Логорея.

Автор желает выразить свою благодарность следующим лицам, оказавшим помощь при создании книги: Эндрю Лиланду, Гидеону Льюис-Краусу, Эли Горовиц, Крису Кейджу, Сэму Поттсу, Зельде Тернер, Рэйчел Куньони, Дэйву и Сержу, Шарлоте Мур, Тони Хоугланду, Дэвиду Даунсу, Маку Барнетту, Клэр Калешу, Шеннон Деджонг, Джордану Басу, Су 0, Брайану Роджерсу, Говарду Уайману и Рэйчел Свейби.

Сентябрь. 2003.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Йан Гамильтон «Роберт Лоуэлл: биография» Сборник стихотворений Роберта Лоуэлла.

• Йан Гамильтон «Против забвения: 0 жизни некоторых поэтов ХХ века».

• Йан Гамильтон «В поисках Сэлинджера».

• Джером Сэлинджер «Девять рассказов».

• Джером Сэлинджер «Фрэнни и Зуи».

• Джером Сэлинджер «Выше стропила, плотники / Симор: Введение».

• Майкл Хэйуорд «Скандал с Эрном Мэлли».

• Джозеф Хеллер «Что-то случилось».

• Сборник «Современные поэты». 5-й том. Корсо, Фер-лингетти, Гинзберг (издательство «Пенгуин»).

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Весь Сэлинджер.

• «В поисках Сэлинджера» и биография Лоуэлла.

• Кое-что из «Против забвения».

• «Помпеи» Роберта Харриса (подарили).

Что ж, речь, пожалуй, пойдет о чтении; о том, как, когда, зачем и что мы читаем – об удачном стечении обстоятельств, когда одну книгу незаметно сменяет другая, а за ней следует третья, и все это превращается в вереницу идей и смыслов; а еще о неудачах, когда книга вас не захватывает, не задевает за живое, когда вы сцепляетесь с текстом, как кошка с собакой, и вы готовы на все, лишь бы не читать следующий абзац. «Мы разговаривали о книгах, – замечает один персонаж из замечательного «Праздника любви» Чарльза Бакстера. – Бывает, они становятся любимыми, даже если читать их было скучно». Любой, кто не замечал за собой таких мыслей, просто-напросто лукавит.

Но для начала несколько основных правил:

1. Пожалуйста, не упрекайте меня в том, что я трачу слишком много денег на книги, многие из которых никогда не прочитаю. Я и сам знаю. Но искренне намереваюсь так или иначе прочитать все. Намерения у меня самые благие. И в конце концов, я же свои деньги трачу. Уверен, и вы поступаете точно так же.

2. Не стоит также обращать свое внимание на тот факт, что авторы некоторых книг, о которых я пишу, – мои друзья, а в случае с «Помпеями» и вовсе родственники. Среди моих друзей много писателей, и я, естественно, часть времени уделяю их произведениям. Я не собираюсь скрывать свои связи с этими писателями. Надеюсь, кому-то станет от этого легче. Как бы то ни было, мой родственник, а по совместительству автор «Энигмы» и «Фатерланда» пять лет ничего не писал, и у меня есть шансы оказаться без работы в журнале «Беливер» до того, как он напишет следующую книгу. (Меня могли уволить еще до выхода его последнего романа в сентябре.).

3. И не тратьте свое время, доказывая мне, что я просто рисуюсь. Быть может, совсем немного и только в этом месяце. (Хотя как знать? Разве я не должен был прочитать некоторые из этих книг много лет назад? «Фрэнни и Зуи», например? Это ж позор. Быть может, я, наоборот, унижаю себя? И, быть может, вы прочитали все из моего списка и еще кучу книг впридачу за пару недель. Я же вас не знаю. И какое количество прочитанных книг стоит считать... скажем, нормальным для человека, у которого есть работа и дети и который смотрит телевизор?) А в следующем месяце я, возможно, буду отчаянно пытаться объяснить, как я умудрился за четыре недели осилить только три страницы комикса и спортивный раздел «Дэйли миррор», – и в этом случае не стоит меня клеймить как филистера, лентяя и невежду. Сейчас я прочитал много потому, что а) на дворе лето, жара, работаю я немного, а футбол по телевизору не показывают и б) не буду вдаваться в подробности, но, по определенным причинам, мой старший сын проводил достаточно много времени в туалете, а мне приходилось сидеть снаружи. Так все книги и прочитались.

В этом месяце книги шли примерно В таком порядке:

«Против забвения» –> Лоуэлл –> «В поисках Сэлинджера» –> «Девять рассказов» –> «Выше стропила, плотники» –> («Помпеи») –> «Симор: Введение» –> «Фрэнни и Зуи».

Интерес к гамильтоновскому Лоуэллу у меня появился после прочтения блестящей рецензии на сборник стихотворений Лоуэлла в «Нью-Йоркере», написанной Энтони Лэйном – в статье автор обронил несколько слов о книге Гамильтона, назвав ее лучшей биографией поэта из всех опубликованных. Но я бы все равно не стал тратить время на нее, если бы не другие причины, самая важная из которых заключается в том, что моего младшего сына зовут Лоуэлл. С одной стороны, мы с женой дали ему такое имя в честь музыкантов – Лоуэлла Джорджа и мастера блюза Лоуэлла Фалсона, а с другой – в честь Роберта Лоуэлла, которого мы не читали (в свою защиту можем лишь сказать, что он уже не так известен в Англии, да и в школе его не проходят), но сам факт существования которого убедил нас, что в этом имени есть нечто характерное для творческих личностей. Я почти уверен, наш Лоуэлл станет менеджером по продажам в фирме, производящей спортивную одежду, а соприкасаться с литературой будет раз в год, во время отпуска слушая аудиокнигу Тома Клэнси – и на самом деле ничего ужасного в этом нет.

Кроме того, я недавно посмотрел документальный фильм Би-Би-Си о Йане Гамильтоне, который сам был хорошим поэтом, замечательным критиком и даже наставником для целого поколения английских литераторов: Барнса, Эмиса, Макьюэна. (Кстати, недавно появился кабельный канал «Би-Би-Си-4», по которому каждый вечер показывают столь же редкие и обстоятельные документальные фильмы.) Я с ним пару раз встречался, и он произвел на меня очень хорошее впечатление. Не в последнюю очередь впечатление это было вызвано его похвальной статьей о моей первой книге. (Я говорил, что он замечательный критик?) Он умер пару лет назад. Жаль, я не успел познакомиться с ним поближе.

И все равно я не наверняка взялся бы за биографию Лоуэлла, не проведи я выходные близ городка Хэй-он-Уай. Это странный городок на границе Англии и Уэльса, чуть ли не все дома в котором занимают букинистические магазины – их там около сорока, все они расположены не дальше чем в нескольких сотнях метров друг от друга, а один из них доверху забит поэзией. Именно там я нашел книгу Гамильтона, а еще сборник «Современные поэты», который купил из-за чудесного стихотворения Корсо «Женитьба», услышанного незадолго до того на свадьбе у друга. В других магазинах я купил книгу про Эрна Мэлли (купил за один фунт в надежде, что когда-нибудь мне взбредет в голову ее прочитать, хотя на самом деле она обречена стоять на верхней полке в полном забвении) и первое издание романа «Что-то случилось» (это единственное полное издание).

Несмотря на все предзнаменования, я не собирался прочитывать биографию Лоуэлла от корки до корки, но Гамильтон настолько хорошо пишет, а у Лоуэлла была такая богатая на события жизнь, что я ее проглотил за пару дней, словно детектив Элмора Леонарда. В исполнении мастера даже биографии не самых значительных авторов (а влияние Лоуэлла на современную поэзию, похоже, стремительно ослабевает) смотрятся очень удачно: их жизни оказываются отражением того времени и той культуры, в которой они жили, а это не всегда разглядишь за жизнеописанием гениев. Оказалось, Лоуэлл был тем человеком, который с легкостью мог оказаться на одной фотографии с Леонардом Зелигом из фильма Вуди Аллена – он переписывался с Элиотом, отрывался с Джеки и Бобби К., а еще колесил по стране с Юджином Маккарти во время предвыборной кампании 1968 года. Кроме того, он дрался с собственным отцом, заводил бесчисленные интрижки с молоденькими девушками за спиной у жены, хотя его отношения с ними вполне могли быть платоническими, временами он страдал от ужасных психозов, зачастую сопровождаемых пугающе напыщенными тирадами о Гитлере. Иными словами, это одна из тех книг, о которых взахлеб рассказываешь друзьям: «Это же про меня написано!».

Вдобавок ко всему у меня возникло ощущение, что из одной этой книги я узнал о создании поэзии больше, чем из всех прослушанных мной уроков и лекций. (Я постараюсь не забыть одну фразу из письма Лоуэлла к Рэнделу Джаррелу: «В прозе важно, что именно говорится... Это чем-то похоже на рыбалку».) Действительно, психозы Лоуэлла добавили унылости его стихотворениям, хотя Гамильтон, наверное, был слишком суров, высказывая предположение, что из всего сборника на тысячу двести страниц можно было бы легко оставить страниц пятьдесят. И это он говорит о поэте, которого искренне любит...

Как бы то ни было, биографию он написал отличную, и мне не терпелось взяться за следующую книгу Гамильтона. Тогда я купил «Против забвения», сборник его эссе о самых крупных поэтах ХХ века, за исключением Элиота, Одена, Харди и Йейтса – по мнению автора, их творениям забвение не грозит. Сейчас книга лежит в туалете, и я уже прочитал половину. (Сенсация: серьезные критики считают Эдварда Каммингса отстойным автором. Я, честное слово, и понятия не имел. Почитав еще в школе, я записал его в колонку «Хорошие поэты» и больше о нем особо не задумывался.) Я смутно припоминаю историю про то, как Гамильтон попытался написать биографию Сэлинджера, но закончилось все судом, а сам Сэлинджер, несмотря на отшельнический образ жизни, все же приехал дать показания. Гамильтон признает, из-за проигранного Сэлинджеру дела в книге осталось несколько белых пятен. Ему запретили приводить цитаты из писем, хотя их можно было без труда найти во многих библиотеках. Впрочем, мне все равно было интересно ее прочитать. Так я узнал много нового: например, что в 1930-х можно было заработать две тысячи долларов за один рассказ. Истории про Сэлинджера, спешащего на работу, веселящегося за обедом у Оливеров в Лондоне, выглядели забавными зарисовками, а теперь они звучат совершенно иначе; да и когда Гамильтон принимается рассуждать о рассказах Сэлинджера, тоже есть чему поучиться.

Осознание того, что всего за неделю можно осилить все произведения хорошего писателя, конечно, подстегивало – с Диккенсом, например, такой трюк не пройдет, – но все равно задача эта оказалась посложнее, чем я предполагал. Почти все из «Девяти рассказов» великолепны, рассказ «Выше стропила, плотники» вышел легким и смешным, но вот «Симор: Введение»... Нет, ну я в самом деле не хочу ничего знать про уши Симора. И про глаза тоже. И мне все равно, занимается ли он спортом. В первый же день, как мы с ним познакомились, он вышиб себе мозги («Хорошо ловится рыбка-бананка»), и пусть я покажусь жестоким, но к Симору у меня никогда не было того интереса, какого ждет от меня Сэлинджер. Я настроился на легкое приятное чтение, а мне подсунули психологическую драму: я знал, что не смогу воспринимать рассказы отдельно от романа, но я не ожидал, что автор сам станет меня запутывать. Гамильтон особенно хорошо разъясняет, как Бадди Гласе – устами которого, видимо, говорит сам Сэлинджер – создает и увековечивает мифы о своем альтер-эго.

«Помпеи» я прочитал после «Девяти рассказов» и до «Выше стропила, плотники». По-моему, если родственник дает вам свою новую книгу, правильнее всего отложить все остальное и прочитать ее. Два писателя в одной семье – это непросто, и все могло обернуться очень плохо. Роберт мог оказаться более или менее успешным, чем я. Или он мог писать книги, которые бы мне совершенно не нравились или были бы мне непонятны. (Представьте, что ваш родственник написал «Поминки по Финегану», а у вас оказалось слишком много работы, и до его романа вы не добрались. Или просто читать не любите.) К счастью, книги у него замечательные, их приятно читать, и, несмотря на мои опасения – я не понимал, как он собирается написать триллер, заканчивающийся грандиознейшим dеus ех mасhinа[1], – он, по-моему, написал свой лучший роман. Да, он ведь еще проштудировал чуть ли не все книги по вулканологии и устройству водоснабжения в столице Римской империи, не говоря уж о всех трактатах Плиния, и теперь мое восхищение сестрой не знает границ. Неужели она три года слушала, как муж рассказывает про устройство водоснабжения в Риме? Теперь я понимаю, почему за последние годы ей больше всего понравился фильм «Блондинка в законе». Разве могло быть иначе?

Я прочитал пятьдесят пять процентов книг, купленных в этом месяце, – пять с половиной из десяти. Правда, две из них – это поэзия, а на мой взгляд, сборники стихотворений уместнее относить к разряду справочников: после покупки они сразу же отправляются не на прикроватную тумбочку, а на книжную полку, откуда их время от времени достают, чтобы полистать. (Но прежде чем кто-нибудь из поэтов разозлится и начнет возмущаться, я бы хотел отметить, что я являюсь одним из семидесяти трех человек в мире, покупающих поэзию.) И потом, если кто-то намеревается углубиться в чтение тысячи с лишним страниц поэзии Лоуэлла, этому человеку явно пора подключить кабельное телевидение, а еще, возможно, завести друзей, подружку и устроиться на работу. В общем, если вы не против, поэзию я не буду принимать в расчет и остановлюсь на пяти с половиной из восьми – а если учесть прочитанного давным-давно Хеллера, получится шесть с половиной из восьми. То есть восемьдесят один процент с четвертью! Выходит, я одновременно и начитан, и честен. Признаю, до книги о мистификации австралийских писателей, придумавших Эрна Мэлли, я не добрался (напоминаю: я ее купил всего за один фунт). Не прочитал я и множество эссе о таких людях, как Джеймс Райт, Робинсон Джефферс и Норман Камерон. Быть может, не зря – всезнаек ведь никто не любит.

Октябрь. 2003.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Блейк Бейли «Трагическая честность: Жизнь и творчество Ричарда Йейтса».

• Зои Хеллер «Заметки о скандале» (в США вышла под названием «О чем она только думала? Заметки о скандале»).

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Тим Адаме «Быть Джоном Макэнро».

• Фрэнк Конрой «Пора остановиться».

• Джонатан Летем «Бастион одиночества».

• Паула Фокс «Отчаявшиеся».

• Зои Хеллер «Заметки о скандале».

• Патрик Нит «Точка во времени».

• Питер Гуральник «К истокам: Портреты отцов блюза и рок-н-ролла».

• Йан Макдональд «Музыка людей».

• Блейк Бейли «Трагическая честность» (не дочитана).

• Джиллиан Райли «Как бросить курить окончательно и бесповоротно».

• Джиллиан Райли «Бросаем курить. Инструкция для ленивых».

Если вы пишете книги – по крайней мере, определенного рода книги, – то, оказавшись в отпуске, сидя у бассейна, вы невольно оглядываете людей вокруг. Вы ничего не можете с собой поделать: прекрасно понимаете, насколько невелики шансы, но все равно должны знать, не читает ли кто-нибудь одну из ваших книг. Вы представляете, как днями напролет сидите и смущенно наблюдаете за молодым человеком или девушкой – обязательно умной и красивой, каковая конечно же станет вашим лучшим другом или, того и гляди, женой, – который или которая плачет и смеется над тремя сотнями страниц вашей блестящей прозы, не в силах оторваться, даже чтобы поплавать или глотнуть воды. От этой фантазии я излечился несколько лет назад, когда целую неделю наблюдал за женщиной на другой стороне бассейна, читавшей мой первый роман, «Нi-Fi». На свою беду, отдыхал я с сестрой и ее мужем, который без устали комментировал все происходящее – остроумно, честно и не делая скидку на наши родственные связи. «Ты погляди, она все время ерзает». «Ха! Да она ж заснула! И не в первый раз!» «Я с ней поговорил вчера в баре. Боюсь, умом она не блещет». Однажды она отбросила книгу и ринулась куда-то со всех ног. «Она уже видеть этого не может!» – смаковал победу мой зять. Я был только рад, когда она дочитала мой роман и принялась за «Гарри Поттера», или детские комиксы, или что там у нее было.

Я склонен полагать, что Джонатан Летем, отойдя от первого эстетического шока, не стал бы недовольно морщиться, глядя, как я читаю его «Бастион одиночества», сидя у бассейна. Зачитавшись, я не вставал с шезлонга, я вообще практически не мог шевелиться. Я так хотел прочитать его роман до возвращения домой, что первая половина месяца началась с жуткой неразберихи. Происходило все примерно так: «Быть Джоном Макэнро», «Пора остановиться», «Бастион одиночества». Только я взялся за небольшую книжку Тима Адамса про знаменитого теннисиста Джона Макэнро, как по почте пришел «Бастион», и я засел за него, но поскольку книга оказалась очень хорошей, в моем вкусе, я решил оставить ее на время отпуска и сначала дочитать про Макэнро. Но книжка эта оказалась слишком маленькой, и мне надо было за чем-то скоротать время до отпуска, поэтому я и перечитал «Пора остановиться» (которая, в свою очередь, оказалась слишком длинной, и до «Бастиона» я смог добраться лишь на третий день недельного отпуска).

В прошлом месяце я читал много Сэлинджера, и он упоминается во всех трех этих книгах. Тим Адаме вспоминает, как читал «Выше стропила, плотники», стоя в очереди за билетами на матч Макэнро на Уимблдонском турнире в 1981 году; у семнадцатилетнего Адамса была такая теория: он считал Макэнро «современным Холденом Колфилдом, у которого нет ни возможности, ни желания взрослеть... который вечно обрушивал свой гнев на лживых важных людей – судей на линии, организаторов турнира с рациями». Позже он напоминает, в какую школу ходил Макэнро – это была школа-пансион Бакли Кантри, «построенная по тем же принципам, что и школа Пэнси». А Фрэнк Конрой тем временем учился в средней школе № 6 имени Сэлинджера. (Кстати, книгу Адаме написал великолепную. Остроумную и глубокую. К тому же он легко и без претензии говорит о спорте. А еще Адаме написал очень «английскую» книгу – о поединке Макэнро с самим турниром, с Англией того времени. Он увидел в теннисисте странное, но точное отображение эпохи Маргарет Тэтчер. Вот моя любимая фраза Макэнро, которую я раньше не слышал: «Я так отвратителен, что вам не стоит на меня смотреть. Все вон!»).

А потом, начав читать «Бастион одиночества», я обратил внимание на этот отрывок: «Самым мастерским ударом считался тот, после которого мяч перелетал через ворота дома напротив. Казалось, у Генри такой удар получался всегда, когда он только хотел, и для всех оставалось загадкой, каким образом у него этот удар иногда не выходит». Сравните с этим отрывком из «Симор: Введение»: «Но главный козырь заключался в том, чтобы мячик летел высоко и стукался о стенку противоположного дома, так чтоб никто не мог его перехватить, когда он от этой стенки отскакивал. <...> А Симор почти всегда выбивал очко, когда участвовал в этой игре. Когда другие мальчишки нашего квартала выбивали такое очко, это считалось случайностью – счастливой или нет, смотря по тому, в твоей или в чужой команде это произошло, но если уж Симор промазывал, то всегда казалось, что это случайно»[2]. Забавно, вы не находите? (Кстати, не стоит искать здесь хитрого умысла. Это забавно, но не более того. В книге Летема страниц, наверное, пятьсот, но там нет ни намека на произведения Сэлинджера, если не считать этого едва слышимого отголоска.) Отчасти все три книги – о юности, о запутанной жизни, об Америке, и пусть тема может показаться слишком широкой, чтобы кто-нибудь смог назвать ее только своей, Сэлинджер как-то сумел это сделать (без него тут никак не обойтись). Совершенно очевидно, если вы будете писать книгу, в какой-то момент вам придется признать, что Сэлинджер сказал о многом до вас.

Как и обещал, честно признаюсь: я знаком с Джонатаном Летемом. Точнее, я с ним встречался, а еще мы обменялись парой электронных писем. Но мы не настолько хорошо знакомы, чтобы это знакомство обязывало меня прочитать его книгу. Я вполне мог этого не делать. Я вполне мог не открывать пакет с книгой, присланный мне его издательством, и никто бы не обиделся. Но я хотел прочитать этот роман; мне безумно понравился «Сиротский Бруклин», да и потом, я кое-что знал о нем до того – например, я знал, что там есть упоминания о некоторых хороших песнях и марвеловских комиксах. Иными словами, этот текст не мимо проходил, когда я его заметил, он скорее постучал ко мне в дверь и даже заглянул в щель для писем, чтобы узнать, дома ли я. Меня, правда, немного смутило название, показавшееся мне излишне высокопарным и «литературным», но потом я вспомнил, что оно взято из истории про Супермена.

«Бастион одиночества» – один из тех редких романов, которые, кажется, просто обязаны были появиться на свет. На самом деле это роман о чем-то настолько важном – о взаимоотношениях белого парнишки, выросшего в семье представителей типичного среднего класса, с «черной» культурой, – что остается лишь недоумевать: как же ее раньше не написали? Любой, кто вырос на «черной» музыке или даже на «белой» музыке, вышедшей из нее, найдет в этом романе что-нибудь для себя. Но Дилан Эбдус, главный герой Летема, – это своего рода живое воплощение навязчивой идеи нашей культуры. Он – единственный белый парень на улице (дело происходит в бедном районе Бруклина) и один из немногих белых в школе. Мик Джаггер что угодно бы отдал, лишь бы оказаться на его месте, но и ему пришлось бы так же несладко.

Это талантливая, красивая, смелая, тяжелая и очень точная книга, и пусть у нее есть свои недостатки, правильный читатель не только простит их автору, но и полюбит их, как правильный слушатель полюбит недостатки второго альбома Брюса Спрингстина. Причина этих недостатков заключается в серьезности замысла, а не в неумелости. На мой взгляд, эта книга из тех, о которых многие будут спорить, но найдется немало и тех, кто будет относиться к ней с любовью, перечитывать и защищать, несмотря на сложность и длину повествования, и лучшей награды автору не придумать.

О трех авторах, упомянутых в колонке «Прочитанные книги», – Патрике Ните, Йане Макдональде и Питере Гуральнике – я писал в литературном обозрении «Таймс» и здесь распространяться особо не буду. Но «Точка во времени» отчасти об увлечении белого мальчика из среднего класса хип-хоп культурой, а «К истокам» держится на любви белого мальчика из среднего класса к блюзу; прочитав их, я лишь еще отчетливее понял, почему «Бастион одиночества» так важен.

Пожалуй, в этом месяце я слишком часто встречал упоминания о школе Стюйвесант. Именно туда сбегает Дилан Эбдус, именно туда ходил Фрэнк Конрой. Я предполагаю, что школа это весьма достойная, но ее ученики точно бы удивились, узнай они про англичанина, который в течение всего своего отпуска во Франции читал о вымышленных и настоящих выпускниках их школы. В итоге я даже зашел на их сайт, просто чтобы посмотреть, как выглядит Стюйвесант. (Выглядит, кстати, как самая обычная школа.).

Я перечитал «Пора остановиться», потому что Фрэнк Конрой так красиво и убедительно рассказывает о книгах и их силе в финале фильма «Окуляры». Я редко перечитываю книги, поскольку никогда не забываю, что смертен и при этом очень многого не знаю. (Не так давно я узнал, что мой друг перечитывает «Холодный дом», хотя из всего Диккенса открывал только «Барнеби Радж». Это ж глупо! Пристыдив, я заставил его сесть за «Большие надежды».) Но когда задумался об этой книге, то вспомнил лишь, что она мне очень понравилась. Может, там было что-то интересное про отчима? Или это из «Жизни мальчика» Тобиаса Вульфа? А потом понял, что то же самое я могу сказать практически о всех книгах, прочитанных мной между, скажем, пятнадцатью и сорока годами, – получается, я на самом деле не читал тех книг, которые считал прочитанными. Словами не описать, насколько это грустно. На фига тогда вообще читать?

Кроме школы Стюйвесант и Сэлинджера, в течение всего месяца меня еще преследовала Паула Фокс. Фокс отдала должное и «Бастиону одиночества», и роману Зои Хеллер; Летем раскланялся перед ее «Отчаявшимися». Я знаю, что ошибаюсь начет этой книги, поскольку все вокруг, включая любимых мною писателей, считают ее великолепной, но это просто не мое. Роман прекрасно написан, и я это вижу, а еще он заставил меня задуматься. Но чаще всего я недоумевал, почему среди моих знакомых нет людей, похожих на героев Паулы Фокс. Почему все мои друзья такие простые и не склонны к задумчивости? Где я сделал неверный шаг?

Ближе к финалу Отто и Софи, главные персонажи, приезжают в свой летний домик отдохнуть. Софи открывает дверь и тут же вспоминает о своем друге-художнике, который приезжал к ним погостить в этот домик; воспоминания о нем занимают около страницы. А вспомнила она о нем потому, что увидела нечто, столь полюбившееся тому художнику. Она увидела бутылку из-под уксуса в форме ветви винограда. А смотрит она на эту бутылку, поскольку та разбита. А разбита она потому, что кто-то влез в их дом и устроил погром – об этом мы узнаем, только когда Софи вернется из мира воспоминаний. В этот момент я с сожалением осознал, что не могу не только написать настоящий литературный роман, но даже стать персонажем такого романа. В подобной ситуации я или любой мой персонаж сможет только закричать: «Вот сволочи! Дом обнесли!» Никаких размышлений о знакомых художниках, одна лишь ругань и, быть может, пустые обещания расправиться со злодеем.

