"Кто виноват?" и другие повести и рассказы Герцена.

Герцен прожил удивительную жизнь, которая складывалась но законам истории. Важнейшие даты его биографии была вместе с тем хронологией великих событий целого столетия. Он родился в 1812 году в Москве, и его «колыбель освещало пламя Отечественной войны». Восстание декабристов в 1825 году в Петербурге «разбудило ребяческий сон» его души. Герцеа участвовал в революции 1848 года в Европе, содействовал отмене крепостного права в 1861 году в России и умер в 1870 году, накануне провозглашения Парижской коммупы.

В 1912 году, к столетию со дня рождения Искандера, за пять лет до победы социалистической революции в Россия, В. И. Ленин напечатал статью «Памяти Герцена», в которой сказал о том, что имя Герцена неотделимо от русской история. «В крепостной Россия 40-х годов XIX пека он сумел подняться на такую высоту, что встал в уровень с величайшими мыслителями своего времени».[1]

Герцеа дебютировал в начале 40-х годов как философ я публицист. Известность ему принесли такие теоретические работы, как «Дилетантизм в науке» (1842 — I8i3) и «Письма об изучении природы» (1844 — 1846), блестящий очерк история европейской философия.

Тогда же, в 40-е годы, Герцен начал писать повести и рассказы: «Кто виноват?» (184I — 1846), «Сорока-воровка» (1846), «Доктор Крупов» (1846), «Мимоездом» (1846). Он создал новый вканр идеологической, философской повести, представляющей кроме художественного еще и теоретический интерес.

Дебют Герцена в качестве художника был блестящим. Некрасов был восхищен мастерством и свободой его повестей!

«Так и кажется, что он только и делал весь свой век, что писал повести: такая ровность и ни одной фальшивой ноты».[2]

В 50 — 60-е годы Герцен написал серию публицистических и исторических работ, в которых он разбирает причины неудачи и уроки европейской революции 1848 года: «Письма из Франции и Италии» (1850), «С того берега» (1850), — и вновь принимается за повести, которые он наавал «Прерванными рассказами»: «Долг прежде всего» (1847 — 5851), «По-врожденный» (1851), «Трагедия за стаканом грога» (1863), «Aphorismata» (1863), «Доктор, умирающие и мертвые» (1869). Написанные в годы эмиграции, они по своему внутреннему содержанию тесно связаны с художественными произведениями начального «блестящего периода» его жизни.

Повести и рассказы Герцена были своеобразным «введением» к его книге «Былое и думы», самому зрелому и законченному произведению русской исторической и философской мысли второй половины XIX века.

Достоинство Герцена состоит в том, что ов был не только великим мыслителем, но и великим художником. «Это писатель, как писатель художественный, — говорил Лев Толстой, — если не выше, то уж наверное равный вашим первым писателям».[3]

* * *

Свою книгу «Кто виноват?» Герцен назвал «романом в двух частях». Но он называл эту книгу и повестью: «„Кто виноват?“ была первая повесть, которую я написал». Это и был роман в нескольких повестях, имеющих внутреннюю связь, последовательность и единство. «У Искандера, — отмечал Белинский, — мысль всегда впереди».[4] Герцен «чувствовал необходимость перевода, — нет, развития в жизнь философии». Из этой «необходимости» и возник замысел злободневного романа с необычайно острым и полемическим названием: «Кто виноват?».

Однако Герцен не был сухим рационалистом. В его повестях есть глубокая лирическая основа. И своим успехом он обязан лиризму повествования не в меньшей степени, чем самобытной мысли, положенной в основу повествования.

Композиция романа «Кто виноват?» в высшей степени оригинальна. Только первая глава первой части имеет собственно романическую форму экспозиции и завязки действия — «Отставной генерал и учитель, определяющийся к месту». Далее следуют: «Биография их превосходительств» и «Биография Дмитрия Яковлевича Круциферскаго». Глава «Житье-бытье» являет я главой из правильной формы повествования, ио за ней следует «Биография Владимира Вельтова».

