, кто следил за каждым его движением. Записка эта была немедленно приобщена к делу.

На 4 октября 1916 года в здании военно-окружного суда было назначено слушание дела «лишенного всех прав состояния Григория Котовского».

Жадные до зрелищ, одесские буржуа воспринимали слушание предстоящего дела как очередную сенсацию, как громкую премьеру. Банкиры, негоцианты, фабриканты, проходимцы, нажившиеся на военных поставках, спешили заранее обеспечить себя билетами на право входа в зал судебного заседания.

Сюда же стремились попасть и те, кто сочувствовал Григорию Котовскому, помнившие о его действиях еще в 1905 году.

На этот раз Котовского судили одного: многие его дружинники продолжали оставаться на свободе. Во время следствия он наотрез отказался сообщить их имена.

Котовского ввели в переполненный зал. Все приподнялись. Председатель суда, полковник Гаврилица, устремил пристальный взгляд на подсудимого. Воцарилась долгая, непонятная пауза, пока, наконец, Гаврилица не произнес, обращаясь к секретарю:

— Скажите, разве это подсудимый Котовский? Не по ошибке ли доставили сюда другого? Ведь у Котовского была длинная черная борода, черные волосы.

Секретарь не успел ответить, как Котовский звякнул кандалами и под их звон сказал:

— Я — Котовский.

Его не узнавали, так как накануне суда он сбрил бороду и наголо побрил голову. Он выглядел осунувшимся и бледным.

И на этот раз его судили как уголовника. Котовский сам взялся защищать себя. Бросая вызов своим судьям, он говорил о том, что перед ними стоит «человек, который, часто задумываясь над собой, не нашел в своих действиях и тени преступности». «Условия общественной государственной жизни породили во мне много горечи и озлобления против господствующих в стране произвола и несправедливой власти богатства. Своими действиями я мстил всему сильному и злому, взявшему верх над слабым».

Прокурор, полковник Бик, потребовал приговорить подсудимого к смертной казни через повешение.

Свое последнее слово Котовский продумал заранее. Он не рассчитывал на милость военного суда, он знал, что обречен, но, несмотря на это, хотел и своей последней речью бороться за правду. Как судьи, как и публика, присутствовавшая на суде, Котовский был уверен, что эта его речь — последняя в его жизни. И опять он через головы судей обращался к народу. При этом он горячо, с негодованием отвергал обвинение в уголовных преступлениях.

— Если ваша совесть не найдет возможным даровать мне жизнь, то я прошу вас о замене повешения — расстрелом.

Этой просьбой Котовский закончил свою речь.

Суд приговорил его к смертной казни через повешение.

Из здания суда Котовского под усиленной охраной перевезли в тюрьму. У двери камеры он обернулся к сопровождавшим его жандармам и сказал:

— Прежде чем вы со мной что-нибудь сделаете, я вас уничтожу.

Смертный приговор, вынесенный Котовскому, взволновал Одессу. В городе не переставали говорить об этом. Вот как писали о Котовском в газетах:

«Этот человек с гордо поднятой головой испытал самые страшные человеческие муки и всюду, где бы он ни был, он знал себе цену. В нем жила неистощимая энергия».

«Какая обаятельная личность! — говорили некоторые, кому случалось беседовать с ним».

«Характер у него такой же твердый, железный, как и мышцы».

Исполнение приговора было внезапно приостановлено до рассмотрения ряда других дел о Котовском, имевшихся в производстве одесского и других военно-окружных судов.

Котовский не знал об этом. С часу на час он ожидал исполнения приговора. У дверей смертника было поставлено несколько часовых. Они прислушивались к каждому его движению. Котовский замечал, что стоит ему забренчать кандалами, как к двери сразу подбегают несколько человек. Закованный в ручные и ножные кандалы, он ждал, что в любой момент загремит засов, откроется дверь, и его потащат на виселицу.

Одесский палач Алексей Жекмаки готовился выполнить приговор военного суда. Ему платили двадцать пять рублей за каждого повешенного. Эти деньги он получал чистоганом из канцелярии полицмейстера на следующий день после того, как совершал казнь.

Котовский готовился к последней схватке у виселицы с Алексеем Жекмаки. Уже будучи на положении смертника, он продолжал заниматься гимнастикой. Он часами совершал прыжки из одного конца камеры в другой. Он тренировал свой кулак. Вспоминая потом об этом, Котовский не раз говорил, что если бы его потащили на виселицу, он так стукнул бы своего палача, что у того вылетели бы мозги.