«Заметки о скандале» Зои Хеллер читались хорошо, пока один из персонажей истории про роман сорокалетнего преподавателя гончарного мастерства с его пятнадцатилетней ученицей не заговорил о футболе. Он рассказал коллеге-учителю про то, как ходил на футбол и что «„Арсенал» одержал верх над „Ливерпулем» со счетом 3:0». Мои читатели уже, наверное, догадались, что я ни в чем не разбираюсь, но если бы меня заставили сказать, в чем я являюсь профессионалом, то я бы выбрал высказывания людей после футбольных матчей. И я уверен, за всю историю футбольного клуба «Арсенал» и английского языка вообще никто никогда не произносил фразу «„Арсенал» одержал верх над „Ливерпулем» со счетом 3:0». Выиграл, обыграл, сделал, уделал, разгромил, но не «одержал верх». Доверие было подорвано, и я начал сомневаться во многом остальном. Разве есть еще в современных английских школах учителя гончарного мастерства? Разве современный подросток станет всерьез называть просьбу помочь по дому «актом угнетения и порабощения»? Мне нравится, как пишет Зои Хеллер, и у нее очень интересный получился рассказчик, напоминающий книги Алана Беннета, но, на свою беду, я оказался слишком разборчивым. В той фразе мне даже не слова показались неубедительными, а счет. У себя дома «Арсенал» не выигрывал у «Ливерпуля» с таким счетом с 1991 года. Ну как после этого верить автору?

Биографию Ричарда Йейтса я еще не дочитал, но одно могу сказать с уверенностью: в ней шестьсот тринадцать страниц. Несмотря на то влияние, которое оказал Ричард Йейтс на целое поколение писателей, мало кто читал его «Путь бунтовщиков», а уж желающих узнать про его бабушку с дедушкой и вовсе не найти. На мой взгляд, надо учредить специальный Национальный Комитет по Биографиям, куда должен приходить каждый, кто хочет написать биографию. Там будут определять максимальное количество страниц новой книги (решения не должны подлежать обжалованию). Расчеты весьма просты. Ведь никто не захочет читать книгу, в которой больше, допустим, девятисот страниц? Или, ладно, тысячи. При этом меньше чем, скажем, страниц в двести пятьдесят не уложиться. Тысячу вам могут выделить, если вы пишете, например, о Диккенсе – то есть очень важном для последующих поколений авторе, который написал множество книг, но на них не замыкался, и потому у него была интересная жизнь. А всех остальных надо сравнивать с Диккенсом. Таким образом, на Ричарда Йейтса можно отвести страниц триста – быть может, триста пятнадцать, но не больше. Сейчас я на сто девяносто четвертой странице и собираюсь читать дальше, поскольку книга написана с теплотой, да и сплетен там хватает. Но на странице сорок восемь я обнаружил сведения о том, где именно ученики школы Йейтса покупали предметы мужского туалета; по моему частному мнению, без этого можно было обойтись.

В этом месяце я перечитал еще две книги: «Как бросить курить окончательно и бесповоротно» и «Бросаем курить. Инструкция для ленивых». Почему я это сделал, думаю, объяснять не надо. И я еще буду их перечитывать – по-моему, это хорошее чтиво, очень полезное и интересное. Но, естественно, не без недостатков. Если я и брошу курить, то не в последнюю очередь затем, чтобы больше не читать Джиллиан Райли.

Ноябрь. 2003.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Боб Вудворд»Буш на войне».

• Майкл Орен «Шесть дней войны. Июнь 1967-го и становление современного Ближнего Востока».

• Мэтт Ридли «Геном: Автобиография вида в 23 частях».

• Джеймс Глейк «Исаак Ньютон».

• Пит Декстер «У Бога за пазухой».

• Саймон Уоррал «Поэт и убийца».

• Харуки Мураками «Мой любимый sрutniк».

• Уильям Стайрон «Ложимся во мрак».

• Эдвард Платт «Лидвилль».

• Берил Бейнбридж «Мастер Джорджи».

• Джули Орринджер «Как дышать под водой» (два экземпляра).

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Блейк Бейли «Трагическая честность: Жизнь и творчество Ричарда Йейтса» (дочитал).

• Джаспер Риз «Арсен Венгер: Творец легенды».

• Джули Орринджер «Как дышать под водой».

• Боб Вудворд «Буш на войне» (не дочитал).

• Роман, название которого я не помню (бросил).

• Документальное произведение, название которого я не помню (бросил).

• Уилки Коллинз «Без имени» (не дочитал).

КУПЛЕННЫЕ И ПРОСЛУШАННЫЕ КОМПАКТ-ДИСКИ:

• «Слово. Поэты».

• «Слово. Писатели».

Не дочитал, бросил, бросил, не дочитал. Что ж, я вас предупреждал. В одной из первых статей я предположил, что вряд ли смогу продолжить читать с такой же скоростью: тогда, кажется, меня беспокоил конец лета, приближающееся начало футбольного сезона, и оба эти фактора оказали неблагоприятное воздействие на объемы поглощаемых книг. (С наступлением осени продолжил работу над очередным романом: написал немного, но больше, чем в прошлом месяце. Смотрел футбол: семь матчей целиком – четыре из них на стадионе – и еще урывками матчей шесть.) Из двух книг, начатых и законченных в течение этого месяца, одну я прочитал за день, причем большую часть в самолете, когда летел в Амстердам, а потом обратно. Книга была о футболе.

Но я стал меньше читать не только из-за футбола и работы. Надо сказать, мне отчасти помешали новые настроения в редакции журнала «Беливер». Как вы, возможно, уже знаете, «Беливер» принял достойную и уважаемую позицию, согласно которой если на страницах журнала вы читаете отрицательные отзывы о современных писателях и книгах, которые собираетесь прочитать, то читатель выберет другой журнал из бесконечного множества, представленного на полках магазинов, и потому в «Беливере» должна публиковаться только благожелательная критика на литературные произведения.

Однако эти рамки могут представлять определенную сложность, если ваша задача заключается в том, чтобы честно писать о прочитанных вами книгах. В конце концов чтение может наскучить, а изредка вызвать даже отчаяние. Не так давно, воодушевившись новой идеей редакторов, я упомянул о легком разочаровании, которое у меня вызвала пара книг. Я не помню, как именно я выразился, но речь шла о том, что, если бы меня принуждали отдать предпочтение либо одному из тех романов, либо «Преступлению и наказанию», я бы молчал, мужественно терпя любые пытки, – настолько сильно я проникся новым жизненным кредо журнала «Беливер». Но если бы истязатели стали угрожать моим детям, я бы – скрепя сердце, конечно – отметил едва заметную разницу между двумя романами в пользу «Преступления и наказания».

Это был скандал. По общему мнению, отдавать предпочтение «Преступлению и наказанию» под угрозой жизни твоих детей – это преступление, и потому меня вызвали на ковер специального Комитета журнала, состоявшего из двенадцати мрачноватых молодых мужчин и девушек (естественно, их было поровну), которые были одеты в белое и диковато улыбались, как новоявленные мессии от журналистики. Мне устроили серьезную выволочку и решили не запрещать печататься в следующих трех номерах только после того, как я пообещал больше не позволять себе подобных выпадов. В общем, мы сошлись на том, что, если книга мне не нравится, я буду ее бросать и названия упоминать не буду. Именно так произошло с двумя книгами из списка этого месяца, что в случае с документальным произведением особенно печально, поскольку я должен был написать на него рецензию в одну лондонскую газету. Таким образом, заработал я меньше, а еще пришлось раскошелиться на перелет из Лондона в Сан-Франциско, где я встречался с Комитетом (думаю, излишне объяснять, что эти сволочи стоимость билета мне не возместили). В общем, месяц выдался затратным.

Однако биографию Ричарда Йейтса, начатую в прошлом месяце, я все же дочитал. Я по-прежнему считаю, что далеко не все из шестисот с лишним страниц действительно необходимы – Бейли публикует первый рассказ только на сто тридцать третьей странице, – но я все равно читал ее с удовольствием. Кто бы мог подумать, что автор «Пути бунтовщиков» писал речи Роберту Кеннеди и послужил прообразом персонажа телесериала «Зайнфельд» Алтона Бенеса, отца Элейн? (Видимо, дочь Йейтса Моника, бывшая подруга Ларри Дэвида, и стала в сериале Элейн.) И кто бы мог подумать, что автор романа, признанного американской классикой, равно как и нескольких других хороших романов, а также целой серии прекрасных рассказов, будет жить в нищете, а потом и умрет в безвестности? «Трагическая честность», как и гамильтоновская биография Лоуэлла – это ужасающее свидетельство того, как талант может оказаться одновременно и хрупким, и саморазрушающим; кроме того, я порадовался, что живу и пишу в наше время, когда антидепрессанты стали лучше, а пьем мы меньше. Истории о современных писателях, оказывающихся в смирительных рубашках, кажутся сплошным вымыслом – да и потом, я никогда об этом не слышал, – но с Лоуэллом и Йейтсом это, похоже, происходило все время; в алфавитном указателе «Трагической честности» на словосочетание «нервное расстройство» приходится десять упоминаний на разных страницах.

Любому писателю (или человеку, близкому к писателю) страшно читать о готовности Йейтса предавать свою жизнь – друзей, любовь, семью, работу – ради литературы. Почти все его знакомые могли отыскать в его книгах едва замаскированные изображения их самих, причем зачастую Йейтс рисовал их чудовищами. Те, кто читал «Пасхальный парад», могут вспомнить образ Пуки – жалкой и бездарной пьянчужки, матери сестер Граймс. А когда я расскажу вам, что у матери самого Йейтса было прозвище Дуки, вы сами сможете понять, насколько далеко готов был зайти Йейтс.

Я с облегчением взялся за биографию Арсена Венгера, написанную Джаспером Ризом. И дело не только в небольших размерах книги, но и в том, что карьера Венгера как футбольного тренера развивается успешно, да и о завершении ее речи нет. Я нечасто берусь за книги о футболе – после того, как я сам написал такую книгу, я, несмотря на все мои опасения, не перестал его смотреть, зато читать про него перестал. Но я обожаю Венгера, который не отступается от своего и умело тренирует мой любимый «Арсенал» и который вполне мог бы оказаться месте на восьмом в Списке Людей, Которые Меня Осчастливили. Он превратил посредственную игру нашей команды в настоящее искусство, и временами «Арсенал» показывает такой футбол, лучше которого в Англии никто не видел. Он стал первым тренером из континентальной Европы, выигравшим чемпионат Англии, и именно благодаря ему все команды хотят крутого тренера-стратега из Европы. (Раньше была мода на шумных краснолицых шотландцев.) Даже у сборной Англии теперь такой тренер, несмотря на недовольство спортивной желтой прессы и излишне патриотичных фанатов.

Для этой книги Риз даже брал у меня интервью, но, несмотря на все мои усилия, книга получилась весьма удачным описанием карьеры Венгера. Но, положа руку на сердце, я должен признаться, Риз все же переходит границы жанра, и вам стоит браться за эту биографию, только если дома у вас лежит абонемент на домашние матчи «Арсенала». А если среди читателей «Беливера» есть хотя бы один владелец абонемента на «Арсенал», я этого человека на следующем матче угощу пивом. Да что там – машину подарю!

Сборник рассказов «Как дышать под водой» и роман Уилки Коллинза мне прислал почтой друг, работающий в издательстве «Пенгуин», где печатаюсь и я. Друг мой был без ума от этих книг, и потому я сразу же начал сборник, с удовольствием прочитал его и взялся за Коллинза. Конечно, обычно я отношусь к личным книжным пристрастиям моих знакомых с должной подозрительностью. У меня всегда есть что почитать, и потому, когда мне начинают нахваливать книгу, я первым делом стараюсь отнестись к похвалам с недоверием. (Как камень всегда выходит победителем в борьбе с ножницами, так и равнодушное «Ну, в общем, ничего книжка» всегда берет верх над «Ты просто обязан это прочитать». Так проще.) Но время от времени меня привлекает огонек в глазах людей, рассказывающих мне о книгах, да и потом, Джоанна никогда не порекомендует нестоящую книгу. Уж она-то в них толк знает.

К счастью, она оказалась права. «Как дышать под водой» – это чудесная подборка рассказов. Орринджер пишет о том же, о чем и все – о молодости, дружбе, смерти, горе и так далее, – но текст смотрится свежо и отнюдь не выглядит прямолинейным. Темы стары, как мир, и узнаваемы, как дубы в поле, но кора этих дубов изрезана так причудливо, что вы вряд ли когда-либо видели нечто подобное. Возьмите хотя бы рассказ «Самый короткий путь всегда каменистый». В нем с легкостью можно выделить обычный любовный треугольник. Две девочки и один мальчик – вот и вся суть. Но одна из девочек воспитывается в семье ортодоксальных евреев, мать второй оказалась в больнице после того, как у нее случился выкидыш, а мальчик все время перепрятывает свою порнографическую книжку, и все это настолько красиво и тонко описано, что не хочется разбирать рассказ на какие-то схемы. «Пилигримы», первый рассказ сборника, вызывает страх, не давая даже вздохнуть, и, думаю, его обязательно будут проходить на всех курсах писательского мастерства. Закончив читать этот сборник, я купил себе его первое издание, а потом еще одно, в подарок другу на день рождения. Такая уж это книга. Чтобы объяснить, насколько она мне понравилась, я лишь замечу, что в одном-единственном абзаце рассказа «Когда она постареет, а я стану знаменитым» я встретил слова «платье», «туфли на высоком каблуке», «прическа дивы», «розовый шифон», «шелковые розы», «кутюрье» и «мода», но не отложил книгу, а, едва поежившись, продолжил читать.

Я уже прочитал пару сотен страниц «Без имени», и пока что этот роман оправдывает все мои ожидания. Мне его продали – или, точнее, отдали – как «несправедливо забытую викторианскую классику» (и правда, я никогда не слышал об этом романе), и он оказался именно таким: увлекательный сложный сюжет, причудливые персонажи, неизменный пафос. Впрочем, если вы встретите его в серии «Классика» издательства «Пенгуин», не читайте аннотацию на обложке. Там обещается, что вы «сразу же» окажетесь захвачены неожиданными поворотами событий, но первый неожиданный поворот событий (ход действительно очень удачный) происходит на восемьдесят шестой странице, а не, скажем, на восьмой, чего можно ожидать от «сразу же». Издателям на заметку: некоторые читают романы ХIХ века ради удовольствия, и многие романы именно для такого прочтения и писались.

Наверное, мне стоит объяснить, почему в этом месяце я купил столь неимоверное количество книг. Большинство из них – в мягкой обложке и куплены с рук. Пита Декстера, Мураками и «Поэта и убийцу» я купил, гуляя субботним вечером с ребенком, а «Лидвилль» и «Мастера Джорджи» – на местной ярмарке. «Лидвилль» – это история жизни АЧ0, самого унылого лондонского шоссе, и мне почему-то показалось, что из-за совершенно невыигрышной темы сама книга должна оказаться хорошей. А еще мне хотелось бы отметить, что «Поэт и убийца» – уже вторая дешевая книга о литературной мистификации, купленная мной с того времени, как я взялся за эту колонку. Я не могу объяснить, зачем я продолжаю покупать книги о литературных мистификациях, не намереваясь при этом их читать. Для меня самого это остается загадкой.

Стайрона я купил на распродаже, еще не дочитав биографию Йейтса, который несколько лет пытался адаптировать роман Стайрона для экранизации, но до съемок дело так и не дошло. «Геном» и «Шесть дней войны» я купил в новом жутковатом магазинчике неподалеку от Британского музея. Я сам не до конца осознал, почему выбрал именно эти книги, если не считать обычного приступа желания измениться, который случается с людьми в книжных магазинах. (Когда я окажусь у врат рая, то примусь доказывать святому Петру, что не надо обращать внимания на список прочитанных книг, надо сосредоточиться на списке купленных. «На самом деле я именно такой, – буду уверять я апостола. – Я из тех, кому скорее интересен рассказ о геноме человека, нежели об Арсене Венгере. Если ты меня пропустишь, я обязательно тебе это докажу».) В том же магазине я купил аудиодиски. Кстати, удивительная штука – записи взяты из архивов Британской библиотеки, а все записанные авторы родились в ХIХ веке: Конан Дойл, Вирджиния Вулф, Джеймс Джойс, Уильям Батлер Йейтс, Киплинг, Вудхаус, Толкин и – вы не поверите – Браунинг с Теннисоном. Правда, если честно, Браунинга почти не слышно, поскольку его записывали во время званого обеда в 1889 году, и там он безуспешно пытается вспомнить текст стихотворения про гонца, несшего добрые вести из Гента в Экс. Как ни странно, на этом диске все звучат одинаково: очень напыщенно и с едва заметным безумием в голосе.

Я прочитал около трети «Буша на войне» и когда-нибудь, допускаю, могу вернуться к этой книге, но настроение, в котором я сел за нее, быстро сменилось, да и потом, ожидал я от нее немного другого: на мой взгляд, тон Вудворда больно уж панибратский и благожелательный. Зато я выяснил, что агенты секретной службы разбудили Джорджа Буша 11 сентября 2001 года в 23.08. Разбудили! Разве ему нечем больше было заняться тем вечером? И ему ничто не помешало спокойно заснуть? Знаете, окажись я на его месте, я бы до следующего утра не заснул, я бы пил и курил, не отрываясь от телевизора, а на следующий день от меня бы не было никакого проку. Но ведь не может такого быть, чтобы политики на самом деле проявлялись не в решении глобальных проблем, а в умении в определенный момент быстро отрубиться. Большинству достойных людей не спится по ночам, и, видимо, поэтому в этом мире такой бардак.

Декабрь. 2003. и январь. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Майкл Льюис «Мяч и деньги».

• Чарльз Бакстер»Сол и Пэтси».

• Джинси Уиллет «Обладатель Национальной книжной премии».

• Джинси Уиллет «Дженни и жернова жизни».

• Курт Воннегут «Сирены Титана».

• Марк Зальцман «Правдивые записные книжки».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Уилки Коллинз «Без имени».

• Майкл Льюис «Мяч и деньги».

• Шарлотта Мур «Джордж и Сэм: Аутизм в семье».

• Курт Воннегут «Сирены Титана».

Для начала я должен извиниться. В прошлом месяце я неосторожно дал повод считать роман Уилки Коллинза «Без имени» несправедливо забытой викторианской классикой (быть может, все дело в том, что это описание вечно применяется не к месту), которую нужно немедленно купить. Я высказывал свое мнение, находясь примерно на двухсотой странице; оставшиеся четыреста шестнадцать я действительно дочитывал из последних сил, и поверьте, «из последних сил» – это не просто такое выражение. У нас с Уилки Коллинзом была настоящая битва. Мы с ним недели три ожесточенно сражались изо всех сил, до полного изнеможения. Это происходило в поездах, самолетах, у бассейнов в отелях. Иногда – обычно поздно вечером в кровати – он умудрялся отправлять меня в нокдаун одним абзацем; каждый раз, прочитав двадцать пять страниц, я начинал верить, что беру над ним верх, но к тому моменту я уже был слишком изможден, и мне приходилось возвращаться в свой угол, чтобы вытереть кровь и пот с очков. А ему все было нипочем. Только когда оставалось пятьдесят с чем-то страниц, мне удалось провести пару ударов, после которых старина Уилки начал уступать. Для человека, которому уже под сто восемьдесят лет, он оказался в весьма неплохой форме. Снимаю шляпу. Как бы то ни было, простите, что повел вас неверной дорогой. Тем безумцам, которые побежали покупать эту книгу в ближайший магазин, я могу посоветовать написать в редакцию журнала «Беливер», приложив чек, и мы вернем вам четырнадцать долларов. Однако на чеке должно присутствовать название книги Коллинза, поскольку мы тоже не вчера родились и не собираемся возвращать деньги за романы Патриции Корнуэлл. С ними уж сами разбирайтесь.

В моем издании «Без имени» есть предисловие Марка Форда, где рассказывается о том, как последние главы романа Коллинз писал, «испытывая боль и отчаяние, загнанный в рамки издательских сроков». (Действительно, Диккенс, работавший редактором в журнале «Круглый год», где публиковался роман, предложил Коллинзу свою помощь. Диккенс был готов приехать в Лондон и закончить роман за него: «Я могу сделать это в любой момент <...> и никто не заметит разницы». Вот вам и литература.) Бессмысленно задаваться вопросом, зачем Коллинз мучился с этим романом: у него много достоинств, включая сложную главную героиню с непростым отношением к морали и потрясающие двести страниц в начале. Но вполне уместно задуматься, зачем больному человеку понадобилось доводить мелодраму до такого состояния, когда читателю приходится биться с автором. «Без имени» – это история о женщине, пытающейся получить наследство, несправедливо отобранное жестокими бездушными родственниками, и лично мне книга не пришлась по вкусу, поскольку читатель Коллинза должен приходить в ярость при одной мысли о том, что бедной девочке, возможно, придется найти работу, чтобы заработать себе на жизнь – оказаться в унизительной роли гувернантки, например.

Вполне возможно, книга кажется раздутой из-за неумения Коллинза писать именно для журналов, что так хорошо удавалось Диккенсу, и огромные куски романа, в котором изначально было сорок четыре главы, писались лишь для того, чтобы чем-то заполнить пустоту между началом и финалом. Я могу лишь догадываться, но не удивлюсь, если многие подписчики журнала «Круглый год» в период с мая 1862 года по январь 1863-го чувствовали то же самое. А еще есть у меня подозрение, что в то время журнал лишился части подписчиков, и именно из-за романа Уилки Коллинза вы не найдете журнал «Круглый год» на одной полке с «Беливером» в ближайшем газетном киоске.

Однако на войне у каждого своя правда, и Уилки мог бы заметить, как бездумно я поступил, решив прочитать вторую часть его романа во время поездки в Лос-Анджелес. Кто-нибудь пытался читать викторианские романы в Лос-Анджелесе, и если даг то почему? В Англии их читают именно потому, что они длинные, а заняться больше нечем. В Лос-Анджелесе слишком тепло и светло, слишком много спортивных трансляций по телевизору, слишком большие сандвичи (к тому же их подают с картошкой фри). Англичанам не стоит пытаться чем-то заниматься в Лос-Анджелесе; там всего слишком много. Нам лучше лежать в номере гостиницы, задернув шторы и положив на голову мокрое полотенце, пока не настанет время возвращаться домой.

За исключением «Сирен Титана», найденных в букинистической лавке на рынке Ковент-Гарден, все книги этого месяца я купил в лос-анджелесском магазине «Бук Суп». Поход в хороший книжный магазин в Америке – занятие чрезвычайно увлекательное, если только я не разъезжаю по стране с презентацией новой книги, когда воодушевление понемногу улетучивается. Только в Америке я могу узнать с обложки, что один из моих любимых писателей – в данном случае Чарльз Бакстер – выпустил новую книгу, которую не опубликуют в Англии еще несколько месяцев, а то и вовсе позабудут про нее. В музыкальной и видеоиндустрии огромные деньги тратятся на то, чтобы мы услышали о том, что может нас заинтересовать. Зато книжные новости должны почему-то оставаться тайной, раскрыть которую можно лишь после долгих скитаний по книжным магазинам. Авторам такое положение дел не нравится, зато любители походить по магазинам довольны.

О книге Марка Зальцмана я прочитал в «Беливере». С Марком я виделся в Лос-Анджелесе несколько лет назад, и тогда он рассказал много интересного, но больше всего меня поразил его рассказ о том, как писалась книга: значительную часть романа он написал, сидя в машине почти голым, завернувшись в фольгу и обмотав вокруг головы полотенце. Причины такого поведения, которые я не стану пересказывать, были вполне уважительными и не имели ничего общего с душевным расстройством, хотя его жене пришлось нелегко, особенно когда она как-то вернулась домой с друзьями. О Джинси Уиллет я ничего не слышал и купил ее только из-за понравившейся аннотации, что доказывает лишь одно: аннотации на самом деле работают.

В США я был свидетелем двух фантастических противостояний в серии плейофф: «Кабз» против «Марлинз» и «Ред Соке» против «Янкиз», и на время я стал фанатом бейсбола. Роман «Мяч и деньги» оказался у меня, поскольку я что-то о нем слышал, он лежал на самом видном месте в магазине, да и поверженный «Без имени» уже лежал у моих ног – в общем, такой выбор казался мне наиболее удачным. Но по-моему, хуже названия, чем «Мяч и деньги», даже придумать нельзя. Невольно ожидаешь подзаголовка из серии «Как деньги загубили главную игру Америки», но на самом деле книга совсем о другом. Это история Билли Бина, тренера одной оклендской команды по бейсболу, который нашел способ противостоять системе и выиграть множество матчей, несмотря на мизерные зарплаты. Он понял, что (а) статистика, используемая для оценки эффективности игроков, практически бессмысленна и (б) хороших игроков не берут в большие клубы только потому, что те не выглядят как хорошие игроки.