Герцен хотел составить роман из такого рода отдельных жизнеописаний, где «в подстрочных примечаниях можно сказать, что такой-то женился на такой-то». «Дли меня повесть — рама», — говорил Герцен. Ов рисовал по преимуществу портреты, его интересовали больше всего «лица» и биографии. «Лицо — послужной список, в котором все отмечено, — пишет Герцен, паспорт, аа котором визы остаются».

При видимой отрывочности повествования, когда рассказ от автора сменяется письмами героев, выдержками из дневника, биографическими отступлениями, роман Герцена был строго последователен. «Повесть эта, несмотря на то, что она будет состоять из отдельных глав и эпизодов, имеет такую целость, что вырванный лист испортит все», — пашет Герцен. Свою задачу он видел не в том, чтобы «разрешить вопрос», а в том, чтобы его верно обозначить. Поэтому он избрал «протокольный» эпиграф: «А случай сей за неоткрытием виновных предать воле бо-Жвйй, дело же, почислив решенным, сдать в архив, Протокол».

Но он писал ив «протокол», а роман, в котором исследовал яе «случай», а закон современной действительности. Вот почему вопрос, вынесенный в заголовок его книги, с такой еиаоя отозвался в сердцах его современников. Основную мысль рем am критик А. А. Григорьев видел в том, что проблема века получает у Герцена не личное, а общее значение: «Виноваты не — мы, а та ложь, сетями которой опутаны мы с самого детства».[5]

Но Герцена занимала и проблема нравственного самосознания личности, Среди героев Герцена нет «злодеев», которые бы сознательно и преднамеренно творили зло своим ближним. Ею гаров — дета века, не лучше и не хуже других; скорее даже лучше многих, а в некоторых из них есть залоги удивительных способностей и возможностей. Даже генерал Негров, владелец «белых рабов», крепостник а деспот по обстоятельствам своей жизни, изображав как человек, в котором «жизнь задавила не одну возможность». Мысль Герцена была социальной по существу, он изучал психологию своего времени а видел прямую связь характера человека с его средой.

Герцен называл историю «лестницей восхождения». Эта мысль означала прежде всего духовное возвышение личности над условиями жизни определенной среды. Так, в его романе «Кто виноват?» только гам в тогда личность заявляет о себе, когда она отделяется от — своей среды; иначе ее поглощает «пустота» рабства и деспотизма.

И вот на первую ступень «лестницы восхождения» вступает Круциферский, мечтатель и романтик, уверенный в том, что в жизни нет ничего случайного. Он подает руку Любе, дочери Негрова, помогает ей «подняться». И она поднимается вслед за ним, но ступенькой выше. Теперь она видит больше, чем он; она понимает, что Круциферский, робкий и смятенный человек, не сможет больше сделать ни шагу «вперед и выше».

А когда она поднимает голову, то взор ее падает на Бедь-това, который был на той же «лестнице» гораздо выше, чем она. И Люба сама протягивает ему руку…

«Красота и вообще сила, но она действует по какому-то избирательному сродству», — пишет Герцен. То же он мог бы сказать и об уме. Вот почему Любовь Круциферская и Владимир Бельтов не могли не узнать друг друга: в них было это сродство, которое действует избирательно. Все то, что было известно ей лишь как острая догадка, ему открывалось как цельное знание. Это была натура «чрезвычайно деятельная внутри, раскрытая всем современным вопросам, энциклопедическая, одаренная смелым и резким мышлением».

Но в том-то, и дело, что эта встреча, «случайная» и вместе с тем «неотразимая», ничего не изменила в их жизни, а лишь увеличила тяжесть действительности, внешних препятствий, обострила чувство одиночества и отчужденности. Жизнь, которую они хотели изменить своим «восхождением», была неподвижна и неизменна. Она похожа на ровную степь, в которой «ничто не колышется». Первой это почувствовала Люба, когда ей показалось, что она вместе с Круциферским потерялась среди безмолвных просторов: «Они были одни, они были в степи». Герцен разворачивает метафору и применительно к Бельтову, выводя ее из народной пословицы «Один в поле не воин»: «Я точно герой народных сказок… ходил по всем раа-путьям и кричал: „Есть ли а поле жив человек?“ Но жив челоч век не откликался… Мое несчастье!.. А один в поле не ратник. Я и ушел с поля…».