Сорок пять дней и сорок пять ночей Котовский ждал смерти. В эти дни, под давлением общественного мнения и ходатайства ряда лиц и организаций, вопрос о его судьбе пересматривался в высших инстанциях.

18 ноября стало известно, что «конфирмацией главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта назначенная подсудимому смертная казнь заменяется каторгой без срока».

В этот день дверь камеры Котовского внезапно открылась. За Котовским пришли стражники. Его долго вели по коридорам, пока не остановили у кабинета начальника тюрьмы Перелешина. Котовский вошел в кабинет. Перелешин, не глядя на него, протянул ему бумагу и со злобой сказал:

— Вам замена, распишитесь!

Из одиночки «смертников» Котовского перевели в камеру «вечников» и начали выпускать на прогулку.

8 марта 1917 года до одесской тюрьмы докатился слух о том, что царь отрекся от престола, что в Петрограде восстали рабочие, свергнуто самодержавие. Это сразу перевернуло всю тюремную жизнь. По всем камерам пошли разговоры:

— Надо что-то предпринять. — Надо разбить оковы.

— Открыть ворота тюрьмы! — требовали заключенные.

Не прошло и нескольких часов, как к стенам одесской тюрьмы; потянулись сотни людей встречать политических заключенных, которых должны были выпустить на свободу. Толпа восторженно приветствовала выходящих из тюрьмы. Но как только выпустили всех политических, тюремные ворота закрылись.

Уголовники решили протестовать. Они стучали в двери, бросались к решеткам; тюрьму оглашали громкие крики; заключенные требовали свободы, помилования, пересмотра дел, немедленного освобождения.

Начальник тюрьмы Перелешин решил выпустить заключенных уголовников на прогулку. Он приказал стражникам поставить у дверей конторы четыре баллона с денатурированным спиртом. В это же время из цейхгауза в контору были перенесены винтовки и револьверы. Перелешин, черносотенец и верный царский служака, дрожал за свою шкуру. Он был жесток с политическими и знал, что они ему этого никогда не простят. Пусть узнают в городе, что значит освобождать арестантов! Баллоны со спиртом Перелешин нарочно оставил без охраны. Пусть спирт еще больше разожжет преступников. Перелешин решил вслед за политическими выпустить самых отъявленных убийц и воров. Пусть перепьются арестанты, пусть покажут себя на свободе! Перелешину казалось, что он действовал наверняка.

К баллонам подошло несколько человек. Один вытащил пробку, другой, оглядываясь по сторонам, заглянул в контору. Начальник тюрьмы из окна наблюдал за всем происходившим. Все началось так, как он и ожидал: уголовники бросились к баллонам. Они устремились в кузницу, где хотели как можно скорей расковать кандалы, к цейхгаузу и к воротам тюрьмы.

Впереди всех к воротам бежал Котовский. У самых ворот он повернулся и закричал:

— Остановитесь, ни с места!

Если бы это был другой, его не стали бы слушать и смяли бы. Но это был Котовский, знаменитый «вечник». Бежавшие остановились. Все хотели услышать, что он скажет.

— Если сейчас мы убежим всей тюрьмой, то нас всех переловят поодиночке и заключат на еще больший срок. Теперь, когда пало самодержавие, мы должны уйти отсюда не беглецами, а свободными гражданами, — говорил Котовский.

Он успокоил тюрьму. Его доводы показались убедительными. Ему поверили и подчинились.

У ворот тюрьмы Котовский поставил охрану из своих же заключенных. С этого дня в одесской тюрьме была провозглашена «тюремная республика». Заключенные поручили Котовскому вести переговоры с администрацией. Все требования, выдвинутые им, были удовлетворены. Двери камер больше не запирались. Со всех без исключения арестантов были сняты кандалы. В каждой камере был свой выбранный, наблюдавший за порядком.

Весть о том, что теперь в одесской тюрьме новые порядки, что тысяча пятьсот человек заключенных выбрали Григория Котовского своим представителем, проникла в город.

Начальник тюрьмы Перелешин был арестован. До назначения нового начальника Котовский отвечал за порядок в тюрьме. Он обошел все тюремные помещения и камеры. В одной одиночной камере он обнаружил умиравшего тифозного больного, оставленного без всякой помощи. В одном помещении тюрьмы находился целый склад всевозможных орудий пыток.

Из города приехала делегация рабочих ознакомиться с положением в тюрьме. Их сопровождал Котовский. Он показал им канцелярию начальника тюрьмы. В канцелярии стояла фисгармония, на которой Перелешин часами разучивал церковные мотивы. Иногда он отрывался от песнопений и требовал, чтобы к нему ввели кого-нибудь из заключенных. Одна рука его лежала на клавишах фисгармонии, другой он протягивал заключенному конверт:

— Тебе письмо.