Последний вывод поразил меня больше всего, ведь моя карьера футболиста не задалась из-за похожих предрассудков. Английские скауты, наблюдавшие за мной во время утренней пятничной игры, отмели мою кандидатуру, основываясь на второстепенных – как я полагаю – данных: моем возрасте, весе, длительности перерывов, когда я в изнеможении валился на землю, чтобы отдышаться. Зато они не обратили внимания на то, с каким усердием я играл, а ведь именно это важнее всего. На экраны уже давно бы вышел фильм «Играй, как Хорнби», если бы Билли Бин работал здесь. (И, конечно, если бы умел хоть как-то попадать по мячу – тоже, кстати, переоцененное и не самое важное умение в футболе.) Как бы то ни было, в этом романе я понимал примерно одно слово из четырех, но все равно я очень давно не читал столь увлекательную книгу о спорте. Если вы хоть что-нибудь понимаете в бейсболе, то вам она понравится в четыре раза сильнее – только вы осторожнее, такого счастья можно и не выдержать.

Мой сын – аутист, но я нечасто читаю книги об аутизме. Большинству издателей нужны истории или про аутичных людей с выдающимися способностями, как в фильме «Человек дождя» (несмотря на сложившийся стереотип, у моего сына, как и у большинства аутичных людей, нет особых талантов, если не считать удивительную способность слышать звук открывающегося пакета чипсов за несколько кварталов), или же от родителей, которые – как им кажется – смогли «спасти» или «вылечить» своего ребенка-аутиста (на самом деле аутизм не лечится, хотя некоторые и рассказывают странные истории об исцелении, но они вряд ли помогут в случае с моим сыном). Большинство книг на эту тему пробуждают во мне обидчивость, цинизм и желание от всех отгородиться или же просто оставляют в недоумении. Правда, такие чувства у меня может вызвать любая книга на любую тему, но в данном случае я считаю себя вправе чувствовать что угодно, поскольку сам не понаслышке знаком с темой.

Книгу Шарлотты Мур я прочитал потому, что согласился написать к ней введение. А введение я согласился написать потому, что она была автором серии отличных статей в «Гардиан», где не только сумела правдиво рассказать об аутизме, но и сделать это с юмором. Хотите верьте, хотите нет, но «Джордж и Сэм» (у Мур трое сыновей, двое из которых аутисты) – это самая смешная книга, прочитанная мной в этом году. Я бы вряд ли нашел ее забавной лет шесть-семь назад, когда Дэнни только поставили диагноз и аутизм не был поводом для шуток. Но теперь я не удивлюсь, увидев в окне, как десятилетний мальчик нагишом прыгает на батуте и он счастлив, хотя на улице ноябрь и там холодно, сыро и темно. Я был готов по достоинству оценить истории, которые есть у всех родителей аутичных детей.

Старый штамп «Такое могла придумать только сама жизнь» всегда вызывает уныние у авторов художественных текстов: ведь если ты не смог сам такого придумать, то, пожалуй, не стоит об этом говорить и писать. Но об аутизме писать стоит, и не только из-за большого количества людей, столкнувшихся с ним, но и из-за того, что в свете этого заболевания мы можем иначе взглянуть на самих себя. И хотя можно предположить склонность аутичных детей к навязчивым идеям, сами эти идеи оказываются порой непредсказуемыми и до умиления странными. Например, Сэм, младший из детей Шарлотты Мур, одержим страстью к башням, где сушат хмель, – однажды он сбежал из дома и проделал путь в два километра, чтобы поглядеть одну из таких башен. Хозяин дома как раз задремал после обеда и страшно перепугался, обнаружив в своей кровати маленького мальчика в высоких резиновых сапогах.

А Джордж тем временем пытается уверить всех, что он ничего не ест, хотя на самом деле это не так. Приготовив завтрак, мама должна убедить его, что завтрак для Сэма, а потом отвернуться, чтобы Джордж мог его съесть. (В школу еду приходится проносить тайком, пряча ее в мешке с плавками и полотенцем.) Сэм обожает все белое, особенно стиральные машины, и потому во время двухнедельной поездки в Лондон его каждый день водили в новую прачечную, и он просто светился от радости. А еще он любит смотреть на бутылки с чистящими средствами сквозь узорчатое стекло в двери. Джордж повторяет фразы, услышанные в фильмах. «Меня подставили люди из правительства», – признался он как-то учителю, прыгая на батуте. (По определенным причинам батуты являются важной частью нашей жизни.) «Кен Рассел еще будет локти кусать от зависти», – загадочно пообещал он в другой раз. Страсть к сушилкам для хмеля, стиральным машинам, попытка убедить всех, что ты не ешь, хотя на самом деле ешь... Видите? Такое действительно могла придумать только сама жизнь.

Мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось впечатление, будто жизнь с аутичным ребенком – это сплошное веселье. Есть много такого... что весельем никак не назовешь. Но я хочу лишь заметить – как и Шарлотта Мур, – что если вам интересны странности, разнообразие и красота человечества, то в аутизме вам будет чему подивиться. Это первая книга об аутизме, которую я готов посоветовать тем, кто хочет узнать о нем побольше. Там рассказано об обучении, диете, возможных причинах аутизма – то есть почти обо всем, что влияет на будничную жизнь родных аутичного ребенка. К тому же родителям становится немного проще относиться к тем уступкам, на которые иногда приходится идти: «Сегодня Джордж позавтракал шестью шоколадными конфетами, запив их водой с лимоном. Но я была довольна – на самом деле довольна, – ведь в последнее время он вообще ничего не ел». У нас в доме происходит то же самое, только с чипсами.

Думаю, эту книгу быстро раскупят бабушки и дедушки, тетушки и дядюшки, которые хотят узнать правду об аутизме. Я читал «Джорджа и Сэма», слушая удивительно красивый новый альбом Дамиена Райса, и я тогда невольно ощутил, как в музыке отражается книга, а в книге – музыка, и я почувствовал себя абсолютно счастливым человеком, я был счастлив, что мой сын такой, какой он есть. А это дорогого стоит. Надеюсь, в США у «Джорджа и Сэма» найдется издатель.

Пару месяцев назад я переживал, что позабыл многое из прочитанного. Теперь все изменилось, и я безумно рад: ведь позабыв все, я могу заново прочитать свои любимые книги, как будто я их никогда и не открывал. Я помнил последнюю фразу из «Сирен Титана», но все остальное было для меня как в первый раз, и умный чудесный роман Воннегута оказался прекрасным завершением той линии, начало которой положила Шарлотта Мур: после ее книги я смог взглянуть на этот мир проще, как будто со стороны. Я начинаю понимать: книги во многом схожи с едой, и мозг сам говорит нам, когда нам нужен литературный салат, шоколад или же литературное мясо с картошкой. Я прочитал «Мяч и деньги», поскольку мне нужно было перекусить на скорую руку чем-нибудь легким после килограммового стейка от Уилки Коллинза. «Сирены Титана» стали ответом на «Джорджа и Сэма», при этом работа Шарлотты Мур стала смотреться даже лучше. Так с чем сравнить роман Воннегута? С горчицей? Пищевой добавкой? Бокалом бренди? Как бы то ни было, он пришелся мне по вкусу.

Курение – это плохая привычка. Но если бы я не курил, то никогда бы не встретился с Куртом Воннегутом. Нас обоих пригласили на роскошную вечеринку в Нью-Йорке, и я, выскользнув на балкон, чтобы покурить, встретил там его. Мы поговорили о Сесиле Форестере, если мне не изменяет память. (Это просто такое дурацкое выражение. Естественно, я все помню.) В общем, запрещайте детям курить, но тогда обязательно предупреждайте, что в таком случае им никогда не представится возможность дать прикурить самому великому американскому писателю из ныне живущих.

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ШАРЛОТТЫ МУР «ДЖОРДЖ И СЭМ: АУТИЗМ В СЕМЬЕ».

Утро понедельника. Мы, ясное дело, спешим. Любая мать троих детей школьного возраста, еще и работающая, в понедельник утром все делает в спешке.

Джорджу почти тринадцать. Он превращается в подростка, сам этого не понимая. Не понимал он и того, какое впечатление производит на людей его неземная красота. На кухню он заходит голым. Он подбирается поближе к плите и сидит там, играясь с куском картона. Я отправляю его одеваться; он весь раскраснелся от тепла. Он возвращается в одежде, но на нем все шиворот-навыворот.

Я заворачиваю еду для одиннадцатилетнего Сэма. Хлебцы, бисквиты, марципан и яблоко, которое Сэм точно не съест, но мало ли. Джорджу ничего не даю с собой, поскольку он делает вид, будто вообще ничего не ест. Я прячу его печенье и шоколад в мешок для бассейна.

Я делаю Джорджу завтрак, притворяясь, будто это не для него. «Это для Сэма», – намеренно говорю я. Я поджариваю в тостере два ломтика рисового хлеба; диета Сэма исключает все пшеничное, овсяное, ячменное и ржаное. Затем кладу хлеб на тарелки, намазываю их пастой «Мармайт», режу ломтики на четыре части и начинаю заниматься чем-нибудь. Джордж слезает с плиты. Если я не повернусь, он рискнет и съест бутерброды. «Это же для Сэма», – заявляет он, принимаясь за бутерброды. «Конечно для Сэма», – соглашаюсь я, не поворачиваясь.

Сэм всегда просыпается последним. Он уже не спит, но лежит под одеялом и бормочет что-то неразборчивое. Он сжимает в руках игрушку – сову, с которой он не расстается с самого рождения. У совы нет ни имени, ни своего характера; Сэм никогда с ней не играл, да он вообще редко играет с игрушками. Эта сова для него не друг, ему просто приятно держать ее в руках.

Сэм встает только после того, как в дверь позвонит таксист. Я пыталась сама звонить, чтобы поднять его, но Сэма так легко не проведешь. На эту уловку он попался только один раз. А одеваться он может до невозможного медленно. Наденет штаны, а потом снимет. Вывернет рубашку, потом еще раз, и в третий раз вывернет. Шесть пар совершенно одинаковых трусов ему не нравятся, и только седьмая чудесным образом оказывается подходящей. Вынет носки из штанин спортивных штанов, а потом засунет обратно. Шаг вперед, два назад – бесчисленные маленькие ритуалы, когда он трогает вещи и перекладывает все в спальне. Если я попытаюсь вмешаться, все начнется заново.

Наконец он одет, и уже нет времени на всякие мелочи вроде умывания или чистки зубов. Теперь Сэм должен сразу спуститься вниз. Если что-то перегородит ему дорогу или если он потеряет уверенность в своих силах, он замрет на полпути. Он пулей летит по лестнице, остановившись только у двери. Я открываю ему дверь. Ошибка! Сэм все должен делать сам. Он закрывает и открывает дверь шесть раз, прежде чем выходит из дома.

Приезжает такси Джорджа. Я с радостью отмечаю, что бутерброд с тарелки исчез, но где же Джордж? Естественно, в ванной. Он там проводит четверть своего свободного времени. Погодите-ка, странная у него походка. Трусы он натянул, а про штаны забыл. Не обращая внимания на все протесты, я подтягиваю его штаны, наспех причесываю и веду к такси. «Не надо. Я не люблю прощаться», – говорит он заученную фразу из фильма и протягивает мне листок бумаги, который, как и все остальные, я положу на кухонный стол. Две пустые бутылки из-под «фанты», восемь желтых палочек от леденцов, фольга, фантики от мятных конфет... В последнее время Джордж с маниакальным упорством собирает всевозможные обертки.

Голос из детской напоминает мне о существовании третьего ребенка, четырехлетнего Джейка. Детская передача закончилась, и он хочет завтракать. За столом он не умолкает ни на секунду. Оказывается, он хочет познакомиться с Гаретом Гейтсом, а еще стать лучшим юным спортсменом года. Отыскала ли я его книжку? Можно ему побольше сахара?

Я везу Джейка в подготовительный класс местной школы. Там он здоровается со своими друзьями и уходит, на прощанье обняв и поцеловав меня. Джордж и Сэм никогда меня не обнимут.

Уходя, я заглядываю в окно класса. Джейк сидит в середине класса, скрестив ноги; он слушает учителя. Потом поднимает руку. Там сидит обычный ученик, замечательно общающийся со всеми. Он так отличается от своих старших братьев, но это неудивительно – Джейк не аутист.

Февраль. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Тобиас Вульф «Старая школа».

• Пит Декстер «Поезд».

• Фрэнсис Спаффорд «Секретная лаборатория».

• Адам Хэзлетт «Ты здесь не чужой».

• Линн Трасс «Казнить нельзя помиловать».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Сирил Коннолли «Враги обещания».

• Арт Линсон «Что же случилось?».

• Ричард Прайс «Часовщики».

• Линн Трасс «Казнить нельзя помиловать».

• Уоррен Зейнс «Дасти Спрингфилд: Дасти в Мемфисе».

• Джо Пернис «Смите: Мясо – это убийство».

• Тобиас Вульф «Старая школа».

• Крейг Каллендер и Ральф Эдни «Вкратце о времени».

• Кроме того, я прочитал пару рассказов из «Ты здесь не чужой», из «Шестидесяти рассказов» Дональда Бартельми, а еще немного из «Вот твоя шляпа, куда спешишь?» Элизабет Мак-Крэкен.

Моя первая книга вышла чуть больше одиннадцати лет назад и до сих пор переиздается. Хотя юбилей я отметил весьма скромно (устроил небольшой прием на сорок человек, где были только самые близкие друзья, многие из которых согласились прочитать мною же написанные речи), теперь я понимаю, что надо было сделать это с большей помпезностью: во «Врагах обещания», написанных в 1938 году, Сирил Коннолли пытается выделить качества книги, которые помогают ей не потерять свою ценность за десять лет.

Спустя не одно десятилетие после публикации «Враги обещания» ужались до одной-единственной фразы: «Самый страшный враг настоящего искусства – это детская коляска в коридоре», и, наверное, потому я никогда не горел желанием прочитать эту книгу. А что делать, если коляска в коридоре была изначально? Наверное, можно убрать ее в сад – если, конечно, у вас есть сад – или просто выкинуть и таскать спиногрызов на руках, но, быть может, я понимаю его слишком буквально.

Однако книга эта совсем не ограничивается рассказом о пагубном влиянии обыденной жизни. Она еще и о стиле, о подводных камнях успеха, о журналистике и политике. Любой пишущий или только собирающийся взяться за перо человек практически на любой странице найдет мысли, которые либо окажутся подтверждением ваших убеждений, либо вызовут негодование. Это ли не повод прочитать ее? По иронии судьбы, найденный на полке экземпляр принадлежал матери одного из моих детей. Интересно, догадывалась ли она, покупая эту книгу двадцать лет назад что однажды тем самым не поставит крест на моей литературной судьбе? Коннолли, наверное, даже бы не сомневался в этом. Как правило, он в достаточно мрачных тонах описывает женщин, которые «убивают писателя, постоянно требуя его времени и денег, особенно если их привлекает только успех». Чудесные существа, вы не находите? Я, как и Коннолли, предполагаю, что читают меня мужчины. Да и как представить женщину за журналом о литературе?

В первой части книги Коннолли занимается исключительно разделением писателей на два лагеря: «писателей-пижонов» и «народных писателей». (Кстати, со свойственным ему занудством он разделяет на две категории абсолютно всех. Даже приводит список самых значительных книг 1920-х годов и помечает принадлежность писателя к тому или иному лагерю буквой «П» или «Н»: 1929. Генри Грин «Жизнь» (Н); У. Фолкнер «Шум и ярость» (П); Э. Хемингуэй «Прощай, оружие» (Н); Д. Г. Лоуренс «Фиалки» (Н); Дж. Джойс «Отрывок из „Поминок по Финегану»« (П) и так далее. Невольно задумываешься – хотя уже и поздно это делать, – быть может, Коннолли стоило продолжить писать, а не тратить бездумно время на списки. «Пижонский стиль <...> любим учеными мужами от литературы, которые хотят отдалить письменное слово от слова устного. Цель таких писателей – это язык, передающий намного больше, чем они чувствуют или думают». (Да, Сирил! Отлично сказано!) Но это не все: «Как говорил Андре Жид, хороший писатель должен плыть против течения; новые представители „народной волны» плывут по течению; ужасный тон рекламных статей в утренних газетах, передовицы „Дэйли экспресс», пустые разговоры кинокритиков, автобиографии политических обозревателей, а еще триллеры... все это примеры того, как люди плыли по течению». (Сирил, ну ты и придурок! Думаешь, Хемингуэй больше ничего не писал? Ты уж проверь сначала, дружище.) Кстати, автобиографии политических обозревателей были особым жанром в 1930-е годы? 0 господи.

Появление книг в мягкой обложке, совпавшее по времени с написанием «Врагов обещания», изменило все. Это в 1938 году ответ на вопрос Коннолли о десятилетнем сроке для книги был очень непростым и вполне мог занять несколько сотен страниц; книги могли спокойно дожидаться своего звездного часа на полке, а потом, стряхнув с себя пыль, вновь забраться на колени читателю. Теперь есть книги в мягкой обложке и сетевые книжные магазины, а поэтому в современной версии «Врагов обещания» был бы один простой и скучный вопрос: «Книга хорошо продавалась в первый год после выхода?» Мой первый роман разошелся неплохо; при этом многие новинки 1991 и 1992 годов, о которых я писал статьи и которые мне очень понравились, так и остались на полках магазинов, потому что просто не смогли найти своего читателя. Они могли подходить подо все требования Коннолли, но они все равно провалились.

В итоге невольно начинаешь бурчать про себя возражения на каждую витиевато оформленную мысль Коннолли, но именно в этом одна из прелестей книги. В какой-то момент он приводит строки Хемингуэя, Ишервуда и Оруэлла, пытаясь доказать неразличимость их творческих стилей. Дело в том, что понять логику Коннолли, цитирующего одно предложение за другим, несложно, но, прочитав роман Оруэлла, вы никогда не спутаете его с романом, написанным Хемингуэем. А ведь они тем и занимались – романы писали. Вот, возьмите обычное, ровное предложение:

В общем, приобрел я городок в Техасе (Гальвестон называется) и сразу же всех успокоил: переезжать никуда не надо, все будем делать постепенно, очень спокойно, и никаких резких перемен.

Это замечательное предложение – начало рассказа Дональда Бартельми «Приобрел я городок» (Н). Кто-нибудь мог бы предположить, что Коннолли не заметил сути, разглядывая слова в предложении. («Сирил, ты только вдумайся! Он целый город купил! Гальвестон, штат Техас! Ладно, забудь».) Исконное и народное не так уж однозначно и неподвижно, как полагал Коннолли.

За этой книгой любой может при желании поиграть в одну игру: сравнить писателей и посмотреть, кто из них выдержал испытание временем. (П) или (Н)? Фолкнер или Генри Грин? Помню, одним из неожиданных победителей стал Вудхауз – изящный стилист и плодовитый автор, как и многие, представленные в этой книге. Коннолли не раз с презрением упоминает это имя, считая, что творчество Вудхауза забудут сразу же. Но, как оказалось, никто его не забыл, равно как не забыли всех остальных, за исключением Оруэлла. Все дело в шутках. Народ ведь шутки любит.

Комитет из «Беливера» – страшная дюжина блаженных молодых людей – вел себя довольно спокойно. По крайней мере, меня они не беспокоили. Правда, один мой знакомый, работающий в том же здании, слышал зловещий шорох белых одежд наверху. Он полагал, они затевают что-то грандиозное. Не исключено, что второй Джонстаун[3]. (Если задуматься, звучит логично. Одежды, странные улыбки, само название журнала... если вы обнаружите в новом номере бесплатный пакетик растворимого напитка или – что более вероятно – вполне съедобное стихотворение, даже не прикасайтесь к нему.) Как бы то ни было, от меня они отвлеклись, и я попробую украдкой донести до вас одно саркастичное замечание: «Старая школа» Тобиаса Вульфа слишком коротка. Да ладно вам! Я же не сказал, что она слишком длинная! Если слишком длинная – значит, не понравилось. А если слишком короткая – то наоборот!

Если честно, я читаю все больше коротких книг, поскольку надо что-то писать в списке прочитанных книг. Шесть из семи книг, прочитанных в этом месяце, были довольно небольшими. Но «Старую школу» я бы все равно прочитал в этом месяце, сразу после выхода, каким бы длинным он ни оказался: ведь два тома воспоминаний Вульфа, «Жизнь мальчика» и «Армия фараона» – это неиссякаемый источник вдохновения для писателя, и вы, возможно, знаете, насколько хороши его рассказы. «Старая школа» оказалась настоящим шедевром: одновременно тяжелая и смешная, изящно написанная, очень точно рассказывающая о писателях и литературном честолюбии. (Действие «Старой школы» происходит в 1960-х, в частной школе для мальчиков, где вы встретитесь с Робертом Фростом и Айн Рэнд). Но беда коротких книг в том, что их, бывает, читаешь спустя рукава: ты и так знаешь, что все равно ее закончишь, и уже позволяешь себе читать урывками и без того усердия, которого требует большая книга.

Со «Старой школой» я облажался. Надо было спокойно сесть и прочитать ее, но я этого не сделал. Нельзя забывать, что некоторые книги плохо написаны. Но иногда они бывают еще и плохо прочитаны, и об этом тоже нельзя забывать.

На данный момент «Казнить нельзя помиловать» – это бестселлер в Англии. Да, это книга о пунктуации. Нет, я тоже ее не понял. Книжка забавная и веселая, написана хорошим языком, но... понимаете, она на самом деле про то, где нужно ставить двоеточие. Так в чем причина ее успеха? Один мой знакомый подозревает, что виной тому набирающий силу провинциальный педантизм, но моя теория попроще: когда вы слышите об этой книге (а слышите вы часто, особенно сейчас), то сразу вспоминаете какого-нибудь очень дорогого вам человека, который совершенно не дружит со знаками препинания и тем самым выводит вас из себя, и сам же клянет себя и страдает из-за этого. Лично я вспомнил Лен, а мой знакомый вспомнил Эмили. Обе они не смогут правильно расставить знаки препинания, даже если от этого будет зависеть их жизнь. (Кстати, имена я изменил, чтобы не обижать грамотеек.) Уверен, Лен и Эмили получат тысячу экземпляров книги на Рождество и на день рождения, а остальные люди купят тысячу книг для своих Лен и Эмили, и в итоге книга разойдется четвертьмиллионным тиражом, хотя ее обладателей будет человек двести. Больше всего мне понравилось, какую головомойку устроила Линн Трасс индустрии развлечений: тут и названия фильмов, и названия музыкальных групп. К тому же в качестве совета она приводит цитату из руководств для журналистов: «Пунктуация должна помогать читателю осознавать суть написанного, избегая неоднозначного толкования». Теперь-то я понимаю, откуда у серьезной литературы ноги растут.

Самая неприятная книга месяца (чувствуете, как сердце Комитета забилось быстрее?) – это рассказ Джо Перниса о втором альбоме группы «Смитс». Наверное, кто-то может принять удивительную способность Перниса без остановки выдавать трехминутные поп-хиты – почти во всех его песнях найдется пять-шесть нот, сравнимых с лучшими работами Элвиса Костелло. Но, оказывается, он еще и книжки писать умеет. Боюсь, здесь без зависти и желчи просто не обойтись. Эта книга и «Дасти в Мемфисе» Уоррена Зейнса вышли в новой серии «33 1/3» издательства «Континуум». Пернис оказался единственным, кто решил написать о любимом альбоме не эссе, а новеллу. Его история начинается в 1985 году, он рассказывает о школьной жизни, самоубийствах, подростковой депрессии, лишь вскользь упоминая группу «Смитс». Уоррен Зейнс решил написать совершенно иначе. У него получилось длинное, основательное и убедительное документальное повествование, в котором приводится анализ мифов об американском Юге. Что особенно порадовало, в обеих книгах о самих пластинках речь идет не так часто, как можно было предположить. Музыка там изредка витает вокруг, физически ее присутствие почти неощутимо. Зато мне понравился Арт Линсон и его «Что же случилось?». Эдакая грубоватая книжка о мерзостях голливудской жизни, написанная человеком – в данном случае продюсером (да и в большинстве остальных случаев тоже; возьмите хотя бы Джулию Филипс или Линду Обет), – который не понаслышке знает, о чем говорит. Я не могу объяснить, почему взял ее с полки. Быть может, я просто хотел доказать себе, насколько лучше работать в издательской сфере, чем в киноиндустрии, и у меня это получилось.

«Часовщики» оказались главной книгой месяца, центральным текстом, вокруг которого я мог пристроить маленькие книжки так, чтобы они смотрелись нормально, а если постараться, то даже достойно. Я, правда, немного схитрил. «Часовщики» – это триллер, и такие шестьсот пятьдесят страниц даются намного легче, но все равно работа была проделана серьезная. Почему Ричард Прайс не пользуется такой бешеной популярностью, как Том Вулф? Сюжет у него хороший, серьезный, сомнений не вызывает. Кроме того, он очень весомо говорит о моральных ценностях.

В романе задается один интересный вопрос, который, конечно, не ограничивается той конкретной ситуацией: если вы решаете работать за гроши, когда вокруг все набивают карманы деньгами, вырученными от продажи наркотиков, как это отражается на вас, на вашем разуме и сердце? Двое главных героев Прайса, братья Страйк (очень отрицательный персонаж, продает наркотики) и Виктор (очень положительный персонаж, работает за гроши), разыгрывают извечную историю с заведомо предрешенным финалом и в этом похожую на библейскую, если не считать ругани и наркотиков. На самом деле этот роман о противоречиях – прости господи – капитализма.

Я пытался написать рассказ о моем понимании современных теорий времени – отсюда и «Вкратце о времени», – но каждый раз, когда я берусь за научную книгу, у меня на глаза наворачиваются слезы. А это мне сильно мешает читать, ведь я тогда почти ничего не вижу. Поначалу я все воспринимаю нормально. Но после Блаженного Августина я впадаю в панику, из-за которой начинаю плакать. По моим расчетам, Ньютона я смогу понять, дожив до восьмисот пятидесяти лет, когда я, наверное, узнаю, что какой-то умник придумал новую теорию и Ньютон больше не у дел. Вскоре после этого я допишу свой рассказ. Надеюсь, вам он понравится, потому что меня он скоро доконает.