«Лестница восхождения» оказалась «горбатым мостиком», который и поднял на высоту и отпустил на все четыре стороны.

«Кто виноват?» — интеллектуальный роман. Его герои — люди мыслящие, но у них есть свое «горе от ума». И состоит оно в том, что со всеми своими «блестящими идеалами» они принуждены были шить «в сером свете», оттого и мысли их кипели «в действии пустом». Даже гениальность не спасает Бельтова от этого «мильона терзаний», от сознания того, что «серый свет» сильнее его «блестящих идеалов», если его одинокий голос теряется среди безмолвия «степи». Отсюда и возникает чувство подавленности и скуки: «Степь — идя, куда хочешь, во все стороны — воля вольная, только никуда не дойдешь…».

В романе есть нотки отчаяния. Искандер писал историю слабости и поражения «сильного человека». Бельтов как бы «боковым зрением» замечает, что «дверь ближе и ближе открывавшаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их тела». Такова была судьба Бельтова, одного из плеяды «лишних людей» русской литературы, наследнике Чацкого, Онегина а Печорина. Иа его страданий выросли многие новые идеи, которые нашли свое развитие в «Рудине» Тургенева, в поэме Некрасова «Саша».

В этой повести Герцен говорил не только о «внешних преградах», но и о внутренней слабости человека, воспитанного в условиях рабства. «Кто виноват?» — вопрос, который не давал однозначного ответа. Недаром поиски ответа на гер-ценовскнй вопрос занимали самых выдающихся русских мыслителей — от Чернышевского и Некрасова до Толстого и Достоевского.

* * *

«Я не пленять хочу моими сочинениями, а быть полезным», — говорил Герцен. Его повести и рассказы, написанные после романа «Кто виноват?», являются своеобразным развитием и дополнением общих и частных идей, высказанных в этой первой книге.

«Сорока-воровка» — самая известная повесть Герцена с очень сложной внутренней театральной структурой. Сначала на сцене появляются три беседующих лица — «славянин», «европеец» и «автор». Потом к ним присоединяется «известный художник». И сразу, как бы в глубине сцены, поднимается второй ранавес, и открывается вид на театр Скалинского. Причем «известный художник» переходит на эту вторую сцену в качестве действующего лица Но и это еще не все. В театре Скалинского есть своя сцена, на которой, в самой глубине и в центре этой тройной перспективы, в возникает фигура главной героини, выступающей в рола Айеты из знаменитой в те годы пьесы «Сорока-воровка».[6]

Рассказ был написав в самый разгар споров между западниками и славянофилами. Герцен вывел ах аа сцену как самые характерные типы времени. И предоставил возможность каждому высказаться сообразно со своим характером и убеждениями. Герцен, как Гоголь, полагал, что споры западников и славянофилов — это «страсти ума», бушующие в отвлеченных сферах, в то время как жизнь идет своим путем; и пока они спорят о национальном характере и о том, прилично или неприлично русской женщине быть на сцене, где-то в глуши, в крепостном театре гибнет великан актриса, и князь кричит ей: «Ты моя крепостная девка, а не astTpnca».

Рассказ посвящен М. Щепкину, он и является на «сцене» под именем «знаменитого художника». Это придает «Сороке-воровке» особенную остроту. Ведь и Щепкин был крепостным; его случай избавил от рабства «Вы, шаете црвдание о „Сороке-воровке“, — говорит „знаменитый художник“, действительность не так слабонервна, как драматические писатели, она идет до конца: Анету казнили». И весь рассказ о крепостной актрисе был вариацией на тему «Сороки-воровки», вариацией на тему о виноватых 6e: i вины…

Анета из «Сороки-воровки» по своему характеру и по своей судьбе очень близка к Любе Круциферской из романа «Кто виноват?». И для нее пробуждение обернулось гибелью. Вот правда, перед которой умолкают споры: «Молодые яюди молчали: они представляли прекрасную надгробную группу Анете», Это был драматический финал герценовской повести.

Герцен как писатель был необычайно музыкален. «Одна фальшивая нота и оркестр погиб», — говорил он. Отсюда его стремление к завершенности и внутренней цельности каждого характера и эпизода. Некоторые на этих характеров заключали в себе возможности новых вариаций, изменений и развития. И тогда Герцен возвращался к ним в новых произведениях.