И когда заключенный приближался взять письмо, Перелешин вскакивал и кричал, багровея:

— Ты забыл, что лишен права свиданий и получения писем! В карцер! В карцер!

Развлекшись таким образом, начальник тюрьмы продолжал играть на фисгармонии. Ее тягучие звуки доносились до многих камер.

— Это был наш палач, — рассказывал Котовский делегатам. — Он лишал нас свиданий с близкими и родными людьми, не выдавал нам писем. Здесь люди заболевали психическим расстройством и, вместо того, чтобы лечить этих несчастных, их запирали в темный карцер.

Котовский показал гостям темный склеп. Он зажег спичку. Неровное, колеблющееся пламя осветило сырые, грязные стены и черный, цементный пол.

Котовский прошелся по камере. Два шага в длину и столько же в ширину.

— В этих карцерах крысы загрызали людей, — рассказывал он.

В эти дни Котовскому часто приходилось водить посетителей по всем многочисленным тюремным помещениям. К одесской тюрьме устремились родственники заключенных, солдаты, женщины и дети.

Было объявлено, что в «свободной тюрьме» состоится концерт. Трамваи были переполнены; извозчики, экипажи, автомобили устремились к тюрьме. Многие люди хотели не только присутствовать на необычайном концерте, но видеть Котовского, услышать его рассказы, говорить с ним.

Котовский все еще считался заключенным. Однако ему было разрешено в любое время дня отлучаться из тюрьмы. В городе, где так недавно он был приговорен к смертной казни через повешение, его восторженно встречали толпы людей. Его узнавали на улицах и площадях, обступали и принимались качать. Незнакомые люди украшали цветами и коврами его камеру.

Несмотря на свою популярность и многочисленные ходатайства, Котовский долго еще ждал официального освобождения.

Он часто посещал штаб одесской Красной гвардии, помещавшийся в Воронцовском дворце. Руководители Красной гвардии товарищи Кангун и Чижиков всегда радовались приходу Котовского. Красногвардейцы считали его своим человеком.

Тяжело переживал Котовский то, что каждую ночь он должен был возвращаться в тюрьму.

— Царское правительство пришило мне уголовщину. И теперь мне нужно доказывать, что я заслужил свободу.

Однажды в штабе Красной гвардии стало известно, что у барона Шваге собираются контрреволюционные заговорщики. Было решено немедленно ликвидировать это гнездо контрреволюционеров. Кангун предложил Котовскому вместе с матросами броненосца «Синоп» арестовать барона Шваге.

Когда красногвардейцы подошли к дверям квартиры Шваге и начали стучать, раздался выстрел. Котовский не растерялся, он налег на филенку и открыл дверь. В комнате, у кресла, стоял барон Шваге с револьвером в руке. Шваге был арестован. Бесстрашие Котовского поразило красногвардейцев.

…Живя в Одессе, Котовский жадно ловил все слухи и известия о том, что происходит в Бессарабии, в Кишиневе. Несколько раз он официально просил, чтобы ему разрешили поездку в Бессарабию. Он знал, что в Кишиневе действуют свои бароны Шваге, что там в любой момент могут произойти контрреволюционные и погромные выступления.

Котовский чувствовал, что ему нужно быть именно в Бессарабии, там, где еще надо вести большую борьбу с приверженцами Крушевана и Пуришкевича.

Он требовал, чтобы его официально освободили и реабилитировали. Но Временное правительство не спешило с освобождением Котовского. Власти предвидели, что он будет для них опасен. Поэтому они всячески медлили, разыскивали старые дела, заведенные на него еще в царское время, даже назначили их к слушанию.

Только в мае месяце 1917 года Григорий Котовский был официально освобожден из тюрьмы. Он решил отправиться на фронт.

Котовский получил назначение в одну из воинских частей, расположенных в Кишиневе. 16 мая он приехал в Кишинев, но части, в которую был командирован, уже не застал. Его приезд переполошил город. Всюду, где бы он ни появлялся, вокруг него собиралась толпа.

Пробыв день в Кишиневе, Котовский вернулся в Одессу, чтобы получить новое назначение в Кишинев, где начал свою солдатскую жизнь.

4 августа 1917 года в газете «Бессарабская жизнь» появилась краткая заметка: «Отъезд Котовского на фронт». «Вчера вечером отправился на фронт Григорий Котовский», — сообщала газета.