Март. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Энн Тайлер «Любительская свадьба».

• Антонелла Гамботто «Затмение».

• Джон Бьюкен. Сборник всех романов о Ричарде Ханнее.

• Гюстав Флобер. Избранные письма.

• В. Д. Эрхард «Вьетнам-Перкейси».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Некоторые письма Флобера.

• Пол Коллинз «Даже не ошибаешься».

• Фрэнсис Уин «Как Мумба-Юмба завоевал мир».

• Майкл Льюис «Покер лжецов».

• Джон Бьюкен. Часть романа «Зеленая мантия».

• Джиллиан Райли «Как бросить курить окончательно и бесповоротно».

Этот месяц оказался, как у вас принято говорить, провальным. Я возлагал на него очень большие надежды. На рождественских праздниках я как раз собирался прочитать «Дэвида Копперфилда» и пару романов Бьюкена, попивая при этом яичный коктейль. Я уже десять лет как отец, и за это время не было ни одного Рождества, когда бы я мог спокойно сесть и прочитать несколько сотен страниц из Диккенса. Почему я решил, что в этом году все будет иначе, хотя детей у меня теперь вдвое больше? Пожалуй, этот вопрос лучше обсудить с моим психоаналитиком. (Кстати, у меня появилась замечательная мысль: если у вас есть дети, подарите своим близким купоны на чтение к следующему Рождеству. Эти купоны будут давать предъявителю право на два часа спокойного чтения в то время, когда дети не спят. Может показаться, будто это сомнительный подарок, но родители ребенка его оценят, они-то знают, что два часа покоя на самом деле куда дороже «ламборджини».).

Если честно, не только ползающие повсюду дети встали между мной и Ричардом Ханнеем. Одной из причин, по которым я согласился писать эту колонку, было убеждение, что культурный итог каждого месяца – это прочитанные книги. И это действительно так, за исключением, быть может, одного месяца в году. Давайте признаем: нет ничего лучше книг. Если придумать Боксерскую Лигу Культуры, где книги будут участвовать в пятнадцатираундовом поединке с другими видами искусства, то скорее всего книги всегда будут выходить победителем. Ну, пофантазируйте. «Волшебная флейта» Моцарта против «Миддлмарча» Джорджа Элиота? Опера оказывается в нокауте в шестом раунде. «Тайная вечеря» да Винчи против «Преступления и наказания»? Федор Михайлович выигрывает по очкам. Видите? Не знаю, насколько это научный метод, но, похоже, победа остается за книгами. Конечно, возможны исключения: какой-нибудь альбом Боба Дилана может разгромить «Лавку древностей» Диккенса, да и в схватке между «Бледным огнем» и «Гражданином Кейном» на Набокова я не поставлю. А изредка результаты могут оказаться полной неожиданностью – такое случается в спорте, – апдайковский «Кролик, беги» может пропустить неприятный удар от фильма «Назад в будущее-3»; но все равно в двадцати девяти случаях из тридцати я буду на стороне литературы. Даже если вы любите музыку и кино не меньше книг, за четыре недели у вас куда больше шансов найти очень хорошую книгу, которую вы еще не читали, чем фильм, который вы еще не смотрели, или альбом, который вы еще не слышали: при должном рвении вам со временем станет все сложнее отыскивать на полках магазинов новые для себя фильмы и альбомы. Естественно, пробелы будут всегда, но я уже давно слушаю музыку и смотрю кино, и здесь мне уже никогда не испытать того ощущения, которое возникает у всех читающих людей: мы не можем охватить все хорошие книги, изданные в течение последних шести месяцев, не говоря уж обо всей истории книгопечатания. Однако в этом месяце главным культурным событием для меня стал рок-н-ролльный концерт. Точнее, два концерта, один из которых проходил в пабе «Фиддлерз Элбоу» в районе Кентиш-Таун на севере Лондона. «Фиддлерз Элбоу» не то место, от которого можно ожидать самого запоминающегося вечера месяца, не говоря уж о духовном блаженстве, но, оказывается, правду говорят: Бог везде. Так или иначе, эти два представления уложили книги на лопатки, хотя все ставки были против них, да и весовые категории были разные. Причем книги были неплохие.

Лет пять-шесть назад мой друг из Филадельфии познакомил меня с местной музыкальной группой «Мара». Тогда они только записали свой первый альбом на одной из небольших студий, мне очень понравилась их музыка. О них заговорили, их взял под свое крыло продюсер Стив Эрл, их следующий альбом оценил Грейл Маркус, Стивен Кинг (он как-то пришел на фотосессию в футболке с гордой надписью «Мара»), даже сам Брюс Спрингстин, и казалось, что все для них только начинается. Только сейчас, написав эти строки, я осознал, почему они не добились успеха. Стив Эрл, Стивен Кинг, Грейл Маркус, Брюс, я... мы уже не мальчики. И у нас сложившиеся вкусы, мы все же тяготеем к немного другой музыке. Они попытались решить эту проблему, выпустив современный, довольно тяжелый рок-альбом. Нас они отвадить сумели, но новых слушателей не нашли, и потому им пришлось уйти в тень и о многом подумать. После выступления в «Фиддлерз Элбоу» они пустили по рядам шляпу, что дает некоторое представление о том, как далеко в тень им пришлось уйти. Но они выкарабкаются. Следующий альбом станет хитом, и они еще соберут «Медисон-Сквер-Гардн», а вы будете хвастаться, как когда-то читали колонку человека, который был на их выступлении в «Фиддлерз Элбоу».

Как бы то ни было, два концерта в пабе оказались очень зрелищными, их можно сравнить только с выступлением «Клэш» в 1979-м, Принса в 1985-м и Брюса Спрингстина во время его тура в поддержку альбома «Ривер». Дэйв и Серж двое братьев, которые для группы «Мара» как братья Галлахеры для «Оазиса», играли в пабе так, словно все происходило на огромном стадионе, и хотя концерт был акустический, они буквально взорвали зал. Они забирались на стулья, валялись на полу, веселились, они очаровали всех, за исключением старого пьяницы, просидевшего весь концерт у барабанной установки (барабанщик появился только в середине, поскольку до этого играл в каком-то другом месте) и заткнувшего уши во время соло Сержа на губной гармошке. (Правда, его товарищ время от времени с трудом поднимался на ноги и принимался хлопать в ладоши.) Обстановка была, конечно, странноватая, и редкая группа согласилась бы здесь выступать, не говоря уж о том, чтобы выкладываться на все сто. А я снова – в прошлый раз это тоже произошло на их концерте – задумался о том, как редко мы чувствуем себя частью выступления. Как правило, ты приходишь, смотришь и слушаешь, а потом уходишь, и даже не важно, хорошо играют музыканты или нет. Все равно на концерте можно почувствовать себя очень одиноким человеком. Но я ощущал себя частью музыки и частью тех людей, с которыми я туда пришел. В общем, читать мне после концерта не хотелось. Я хотел писать, но не мог из-за праздника, хотел слушать их музыку, но вот читать не хотел совершенно. Во мне все кипело, я был полон энергии, а если с молодыми людьми такое происходит каждый вечер, то да, литературе не выжить. (В попытке вернуться на путь истинный, я купил книгу Эрхарда «Вьетнам-Перкейси», поскольку ее хвалили музыканты группы «Мара» и поскольку именно она вдохновила их на написание одной из лучших их песен. Книгу, правда, я не прочитал. Их следующий альбом будет, возможно, называться «20 000 улиц под небом», как и один роман Патрика Гамильтона, который я закажу и тоже не прочитаю.).

Не думайте, что я не пытался; просто редкая книга, за которую я брался, подходила под мое настроение. Я купил письма Флобера, прочитав в октябрьском номере «Беливера» список обязательных к прочтению книг от Дональда Бартельми, но что-то с ними не так. По крайней мере, если читать их в хронологическом порядке. Юного Флобера сложно назвать разбитным парнишкой. Судя по письмам, он был очень воспитанным мальчиком-заучкой. «друг мой, я пришлю тебе некоторые из моих политических речей в духе либерального конституционализма», – написал он в январе 1831 года Эрнесту Шевалье. Ему как раз исполнилось девять лет. Девять! Родной, займись чем-нибудь стоящим! (Серьезно? Ты написал эти книги? Неплохо получилось... Ну, тогда ладно...) Наверное, я слишком снисходительно отношусь к нему, хотя он не в состоянии даже начать предложение с заглавной буквы. Боже, он же самого элементарного не понимал в пунктуации! Как этот бездарь вообще стал писателем?

Фрэнсис Уин и его «Как Мумба-Юмба завоевал мир» пришлись мне больше по душе: эта умная книга написана хлестким языком, забавно, хотя там и рассказывается о том, как мы предали эпоху Просвещения, вернувшись в темное средневековье. Несколько лет назад он очень хорошо и по-человечески написал биографию Маркса. Здесь от него достается Тони Блэру и Джорджу Бушу, Дипаку Чопра и Фрэнсису Фукуяме, принцессе Диане и Маргарет Тэтчер, Хиллари Клинтон и Жаку Деррида, а под конец у вас остается смутное ощущение, что вы, автор и, быть может, Ричард Доукинс – это единственные более-менее вменяемые люди во всем мире. Сложно хвалить эту книгу, не нарушая некоторых заповедей «Беливера»: как вы уже заметили, Уин обвиняет многих людей в том, что они говорят глупости, и в число этих людей, к сожалению, попадают и писатели, а в главе «Профессиональные разрушители реальности» Уин сваливает в одну кучу деконструктивизм и креационизм. Иными словами, когда дело доходит до языческих идолов, Пэт Бьюкенен и Жак Лакан – суть одно и то же. Простите, но в этот момент я повеселился. В следующей главе, «Предвестники катастроф», под раздачу попадает гомеопатия, астрология и уфология, а вы с радостью позабудете, как перестали пить кофе и есть сладкое из-за того, что три раза в день пьете отвар горной арники. (А вы знали, что Жан Бенвенист, один из самых известных «ученых»-гомеопатов, утверждает, будто теперь можно исцелять людей по электронной почте? Да-да, надо просто вывести из воды электромагнитные сигналы, записать в компьютер, отослать по электронной почте и воспроизвести их с помощью другого компьютера, чтобы они попали в воду. Вполне ведь логично звучит, вам не кажется?).

По свидетельству Уина, Ричард Доукинс как-то отметил, что если альтернативное средство лечения доказывает свою эффективность – то есть если способность излечивать то или иное заболевание подтверждается в ходе серьезных исследований, – то «оно перестает быть альтернативным, становясь обыкновенным лекарством». Иными словами, «альтернативным» оно является только до тех пор, пока от него не будет прока. Я не могу отказать себе в удовольствии применить это полезное наблюдение и к остальным сферам нашей жизни. Быть может, заумное художественное произведение – это просто текст, который не работает, а артхаусный фильм – это кино, которое никто не хочет смотреть... Книгу Уина можно поставить в один ряд с «Глупыми белыми людьми» Майкла Мура; правда, Уин несколько более амбициозен: он не ограничивается одним цветом кожи.

У меня было два повода прочитать «Покер лжецов» Майкла Льюиса. С одной стороны, на прочтение этой книги о выкупщиках облигаций меня сподвиг Уин: благодаря ему я хочу узнавать все больше и больше, особенно о таких серьезных вещах, как экономика. Кроме того, пару месяцев назад я прочитал «Мяч и деньги» и потому знал, что Льюис сумеет вывести меня на нужный путь, несмотря на полное отсутствие у меня понимания предмета. Но мир финансовых рынков оказался посложнее бейсбола. Эти ребята выкупают и продают долги! Покупают и продают риски! Я так и не понял, что это значит. В этом нет вины Майкла Льюиса, он честно сделал все, что мог, и до конца книги все равно добираешься с легкостью, ведь персонажи очень интересные. В книге есть такой эпизод, когда немолодой маклер бросает своему молодому коллеге, который собирается лететь на деловую встречу, десять долларов. Делает он это со словами: «Знаешь, оформи-ка себе страховку в мою пользу на случай авиакатастрофы. Думаю, мне сегодня повезет». Лучшей метафоры для происходящего на бирже, пожалуй, не найти.

Книга Фрэнсиса Уина и «Даже не ошибаешься» Пола Коллинза – это сигнальные экземпляры, которые мне прислали по почте. Я никогда не стану жаловаться на тех, кто присылает мне книги по почте, поскольку жаловаться повода нет, но неожиданное появление новой книги может внести некий беспорядок в тщательно спланированные планы чтения. Я понятия не имел о своем желании прочитать книгу Фрэнсиса Уина, пока мне ее не прислали, а именно из-за Уина я взялся за Льюиса, а потом по почте пришла «Даже не ошибаешься», и с ней мне тоже захотелось познакомиться, из-за чего пришлось отложить «Зеленую мантию» Бьюкена – боюсь, навсегда. Чтение в чем-то схоже с президентскими заботами, правда, читатели реже оказываются на званых ужинах. Понимаете, у вас есть определенная повестка дня, и вы не собираетесь от нее отступать, но тут вмешиваются разные события – будь то появление новой книги в почтовом ящике или начало третьей мировой войны,– и вы на какое-то время сбиваетесь с намеченного пути.

Заявив, что я практически не читаю книги об аутизме, я умудрился прочитать две такие книги за несколько недель. Пол Коллинз – тоже отец аутичного ребенка. Он, как и Шарлотта Мур, тоже написал книгу воспоминаний. Впрочем, Мур и Коллинз дополняют друг друга. Коллинз без лишних эмоций, но искренне пишет о диагнозе своего сына Моргана и отношении к мальчику его родных. Автор ищет в истории и современности похожие истории и находит великое множество. Был «дикий мальчик» Петер, состоявший при дворе Георга I, встречавшийся с папой римским, Эдисоном, Стилом, Свифтом и Дэфо, – и этот мальчик явно был из нашей команды. («Аутист юнайтед»?).

Коллинз находит много общего между контролерами на железной дороге, исследователями из «Майкрософт» и художниками-неудачниками... Книга Коллинза завораживает, и пусть в ней нет особой чувствительности, зато она заставляет задуматься, а это тоже, согласитесь, неплохо. Я узнал из нее кое-что новое, а про мемуары такое нечасто можно сказать.

Новый год, новый я и снова прочитанная на скорую руку «Как бросить курить окончательно и бесповоротно» Джиллиан Райли. Я пришел к выводу, что Райли – блестящий специалист-теоретик по борьбе с пагубными привычками. Осталось только найти практика.

Апрель. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Наследие».

• Джейк Арнотт «Длинная фирма».

• Дэвид Денби «Американский неудачник».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Наследие».

• Джейк Арнотт «Длинная фирма».

• Марк Хэддон «Загадочное ночное убийство собаки».

• Марк Зальцман «Правдивые записные книжки».

В прошлом месяце я разглагольствовал о том, насколько книги лучше всего остального. Я утверждал, что с хорошей книгой ничто не сравнится – ни кино, ни живопись, ни музыка. В общем, как и большинство выдвинутых в моей колонке теорий, эта оказалась полной глупостью. За последние четыре недели я прочел четыре действительно достойные книги, но запомнились мне не они. Я сходил на пару потрясающих выставок в Королевскую академию искусств (тут я нашел лазейку в своей теории: одна книга может одержать верх над одной картиной, но какие могут быть шансы у одной книги, или даже у четырех, против собрания работ Филипа Гастона и Эдуарда Вуийярда?); кроме того, в матче против «Челси» я увидел первый гол Хосе Антонио Рейеса за «Арсенал» – он пушечным ударом метров с тридцати послал мяч в девятку; а еще кто-то прислал мне чудесную неофициальную запись концерта Брюса Спрингстина в городке Брин-Мор в 1975 году. Да, прочитанные в этом месяце книги оказались очень замечательными, но после гола Рейеса я от счастья подпрыгнул на метр. (Комитет «Беливера» ненавидит спорт, и особенно футбол, поскольку спортсмены выступают с обнаженными руками и ногами, а по мнению Комитета, это недопустимо. Но пусть даже мне нельзя рассуждать о Рейесе, все равно он отличный игрок.) А вот Патрик Гамильтон не заставил меня и пальцем пошевелить. Я просто сидел – вернее, по большей части лежал – и читал книгу. И вывод прост: книги – штука хорошая, но не настолько, как многое остальное, как голы или неофициальные музыкальные записи.

Я долго сопротивлялся, прежде чем сесть за «Загадочное ночное убийство собаки», потому как мне прислали пятнадцать экземпляров этого романа. Мне его слали издатели, агенты, редакторы журналов и газет, и оттого я противился, вел себя резко и, можно даже сказать, капризно. Подобное усердие тех пятнадцати человек объясняется наличием у рассказчика синдрома Аспергера, относящегося к области аутизма, хотя этот синдром – прямая противоположность тому, от чего страдает мой сын. Рвение издателей я могу понять, но ведь книги, приходящие по почте, – это обычно искаженная и не очень приятная вариация на тему из жизни и работы человека, который реже всего хочет читать книги, имеющие отношение к его жизни и работе.

(На этой неделе мне прислали две рукописи с записками. В записках редакторы объясняли, что эти тексты очень напомнили им мои произведения. Как и многие другие писатели, я терпеть не могу свои произведения. Примерно так же я отношусь к своей стряпне. Отправляясь обедать в ресторан, я вряд ли стану заказывать свое фирменное блюдо – неоправданно дорогой кусок запеченного мяса, причем явно передержанный на огне и украшенный чем-то совершенно неуместным вроде консервированных персиков с гарниром из недоваренных безвкусных овощей, – и я не хочу читать ничего, что с равным успехом могло бы появиться в моем компьютере. Тексты, появляющиеся в моем компьютере, оказываются тем самым недоваренным, пережаренным блюдом, которое вы вряд ли захотите есть. Я был бы безумно рад получить книгу с кратким объяснением: «Это произведение не имеет ничего общего с вашими текстами. Но вы, с вашим вкусом и проницательностью, думаю, оцените его по достоинству». Такого мне никогда не пишут.).

Как бы то ни было, я в итоге сдался на милость Марка Хэддона и его книги, но лишь потому, что мне много раз хвалили роман как замечательное литературное произведение, а не как картинку из моей собственной жизни. Это третья книга об аутизме, прочитанная мной за последние три месяца, и во всех трех – в этой, в «Джордже и Сэме» Шарлотты Мур и «Даже не ошибаешься» Пола Коллинза – неизменно присутствовало описание классического теста, призванного доказать неспособность аутичных детей к теоретическому мышлению. Я процитирую краткий вывод Пола Коллинза:

У Салли и Анны есть коробка и корзинка. Салли кладет в корзинку шарик. Затем она выходит из комнаты. Пока Салли нет, Анна достает шарик из корзинки и перекладывает его в коробку. Где Салли станет искать свой шарик, когда вернется?

Если задать этот вопрос обычным детям, даже трехлетним, они ответят вам, что Салли станет искать шарик в корзинке. А вот аутичный ребенок скажет, что Салли должна заглянуть в коробку, поскольку при аутизме ребенок не может представить, как другие могут не знать того, что знает он, как они могут не чувствовать или не думать так, как чувствует и думает он. В «Загадочном ночном убийстве собаки» Кристофер пытается раскрыть загадочное убийство, а ведь из всех профессий, недоступных для аутистов, работа в ФБР – самая недоступная. Если вы совершенно неспособны представить себя на месте другого человека, то работа, требующая интуиции, умения предугадывать ход событий и понимания психологии, наверное, все же не для вас. В одном из эпизодов Кристофер, рассказчик, говорит о том тесте на теоретическое мышление и этот момент чуть не губит в остальном удачно выстроенный мир романа Хэддона. Кристофер вспоминает, как дал неправильный ответ, и добавляет: «На самом деле я просто был еще маленький и не понимал, что у остальных людей тоже есть свой ум. Я это задание посчитал тогда своего рода головоломкой, а если это головоломка, подумал я, то у нее обязательно должно быть решение».

«Посчитал своего рода головоломкой...» Погодите-ка: получается, любой ребенок, страдающий синдромом Аспергера, при желании может дать правильный ответ, так, что ли? То есть от основной причины синдрома – а по сути, самого синдрома – можно избавиться простым усилием воли? Хэддон вступает на очень зыбкую почву без должного, боюсь, понимания. «Загадочное ночное убийство собаки» – это увлекательный, интересный и трогательный роман, но если из истины вот так вьют веревки в угоду повествованию, то уместно ли называть такую книгу произведением искусства? Не знаю. Но это вопрос. К счастью, детективная составляющая сюжета к середине книги отходит на второй план, а один эпизод – когда Кристофер оказывается на запруженной людьми станции метро и безуспешно пытается сесть сначала в один поезд, потом во второй, потом в третий и так до бесконечноети – оставил незабываемые впечатления, все описано очень и очень точно.

В интернет-интервью Хэддон цитирует один резко отрицательный отзыв на его книгу с сайта Аmаzоn.соm: «Больше всего мне не понравилось, что Кристофер не выносит вымысла, хотя сама книга – это вымысел». На это автор замечает, что рецензент «по крайней мере часть проблемы слишком раздувает». Я с ним не соглашусь. Боюсь, этот рецензент из Интернета вообще мало на что способен. (Получается, нельзя написать о том, кто не умеет читать, а еще о том, кто не переносит бумагу, ведь книги – это бумага. Терпеть не могу этих рецензентов из Интернета. Даже тех, кто пишет положительные отзывы. Еще те придурки.) Но Хэддон был прав, если имел в виду, что читать такую книгу только ради того, чтобы найти там какие-то противоречия, – это забава для дураков. Если вам показалось, будто и я так ее прочитал, то извините. И потом, меня покоробило не мелкое противоречие, а вполне основательная мысль.

Эта тема возникает вновь в связи с блестящим романом Патрика Гамильтона «Наследие», где главный герой страдает каким-то видом шизофрении. Время от времени он словно отключается, хотя во время приступов остается в сознании. («Как будто занавес опустили»; «словно сильно высморкался, и окружающий мир вдруг потускнел»; «он словно смотрел кино, в котором резко пропал звук» – Джордж Боун плохо помнит, как с ним случаются приступы, и каждый раз пытается найти подходящее описание.) Естественно, все это в какой-то мере бессмысленно, ведь он не может вспомнить, что он делал во время приступов; он не может вспомнить, кто есть кто; у него в памяти задерживается ровно столько, сколько требуется Гамильтону для построения повествования. Да это и не принципиально, потому пишет он не о шизофрении. Он пишет об изможденном городе перед войной – дело происходит в Лондоне в 1939 году – и бесконечных пьяных выходках; при этом книга звучит свежо и, как ни удивительно, современно. Если помните, Гамильтона я хотел прочитать потому, что моя любимая – на данный момент – музыкальная группа выпускает альбом, названный по заглавию одного из его романов, и ежели такая причина откопать незаслуженно забытого писателя кажется вам смехотворной (и не имеющей ничего общего с литературой), то уж простите. Но я прочитал Гамильтона и очень этому рад. Спасибо, «Мара». Кстати, Джордж Боун одержим смешной и безудержной страстью к городку Мейденхед, в котором я вырос. Городок мой не так часто воспевали английские писатели (и это очень мудро с их стороны). А Джордж Боун уверен, что, когда он доберется до Мейденхеда, все станет хорошо. Ну, удачи тебе, Джордж!

«Правдивые записные книжки» Марка Зальцмана я купил пару месяцев назад, прочитав интервью с ним в «Беливере». Я начинаю с запозданием осознавать, что отбор книг по статьям в «Беливере», а потом написание о них колонки в том же «Беливере» (а я так пару раз уже делал) – это замкнутый круг. Наверное, вы захотите прочитать о книге, о которой не прочитали в одном из предыдущих номеров. В общем, как я и предполагал, прочитав интервью, книга оказалась более чем неплохой. Но, черт побери, какая же она грустная.

«Правдивые записные книжки» о том, как Зальцман был учителем английского в тюрьме для несовершеннолетних в Лос-Анджелесе, где все ученики ожидали суда и почти всех обвиняли в убийстве. Зальцман – именно тот человек, который должен был попробовать написать такую книгу. Он сочувствует, понимает и все такое, но его нельзя назвать добросердечным либералом. В самом начале книги он перечисляет причины, по которым ему не стоит браться за такую книгу. Вот некоторые из них: «Все ученики состоят в бандах», «Они до сих пор злятся, что их поймали в 1978-м» и даже «Если бы только мы могли перетряхнуть Лос-Анджелес, чтобы все бритоголовые с татуировками попадали в океан». В конце книги он приходит на суд, где слушается дело его любимого ученика, узнает про все смягчающие обстоятельства, а вернувшись домой, ложится спать с тяжелым сердцем – как он и предполагал. Однако грусть его вызвало даже «не то, что делает с молодыми ребятами судебная система... Мне пришлось смириться с тем, что человеку, к которому я так проникся, который казался таким спокойным, хватило глупости пойти в кинотеатр с заряженным пистолетом, жестокости застрелить трех человек – двух из них в спину – и бесчувственности пойти после этого смотреть кино».

Не думайте, будто «Правдивые записные книжки» настолько мрачны и полны нравоучений, что читать их невозможно. Читать интересно, а временами даже встречаются смешные, но жестокие шутки.

«– Может, опишешь, как ты кому-нибудь помог, – предлагает Зальцман ученику тему для сочинения.

– Ну... Я ничего особенно хорошего никому не делал.