В романе «Кто виноват?» доктор Крупов был одним из главных героев. Но все же он держался несколько в тени.

Чувствовалось, что он еще не всё до конца «высказал». «Он был хороший врач тваа, но за душевные болезни принимался неловко». Неловко, но все же принимался. И даже пришел уже к заключению, что «мало болезней хуже сознания бесполезных сил».

«Доктор Крупов» — одно из самых оригинальных произведений Герцена, целая система «идей в лицах», философический трактат в форме реалистической повести. Главным орудием Герцена становится ирония, которую он называл «утешительницей», столько скрытых страданий было в этой повести.

Знаменитый художник в «Сороке-воровке» с горечью говорил: «Кругом сумасшедшие». Но это была как бы случайно оброкенная фраза. Доктор Крупов развивает свою теорию «сравнительной психиатрии» обстоятельно и подробно. На каждом шагу он видит, как люди издерживают свою жизнь «в чаду безумия». От наблюдений над современной жизнью Крупов перешел к изучению истории, перечитал древних и новых авторов — Тита Ливия. Тацита, Гиббона, Карамзина — и нашел явные признаки безумия в делах и речах королей, монархов, завоевателей. «История, — пишет доктор Крупов, — не что иное, как связный рассказ родового хронического безумия и его медленного излечения».

Философская соль повести состоит в преодолении гегелевской «прекраснодушной» теории о том, что «все действительное — разумно, а все разумное — действительно», теории, которая была основой «примирения с действительностью». Доктор Крупов видел в втой теории оправдание существующего зла и готов был утверждать, что «все действительное безумно». «Не гордость и пренебрежение, а любовь привели меня к моей теории», — говорит Крупов.

Для того чтобы исчезли чудовища безумия, нужно чтобы изменилась атмосфера, доказывает доктор Крупов. Некогда вемлю попирали мастодонты, но нкменился состав воздуха, и их не стало. «Местами воздух становится чище, болезни душевные укрощаются, — пишет Крупов, — но нелегко перерабатывается в душе человеческой родовое безумие».

Доктор Крупов принадлежит к художественному типу «друзей человечества». В нем есть черты самого Герцена. В русской литературе, нак это отметил Некрасов, нет вмени более громкого и славного, чем имя народного заступника. И первым среди них был Радищев, «мимоездом», из Петербурга в Москву, составивший свою книгу правды и скорби. В этом традиционном и благородном жанре путевых записок народного заступника написан рассказ Герцена «Мимоездом».

У Вольтова «из дела выходил роман». Этим он был похож на Герцена. И во время службы в канцелярии, я во время невольных скитаний по русским провинциям Герцен, как Бель тов, повидал столько «дел», что у него возникало даже желание «составить биографический словарь по азбучному порядку». И какое бы «дело» ни раскрылось перед ним, на любой странице он читал его «исторические приметы»; «ничего своего, а все принадлежащее эпохе».

Герой рассказа — чиновник уголовной палаты — страж и раб своей среды, совершенно слившийся с ней. Он «как огня боялся отыскивать облегчающие причины»: «Выйдет, что виновного вовсе нет». «Вот оттого эти облегчительные обстоятельства для меня нож вострый, мешают ясному пониманию дела». Это была в высшей степени оригинальная теория, которой он и руководствовался.

Однако чиновник не был лично жестокосердным. Напротив, он оставался добрым человеком, что придает рассказу какой-то особенный, жуткий смысл.

«Сначала я писал весело, — говорил Герцен о своих первых повестях, потом мне сделалось тяжко от собственного смеха. Я задыхался от поднятой пыли…» Это его признание относится и к рассказу «Мимоездом». Колеса его коляски встревожили пыль на той же дороге, по которой до него проехал Радищев, первый из русских «народных заступников» и «друзей человечества»…

* * *

Роман «Кто виноват?» предсказывал будущее. Это была пророческая книга. Бельтов, так же как Герцен, не только в губернском городе, среди чиновников, но и в столичной канцелярии, — всюду находил «всесовершеннейшую тоску», «умирал от скуки». «На родном берегу» он не мог найти для себя достойного дела.