Котовский прибыл на один из участков Румынского фронта, в 136 пехотный полк, и был назначен рядовым в полковую конную разведку. Он отличился в первых же боях с германскими и австрийскими войсками. Его наградили орденом Георгия 4 степени, присвоили первый офицерский чин и назначили начальником конной разведки, в которую он еще так недавно вступил рядовым.

Но ему не нужны были чины и награды. На фронте он окунулся в самую гущу солдатской жизни, ко всему прислушивался и присматривался. Котовский много беседовал с солдатами я быстро завоевывал их симпатии.

Всегда общительный, он вызывал людей на откровенность. О чем только тогда ни говорили на Карпатах! Через Румынию беспрерывно следовали воинские части. Одни ждали наступления, другие говорили о мире, подсчитывали дни, оставшиеся до конца войны. Солдаты, как никогда, тосковали об оставленных домах и жадно слушали вести, приходившие из Петрограда.

«Румынский фронт находился вдали от революционных и промышленных центров. Солдат Румынского фронта, окруженный населением, не понимающим русского языка, оставался с глазу на глаз со своим реакционным офицерством. Большевистских газет на фронт не пропускали, преподнося солдатам буржуазное „чтиво“».

«Но затянуть процесс революционизирования масс не значило вовсе его ликвидировать. Румынский фронт, несмотря на благоприятные для реакции условия, вопреки всем ухищрениям генералитета и соглашателей, шел по пути остальных фронтов».

Так характеризует «История гражданской войны в СССР» (том I, стр. 274–275) Румынский фронт летом 1917 года, когда «солдатскими думами полностью начинали овладевать большевики».

На фронте Котовский увидел, как народ устал от войны, как жаждут люди, одетые в серые солдатские шинели, прекращения войны. С каждым днем он все яснее осознавал классово-буржуазную природу Временного правительства, проводившего ту же империалистическую политику, что и свергнутое самодержавие.

За выдающиеся подвиги в боях, за самообладание и храбрость Котовского готовились произвести в следующий офицерский чин. Командование знало о его подвигах, но не знало, что он, недавно прибывший на фронт, уже начал вести среди солдат пропаганду и агитацию против тех, кто его награждал. Котовский понял всю бессмысленность и преступность продолжения войны, выгодной лишь помещикам и капиталистам, против которых он вел борьбу всю свою жизнь.

…«Начинается работа большевиков по разложению армии. Еще не сознавая и не охватывая умом всей работы большевиков, я, по интуиции, по чутью, присоединяюсь к ним, как к партии, которая мне наиболее близка и к которой я близок по своей психике. Ведь я с первого момента своей сознательной жизни, не имея никакого понятия о большевиках, меньшевиках и вообще о революционерах, был стихийным коммунистом, своей психикой, своей интуицией охватывающим сущность классовой борьбы между трудом и капиталом, между жестоко, беспощадно эксплоатируемым и жестоко, беспощадно эксплоатирующим. Я был по натуре и психологии человеком реального действия. Я не мог спокойно смотреть на бедствия эксплоатируемого бедняка, рабочего и крестьянина, — отсюда моя активная месть богачам сегодня и моя помощь, моя безграничная любовь и преданность тем, кто тяжелым трудом добывал себе кусок черного хлеба. Я насилием и террором отбирал у богача-экплоататора ценности, которые ему по праву не принадлежали, и передавал их тем, кто эти богатства и ценности создавал своим трудом, своей кровью и потом». — Так писал Котовский в автобиографии, говоря о своей жизни и борьбе до Октябрьской революции.

До Октября Григорий Котовский прошел большую суровую жизнь. Он видел страну во всем ее огромном протяжении, от бессарабских виноградников до Горного Зерентуя.

Всю свою ненависть к эксплоататорам, свои еще не осознанные мечты о будущем, о торжестве трудящегося человека он назвал позже «стихийным коммунизмом». В период этого «стихийного коммунизма» у него не было еще той политической сознательности, которую он приобрел в дальнейшей борьбе.

В окопах Румынского фронта солдаты говорили о большевиках и о Ленине, они уже знали лозунги, выдвинутые большевиками и выражавшие кровные требования народа: «Мира. Хлеба. Земли», «Вся власть Советам рабочих, солдат и крестьян».

Каждый большевистский лозунг глубоко проникал в сердце Григория Котовского. Так же, как тысячи рабочих и крестьян, он ждал слов и указаний Ленина. С каждым днем он мужал в кипучей революционной борьбе.

Это было время, когда в Петрограде, под руководством Ленина и Сталина, большевики заканчивали подготовку к Октябрьскому штурму, открывшему новую страницу в истории человечества.

Котовский