– Можно даже о чем-нибудь незначительном написать.

– Ну... Если только о совсем уж незначительном».

Эта книга из тех, где персонажи учатся, растут и меняются, а все мы читали множество таких книг и смотрели множество таких фильмов и потому знаем, чего ожидать: покаяния и искупления грехов, ведь так? Но Зальцман пишет правду, и его выучившиеся, выросшие и изменившиеся персонажи отправляются в тюрьму на тридцать с лишним лет, и одному богу известно, какая их ждет судьба. В конце Зальцман благодарит своих учеников, потому что именно они укрепили его желание завести детей. Наверное, это несравнимо с той болью и страданием, которое они причинили людям и которое испытали сами, но я безумно рад, что Зальцман об этом написал: я дочитал «Правдивые записные книжки», и только ученики Зальцмана заставили меня идти дальше. Я с удовольствием читаю «Длинную фирму», умный и точный роман Джейка Арнотта о лондонских бандах 1960-х годов, но, наверное, Зальцман немного подпортил мне настроение. Преступники, банды, пистолеты, убийства... это не так забавно, как может показаться.

В следующем месяце я собираюсь прочитать «Дэвида Копперфилда», единственный важный роман Диккенса, до которого я еще не добрался. Возможно, и через месяц я все еще буду его читать, так что если вы хотите немного отдохнуть от этой колонки, то будет самое время это сделать. Я все время откладывал этот роман, поскольку мне надо было читать все остальное, чтобы было о чем писать на страницах журнала, но сейчас мне точно пора сесть на диккенсовскую диету. Не знаю, найду ли я потом слова, чтобы все описать, и как буду возвращаться к обычной жизни, но я искренне надеюсь на помощь Хосе Антонио Рейеса. Смогут ли пушечные удары с тридцати метров взять верх над одним из лучших романов Диккенса? Уверен, вам не терпится узнать.

Май. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Адриан Николь Леблан «Обычная семья: Любовь, наркотики, насилие и наступление новой эры в Бронксе».

• Тони Хогланд «О моем понимании нарциссизма».

• Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд» (второй экземпляр).

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд».

Любой, кто учился писательскому мастерству, знает: чтобы написать хороший текст, надо его сократить, урезать, ужать, затем отсечь, отхватить и оттяпать все лишнее, убрать ненужные слова, потом снова ужать, ужать и еще раз ужать. Что за треск? Это усердный студент добрался до костей повествования. Вы вряд ли найдете рецензию на книгу, скажем, Дж. Кутзее, в которой не было бы слова «лаконичный»; я только что набрал в интернет-поисковике «Кутзее+лаконичный», и мне вернулось девятьсот семь ссылок, причем почти все из них разные. «Лаконичный, но многомерный язык Кутзее», «бесстрастный тон и лаконичный стиль», «наслаивающиеся друг на друга изящные и лаконичные предложения», «лаконичный, но вместе с тем красивый язык – это настоящий дар Кутзее», «лаконичный и сильный язык», «парадоксальное соединение лаконичного и рельефного», «лаконичная красота с отблеском стали». Все поняли? Лаконичность – это хорошо.

Несомненно, Кутзее – прекрасный писатель, но мне вряд ли стоит отмечать, что не самый смешной в мире. На самом деле если задуматься, то ведь редкий роман, написанный в духе «лаконичности», окажется действительно смешным. Шутки – это первое, что можно выдрать из текста сразу, и если уж вы займетесь серьезной прополкой вашего произведения, то первым делом избавитесь от них. Кстати, кое-чего в этой прополке я никак не могу понять. Зачем обязательно останавливаться, доведя размер произведения до шестидесяти-семидесяти тысяч слов – кстати, для издательств это минимальный объем произведения, но, естественно, это просто совпадение? Ведь при должном усердии можно дойти и до двадцати-тридцати тысяч? А на них зачем останавливаться? Зачем вообще писать? Почему бы просто не написать суть и набросать пару тем на обратной стороне конверта и на этом успокоиться? Действительно, никаких практических сложностей в написании художественных текстов нет, и, думаю, люди стараются представить этот процесс как тяжелейший труд лишь потому, что делать это проще простого. Стремление к простоте – это попытка сделать писательство настоящей работой, как возделывание земли или рубка леса. (По той же причине рекламисты работают по двадцать часов в день.) Не бойтесь, юные писатели, – побалуйте себя шуткой или наречием! Читатели не обидятся! Вы когда-нибудь замечали, какой толщины книги в книжных магазинах аэропортов? На самом деле людям нравится чрезмерность. (А писатели, склонные сокращать и урезать, напротив, скорее готовы жить признанием критиков, чем гонорарами.).

В прошлом месяце я объяснил, что мне нужна диккенсовская диета. И, возможно, дело в том, что я слишком долго обгладывал голые кости современной литературы. Чем бы стал «Дэвид Копперфилд», ходи Диккенс на курсы писательского мастерства? Наверное, мы бы недосчитались семидесяти второстепенных персонажей. (А вы знали, что Диккенс придумал около тринадцати тысяч персонажей? Тринадцать тысяч! Это же население небольшого городка! Если уж вам захочется порассуждать о писательстве как тяжелом труде, то, наверное, нам стоит задуматься, насколько тяжело писать много – длинные книги, исполненные жизни, энергии и юмора. Простите, если объясняю и без того очевидное, но не может же всегда быть так, что сотню страниц написать сложнее, чем тысячу.) Где-то в начале романа Дэвид убегает, а в итоге ему приходится продать свою одежду, чтобы купить воды и еды. Этого было бы достаточно, чтобы описать человеческие лишения; но Диккенс не был бы Диккенсом, если бы не придумал страшного старикашку, торгующего поношенной одеждой, – жулика, от которого несет ромом и который частенько выкрикивает «Ох, легкие мои и печень, нет» и «Гр-ру».

Как замечал король Лир – быть может, во время визита в Айову в качестве лектора, – «Зачем судить, что нужно?» Зачем? Диккенс веселится, расширяя эпизод, выводя его за рамки необходимого. Перечитывая его теперь, я даже думаю, что он задумывался как ответ приверженцам лаконизма, поскольку старик расплачивается с Дэвидом монетками по полпенни в течение нескольких часов, и потому их беседа продолжается добрых две страницы. Можно было вырезать этого персонажа? Конечно же, этого персонажа можно было вырезать. Но в какой-то момент писатель – любой писатель, даже великий – вынужден признать, что он просто заполняет пространство между началом произведения и его финалом, при этом надеясь, что написанное им затронет, вызовет какие-то чувства и развлечет читателя.

Несколько общих наблюдений:

1. «Дэвид Копперфилд» – это «Гамлет» Диккенса. «Гамлет» – это пьеса, цитаты из которой стали легендарными; «Дэвид Копперфилд» – это роман, персонажи которого стали легендарными. Я не прочитал роман раньше отчасти из-за недоразумения: в детстве меня заставляли смотреть по Би-Би-Си сериал «Дэвид Копперфилд», и я был лишен всех прелестей текста Диккенса. (Как оказалось, я смог вспомнить только фразу «Баркис не прочь», хотя книга-то не о готовности Баркиса.) Я представить себе не мог, что познакомлюсь с Урия Хипом и мистером Микобером, а еще с Пегготи, миссис Стирфорт, Бетси Тротвуд, Эмили, Томми Трэдлсом и остальными. Я думал, Диккенс хотя бы парочку оставил для других романов, которые я не читал, – для «Записок Пиквикского клуба» или, скажем, «Барнеби Радж». Но он и не подумал так сделать. Возможно, это была его ошибка. Но об этом мы еще узнаем.

2. Почему режиссеры пытаются делать по Диккенсу фильмы и сериалы? В первом номере «Беливера» Джонатан Летем предложил представить персонажей романа «Домби и сын» животными, чтобы понять их сущность, и ведь на самом деле только главные персонажи романов Диккенса – люди. Вот Квилп из «Лавки древностей», приводивший в ужас мать Кита: «он приводил ее в ужас, вытворяя бог знает что – например, с опасностью для жизни перегибался через перила и вращал своими выпученными глазами, которые казались еще страшнее оттого, что он висел вниз головой <...> проворно спрыгивал на каждой остановке, когда меняли лошадей, и мелькал то в одном, то в другом окошке со зверски перекошенной физиономией»[4]. Вот Урия Хип: «бровей у него почти не было, ресниц не было вовсе, а карие глаза с красноватым оттенком, казалось, были совсем лишены век, и, помню, я задал себе вопрос, как это он может спать. Он был костляв, со вздернутыми плечами <...> я обратил внимание на его длинную, худую, как у скелета, руку. <...> его ноздри, тонкие и словно расплющенные, отличались странным и весьма неприятным свойством растягиваться и сокращаться; казалось, они моргают вместо глаз, которые у него вряд ли когда-нибудь моргали»[5]. И где найти таких актеров? Даже если бы они существовали, с ними бы вряд ли кто стал общаться, у них не было бы никакой жизни кроме съемок, не было бы подружек и никаких шансов сниматься в других фильмах, разве только в кино «Копперфилд-2: Месть Хипа». А если эти карикатуры обретут телесную оболочку, они перестанут быть собой. Студиям на заметку: смесь компьютерной графики и живой игры – это единственный выход. Да, это дорого; да, никто не отдаст свои деньги, чтобы на это посмотреть. Но если вы хотите восстановить справедливость – а я уверен, именно об этом вы, голливудские продюсеры, и думаете; да и вы, уважаемые читатели «Беливера», тоже, – то игра стоит свеч.

3. В «Лавке древностей» есть такой персонаж, Дик Свивеллер. Его Диккенс написал с Вудхауза. В «Дэвиде Копперфилде» у Дэвида есть два начальника, Спенлоу и Джоркинс, которые являются, наверное, первым изображением «хорошего полицейского» и «плохого полицейского» в художественной литературе.

4. Я уже жаловался, что все вокруг не дают нам спокойно читать классику. Согласен, я должен был прочитать «Дэвида Копперфилда» раньше, и заслушаю осуждения. Но даже самый последний сноб – критик, издатель, кто угодно – вынужден, наверное, признать: в какой-то момент нам все равно придется прочитать книгу в первый раз. Я знаю, умные люди всю жизнь только и делают, что перечитывают гениальные литературные произведения, но даже Джеймс Вуд и Харольд Блум когда-то читали их, прежде чем перечитывать. (Может, и нет. Может, они только перечитывают и именно этим отличаются от нас. Тогда шляпы долой, господа!) Как бы то ни было, великий Дэвид Гейтс рассказывает о двух-трех важных сюжетных поворотах в первом же абзаце введения, которое он написал к изданию в серии «Модерн классикс» (а я вообще-то читаю первый абзац, чтобы вкратце ознакомиться с эпохой и биографией писателя); я хотел было почитать об экранизациях романа на Аmаzоn.соm, но там неизвестный рецензент ограничился очередной бессмыслицей на три строки. Если бы я искал фильмы по Гришему, все было бы иначе.

5. В конце прошлого года мне подарили «Дэвида Копперфилда». Я все мечтал, как сяду в кресло, прочитаю пару страниц и почувствую величие Диккенса. Потом попробовал, но ничего не получилось. Кроме того, книга была небольших размеров, и я все время боялся, как бы не выронить ее прямо в ванну, не прожечь в забывчивости сигаретой и так далее. В итоге я читал четыре разных издания этого романа. Оставшийся со школьных времен экземпляр издательства «Пенгуин» развалился у меня в руках, и я купил роман в серии «Модерн классикс». Потом книга куда-то запропастилась, и мне пришлось купить еще одно дешевое пенгуиновское издание. Оно мне обошлось в полтора фунта. Каких-то девяносто долларов! (Это я попытался изобразить шутку на злобу дня. Больше не буду.).

В какой-то момент, прочитав около трети, я подумал, что «Дэвид Копперфилд» может стать моим любимым романом Диккенса. А поскольку я считаю его лучшим писателем в истории, то получалось, я прочитал половину лучшей книги в мире. Подобные мысли с возрастом перестают вызывать бурю эмоций, и потому реакция моя была не такой бурной, как можно предположить. У меня в голове возникла логическая цепочка, похожая на доводы философов из прошлого, доказывавших существование Бога: Диккенс = лучший писатель, «ДК» = его лучший роман, следовательно «ДК» = лучший роман из всех написанных. Я не чувствовал этой логики, я просто ее понимал, как вы понимаете логику тех философов. Но в итоге все же не срослось. Молодые женщины ходят в трауре. Буквально за двадцать пять страниц случается четыре смерти (если считать и глупую собаку Доры, хотя в этом я с Диккенсом не согласен). А когда остается двадцать страниц и ты уже готов к финалу, Диккенс вставляет бессмысленную и скучную главу о тюремной реформе. (Он против одиночных камер. Тем лучше для заключенных.).

Но «Дэвид Копперфилд» все же оказывается на одном уровне с «Холодным домом» и «Большими надеждами», поскольку это очень добрый и на удивление современный роман. Например, там хватает текстуальной рефлексии: согласно работе Эдгара Джонсона (правда, больше я нигде не нашел), полное название романа звучит как «Жизнь и наблюдения Дэвида Копперфилда, младшего из бландерстонского „Грачевника», которые он ни в коем случае не собирался издавать». Кстати, к вопросу о текстуальной рефлексии. Последний аргумент любого нечистого на руку критика – это предложение из серии «По большому счету это книга о самой книге / это фильм о самом фильме». Я и сам его использовал, когда писал много рецензий, и теперь могу честно заявить: глупость это. Ведь в нем говорится лишь о том, что книга или фильм обращают внимание на художественную, вымышленную свою природу, но это утверждение ничего не объясняет, и потому критики никогда не рассказывают, что же именно говорит о себе книга или фильм. (В следующий раз, когда вам встретится это предложение – а если вы читаете много рецензий, это обязательно случится в течение недели, – напишите автору рецензии и попросите его разъяснить свою мысль.).

Как бы то ни было, в жизни Дэвида Копперфилда всегда находятся мгновения, когда он может с сожалением и трепетом задуматься о прошлом. В книге особое место занимают воспоминания, а в собственном жизнеописании всегда смешиваются воспоминания и вымысел. Диккенс мастерски использует это смешение, ни один его роман не вызывал у меня столько эмоций. А еще в «Дэвиде Копперфилде» мне показалось необычным, как тонко очерчены некоторые персонажи и их отношения. Диккенс вряд ли тяготеет к сложности, но иногда одна побочная сюжетная линия накладывается на другую, один второстепенный персонаж на другого, и так до тех пор, пока повествование не потребует дальнейшего развития основной сюжетной линии. Но есть в романе и допущение, причем в самом современном смысле, что люди в браке могут быть несчастны, а еще герои Диккенса чувствуют ту безымянную тоску, которую стоит ожидать от апдайковского Кролика Ангстрома, а не от того, кто полромана распивает пунш с мистером Микобером. Диккенс, конечно, находит викторианское средство от болезни ХХ века, но все же... Среди пометок, сделанных перед написанием этой колонки, я обнаружил фразу «Он с другой планеты», в то время как Дэвид Гейтс в предисловии вопрошает: «Он марсианин?» А ведь некоторые его не ценят. Находятся и такие, кто называет его «худшим писателем за всю историю английской литературы». Ну да, конечно. Можете поверить им, а можете встать на сторону Толстого, Питера Акройда и Дэвида Гейтса. Ну, и я там же. Выбор за вами.

С тех пор, как я начал писать эту колонку, со мною такого не было: дочитав книгу, я испытываю горечь утраты, я по всем ним скучаю. Давайте не будем лукавить: обычно, дочитав книгу, вы с радостью ставите для себя очередную галочку, но в этом месяце я жил в другом мире, полном незабываемых, удивительных и необычных людей, в мире смеха (надеюсь, вы знаете, как смешно пишет Диккенс) и историй, следить за которыми – одно удовольствие. Боюсь, мне какое-то время будет непросто читать сжатые, обрезанные и обглоданные до костей книги.

ОТРЫВОК ИЗ «ДЭВИДА КОППЕРФИЛДА» ЧАРЛЗА ДИККЕНСА.

Пер. А. В. Кривцовой и Евгения Ланна.

В эту лавчонку, низенькую и маленькую, которую скорее затемняло, чем освещало завешенное одеждой оконце, я вошел, спустившись на несколько ступеней, вошел с трепещущим сердцем и отнюдь не почувствовал успокоения, когда из грязной конуры позади лавки выскочил безобразный старик, обросший щетинистой седой бородой, и схватил меня за волосы. На вид это был ужасный старик в омерзительно грязном жилете, и от него несло ромом. В каморке, откуда он вышел, стояла кровать, покрытая измятым и рваным лоскутным одеялом, и было еще одно оконце, за которым виднелись все те же крапива и хромой осел.

– Ох, что тебе нужно? – скривив рот, спросил старик злобным, хнычущим голосом. – Ох, глаза мои, ноги мои, руки, что тебе нужно? Ох, легкие мои, печень, что тебе нужно? Ох, гр-ру, гр-ру!

Я пришел в такой ужас от этих слов – в особенности от последнего, непонятного и произнесенного дважды, которое звучало так, словно у него в горле была трещотка, – что ничего не мог ответить. Тогда старик, все еще держа меня за волосы, повторил:

– Ох, что тебе нужно? Ох, глаза мои, ноги мои, руки, что тебе нужно? Ох, легкие и печень, что тебе нужно? Ох, гр-ру!

Это слово он выкрикнул столь энергически, что глаза его чуть не выскочили из орбит.

– Я хотел узнать, не купите ли вы куртку, – дрожа, пролепетал я.

– Ох, посмотрим эту куртку! – крикнул старик. – Ох, сердце мое в огне, покажи нам эту куртку! Ох, глаза мои, ноги мои, руки, подавай эту куртку!

Он выпустил мои волосы из своих трясущихся рук, похожих на когти огромной птицы, и надел очки, которые отнюдь не украсили его воспаленных глаз.

– Ох, сколько за эту куртку? – крикнул старик, предварительно осмотрев ее. – Ох... гр-ру!.. Сколько за эту куртку?

– Полкроны, – ответил я, немного оправившись.

– Ох, легкие мои и печень, нет! – крикнул старик. – Ох, глаза мои, нет! Ох, ноги мои и руки, нет! Восемнадцать пенсов. Гр-ру!

Каждый раз при этом восклицании его глазам, казалось, грозила опасность выскочить из орбит, и каждую фразу он произносил нараспев, словно на какой-то мотив, всегда один и тот же, больше всего, пожалуй, напоминавший завывание ветра, которое начинается на низких нотах, потом взбирается все выше и, наконец, снова замирает, – другого сравнения я не могу подыскать.

– Ну, что ж, я возьму восемнадцать пенсов, – сказал я, радуясь заключению сделки.

– Ох, печень моя! – воскликнул старик, швырнув куртку на полку. – Ступай вон из лавки! Ох, легкие мои, ступай вон из лавки! Ох, глаза мои, ноги мои и руки... гр-ру! денег не проси! Давай меняться.

Никогда в жизни, ни до, ни после этого, не был я так испуган; все же я смиренно сказал ему, что мне нужны деньги, а все остальное мне ни к чему, но, если ему угодно, я готов подождать денег на улице и торопить его не собираюсь. Затем я вышел на улицу и уселся в углу, в тени. Здесь просидел я много часов, тень уступила место солнечному свету, солнечный свет снова уступил место тени, а я все сидел и ждал денег.

Полагаю, среди подобного рода торговцев не нашлось бы второго такого сумасшедшего пьяницы. Что он хорошо известен в округе и про него идет молва, будто он продал душу дьяволу, это я скоро понял благодаря визитам, наносимым ему мальчишками, которые все время вертелись около лавки и разглашали эту легенду, требуя, чтобы он принес свое золото.

– Не прикидывайся, Чарли, сам знаешь, что ты не бедняк! Тащи-ка сюда свое золото! Тащи золото, за которое продался дьяволу! Живей, Чарли! Оно зашито в тюфяке! А ну-ка, вспори тюфяк и дай нам немножко золота!

Эти выкрики и многочисленные предложения одолжить ему для этой цели нож приводили его в такое исступление, что в течение целого дня он то и дело выбегал из лавки, а мальчишки то и дело пускались наутек. В ярости своей он иной раз принимал меня за одного из них, бросался ко мне с пеной у рта, словно хотел разорвать на куски, потом, узнав меня в последний момент, нырял в лавчонку и, судя по звукам, доносившимся оттуда, валился на кровать и орал как безумный, распевая на свой лад «Смерть Нельсона» и вставляя перед каждым стихом «ох!», а в промежутках бесчисленные «гр-ру!». В довершение всех бед мальчишки, заметив, с каким терпением и настойчивостью я, полуодетый, сижу у лавки, установили мою связь с эти заведением, принялись швырять в меня камнями и весь день жестоко меня обижали.

Старик делал немало попыток вынудить у меня согласие на мену: то он выходил с удочкой, то со скрипкой, то с треуголкой, то с флейтой. Но я уклонялся от всех предложений и продолжал сидеть, охваченный отчаянием, всякий раз со слезами на глазах умоляя его отдать мне деньги или вернуть куртку. Наконец он начал выплачивать мне по полпенни, и прошло добрых два часа, прежде чем у меня постепенно набрался шиллинг.

– Ох, глаза мои, ноги мои и руки! – после длинной паузы воскликнул он тогда, с отвратительной гримасой выглядывая из лавки. – Уйдешь ты, если я дам еще два пенса?

– Не могу, я умру с голоду, – сказал я.

– Ох, легкие мои и печень! А если еще три пенса, тогда уйдешь?

– Я ушел бы и так, если бы мог, но мне до зарезу нужны деньги, – ответил я.

– Ох, гр-ру!

Право же, невозможно передать, как он вывинчивал из себя это восклицание, когда посматривал на меня из-за дверного косяка, так что было видно только его злое, старое лицо.

– А если четыре пенса, тогда уйдешь?

Я так ослабел и устал, что принял это предложение, взял не без трепета деньги из его когтистой руки и ушел незадолго до заката солнца, терзаемый таким голодом и такой жаждой, каких никогда еще не ощущал. Но, истратив три пенса, я вскоре совсем оправился и, придя в лучшее расположение духа, проковылял семь миль по дороге.

Июнь. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Тони Хогланд «Ослиное евангелие».

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась».

• Лайонел Шрайвер «Нам надо поговорить о Кевине».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Адриан Николь Леблан «Обычная семья».

• Тони Хогланд «О моем понимании нарциссизма».

• Дзвид Эдмондс, Джон Айдиноу «Бобби Фишер выходит на тропу войны».

Не так давно редакция «Беливера» – девяносто девять молодых и пугающе безмятежных людей – пригласила ведущих постоянных колонок на мероприятие, которое, судя по всему, должно было оказаться буйным праздником, если не оргией. Пора признаться, я не держал в руках ни одного выпуска журнала, поскольку все время тратил на споры с Комитетом (по-моему, на правах автора я могу претендовать на бесплатный экземпляр, но они настаивают на десятилетней подписке – по-вашему, это справедливо?), и потому даже догадываться не мог, что кроме моей в журнале есть только одна постоянная рубрика и ее ведет женщина из Хорватии, которая не приехала. Я подозреваю, ее вовремя предупредили, приняв во внимание ее пол (редакция считает мужчин виновными в смерти Вирджинии Вулф). Хотя большой роли это не должно было сыграть, ведь с сотней-то людей можно хорошо провести время, правда?

Неправда. У редакции журнала свое понимание выражения «хорошо провести время». Они купили билеты на литературный вечер – чтения всех номинантов Национальной книжной премии критиков, – где всем пришлось просидеть два с половиной часа. Впрочем, я не совсем точен: никто там не сидел. Гости оказались столь страстными поклонниками печатного слова, что не могли даже присесть, все стояли. Они рыдали, обнимались, иногда даже танцевали под стихотворения и рассказы особо бойких номинантов-биографов. У нас в Англии даже на танцах нечасто танцуют, не говоря уж о литературных чтениях, и я оттого даже не знал, куда деваться. Не к чему объяснять, что выпивка, наркотики, еда и секс в программу праздника не входили. Да и кому это нужно, если можно наслаждаться литературой?

Однако на этом вечере я все же открыл для себя две книги: «О моем понимании нарциссизма» Тони Хогланда, оставшегося без премии в области поэзии, и «Обычную семью» Адриан Николь Леблан, оставшейся без премии в области документальной прозы. Книги победителей я не читал и потому не стану комментировать необъяснимые решения судей, но это, наверное, шедевры, ведь стихи Хогланда и заметки Леблан о жизни в Бронксе исключительно хороши.

Средний класс – особенно молодая его часть – тратит кучу времени и сил, пытаясь узнать, как живут остальные люди. Есть выход попроще – «Обычная семья», где рассказано все, что вы должны знать, и, прочитав ее, вы, возможно, поймете: пушка и наркотики – не самое лучшее начало взрослой жизни. Да знаю я, в любой книге реальность на самом деле сводится к обобщениям, но Леблан пишет как человек, который очень хорошо разбирается в предмете.