Но и «на том берегу» «водворилось рабство». На развалинах революции 1848 года «торжествующий буржуа» создал империю собственников, отбросив «добрые мечтания» о братстве, равенстве и справедливости. И вновь образовалась «все-совершеннейшая пустота», где мысль «умирала от скуки». И Герцен, как предсказал его роман «Кто виноват?», подобно Бельтову, стал «скитальцем по Европе, чужой дома, чужой и на чужбине».

Он не отрекся ни от революции, ни от социализма. Но им овладели «усталь и разочарование». Как Бельтов, Герцен «нажил и прожил бездну». Но все пережитое ям принадлежало история. Вот почему так значительны его мысли я воспоминания. То, что Бельтова томило как догадка, стало у Герцена современным опытом и проницательном познанием.

«Духовный крах Герцена, — пишет В. И. Ленин, — его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848 года был крахом буржуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умерла (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела».[7]

Таковы были чувства Герцена, его умонастроение, отравившиеся в печальных рассказах, написанных в 60-е годы на чужбине. Снова возникал перед ним тот самый вопрос, с которого все началось: «Кто виноват?».

«Поврежденный» — философский этюд Герпеса в форме пс-пести. Евгений Николаевич, герой этого произведении, «повредился» в уме, размышляя над жизнью «рода человеческого». Он или молчит, или говорит, удивляя окружающих «независимой отвагой своего ума». Его потрясает жизнь цивилизованных народов, наполненная войнами, разрушениями, бесплодными усилиями разума. «История сгубит человека», — говорит «поврежденный». Остается одно, последнее прибежище — природа: «к природе, к природе…. на покой».

Сама эта попытка заменить историю, прогресс возвращением к природе была свидетельством страшной усталости и разочарования. Пессимизм «поврежденного» имеет какие-то чрезвычайные, космические черты. «Я того и смотрю, — говорит Евгений Николаевич, — что земной шар или лопнет, или сорвется с орбиты и полетит»). Его речь обращена сразу ко всем и ни к кому в отдельности: «Так жить нкльчя, ведь зто очевидно», «лучше планете сызнова начать; настоящее развитие очень неудачно».

Ему кажется, что равновесие потеряно, что «планета мечется из стороны в сторону». Рассказывая о своей встрече с «поврежденным» в Италии, Герцен отмечает, что он часто брал сторону Евгения Николаевича. Но он не отождествляет своих мыслей с его «отчаянной речью». Герцену прежде всего была совершенно чужда вражда к истории, которая возникает как следствие крайнего пессимизма и псвсрия в силу разума человечества. В сущности, «Поврежденный» — это спор Герцена с философией пассимизма, одна из форм преодоления отчаяния, порожденного эпохой, последовавшей за крушением идеалов 1848 года.

«Кажется, будто жизнь обыкновенных людей однообразна, — говорилось в романе „Кто виноват?“, — это только так кажется: ничего на свете нет оригинальнее и разнообразнее биографий неизвестных людей». Но еще оригинальнее и удивительнее бывает сходство участи людей великих и малых в роковые минуты истории… «буря в стакане воды, над которой столько смеялись, вовсе не так далека от бура на маре, как кажется». Этими словами в начинается рассказ «Трагедия за стаканом грога».

«У каждого есть свое Ватерлоо», — говорил Бельтов. Но у него это была еще «фраза» или догадка: он чувствовал лишь «внутреннее поражение». А тут была настоящая трагедия, настоящий крах, перевернувший жизнь многих великих и малых мира сего. Так сошлись или скрестились пути французского короля Луи-Филиппа, бежавшего в Англию после резолюции 1843 года а поселившегося возле трактира «Георг IV» - в предместье Лондона, трактирного официанта, потерявшем место в «Королевском отеле» после краха папка в Тиаероря, и русского революционера Герцена, которому больше «не было места на континенте», заглянувшего в этот трактир в поисках тишины и уединения.

«Я нагляделся на столько страданий, — пишет Герцен, — что сознаю себя знатоком, экспертом в этом деле, я потому-то у меня перевернулось сердце при виде обнищавшего слуги, — у меня, кидавшего столько великих нищих». За то время, пека слуга принес ему стакаа грога, перед его взором прошли великие события прошлых лет и представилась картина исторической катастрофы, «перевернувшей» шить европейского мира.

В вагогсе железной дороги, на пути из Парижа в Швейцарию, Герцен всматривается в лица пассажиров, вслушивается в случайные разговоры. Так начинается рассказ «Скуки ради».

Вот седой господин с лицом комически напоминающем лицо маршала Пелисье, из числа «триумфаторов» империи Наполеона III. Он требует «положить предел и преграду избаловавшемуся уму человеческому», требует действия. Его радует то обстоятельство, что «война готовится со всех сторон». Этот «маленький буржуа» с одинаковой ненавистью говорит о пролетариате в Европе и о покоренных народах в колониях «Я в тонкости не вхожу, — заявляет он, — если их религия не удерживает, долг пе удерживает, пусть страх назяи удержит».

Слушая эти речи, Герцен невольно вспоминает доктора Крупова и повторяет про себя его мысль о том, что «свет стоит между не дошедшими до ума и перешедшими его, между глупыми и сумасшедшими».

И вдруг в купе входит странный человек, небольшого роста, «с мягкими щеками, тонкими морщинами и очками, из-за которых продолжали смеяться серые прищуренные глава. На нем было два черных сюртука: один весь застегнутый, другой весь расстегнутый». Это был французский доктор, но выглядел он как «знакомый незнакомец», потому что был очень похож на русского доктора Крупова.

Между доктором и Пелисье завязывается спор. Мысль о том, что страх казни есть единственное средство, кажется доктору дикой: «Я по профессии за леченье, а не аа убийство», — говорит он. Ему хорошо известны и жизнь парижского пролетариата, и нравы колоний, где «французы, и те дичают…» «Пристращать виселицей умирающего с голода трудно», — замечает он иронически.

Доктор чувствует в Герцене своего единомышленника, И они сходятся, как друзья. Но оба они — странники, путешественники. Им остается «ирония-утешительница», а то, что они видят вокруг, представляет мало поводов для утешения, Пелисье «торжествует» над ними если не в споре, то в жизни.

Наконец возникает перед Герценом Джемс Фази, швейцарский политический деятель, «схвативший левой рукой за годов гидру социализма». «Джемс Фази это смертная кара женевского патриархата», «ее позорный столб, палач, прозектор, и гробокопатель». Он учредил «демократию без равенства» и пятнадцать пет «диктаторствовал тиран Лёмана над женевскими старцами».

«Демократия без равенства», но со «страхом казни», мир хищной собственности — представлялись Герцену воплощением «пустоты», где жизнь издерживается «скуки ради» и «страха ради».

Рассказ написан как путевой очерк. Но атот герценокекий очерк прониаан думами о современном мире, о судьбах ргеояю-ции и социализма. В нем много откликов былою, отк. шмок мыслей, высказанных в романе «Кто виноват?» и, в повести «Доктор Крупов». Некоторые страницы из этого рассказа Гср-иен включил в свой обобщающий труд «Былое и думы», который был ere исповедью и аавещавием.

* * *

Стиль Герцена представляет собой единственное в своем роде сочетание лирики и сатиры-, пафоса и публицистики, слез и смеха. В этом смысле он был одним ив самых оригинальных последователей Гоголя. Однако в его прозе наряду со строгим реализмом социального видения и обобщения ecu. искреннее, романтическое «стремление к бесконечному», к идеалу, те «добрые мечтания», которые и составляют живую душу Герцена.

Герцен-художник был чрезвычайно внимателен к подробностям. Всматриваясь в лица встречных людей, рисуя портреты своих героев, он улавливал не только «неисчерпаемое богатство оттенков и выражений», но и все запечатленные в них «невольные исповеди». Повести и рассказы были серией таких «невольных исповедей», они подготавливали великую «исповедь Искандера», его «главную книгу» — «Былое и думы».

Герцен был «поэтом разума» и видел много горя — не от ума, а от безумия. Это и есть, может быть, главный «сюжет» всех его драматических повестей, рассказов и «невольных исповедей». Об одном из своих героев Герцен сказал: «Много он видел и много думал; его несколько угловатый юмор ему достался не даром». То же следует сказать и о самом Герцене, Смех его был особенный, в нем всегда «чувствовалась горечь». Но в нем заключена и огромная «врачующая сила».