Главные персонажи «Обычной семьи» – две женщины, Коко и Джессика. Леблан – которой потребовалось десять лет на подготовку и написание этой книги – начинает свой рассказ с тех времен, когда девушки были еще подростками, а заканчивается он спустя лет двадцать. Несмотря на внешнюю простоту, описывать жизнь людей год за годом может быть не так-то просто. Если бы Леблан написала художественное произведение, вы бы справедливо обвинили ее в излишнем рвении к введению второстепенных персонажей, но Бронкс на пару с Коко и Джессикой не оставляет автору особого выбора, ведь отчасти «Случайная семья» и о переизбытке самых разных персонажей в Бронксе. У Джессики и Коко так много детей от разных отцов, а у детей еще и куча сводных братьев и сестер, и поэтому временами не запутаться в именах невозможно. Когда героини разменяли четвертый десяток, они уже к тому времени родили Мерседес, Никки, Наутику, Перла, Ламонта, Серену, Бриттани, Стефани, Майкла и Мэттью от Сезара, Торреса, Пума (или Виктора), Вилли (или Пума), Кодака, Вишмана и Фрэнки. Эта книга заполнена спермой до краев (Джессика даже умудряется зачать двойню в тюрьме – развлеклась с охранником), и в какой-то момент я задумался, не может ли мужчина забеременеть, читая эту книгу. Я, наверное, просто слишком стар.

Многие, очень многие жизненные ситуации я воспринимаю не так, как Коко с Джессикой. Но только вспомнив, как я боялся стать отцом, я смог полностью осознать глупость и бессмысленность общепринятых разглагольствований на тему ответственности, беспомощности младенцев и тому подобного. Я вспомнил то лето перед поступлением в университет, когда у моей девушки случилась задержка. Целых две недели на меня было страшно смотреть, я был совершенно уверен, что моя жизнь кончена, что мне придется устроиться на работу, что у меня не будет возможности повалять дурака в университете, а моя блестящая карьера закончится, даже не успев начаться. Естественно, мы предохранялись, ведь в противном случае все бы кончилось для нас весьма печально. Леблан очень убедительно и достаточно пространно объясняет, что та цена, которую заплатят дети Коко и Джессики, не сопоставима с ценой презерватива. Кстати, отцом я стал в том возрасте, в котором Джессика стала бабушкой.

Поскольку я не знал о выходе «Обычной семьи», то решил наверстать упущенное, почитав рецензии. В основном отзывы попадались восхищенные. Хотя в паре рецензий авторы искренне удивлялись, как присутствие Леблан могло не повлиять на поведение и жизнь Коко и Джессики. (Естественно, это возможно в рамках одного дня, но не целого же десятилетия. А как вы думали? Поставите писательницу в угол, и тогда международная экономика, жестокая система правосудия и наркоторговля дружно зачахнут под ее безжалостным взглядом?) «Никто и не поверит, как мало изменило мое присутствие в их жизни», – призналась в одном интервью Леблан. Хотя я думаю, она все же недооценивает свою значимость.

Однако, читая рецензию в английском «Гардиан», я наткнулся на удивительный вывод:

Только в конце книги, причем по чистой случайности, автор объясняет читателю, что перед ним история «классовой несправедливости в Америке». Огромное количество организаций, фондов, обществ, университетов, а еще издателей, редакторов и просто друзей объединились в своем рвении поддержать писательницу. Но зато никто не собирается так поддерживать бесчисленных Коко и Джессик...

Но куда тяжелее задавать себе вот какой вопрос: почему жизни бедных людей – и не просто бедных, а тех, кто живет в мире хаоса и беззакония, кого называют «представителями низших слоев населения», – оказываются столь ценным материалом для пустышек, призванных произвести фурор среди литературных деятелей и покупателей? Почему их жизни и личные беды оказываются разменной монетой?

Во-первых: «по чистой случайности»? «ПО ЧИСТОЙ СЛУЧАЙНОСТИ»? Звучит, конечно, чудесно и снисходительно, но при этом, как ни странно, настолько бессмысленно, что я бы не удивился, если бы Леблан после таких слов захотела купить пистолет. А хороший адвокат ей бы потом помог доказать, что имело место неосторожное обращение с оружием. Она десять лет корпит над книгой, а журналист серьезной газеты даже не удосуживается подумать, о чем она пишет. (О многом пишет. В том числе и о классовой несправедливости в Америке.) Во-вторых: надо полагать, фонды, организации и редакторы издательств годны лишь на то, чтобы издавать дурацкие биографии очередной сестры Вирджинии Вулф? По-моему, поддержка такой книги – это самое полезное, что они могут сделать.

И последнее: если вы, дочитав «Обычную семью», посчитаете ее «пустышкой», то вам, уж простите, пора удалять способность читать и писать хирургическим путем, причем без анестезии. Коко и Джессика являются «столь ценным материалом» потому, что у людей, читающих книги – зачастую склонных к поверхностным суждениям и имеющих непосредственное отношение к социальной политике, – нет таких знакомых, они просто не знают, как или даже зачем живут такие люди, как Коко или Джессика. А пока мы все этого не поймем, ничего не изменится и даже не начнет меняться. Да, и кстати: героини книги нигде не утверждают, будто их подло использовали. Зато есть много свидетельств того, что они отнеслись к работе Леблан с пониманием. Но ведь какая нам разница, что они там говорят, правда?

Смешные эпизоды в книге есть, но в силу обстоятельств юмор выходит мрачноватым. Например, заполняя анкету, Коко на вопрос «Почему вы хотите получить государственное жилье» отвечает просто: «Потому что я бездомная». А описание рождественской вечеринки, устроенной парнем Джессики, наркоторговцем Джорджем, и вовсе умопомрачительное, если только вы способны смеяться над тем, как сильно вы недооценивали прибыльность торговли наркотиками. (Вечеринка проходила на яхте. Гостей было сто двадцать человек. Они объелись стейками и выпили шампанского «Шандон» на двенадцать штук. Эти люди устраивали лотереи, разыгрывая в них поездки на Гавайи и машины. Перед ними выступали «Джангл Бразерз», «Лус Тач» и Биг Дэдди Кейн. Вы слышите, уважаемые члены Комитета?).

Джорджа, конечно, в итоге посадили, и Коко с Джессикой вынуждены питаться рисом и бобами, а иногда и вовсе голодать. Они переезжают из одной запруженной крысами дыры в другую. К счастью, у нас в Англии бедности нет – Тони Блэр искоренил ее еще в 1997 году, как только пришел к власти. (Специально для журналиста «Гардиан» замечу: это шутка.) Но американцам точно стоит прочитать эту книгу. Под «стоит прочитать» я подразумеваю одновременно и «это хорошая книга», и «вы поступите очень плохо, если не прочитаете ее».

Я предупреждал вас, что в этом месяце будет много документалистики. Начав читать три романа, и все по рекомендации друзей или газетных редакторов, я пришел к потрясающему выводу: ни один из этих текстов не является «Дэвидом Копперфилдом» – последним прочитанным мной романом. Роман Диккенса оставил в моей душе огромную дыру. Мне показалось, самое время было почитать о настоящих людях, о которых я ничего не знал, – Коко, Джессике и Фишере. «Бобби Фишер выходит на тропу войны» – не самая изящно написанная книга из прочитанных мною, но сама история настолько захватывающая – смешная, сумасшедшая, неоднозначная, – что невольно забываешь про языковые огрехи.

Фишер играл со Спасским в Рейкьявике в 1972 году, когда мне было пятнадцать лет и я еще не опасался, что кто-то от меня забеременеет. Тем летом шахматы были у всех на слуху, о них говорили и по телевидению, и по радио. Я подумал, это обычное дело для чемпионатов мира по шахматам, просто раньше я был слишком мал и не замечал ничего. В детстве ведь такое встречается сплошь и рядом: в какой-то момент ты вдруг начинаешь интересоваться событиями, происходящими раз в несколько лет – такими как выборы или Олимпийские игры, – хотя раньше ничего интересного в них не находил; а все дело в том, что ты начинаешь обращать больше внимания на радио и телевидение. В случае с шахматами я, конечно, ошибался: о них никто никогда не говорил, да и, если честно, говорить больше не будет. Все обсуждали Фишера: Фишер отказался играть, Фишер потребовал увеличить гонорар (он чуть не обанкротил целую страну, сначала запросив больше денег, а потом не разрешив исландцам компенсировать убытки с помощью телетрансляции), Фишер отдает вторую партию, Фишер не появляется на церемонии открытия турнира... Можно снять потрясающий, захватывающий фильм о том турнире, причем фильм можно закончить первым же ходом первой игры турнира, ничего важного при этом не упустив.

Тони Хогланд из тех поэтов, которых всю жизнь мечтаешь найти, но, как правило, не получается. Пишет он мягко, его стихотворения легко читать и слушать, хотя это и обманчивое впечатление, Хогланд умеет и шутить, и вызывать грусть. Кроме того, у него умные стихи, но я их прекрасно понимаю. Вы, думаю, и сами знаете, что в современной поэзии последние полвека идет война между доступностью и интеллектуальностью. Если стихотворение остается совершенно непонятным после пары прочтений, то мой ответ прост: «Херня какая-то. Ну ее к черту». Читая Хогланда, я ни разу не выругался. Кстати, издатели поэта могут меня цитировать на его обложке. Они просто должны это сделать. Разве кто-нибудь сможет устоять перед книгой, на обложке которой будет написано: «Прочитал, ни разу не выругавшись»? Все поймут, что имеется в виду. Да и название – «О моем понимании нарциссизма» – разве не великолепно?

С этой книгой я немного схитрил. Я прочитал ее еще в прошлом месяце, сразу же после того, как вернулся с литературного вечера. Но в предыдущей статье я хотел сосредоточиться только на «Дэвиде Копперфилде», а еще я боялся, что не успею прочитать достаточно в этом месяце, богатом на футбольные события. «Арсенал» проиграл в четвертьфинале Лиги чемпионов «Челси», проиграл в полуфинале кубка Лиги «Манчестер Юнайтед», зато буквально на прошлых выходных стал чемпионом Англии. (Проиграли мы в турнирах на выбывание, а это же лотерея. Вот чемпионат страны – это совсем другое дело. По крайней мере, здесь, в Хайберри, мы все так говорим.) В общем, тем воскресным вечером, когда я должен был читать книги, я на самом деле был в пабе «Бэйли», традиционном месте просмотра матчей чемпионата, и, стоя на стуле, распевал забавную песенку про Викторию Бэкхем. Если честно, я просто подумал, что если я брошу пару слов о поэзии, то смогу вам больше понравиться. Или даже самому себе. Как бы то ни было, распевать песенку в пабе оказалось не так весело, как читать современную литературу. Хотя... В пабе тоже было неплохо.

ТОНИ ХОГЛАНД «НЕВОЗМОЖНАЯ МЕЧТА».

Конгрессмена из штата Делавер
обвинили в сексуальном извращении,
и он на пресс-конференции
честно, прямо в микрофон говорит,
что не прочь бы попробовать снова
еще разок.
Его слова передали по радио,
и Карла даже рассмеялась.
Карла писала на черепашке
красным лаком для ногтей:
«Сдохни, свинья!»
Завтра она спустит черепашку с цепи,
запустит Джерри во двор.
Мы тогда жили у школы
и осенью каждый день слушали,
как репетирует оркестр школьный
на стадионе.
Фальшивые звуки трубы расплывались, растекались по ветру,
а к ним в придачу –
барабаны и причудливые тромбоны:
лохматый «Луи Луи»,
а иногда «Невозможная мечта».
Я читал книгу о наслаждении,
за которое нельзя цепляться,
нужно быть стрелой,
пронзающей цель насквозь
и летящей дальше.
Сидим за столиком,
изрезанным именами тех, кто был здесь до нас;
октябрь, свет истончился –
бледность травы орошает.
Черепашка в руке Карлы
Отчаянно бьется,
словно ее странные лапки не для того, чтобы лежать спокойно,
а школьный оркестр
на мгновение взял жутко фальшивую ноту,
словно музыку хорошо не сыграть.
И это лишь невозможная мечта.

Июль. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ[6]:

• Клэр Томалин «Женщина-невидимка».

• «Последний мужчина на земле». Части 1-3 (Воген, Герра, Марцан-мл., Чедвик).

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась».

• Дэниел Клоуз «Дэвид Боринг».

• Майкл Чабон «Приключения Кавалера и Клея».

• Джо Сакко «Безопасный район Горажде».

• Фрэнк Кермоуд «Без права».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Пит Декстер «Поезд».

• Мэттью Коллин «Звонок из Сербии».

• Клэр Томалин «Женщина-невидимка».

• «Последний мужчина на земле». Части 1-3 (Воген, Герра, Марцан-мл., Чедвик).

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась».

• Дэниел Клоуз «Дэвид Боринг».

Если вам в голову придет мысль нарисовать генеалогическое древо всего, что я купил и прочел в этом месяце, – а кто знает, может, это занятие окажется весьма увлекательным, если вы преподаватель или студент, у которого достаточно свободного времени, – то наверху должен оказаться тринадцатый номер журнала «Мак-Суини»[7] и роман Пита Декстера «Поезд». В этом древе они будут Адамом и Евой; точнее, были бы Адамом и Евой, если бы те были гермафродитами, способными рожать детей без вмешательства друг друга. Тринадцатый номер «Мак-Суини» и «Поезд» не сумели ужиться друг с другом, да и остальные книги этого месяца, признаться, тоже. На самом деле древо получится очень простым: одна линия пойдет от «Мак-Суини», где собраны комиксы (если вы не в курсе, тринадцатый номер вышел под редакцией Криса Уэра и полностью посвящен комиксам), а вторая – от «Поезда», и это будет серия документальной прозы, о чем я в подробностях расскажу позже. «Поезд» не породил напрямую мой интерес к документалистике, но он тому способствовал. (Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете так: но если «Мак-Суини» с «Поездом» не ужились, а сам «Поезд» ничего на самом деле не породил, то так ли удачна затея с генеалогическим древом? Я вам отвечу. Очень удачна. Можете мне верить. Это писательская интуиция.) В общем, если вы возьметесь рисовать такое генеалогическое древо, то у меня для вас две новости: хорошая и плохая. Хорошая: это не составит особого труда. Плохая: это скучно и не исключено, что бессмысленно. Решайте сами.

Я тщательно выбирал книгу, чтобы вернуться в мир художественной литературы, и наконец остановился на «Поезде» Пита Декстера. После прочтения «Дэвида Копперфилда» я боялся возвращаться в этот мир, а Декстера я знаю – с огромным удовольствием прочитал в свое время «Разносчика газет». Первые главы «Поезда» оказались очень захватывающими, свежими и живыми, и я искренне верил, что сумел снова оседлать своего конька. Но затем, в третьей главе, я наткнулся на описание насилия, причем до жути подробное, и меня будто выбросило из книги, с того момента я словно наблюдал за ней со стороны. В том эпизоде насилуют женщину, главную героиню, в какой-то момент ей отрезают сосок. Меня это покоробило. Конечно, именно так я и должен был отреагировать. Но моя реакция оказалась сильнее, чем предполагал автор. Более того, я даже порывался поговорить об этом с Декстером. «Неужели обязательно было отрезать ей сосок, Пит? Объясни, зачем? Разве нельзя было его... надрезать? Или вообще не трогать? Не, ну в самом деле. Ее мужа только что жестоко убили. Ее саму изнасиловали. Мы все поняли. Оставь ты сосок-то в покое».

Я, пожалуй, довольно ленивый читатель, когда речь идет о художественной литературе. Если писатель говорит о каком-то событии, то я ему, как правило, верю. Мартин Эмис в своих мемуарах вспоминает об отношении его отца, Кингсли, к художественному миру Вирджинии Вулф: «Он совершенно неестественен: читая ее романы, отец невольно ругался и спорил с писательницей. „Нет, конечно», „Не думал он так», „Никому она не поверила», – постоянно бормотал он, читая ее романы». Я так себя веду, только если читаю нечто откровенно бездарное (хотя, прочитав Эмиса, я еще долго не мог избавиться от такого восприятия книг). Но в эпизоде с отрезанием соска Декстер явно передергивает. Как мне показалось, появление этого эпизода обусловлено все же миропониманием Декстера и законы повествования здесь ни при чем. И, несмотря на умелое построение романа, рельефный язык и удачный сюжет (главный герой романа – Лайонел Уок по кличке Поезд – живет в Лос-Анджелесе 1950-х годов и зарабатывает тем, что носит за игроками в гольф их клюшки; да и книга, в сущности, о беге жизни), я так и не смог снова погрузиться в нее. Кроме того, в финале один из персонажей получает пулю в голову, но я не совсем понимаю за что. А раз так, значит, я читал книгу недостаточно внимательно. Всегда должно быть ясно, за что кто-то получает пулю в лоб. Если я вздумаю вас застрелить, то обещаю, объяснение будет отличное, вы обязательно все поймете, если успеете.

Дочитав «Поезд» до середины, я зашел в один книжный магазинчик, где обнаружил мемуары Фрэнка Кермоуда «Без права». Я знал Кермоуда как критика, но не подозревал, что он написал книгу воспоминаний, в том числе и о детстве, проведенном на острове Мэн. Едва я ее увидел, как тут же захотел купить. А виной всему бедняжка Нора из «Поезда». Просто я знал, что у Кермоуда никто никому соски отрезать не будет. Я даже начал читать «Без права» еще по пути домой, в такси, и хотя довольно быстро бросил (Кермоуд – это тоже перебор, а мне нужно было нечто на грани одного и другого), мне все же стало спокойнее.

Замечательную книгу Клэр Томалин «Женщина-невидимка» я купил в лондонском музее Диккенса на Доти-стрит. В музее вообще было много интересного: письма, ранние издания романов и тому подобное. На самом деле я очень хочу прочитать биографию Диккенса, но они все очень длинные. Акройд, например, исписал аж 1140 страниц, если считать примечания и послесловие. (На акройдовскую биографию Диккенса есть чудесный отзыв писательницы Филлис Джеймс: «Если вы любите или просто читали Диккенса, вам обязательно надо познакомиться с этой книгой» (курсив мой. – Н. Х.). Только представьте себе: в школе вы пробегаете роман «Большие надежды» по диагонали, он вам совершенно не нравится, а теперь вам объясняют, что надо бы еще тысячу страниц биографии прочитать. Ничего себе развлечение!) Сходив в музей и прочитав работу Томалин о романе писателя с актрисой Нелли Тернан, я смог узнать о Диккенсе побольше, не устраивая себе при этом пытку.

Вот что я узнал из «Женщины-невидимки»: сын любовницы Чарлза Диккенса умер, когда я уже жил на этом свете. Он не был сыном Диккенса, но все равно. В принципе я мог встретиться с человеком, который мог бы сказать: «Знаешь, а моя мама спала с Диккенсом». Я бы его, конечно, не понял, ведь мне было тогда два года, да и вряд ли он стал бы со мной откровенничать, – как пишет Томалин, он сильно переживал, узнав о прошлом своей матери. И все же как-то странно осознавать, что разница в десятилетия, а то и века, может вот так просто раствориться.

Акройд, кстати, не верит в роман Диккенса и Тернан. Он не спорит с тем, что Диккенс купил ей пару домов, один из них во Франции, и в гостях у нее подолгу пропадал, но при этом он не готов обвинять Диккенса в адюльтере, поскольку такое объяснение подошло бы для обычных мужчин, «а Диккенса обычным назвать нельзя». Впрочем, «Женщина-невидимка» – это еще и серьезное исследование, которому сложно не верить. Клэр Томалин так сильно увлекается исследованием, что даже позволяет себе всерьез отчитать Диккенса за уничтожение свидетельств его отношений с Нелли Тернан. «Диккенс не одобрил бы наше любопытство, – пишет она. – Он бы предпочел, чтобы мы обошлись со всеми его письмами точно так же, как Нелли обошлась с их перепиской за все двенадцать лет (она все уничтожила). И был бы категорически неправ».

Замечательный вывод, вы не находите? Идея ясна: если вы пишете произведения, которые будут интересны и последующим поколениям, и при этом ходите налево, то не удаляйте электронные письма, потому что Клэр Томалин и ее коллегам они еще понадобятся. Зэди Смит, Майкл Чабон и все остальные, берегитесь. (Я ни в коем случае не имею в виду, что вы спите с кем попало, и простите, если вы услышали в моих словах именно это. На самом деле я хотел сделать вам комплимент. Я неправильно выразился. Давайте просто забудем, ладно? А в суд подавайте на журнал. Его же редакторы это пропустили.).

Книга Мэттью Коллина «Звонок из Сербии», рассказывающая о белградской радиостанции «Б92» и ее роли в борьбе против Милошевича, пролежала у меня дома довольно долго. Начитавшись «Мак-Суини», я занялся комиксами и графическими романами и в итоге решил купить несколько таких, в том числе и «Безопасный район Горажде» Джо Сакко, но перед этим мне захотелось узнать побольше о югославских войнах, а лучше книги, чем «Звонок из Сербии», для таких целей и не придумать: это и сжатое описание истории конфликта, и увлекательный рассказ о двух очень смелых молодых ребятах, отказавшихся подчиняться режиму. Причем роман местами очень даже смешной. Если вам близки мрачные восточноевропейские настроения, то лучше героя, чем сербский диссидент 1990-х годов, вам не сыскать. Он расскажет о воинствующих группах националистов, об экономическом кризисе 1994 года, когда уровень инфляции поднялся до 313 563 558 процентов (если вы не разбираетесь в экономике, то знайте: это невероятно много), в результате чего цена на буханку хлеба взлетела до четырех миллиардов динаров. Расскажет об отключениях электричества, подтасовке результатов голосований, о правительстве, которое было слишком увлечено геноцидом, чтобы задумываться о таких нюансах, как свобода слова или натовские бомбы. Есть над чем посмеяться, если, конечно, у кого-нибудь хватит на это смелости. «В отключении электричества есть один плюс, – цинично заметил один персонаж. – Телевизор не работает. И некому рассказать нам, что с электричеством все в порядке». «Звонок из Сербии» обязательно стоит прочитать всем, кто сомневается в силе или важности культуры, музыки, книг, фильмов. Но при этом надо понимать, что, когда ваш мир рушится, Тина Тернер не поможет.

«Последний мужчина на земле» – это серия комиксов про мир, которым стали управлять женщины после того, как загадочная чума уничтожила всех мужчин, кроме одного. Интересная завязка, и не самая глупая: партия демократов правит США, поскольку у республиканцев все женщины – это жены членов партии; Израиль побеждает на Ближнем Востоке, потому что в их армии больше всего профессиональных солдат-женщин. Странно в комиксе, в обычном комиксе, вычитать фразу «Можешь кончить мне между сисек» (и мне остается лишь извиниться, причем не только за саму фразу, но и за обилие упоминаний женской груди. Уверен, это просто совпадение, хотя, пожалуй, стоит допустить, что причиной тому может быть и обыкновенная одержимость, характерная для мужчин средних лет). Это новые тенденции в комиксах? Теперь такое читают десятилетние дети? Ну надо же! В десятилетнем возрасте я бы из всего предложения понял только смысл слова «мне», да и навряд ли в этом контексте. В «Дэвиде Боринге» Дэниела Клоуза – да-да, и тут опоздал – немало внимания уделяется большим задницам, и вообще, как выразился один критик, это «извращение и фетишизм», но я бы точно захотел вернуть книгу, если бы она оказалась другой. Книга оказалась неглупой, но придумать ее мог только человек с действительно нестандартным воображением.

Согласитесь, нет такого правила, которое обязывало бы читателя к последовательности в выборе книг. «Женщина-невидимка» и «Последний мужчина на земле» были противоположны во всем, что только можно представить. Даже в названиях. Женщина-невидимка и мужчина, притягивающий внимание всего мира самим фактом своего существования. Важно ли это? Не исключено. На одной вечеринке, устроенной журналом «Нью-Йоркер», меня пригласили попробовать себя за диджейским пультом, и парень, который за мной приглядывал (иными словами, кто на самом деле играл), не давал мне самостоятельно выбирать музыку, поскольку, как он сказал, я не слежу за количеством ударов в минуту. А по его словам, записи не должны отличаться друг от друга больше чем на двадцать ударов. Тогда мне это показалось глупостью, но, быть может, такая логика применима к литературе. «Женщина-невидимка» – книга вдумчивая и неторопливая. Читать ее после комикса, после «Последнего человека на земле», – это как поставить Джона Ли Хукера после «Кемикал Бразерс». Я считаю Джона Ли Хукера великим артистом, но обязательно ли бежать впереди паровоза? В следующем месяце я могу взяться за что-нибудь поэнергичнее. И обещаю, даже если там зайдет речь о женской груди, я об этом писать не буду. Я на нее даже глядеть не стану.

Август. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Деннис Лехэйн «Мольбы о дожде».

• Деннис Лехэйн «Таинственная река».

• Т. Стайлз «Джесси Джеймс: Последний бунтарь Гражданской войны».

• Алан Холлингхёрст «Линия красоты».

• Джонатан Коу «Как разъяренный слон».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Деннис Лехэйн «Мольбы о дожде».

• Деннис Лехэйн «Таинственная река».

• Джонатан Коу «Как разъяренный слон».

Вскоре после того, как я сдал текст июльской колонки, у меня родился третий сын. Я об этом рассказываю не только для того, чтобы вы меня поздравили, но и для того, чтобы поняли: читаем мы в основном дома, и потому все семейные события отражаются на чтении. Мой новорожденный, конечно, определил выбор книг на этот месяц, но сделал это не напрямую: я не стал из-за него большим идиотом и тем более не стал меньше читать. Он даже мог бы заявить, что из-за него в нашем доме стали больше читать, поскольку его появление благотворно отразилось на сознательности родителей. (Послушайте, если вы такие умные и так серьезно относитесь к книгам, почему вы до сих пор пользуетесь противозачаточными средствами?).