Своеобразие герценовской прозы состоит в том, что он умел «нарисовать свою мысль» и всегда вносил «гражданский спор в искусство». «Ничто в мире не заманчиво так для пламенной натуры, как участие в текущих делах; в этой воочию совершающейся истории». Эти общие положения отно сительно искусства были высказаны им уже в романе «Кто виноват?», и он оставался им верен всю жизнь.

Читая художественные произведения Герцена, от романа «Кто виноват?» до книги воспоминаний «Былое и думы», видишь перед собой «воочию совершающуюся историю» России от 1812 до 1861 года и историю Европы от 1848 до 1871 года, Мысль Герцена состояла прежде всего в признании закономерности исторического процесса, доэтому он считал себя не только автором, но и участником своего «логического романа» истории.

Между публицистикой и повестями Герцена нет внутренних противоречий. Его статьи по стилю возвышаются до уровня художественной прозы, в то время как его повести не отступают от высочайшего уровня его публицистики. В этом отношении on представляет собой классическое явление русской литературы и публицистики.

Герцен создал целую галерею обобщенных типических характеров, которые были раскрыты им в закономерных и привычных отношениях определенной социальной среды. Владимир Бельтоз, Дмитрий Круциферский, доктор Крупов, крепостная актриса Анета, Поврежденный — все это фигуры резкие и выявленные ярко, а главное, обозначенные впервые и потому представлявшие собой настоящее художественное открытие.

Многим современникам он казался прежде всего злободневным писателем. Высказывались даже опасения, что его произведения будут непонятны будущим поколениям. Но проза Герцена выдержала проверку временем. Больше того, некоторые его пророческие мысли раскрылись в своем настоящем аначении лишь через много лет.

У Герцена ее было недостатка в друзьях и врагах как при жизни, так и после смерти. Вокруг него завязывались ожесточенные споры. Но он как писатель и мыслитель выдержал проверку временем.

Его называли и «западником», и «либералом», и «утопистом». А он был и оставался великим русским писателем, судьба которого неотделима от истории русской революции. Даже такой убежденный противник Герцена, каким был М. Н. Катков, редактор журнала «Русский вестник», должен был признать, что автор «Доктора Крупова» и в «Былом и думах» — «…все тот же, каким был, когда с доктором Круповым исправлял мозги человечества».[8]

Огромную литературную славу Герцену предсказывал И. С. Тургенев. Он находил в повестях и рассказах Герцена «мужественную и безыскусственную правду», когда «сквозь печальные звуки прорывается как бы нехотя веселость и свежесть… Так писать умел он, один из русских»,[9] говорил Тургенев. Как писатель Герцен наряду с Тургеневым, Львом Толстым и Достоевским, давно уже вавоевал мировую известность.

Белинский однажды заметил, что Герцен как бы «на стали гравирует свои статьи». В самом деле, в них есть изящество гравюры и стальная прочность. И ему нужна была эта долговечность мысли и слова, потому что он жил и работал для «народа будущего», для России, в которую он верил всегда и всеми силами своей души. Эта вера была поэзией и правдой Герцена.

Примечания.

1.

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, с. 273.

2.

Н. А. Некрасов. Полн. собр. соч. и писем, т. X. М., Гос-литиздат, 1953, с. 49.

3.

«Л. Н. Толстой о литературе». Л., Гослитиздат, 1955, с. 228–229.

4.

В. Г. Белинский. Собр. соч., т. III. M, Изд-во АН СССР, 1948, с. 830.

5.

А. А. Григорьев. Материалы для биографии. Пг., 1917, с. 114.

6.

В 1816 году была написана Кенье и д'Обиньи пьеса «Сорока-воровка», а в 1817 году Дж. Россини создал оперу по мотивам этой пьесы.

7.

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, с. 256.

8.

«Русский вестник», 1862, № 6.

9.

И. С. Тургенев. Собр. соч. в 12-ти томах, т. 12. М., Гослитиздат, 1958, с. 209 и 487.

Эдуард Бабаев.