Вскоре после рождения сына я испугался, что у меня никогда больше не будет времени зайти в книжный магазин, и потому решил использовать малейшую возможность разжиться новыми книгами. Джесси (да, именно поэтому я и купил книгу Стайлза) родился рано утром, еще не было семи; а часа три-четыре спустя я уже был в книжном, и мне вдруг на глаза попалась подборка бестселлеров в мягкой обложке. Если честно, мне там далеко не все захотелось купить; но меня охватил тот страх, и я решил хоть что-нибудь да купить, причем на всякий случай прямо здесь и сейчас. В этот момент я смутно припомнил какие-то хорошие отзывы о «Таинственной реке» Денниса Лехэйна. «Таинственной реки» в том магазине не оказалось, зато нашлись «Мольбы о дожде» того же Лехэйна. Надо было брать. И не важно, что за последние месяцы я купил несколько сотен книг, но так их и не прочитал. И не важно, что уже на следующий день я оказался у книжного магазина, а потом еще раз, у другого магазина (а что еще делать с новорожденным ребенком, если не шататься с ним по окрестным книжным), где и нашел «Таинственную реку». Я не был уверен, попаду ли когда-нибудь еще в книжный магазин; а если бы мои опасения оправдались, надолго бы мне хватило моих нескольких сотен непрочитанных книг? В лучшем случае лет на девять-десять. Я просто обязан был купить «Мольбы о дожде». На всякий пожарный.

Спустя пару недель после рождения ребенка я почувствовал, как постепенно превращаюсь в овощ, и предпринял решительные действия: я купил и прочитал от корки до корки пятисотстраничную биографию Брайана Джонсона, написанную Джонатаном Коу. Джонсон – непростой романист-экспериментатор, и его биографию я прочитал на всякий случай, просто чтобы показать себе, на что я способен. Надеюсь, полезные вещества и минералы, впитанные мной из этой книги, не вытекут из моего мозга вместе со слюной или соплями, поскольку я не знаю, когда еще мне представится возможность прочитать несколько сотен страниц жизнеописания сложного писателя, с произведениями которого я не знаком. Уж точно не раньше чем через несколько месяцев.

Джонсон и Деннис Лехэйн – как два полюса одного небезынтересного теоретического вопроса. Деннис считал нашу страсть к повествованию, наше желание узнать, что произойдет дальше, «примитивным» и «пошлым», но если лишить этой пошлости «Мольбы о дожде», то от романа почти ничего и не останется. «Мольбы о дожде» – это очередная книга из серии про Кензи и Джен-наро, и если бы я узнал об этом сразу, то, возможно, не стал бы ее читать. Я догадываюсь, что большинство со мной не согласится, но я все равно не понимаю привлекательности главного героя, переходящего из одной книги в другую. Не понимаю, чем так хорош Кей Скарпетта, Джеймс Бонд, Эркюль Пуаро или даже Шерлок Холмс. На свою беду, я, читая роман, должен верить – Джонсон назвал бы это желание детским, – что все происходящее окончательно и для персонажей действительно важны события их жизни. Иными словами, если я узнаю, что 1987 год выдался по-настоящему паршивым для Уинсто-на Смита, то мне будет неинтересно дальше читать о том, как ему жилось в 1984-м. А самый бессмысленный вопрос – это должны ли персонажи помнить события из предыдущих книг? По-моему, Кензи и Дженнаро попытались бы отличить психопата-убийцу, которого они ловят в «Мольбах о дожде», от психопатов-убийц, которых они ловили в предыдущих книгах.

В романе Лехэйна есть один эпизод, который, пожалуй, подтверждает мои опасения. Энджи Дженнаро, напарница и любовница Патрика Кензи, просит его сбрить щетину, которую он отрастил, чтобы скрыть шрамы. «Я думал об этом, – объясняет нам Кензи. – Три года она меня спасала. Три года скрывала следы самой страшной беды в моей жизни...» Погодите-ка. Получается, самое страшное произошло три года назад? Так о чем же сейчас речь? О событиях, которые в списке самых страшных занимают место третье-четвертое? Иногда, когда заходишь вечером в паб, может показаться, что ты все пропустил: те, кто пришел опрокинуть стаканчик после работы, уже ушли, а полуночники еще не пришли, и вокруг пустые бокалы (при этом пепельницы полные, если, конечно, вы в цивилизованной стране), но ведь весь этот бардак устроили не вы... Примерно так я себя ощущал, читая «Мольбы о дожде».

При этом мне понравилось, как пишет Лехэйн. Живо, в нужных местах с юмором, а еще он любит неожиданные отсылки к кино и литературе: например, я не ожидал от него обсуждения рецензий кинокритика Дэвида Денби. (С другой стороны, разве станет ценитель статей Денби обвинять в желании покрасоваться того, кто использует в разговоре слово «наррация»?) Словами не описать, с каким удовольствием я погрузился в следующий роман Лехэйна. Роман оказался потрясающим.

Почему никто мне не объяснил, что «Таинственная река» – произведение уровня «Презумпции невиновности» Скотта Туроу и «Красного дракона» Томаса Харриса? Да потому, что среди моих знакомых нет таких людей, вот почему. За последние три недели пять человек успели меня уверить, что «Линия красоты» Алана Холлингхёрста – это гениальный роман, и я в этом не сомневаюсь; я собираюсь его прочитать в самом скором времени. (Я как раз гулял с ребенком и нашел книжный магазин, где была эта книга.) Но я так же уверен, что не врежусь на ходу в фонарный столб, зачитавшись ею, как случилось много лет назад, когда я читал «Презумпцию невиновности»; ведь в столбы не врезаются, читая талантливые литературные произведения. Откуда нам узнавать о появлении таких выдающихся триллеров, как «Таинственная река»? В общем, если вы не видели фильма по этой книге (то же самое касается «Презумпции невиновности» и «Красного дракона»), то обязательно возьмите ее с собой в самолет, в отпуск, в туалет или в ванную. Куда бы вы ни собирались, возьмите ее с собой.

Много лет назад я прочитал интервью музыкальных продюсеров Джема и Льюиса, которые рассказывали о том времени, когда они играли в группе Принса. Принс усаживал их перед собой, объяснял, какой игры он от них ждет, а они объясняли, что не могут так играть – им не хватает сноровки или мастерства. Но Принс давил и давил, пока у них все не получалось. Но не успевали они порадоваться своим успехам, которых они и не ожидали, как Принс начинал требовать от них еще танцев на сцене.

Думаю, мне эта история запомнилась потому, что именно таким должно быть настоящее творчество, именно так оно становится в радость. А судя по тому, как умело написана «Таинственная река», Лехэйну потребовалось приложить не меньше усилий, чем Джему и Льюису. Лехэйн показал себя профессионалом, он умеет все, что должен уметь писатель (это роман о печали, о людях, о детстве, которое нас не отпускает); а мастерски закрученная детективная линия – это как танец на сцене. Конечно, Лехэйн постарался скрыть, сколько сил он положил на этот роман, и у него это получилось: похоже, никто не заметил вообще никаких усилий сего стороны. Но главный урок для литературы последних восьмидесяти лет заключается в напутствии пожилого учителя математики: «Я должен видеть, что вы работали». А как же он иначе об этом узнает?

В «Мольбах о дожде» Лехэйн постоянно все усложняет, нагромождая загадки, которые должны разгадывать детективы, и читать это, конечно, приятно; но это несколько будничное удовольствие, если сравнивать с впечатлениями от «Таинственной реки». Тут Лехэйн заглядывает в глубокую темную дыру, которую оставила в жизнях самых разных людей смерть маленькой девочки. Он пытается отыскать смысл во всем, что находит в этой дыре. У него все получается очень естественно, ничто – или почти ничто – не оставляет ощущения надуманности. Я рад, что у меня есть друзья, которые советуют мне Холлингхёрста, на самом деле рад. Все они прекрасные, умные люди. Но мне бы хотелось, чтобы у меня были и такие друзья, которые рассказали бы мне про «Таинственную реку». Может, вы тот самый человек? Для меня найдется местечко среди ваших приятелей? Если вас пугает дружба с пьяными ночными звонками, слезами и резкими обвинениями, выливающимися в приступы насилия (сразу замечу: за насилием моментально следуют извинения), то, может, вы хотя бы порекомендуете мне пару книг?

Книгу «Как разъяренный слон» Джонатана Коу в США не издавали (по крайней мере, на момент написания этой статьи). Это же нелепость. Похоже, вас отпугнула загадочная личность Джонсона, но ведь и мы ничего о нем не слышали; книга хорошо читается лишь потому, что автор знает о нашем невежестве. А еще потому, что Джонатан Коу, лучший английский автор своего поколения (судьбе было угодно, чтобы и я оказался представителем этого поколения), тщательно продумал форму и внешние очертания книги. Кроме того, это книга о писательстве, причем, быть может, даже в больше мере, чем о самом Джонсоне. Джонсон мог быть каким угодно экспериментатором в 1960-х, он мог дружить с Беккетом и вырезать в его книгах дыры, но все равно это был эгоцентричный, заносчивый и резкий человек, как и все мы. Джонсон страдал от депрессий и в итоге покончил жизнь самоубийством. Вот как выглядела его предсмертная записка:

Это мое последнее слово.

Но и смешным он тоже был. У этого человека была почти диккенсовская страсть к помпезности. Он писал гневные письма издателям, агентам и даже печатникам – а таких писем было много, не в последнюю очередь потому, что он общался со многими издателями, агентами и печатниками, – и, как человек от лишней скромности не страдающий, он всегда вставлял в них одну и ту же строку. «В рецензии на мой роман „Альберт Анджело» в „Санди таймс» меня назвали „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет», – писал он Аллену Лейну, основателю издательства «Пенгуин», желая узнать, почему тот не захотел купить права на издание его книг. «Газета „Санди таймс» назвала меня „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала мой роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джеймс Джойс и Сэмюэл Беккет», – объяснял он своему агенту, интересуясь, почему его первый роман не опубликовали в Италии. «Вы, американцы, невежды и ничего не смыслите в литературе. Меня от вас тошнит», – признался он Томасу Уоллесу из издательства «Хольт, Ринехарт и Уинстон» после того, как тот его завернул. (Быть может, Коу стоит написать похожее письмо, если невежественные и ничего не смыслящие в литературе американцы будут упорствовать в своем нежелании издавать его книгу.) «К вашему сведению, в рецензии на мой роман „Альберт Анджело» в „Санди таймс» меня назвали „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет». И вот, наконец, самый блеск:

В рецензии на мой роман «Альберт Анджело» в «Санди таймс» меня назвали «одним из лучших английских писателей», а ирландская «Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет.

Однако я, похоже, буду лишен возможности пережить самые трогательные и волнительные мгновения моей жизни. Я не смогу быть рядом со своей супругой Вирджинией, которая даст жизнь нашему первенцу в вашей больнице 24 июля или около того.

Это письмо адресовано главному акушеру лондонской больницы Святого Варфоломея. Оно было написано после того, как Джонсон узнал, что, согласно правилам больницы, отцам запрещено присутствовать при родах. Слово «однако», которым начинается второй абзац, смотрится там просто потрясающе, еще сильнее обращая внимание на абсурдность противопоставления. «Я понимаю, вы так избавляетесь от всякого сброда, всех этих Флемингов с Эмисами и прочих почитателей примитивных сюжетов, – напирает он. – Но для гения-то вы сделаете исключение?» В итоге получается очередная вариация на тему «Разве вы не знаете, кто я такой?», причем Джонсон – это последний человек, которому стоит задавать этот вопрос. Его никто не знал тогда, не знает и сейчас.

У Джонсона не было ничего, кроме презрения к неослабевающему влиянию Диккенса и викторианской прозы на английскую литературу. Удивительно, но при этом он больше всего напоминает школьного инспектора из «Тяжелых времен» Диккенса. Вот что говорит школьный инспектор: «Придется мне объяснить вам <...> почему вы не стали бы оклеивать комнату изображениями лошади. Вы когда-нибудь видели, чтобы лошади шагали вверх и вниз по стене? Известен вам такой факт? Ну? <...> И вы никогда не должны видеть то, чего не видите на самом деле, и вы никогда не должны думать о том, чего у вас на самом деле нет. Так называемый вкус – это всего-навсего признание факта»[8]. А вот слова Джонсона: «Жизнь не рассказывает историй. Жизнь хаотична и текуча, она не знает закономерностей; жизнь небрежна – мириады ее сюжетных линий уходят в никуда. Писатели могут найти в жизни истории для своих книг, но их придется тщательно отбирать, а это уже фальсификация. На самом деле рассказывать истории – это значит лгать». Подобно коммунистам и фашистам, Джонсон и школьный инспектор идут в разные стороны лишь для того, чтобы обнаружить, что Земля круглая. Я рад их поражению в культурной холодной войне: в нашем мире для всех них есть место, а в их мире нет места для «Таинственной реки». Что же это был бы за мир?

Сентябрь. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Двадцать тысяч улиц под небом».

• Неизвестная работа неизвестного автора.

• Письма Чарлза Диккенса. I том.

• Найджел Джонс «Сквозь темное стекло: Жизнь Патрика Гамильтона».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Полночный колокол».

• Том Шон «Блокбастер».

• Крис Коук «Мы в беде».

• Неизвестное произведение (не дочитал).

• Биография Гамильтона (не дочитал).

Двенадцать месяцев! Целый год! Не припомню, чтобы я задерживался на одной работе так долго. Должен признаться, познакомившись с Комитетом «Беливера», я не верил, что напишу им хотя бы один текст для колонки, не говоря уж о двенадцати. Все восемьдесят четыре члена Комитета живут вместе в Беливер Тауэрс где-то высоко в горах, там они целыми днями читают друг другу эссе Монтеня (и громко смеются над забавными пассажами), стреляют в людей, у которых есть телевизор, и оплакивают смерть всех писателей после рыцаря Гавейна в хронологическом порядке. Когда мы встретились впервые, они оплакивали Джерарда Мэнли Хопкинса. (С ним они, казалось, особенно усердствовали. Наверное, тут не обошлось без иезуитства, родственных связей и всего такого.) Меня впечатлила их серьезность и прогрессивные взгляды на сексуальные отношения, но мне вряд ли было с ними по пути.

Но я пишу. Я начинаю разглядывать под белыми одеждами людей, и они не кажутся такими уж плохими, если не обращать внимания на беспрестанное курение фимиама, строжайшее вегетарианство и общий душ. Кое-чему они меня научили: например, что не стоит мучиться с книгой, которая не нравится, и уж тем более не стоит о ней писать. Теперь я тщательнее выбираю книги, на волю случая почти не полагаясь, а за те, которые мне точно придутся не по душе, я вовсе не берусь.

Правда, ошибки я все равно делаю, хотя и прочитал в обязательном порядке четырехстраничную инструкцию для авторов «Беливера». Только за последний месяц я допустил две ошибки. Не дочитал я биографию одного важного для всей мировой культуры человека – он умер меньше сорока лет назад, – но когда в первой же главе рядом с именем видишь «1862-1960», то невольно впадаешь в уныние, ведь это время осталось в глубоком прошлом. Про рождение того человека я прочитать еще смог, но на длинном рассказе о том, как он в семилетнем возрасте подшутил над одной девочкой, я разозлился. Я всегда подозревал, что даже столь важная персона когда-то была ребенком, и подобное доказательство показалось мне лишним. Подшутил он настолько банально, что из него с легкостью мог бы вырасти Хемингуэй, Фил Силверс или любой другой литературный гигант середины века. Новизной и изяществом шутка не отличалась. В этот момент я с отвращением отбросил книгу. Она отправилась прямиком на пол, чуть не задев ребенка. Дорогие биографы, сжальтесь. Пожалуйста, очень прошу. Будьте милосердны. Сделайте выбор за нас. У нас есть работа, дети, DVD-проигрыватели и футбольные абонементы. Но это не значит, что мы не хотим узнавать ничего нового.

Другой моей ошибкой стал безымянный роман из ноябрьской колонки, и я, наверное, сейчас разом нарушил все правила из инструкции Комитета, сказав это. Поверьте, я принял все возможные меры предосторожности: я взялся за ту книгу, только прочитав не одну восторженную рецензию, а еще выслушав пару личных мнений, хотя, как оказалось, доверять моим источникам было нельзя. Несмотря на первое предложение, самое скучное из всех, которые я видел, я не остановился, готовый все забыть и простить. На середине мне поднадоело – слишком все было спокойно и неправдоподобно. Я ничего не имею против книг, где ничего не происходит, но тут все было иначе: персонажи говорили так, как люди не говорят, у них были работы, которые совершенно им не подходили. Какой читатель это выдержит? Когда все неправдоподобно, но при этом что-то происходит, это, наверное, должно быть лучше, чем когда все по-прежнему неправдоподобно, а к тому же ничего не происходит? Понимаете, это можно доказать математическим уравнением. А точные науки редко можно применить к литературе.

Вот что пишет Том Шон о «Челюстях» Спилберга в своей книге «Блокбастер»:

Даже теперь в памяти остаются не столько масштабные сцены, а легкие забавные эпизоды, которыми Спилберг украшает свой фильм: как Дрейфус крушит пенопластовую кружку в ответ на выходку Квинта с его пивной банкой, или как сын Броуди копирует положение рук отца за столом.

Если вам нужны подобные детали к портрету персонажей, вы, как правило, смотрите что-то поскучнее – нечто скорее похожее на спектакль, как какой-нибудь фильм Джона Кассаветеса про перипетии семейной жизни. Но они появляются и здесь, в фильме, где главную роль играет страшная резиновая акула. Это без преувеличения можно назвать революцией: едва заметные жесты и страшные резиновые акулы спокойно ужились в одном фильме. И это довольно важно. Почему же нам об этом никто раньше не рассказал?

Если в этой колонке и есть какая-то эстетика, то таково наиболее точное описание: незаметные жесты и акулы в одной книге. А вам нужна та часть, которая про акулу, ведь целый роман о жестах – а больше о том безымянном романе и нескольких тысячах таких же книг сказать нечего – не вызовет никаких чувств, кроме сонливости. Конечно, можно обойтись и без акулы; акулу можно заменить на захватывающий сюжет или, скажем, три десятка хороших шуток.

Том Шон – мой друг, и мы уже сто лет знакомы. Он младше меня, но именно он был первым человеком, который позвонил мне и попросил написать что-нибудь для газеты. Тогда он работал редактором в газете. Я не в долгу перед ним и тем более не обязан теперь хвалить его книгу. Он заплатил мне около ста пятидесяти фунтов за статью, в которой было около тысячи слов, так что, быть может, это он мне еще должен. В Англии писатели не любят хвалить книги своих друзей. Я процитировал замечательный кусок из «Блокбастера» с одной простой целью: заставить одного нашего общего знакомого позеленеть от зависти, и у меня это получилось.

Мне сложно признавать, но я должен сказать, что «Блокбастер» – книга достойная, очень умная, с юмором, а еще ей можно доверять. Том Шон выбрал подзаголовок «Как Голливуд научился не беспокоиться и полюбил сезон» – это альтернативный взгляд на кино, он совершенно не похож на книгу Бискинда «Беспечные ездоки и бешеные быки». Если Питер Бискинд искренне верит, что Спилберг с Лукасом похоронили кино, то Шон утверждает обратное: на его взгляд они вдохнули в кино новую жизнь. «Пожалуй, стоит отметить: массовое кино готовилось к прорыву, оно должно было стать в тысячу раз лучше». Это не обывательский восторг: он не считает, будто блокбастеры становились все лучше и лучше с каждым удачным сезоном, например, и в нужных местах он падает духом.

Конечно, не обходит он вниманием и один вопрос, который всегда беспокоил меня, не чуждого чаяниям широких масс: он объясняет, почему рекордные кассовые сборы перестали быть важным показателем и в последние годы скорее стали характерной чертой для не очень хороших фильмов. «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» за первые выходные проката собрал всего восемь миллионов долларов, зато в общей сложности – двести девять миллионов. При этом многие громкие премьеры 2001 года – «Искусственный интеллект», «Парк юрского периода-3», «Пёрл Харбор», «Мумия возвращается», «Планета обезьян» – начинали хорошо, но потом быстро пропадали с экранов. «Пока мы будем понимать, что за отстой нам подсунули, фильм успеет побить все рекорды. Мы никогда еще не отдавали так много денег за право усадить свои задницы в кресла кинотеатров; при этом цена нашим задницам еще никогда не была так ничтожна».

В конце книги рассказывается про кинокритиков, которые смотрели «Близкие контакты третьей степени» как завороженные, а потом писали на этот фильм разгромные рецензии. Конечно, такое поведение не добавляет доверия к ним как к критикам, но и чисто по-человечески получилось нехорошо: почему они не отреагировали на этот фильм, как все остальные, все те, кто в 1977 году был уже достаточно взрослым, чтобы ходить в кино? Чего им не хватило? «Звездные войны», «Инопланетянин», «Близкие контакты» и все остальные фильмы пришлись по вкусу разборчивой публике; Том Шон увлеченно и со знанием дела показывает, как и почему они воздействовали на зрителей. Наверное, странно слышать такое о книге, изображающий ужасный мир Голливуда, но она и вправду написана с очень добрым отношением к человеку: развлечения там одерживают верх над скукой, зрители – над критиками. Но при этом «Блокбастер» стал плодом серьезного труда. Надеюсь, Том меня не прибьет, если я скажу, что горжусь парнишкой.

С Крисом Коуком я тоже знаком. Пару лет назад я учил его в течение недели. Если точнее, я прочитал несколько его рассказов, почесал голову, пытаясь придумать, как бы сделать их получше, ничего не придумал и уверил его, что рассказы отличные. Мне бы хотелось похвастаться, что именно я его открыл, но на самом деле писателей так не открывают: работы его талантливы, это было очевидно, к тому же права на присланную мне рукопись уже были выкуплены издательствами «Харкорт Брейс» в США, «Пенгуин» в Англии, «Гуанда» в Италии и так далее. Опубликуют его книгу только в 2005 году, но, увидев рецензии, вы вспомните, что впервые прочитали о Коуке у меня, – а ведь примерно так все и узнается, если не считать спортивных результатов.

«Мы в беде» – это книга по большей части о смерти. Неудивительно, ведь многих молодых авторов увлекает эта тема. Все события рассказа «В случае» происходят за несколько часов: начинается все ранним утром, когда в автокатастрофе гибнут родители трехлетнего мальчика, а заканчивается незадолго до того, как мальчик проснется в новом для себя, страшном мире. А тем временем нам рассказывают про его молодого, обезумевшего от горя крестного отца, которому предстоит его растить. В первом рассказе сборника смерть отбрасывает тень на нескольких людей и их отношения. Некоторые рассказы Коука читаешь, даже не замечая, как пролетает время. Наверное, это значит, что читаешь их быстрее, чем предполагал автор. Можно ли назвать их литературными произведениями? Они прекрасно написаны, глубоки, но они не бывают скучными, и в самом повествовании всегда есть место неожиданности. И Коук не пытается привлечь внимание к своему языку; он хочет, чтобы вы увидели людей, его персонажей, а не прислушивались к его голосу. В плане серьезности и будущих номинаций на разные премии это действительно литературные произведения, но вместе с тем их нельзя отнести только к литературе, ведь многие воспримут описываемое там близко к сердцу.

Патрик Гамильтон, умерший в 1962 году, стал моим новым лучшим другом. Саму знаменитую его книгу «Наследие» я прочитал несколько месяцев назад; а сейчас в Англии была переиздана его трилогия «Двадцать тысяч улиц под небом». Первая книга трилогии, «Полночный колокол», показалась мне ничуть не хуже «Наследия». Как правило, книги перестают издавать не просто так, а потому, что они того не заслуживают или, по крайней мере, неинтересны большинству читателей. (Да-да, вашу любимую книгу не переиздают, и это ужасно. Но я готов спорить на что угодно: ваша книга не дотягивает до «Над пропастью во ржи» или романа Грина «Сила и слава».) Книги Гамильтона не назвать запутанными или сложными, хотя они и устарели в том смысле, что породившая их культура изменилась до неузнаваемости. Настроение же его книг смотрится очень органично и сейчас: Гамильтон смел, тверд и язвителен, а еще он пишет отчасти и о беспутствах. А немного беспутства нам никогда не помешает, ведь так? Правда, эстетики в гамильтоновских беспутствах немного: люди сидят в пабах и нажираются в хлам. Но если вам нужно долететь от Диккенса до Мартина Эмиса, сделав всего одну остановку, то вам нужен именно Гамильтон.

Дорис Лессинг назвала его «блестящим романистом, не нашедшим признания». По ее ощущению, он страдал, поскольку в 1930-м не стал своим для почитателей творчества Ишервуда. В 1968 году Лессинг писала: «Его романы воплотились в жизнь. Чтобы увидеть это, достаточно зайти в любой паб». Однако с этим уже нельзя согласиться – культура лондонских пабов вымирает. Пабы перестали быть пабами – по крайней мере, в центре города. Теперь это дискотеки, спорт-бары, рестораны, а люди из рабочего и небогатой части среднего классов, которыми ужасался и умилялся Гамильтон, к ним и близко не подходят. Но вас это не должно беспокоить. Вам всем хватит ума понять, что главная мысль автора – мужчины подлые и глупые, а женщины подлые и используют всех вокруг – ничуть не утратила своей актуальности. Я только начал читать его биографию, написанную Найджелом Джонсом, уже подозреваю, что Гамильтон не был самым счастливым человеком на земле.

Дорогой читатель, спасибо за время, которое ты уделил моей колонке за последний год (если, конечно, уделил). Если ты не читал ее, то спасибо, что не писал в редакцию гневных писем с просьбой больше меня не печатать. За все это время я прочитал дюжину отличных книг, а то и больше: «Забвение», «Как дышать под водой», «Дэвид Копперфилд», «Бастион одиночества», «Джордж и Сэм», «Правдивые записные книжки», «Обычная семья», написанная Йаном Гамильтоном биография Лоуэлла, «Сирены Титана», «Таинственная река», «Часовщики», «Мяч и деньги»... И в грядущем году будет не меньше. Даже больше, если я буду читать быстрее. Если не считать книги, что еще за последний год вы сделали двенадцать раз и были безмерно счастливы? А если не лукавить?

Октябрь. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• «Чехов: Жизнь в письмах».

• «Дилан Томас: Избранные письма».

• «Письма Кингсли Эмиса».

• Хавьер Серкас «Солдаты Саламины».

• Дан Родес «Тимолеон Вьета. Сентиментальное путешествие».

• Джеймс Суровицки «Мудрость толпы».

• Мэйл Мелой «Лжецы и святые».

• Анна Фундер «Штазиленд: Истории из-за Берлинской стены».

• Эллиот Перлман «Семь видов неопределенности».

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Мэг Розофф «Как мне теперь живется».

• Мэйл Мелой «Лжецы и святые».

• Найджел Джонс «Сквозь темное стекло: Жизнь Патрика Гамильтона».

• Эдмунд Госсе «Отец и сын».

• Патрик Гамильтон «Осада наслаждения».

• Габриель Зейд «Так много книг».

Поговорим о сексе между двоюродными братьями и сестрам. Вы «за» или «против»? Я спрашиваю лишь потому, что первые две книги, прочитанные в этом месяце, «Лжецы и святые» Мэйла Мелоя и «Как мне теперь живется» Мэг Розофф, отвечают на этот вопрос уверенным «за». (Это длинная история, но в «Лжецах и святых» главные персонажи думают, что они не двоюродные брат и сестра, а дядя и племянница, но даже это их не останавливает! Вот так-то!) У Томаса Харди или Джейн Остин двоюродные братья и сестры все время то заключают помолвки, то бросают друг друга, но я всегда считал это следствием того, что в те времена не было служб знакомств и университетских дискотек; как ни печально, действие в «Лжецах и святых» и «Как мне теперь живется» происходит в наши дни, а в случае с книгой Розофф и вовсе в недалеком будущем. Не хочу обижать своих двоюродных братьев и сестер – равно как и читателей «Беливера», хранящих небольшие семейные тайны, – но неужели нам стоит ожидать от будущего только этого?

Знаю, когда дело доходит до подсознательных сексуальных отклонений, совпадений быть не может, но я клянусь, что не бегал по книжным магазинам в поисках более-менее приемлемого оправдания инцеста. «Лжецов и святых» я купил только из-за отзывов Хелен Филдинг и Филипа Рота на обложке, и пусть я прочитал ее не без удовольствия, ожидал от нее намного большего, чем она могла меня порадовать; иногда с отзывами известных писателей можно и перестараться. Я ожидал чего-то живого и при этом не без щемящего ощущения пресыщенности жизнью, чего-то занимательного и при этом полного наблюдений о терзаниях личности, чего-то одновременно веселого и совершенно невеселого, чего-то воодушевляющего и при этом вызывающего желание пойти и повеситься. Иными словами, я хотел открыть книгу, рожденную совместными усилиями Рота и Филдинг, а Мэйл Мелой меня подвел. Для первого романа «Лжецы и святые» написаны свежо и неплохо, но это все же не «Дневник» Натана Цукермана, героя одного из романов Филипа Рота. (Сигареты – 23 штуки, приступы Wеltsсhmеrtz[9] – 141 раз.).

Роман «Как мне теперь живется» получил восторженную критику в Англии – кто-то, явно находясь не совсем в здравом уме, даже назвал его классикой, – и хотя рецензии могут заставить меня раскошелиться (вспомните «Семь видов неопределенности», о котором отзывались в похожем тоне), их усилий будет, как правило, недостаточно, чтобы я прочитал книгу. Книга Розофф очень короткая, написана для подростков, к тому же издатели сами прислали мне ее по почте. Логика простая: прочитать выдающийся роман за денек-другой, не потратив при этом ни пенса, а потом еще и будет материал для колонки. Примерно так все и получилось.

Не знаю, насколько уместно называть «Как мне теперь живется» классикой, даже если в глазах журналистов книга становится ею за месяц. Действие романа происходит в недалеком будущем в послевоенной Англии, и хотя любовная история брата и сестры описана ярко, да и юный голосок Розофф звучит сильно и правдиво, война у нее получилась паршиво. Лондон был захвачен врагом, но никто, даже взрослые, не уверены, что это был за враг. То ли французы, то ли китайцы. Что это была за война? Розофф пытается окутать происходящее туманом из полуправд и слухов, а в таком тумане живут все подростки, и создается такое впечатление, что сам Симор Херш не смог бы пролить свет на историю завоевания Британии, объяснить, кто это сделал и почему.

Я десять лет собирался прочитать «Отца и сына» Эдмунда Госсе; но меня всегда останавливал страх, что роман может оказаться нечитабельным: жалким, тоскливым и невозможно далеким от меня. В этом романе, впервые опубликованном в 1907 году без указания имени автора, описываются отношения Эдмунда и его отца Филипа, морского биолога и одновременно члена плимутского религиозного Братства, чьи беспощадно жизнерадостные проповеди отравляли жизнь Эдмунду с самого детства. На самом деле «Отец и сын» – это викторианский вариант «Жизни мальчика»: читать его вместе с тем и больно, причем боли этой не избежать, и приятно. Ладно, временами он напоминает зарисовку «Монти Пайтон» о йоркширцах, вечно пытающихся в своих несчастьях переплюнуть соседа («Так ты жил в яме на дороге? Вот повезло».): когда мать Госсе умирала от рака и не могла уже ездить на другой конец города к одному эскулапу, который был ее последней надеждой, она осталась в пансионе со своим младшим сыном, и Эдмунду разрешали развлекать ее чтением религиозных трактатов. В конце дня он неизменно читал ей религиозные гимны – так в семье Госсе и развлекались.

Моя первая книга, «Футбольная лихорадка», была основана на моей биографии, и экземпляр «Отца и сына» у меня появился после того, как один умник-журналист решил их сравнить. (Вы не подумайте, я не рисуюсь. Сравнение, насколько я помню, было не в мою пользу. Кто-то должен был оказаться хуже, а Госсе я в этой роли представить не могу.) В юности жизнь моя заключалась в том, чтобы верой и правдой служить «Арсеналу», который в конце 1960-х и начале 1970-х играл настолько скучно и безрадостно, что живость и веселье Братства из Плимута игроков только бы испугало. Для писателя всегда странно замечать в других авторах свои порывы и желания, особенно если их разделяют убеждения, история, культура, окружение и все остальное, что только может прийти в голову. А я узнавал себя почти на всех страницах романа Госсе. Написав свою книгу, я надеялся, что, даже если не устою перед искушением во всех подробностях описать финальные матчи кубка Лиги 1960-х годов, люди все равно с этим смиряться, если будут знать, что в книге не только об этом. У Госсе внутри была вырытая религией яма, которую заполнила морская биология; получается, две мании его отца одновременно губили и спасали его. (А отец меж тем разрывался надвое – теории Дарвина сильнее всего ударили по людям религиозным.) «Отец и сын» – это признанная классика, и я ожидал, что роман окажется хорошим, но я не ожидал, что он будет легко читаться или окажется вполне современным, и уж меньше всего я ждал от себя каких-то сокровенных эмоций. С «Как мне теперь живется» получилось аккурат наоборот: казалось, он вызывает эмоции у всех вокруг, кроме меня. Автор обращался к партеру, а я поглядывал с балкона. Быть может, потому и стоит дать книге пожить, прежде чем окончательно разувериться в наступающей ее гибели. Надо приглядеться: хоть кто-нибудь в партере на самом деле слушает автора?

Каждый раз, читая биографии писателей, я с ужасом узнаю, насколько автобиографичны романы этих писателей. Например, из книги Блейка Бэйли о Ричарде Йейтсе мы узнаем, как Йейтс вставил в роман образ своей матери, почти этого не скрывая. Он просто заменил имя Дуки на Пуки (или Пуки на Дуки, не помню уже). Из биографии Патрика Гамильтона мы узнаем, что, как и Боб из «Полночного колокола», Гамильтон страстно увлекался проститутками, и, подобно Боуну из «Наследия», он был безумно увлечен юной актрисой (Джеральдин Фитцджеральд, снимавшейся в небольшой роли в фильме «Грозовой перевал» с Лоуренсом Оливье и Мерл Оберон), хотя едва ее не убил. И естественно, как и все его персонажи, Гамильтон был пьяницей. Уверен, попадись мне биография Толкина, и «Властелин Колец» окажется автобиографическим романом – окажется, что Толкин на самом деле упал в дыру и очутился в Средиземье, где и обнаружил хоббитов. Кто-то – по большей части, критики – посчитает, что это открытие умаляет заслуги писателей, но на самом деле не придумывать сложно, а писать.

Некоторые из нас просто вышли не из той среды, чтобы стать предметом интереса биографов. В 1884 году отец Гамильтона получил в наследство сто тысяч фунтов, а сыну не оставил ничего, промотав все, проведя жизнь в безделии и распутстве; его первой женой стала проститутка, которую Гамильтон-старший думал спасти от улицы, но с женитьбой ничего не вышло. Ну так нечестно! Почему мой отец не водился с проститутками? (Заметка редактору, отвечающему за достоверность фактов: я дам вам номер его телефона, но сам звонить не буду. А то он у меня ворчлив.).

Дженни, проститутка из «Полночного колокола», становится главным персонажем в «Осаде наслаждения», втором романе трилогии. Большую часть жизни Гамильтон был марксистом, и хотя в итоге, как и многие английские марксисты, стал голосовать за консервативную партию, но лишь потому, что тори ненавидели лейбористов так же, как он. По крайней мере, он проявил идеологическую последовательность. С одной стороны, «Осада наслаждения» – это тщательное и убедительное исследование экономических и социальных причин, вытолкнувших Дженни на панель. На самом деле все не так скучно, как выглядит, поскольку Гамильтон, написавший пьесу «Веревка», по которой Спилберг потом снял фильм, обожает зловещие рассказы. Гамильтон – это городской Харди: все обречены, причем уже с первой страницы. Гамильтон требует от Дженни провести один пьяный вечер с очередным похотливым дружком; она напивается, просыпается поздно утром в доме незнакомого мужчины и не успевает к трем до смешного беспомощным старикам, к которым она едва успела устроиться служанкой. Все это печально, но от языка Гамильтона получаешь огромное удовольствие, да и в роли историка-социолога он бесподобен. Кто из вас знает, что в 1920-х годах в пабах были официанты? Что там можно было заказать печенье? Печенье! Какое именно? Об этом Гамильтон не говорит.

В работе Габриеля Зейда «Так много книг» автор пытается ответить на вопрос, который в этой колонке возникает постоянно: а на фига все это? Зачем утруждать себя чтением книг всяких придурков, а потом еще писать о них? В изучении этого вопроса Зейд вряд ли продвинулся намного дальше меня, но зато он приводит интереснейшую статистику: по его оценке, лишь для того, чтобы прочитать список всех когда-либо издававшихся книг, понадобится пятнадцать лет. («Только имя автора и название книги», – уточняет он. Надо полагать, еще лет семь-восемь можно накинуть, если вы захотите узнать имена всех издателей.) Думаю, он ждет, что мы впадем в отчаяние, но меня эти цифры только ободрили: во-первых, это в принципе возможно – когда я закончу со списком, мне будет слегка за пятьдесят, – а во-вторых, я всерьез задумываюсь о таком варианте знакомства с книгами. В конце концов, чтобы тебя считали образованным человеком, зачастую достаточно знать, кто какую книгу написал: кто-нибудь вспомнит о Гамильтоне, а вы понимающе кивнете: «Да... „Наследие»... Припоминаю». А больше и не надо. Если я прочитаю список, что-то может осесть в голове, ведь сами книги там не остаются.

Но лучшее наблюдение Зейда оказалось во втором абзаце, где он пишет: «У действительно образованных людей на полках могут пылиться тысячи непрочитанных книг, но при этом их страсть к покупке новых никуда не денется».

Это я! И вы, наверное! Это мы! «Тысячи непрочитанных книг»! «Действительно образованных людей»! Только поглядите на список этого месяца: письма Чехова, письма Эмиса, письма Дилана Томаса... Какова вероятность все это осилить? За Чехова я уже взялся, но Эмиса с Диланом Томасом я поставил на полку, а не оставил лежать где-нибудь на виду. Дилана Томаса продавали со скидкой за пятнадцать фунтов (изначально он стоил пятьдесят), а к тому же незадолго до того я прочитал потрясающую рецензию на биографию Томаса в «Нью-Йоркере». А Эмиса просто отдавали за пятерку. Я как раз пытался пристроить их на полке для художественной документалистики (на мой вкус, обычное разбрасывание книг по темам, как вопросов в викторине, все же удобнее библиотечной каталогизации), когда на меня снизошло озарение: книги в наших домашних библиотеках – и прочитанные, и непрочитанные – это самое полное отображение нас самих, из всего, чем мы располагаем. Моя музыка – это тоже я, конечно, но на самом деле я люблю только рок-н-ролл, пусть и в разных его проявлениях, и получается, что немалая часть меня – например, изредка проявляющийся интерес к опере – не представлена среди компакт-дисков. Можно вешать картины, но у меня дома ни места на стенах не хватит, ни денег в кошельке, да и вообще, у меня дома бардак из-за детей... Но с каждым новым годом, с каждой неожиданной покупкой наши библиотеки все больше и больше говорят о том, что мы за люди, и не важно, читаем мы книги или нет. Возможно, это и не стоит тридцати фунтов, отданных за сборники писем, но чего-то же это стоит?

ОТРЫВОК ИЗ «ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ УЛИЦ ПОД НЕБОМ» ПАТРИКА ГАМИЛЬТОНА.

Тем вечером первым посетителем бара «Салун» стал мистер Уолл. Веселый небольшой мужичок, местный завсегдатай. У него красноватое лицо, светлые волосы, вечно горящие голубые глаза и забавные усики. Он всегда носит шляпу-котелок. Он имеет какое-то отношение к моторной мастерской на Грейт-Портленд-стрит, а еще никогда не слушает других. Этим-то он всех и подкупает. С ним в любой компании всегда весело. Но дело не в том, что у него смешные шутки. Наоборот, они ужасны, просто ужасны. Этим и подкупают. Когда его видишь, все равно не можешь поверить, что человек может так отвратительно себя вести, зато веселишься, когда рассказывают, как он в очередной раз превзошел самого себя. Но, несмотря на здравый смысл, он все равно нравился. Людям нравилось слушать, как он опять берется за старое.

Его шутки, как и все плохие шутки, сводились чаще всего к игре со словами. Например, если на фразу «Четыре всадника апокалипсиса» он отвечал: «Четыре рассадника апокалипсиса», то с неизменным удовольствием – для него это была смелая, но тонкая ирония. Но не всегда он был так неубедителен. Этот человек был чрезвычайно восприимчив к словам, особенно если в них было больше четырех слогов, и такие уж не ускользали от его внимания. То есть если вы в разговоре с кем-то упомянете невинное «направление», он тут же возопит: «Лень – это плохо!» или что-нибудь в этом духе и будет повторять свою шутку до тех пор, пока вы окончательно не постигнете ее смысл. Ежели вы рассказывали о человеке, который что-то зубрит, он отвечал: «Зуб брит? Хорошо, хоть не язык». Если вы упоминали о встрече с литературоведом, он немедля отзывался: «Хорошо, хоть не с литературоедом». А если вы ради красного словца вворачивали в разговор «абстиненцию», он сначала недовольно переспрашивал: «Обо что?», а потом добавлял: «Надеюсь, это хоть не больно». У него был свой собственный язык, в котором кабачок ассоциировался с сачком, огурец с самцом, помидор с забором (мир овощей был для него неисчерпаемым источником вдохновения), зал с салом, фиаско с ряской. С головой он совсем не дружил.

– А вот и Боб, – засмеялся он, едва войдя. – Как поживаешь? ТП, дорогуша.

Дорогуша – это бармен Эмми, а ТП – это темное пиво. Эмма с явным недовольством налила ему пиво и взяла деньги.

– Как поживаете, мистер Уолл? – поинтересовалась она. – Давненько не заходили.

– Да ничего поживаю. Тебе чего, Боб?

– Спасибо, мистер Уолл, но я сегодня не пью.

– Завязал, что ль?

– Это временное явление, – ответил Боб.

– Давно пора, – встряла Эмма.

В это мгновение дверь заскрипела, и в бар зашел мистер Саундер.

– Ух ты! – удивился мистер Уолл. – Старина мистер Саундер!

Однако в глазах обоих джентльменов светилась неприязнь, что несколько смазывало впечатление от дружеского приветствия. Естественно, эти двое на дух друг друга не переносили. Один был неисправимо высокомерен, второй отличался непробиваемой дерзостью, и по вечерам погоду в баре «Полночный колокол» делали они.

– Ну как, мистер Саундер? Опять писали письма в эти ваши газеты? – спросил мистер Уолл.

– Газеты, увы, не мои, мистер Уолл. Элла, будьте добры... пива, наверное.

– Я б не отказалась от собственной газеты, – осторожно заметила Элла, стараясь никого не задеть, и протянула ему пиво.

– Нет... – продолжил мистер Саундер. – Если уж мы ищем абсолютной истины, то стоит сказать, что я целый час испытывал Муки Творчества и Композиции.

– Ну вы уж поосторожнее там с позициями-то, – посоветовал ему мистер Уолл.

Не желая того, Боб с Эллой чуть не прыснули со смеха, но сдержались. Они на самом деле не хотели смеяться, им самим было от этого неприятно, и по их виноватым лицам было все видно. Но мистер Саундер пропустил замечание мистера Уолла мимо ушей.

– Я разродился сонетом, – объяснил он.

– Чем-чем? Кларнетом? Вот молодец.

– А о чем сонет? – уточнил Боб.

(– Не одолжите мне ваш замечательный кларнет? – спросил мистер Уолл.).

– Я написал о вечерней молитве в Вестминстерском аббатстве, – учтиво объяснил мистер Саундер, после чего перевел свой исполненный достоинства взгляд на кружку пива.

Ноябрь. 2004.

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Филип Рот «Обман».

• Майкл Чабон «Вундеркинды».

• Чехов, Избранные рассказы.

• Антон Чехов «Палата № б» и другие рассказы. 1892-1895.

• Лев Толстой «Смерть Ивана Ильича» и другие рассказы.

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Эд Смит «На поле и за его пределами».

• «Чехов: Жизнь в письмах».

• Джанет Малькольм «Читая Чехова: Путешествие критика».

• Родди Дойл «Сыграй еще разок».

Я давно хотел прочитать книгу о крикете. Просто чтобы вас позлить. Я даже подумывал о целом месяце книг о крикете, но тогда вы бы просто-напросто не стали читать эту колонку, а это было бы слишком просто. А так вам придется помучиться с крикетом, прежде чем вы доберетесь до Чехова и Родди Дойла. Я предполагаю, мало кто из вас видел крикетный матч, а если видели, то, наверное, удивлены и сбиты с толку: в конце концов, в истинном виде (а есть и современные варианты крикета, где гонятся за дешевой зрелищностью) эта игра длится пять дней и очень часто заканчивается вничью. А пяти дней далеко не всегда достаточно для полноценного матча, особенно если учесть, что в дождь играть нельзя.

Что самое смешное, у нас в Англии крикет действительно любят – это не дурацкая традиция, как народные танцы «моррис» (жуткий бородатый человек с палочками и колокольчиками) или чай со сливками. Лет тридцать-сорок назад крикет был нашим бейсболом, как только начиналось лето, им заболевали все, в газетах писали только о крикете, про футбол все забывали на три месяца; а теперь Бэкхем появляется на передовицах, даже если просто отдыхает на Карибах. Но на серьезных международных матчах все равно бывает аншлаг, а если наша сборная выигрывает, интерес к крикету снова просыпается.

Эд Смит напоминает традиционалистам о тех временах, когда все участники делились на два лагеря: «Джентльменов» и «Игроков». К «Джентльменам» относили мальчиков из частных школ, выпускников университетов из хороших семей, а «Игроками» были обычные люди, которым даже не разрешалось пользоваться одной раздевалкой с высшим светом. Смит – выпускник Кембриджа, который сейчас пишет рецензии на художественную литературу в одну газету. Это приятный человек, умеющий хорошо говорить, а еще он играл за сборную Англии, и неудивительно, что его дневник игрока в крикет «На поле и за его пределами» привлек немалое внимание. Причем, насколько я знаю, нелестных отзывов он не получал. И где справедливость? Наверное, если критики и нужны, то затем, чтобы устраивать головомойки золотым мальчикам и девочкам, но на это даже надеяться особо не стоит.

Впрочем, Смит не дал особых поводов для придирок критиков. «На поле и за его пределами» – великолепная книга. Именно такая, какой ждешь от профессионального спортсмена, но никогда не дожидаешься: Смит анализирует свою игру (пусть все и завершается сетованием на неудачливость в начале сезона), он не боится противоречий и не боится говорить правду. Мемуары спортсмена – жанр зачастую бессмысленный (Джордж Бест, величайший футболист шестидесятых-семидесятых «написал» уже пять автобиографий, хотя мяча не касался больше тридцати с лишним лет), но книга Смита получилась не такой: на обложке есть фотография, на которой Смит уперся в стену, и это самая наглядная иллюстрация боли поражения. А суть спорта состоит именно в боли поражения; все спортсмены знают это, но Смит оказался одним из тех редких людей, которые могут не только это признать для себя, но и выразить на бумаге. Я знаю, что вы не будете читать эту книгу. Я прочел ее за вас. Нам она понравилась.

Как ни странно, я сумел полностью прочитать один из томов писем, которые по необъяснимым причинам купил в прошлом месяце. Однако не меньшая загадка – это зачем я его прочитал. Точнее, я не знаю, почему мне понадобилось прочитать его от корки до корки. Начав читать, постепенно начинаешь понимать, как все устроено. Письма тюфяку-брату – это сплошные наставления (и оттого смешно); в письмах сестре и матери все по делу и скучновато («Скажите Арсению, чтобы он поливал березу раз в неделю, а эвкалипт (он около хризантем и камелий) раз в два дня»); письма жене Ольге Книппер настолько сентиментальны, что даже неудобно читать. Еще он писал Алексею Суворину, своему издателю, и именно этих писем я ждал больше всего, открывая книгу: если уж дело касается литературы, все ответы лучше искать в таких письмах. Надо было мне остановиться на переписке с Сувориным, но к почти убаюкивающему ритму чеховской жизни привыкаешь.

Как вы, наверное, знаете (не знаю почему, но вы всегда казались людьми, знающими многое, за исключением правил игры в крикет), Чехов начинал с фельетонов для различных газет и журналов, при этом учась на врача. А потом, в 1886 году, он получил письмо, о котором молодые писатели могут только мечтать. Дмитрий Григорович, уважаемый пожилой писатель, взял и написал Чехову, что тот гений и пора ему перестать дурака валять. Я по своему опыту знаю, что поначалу такие отклики воодушевляют. Но потом, получив два-три десятка таких отзывов, начинаешь отправлять такие письма в мусорную корзину не читая. Я придумал себе правило, согласно которому буду вскрывать письма только от обладателей Пулицеровской или Нобелевской премии. Если обращать внимание на каждую живую легенду, которая хочет с вами подружиться, вы никогда ничего не напишете. Некоторые из них могут оказаться изрядно надоедливыми. (Сэлинджер? Этот затворник? Если бы.) В общем, Чехов ответил Григоровичу одновременно и скромно, и жестко – лучше не придумаешь.

«Все видели „Вишневый сад» или „Дядю Ваню», хотя мало кто слышал о таких рассказах, как „Жена» и „В овраге»«, – утверждает Джанет Малькольм в своей небольшой, но хорошей книге «Читая Чехова». Пожалуй, сейчас не время говорить о значении слова «все», хотя и хочется остановиться да задуматься о мире, в котором живут наши труженики и труженицы пера – не «все» видели футбольный матч или хотя бы одну серию «Зайнфельда», не говоря уж о русской пьесе ХIХ века. Но она, конечно, права в том, что рассказы Чехова находятся скорее в тени. В предисловии к сборнику рассказов Чехова Ричард Форд пишет, как он боролся с этими рассказами, пока не дорос до понимания того, что их простота обманчива. В молодости вы ждете, что великие писатели придут к вам, опоясав свои произведения бубенчиками, иначе вы в них ничего не понимаете, а в этих рассказах никаких бубенчиков нет.

Самое удивительное в письмах Чехова – это почти полное отсутствие каких-либо страстей. Время от времени он пишет кому-нибудь, что закончил очередную бездарную пьесу или что никак не может это сделать. «Пьесу я кончил. Называется она так: „Чайка». Вышло не ахти. Вообще говоря, я драматург неважный», – пишет он Суворину. О «Трех сестрах» он отзывается так: «не пьеса, а скучная, крымская чепуха». Он был бы потрясен, если бы узнал, как все получится на самом деле. Главной страстью его жизни была проза. И деньги. Он всем подряд рассказывает, как много всего купил за небольшие деньги и как много можно было бы еще накупить. В письмах Чехова полно полезных советов, причем со временем они не потеряли ценности. «Спать с бабой, дышать ей в рот <...> выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и всё это из-за чего! Воспитанные же [люди] в этом отношении не так кухонны». Он, конечно, прав. Толку в этом нет никакого. Но ведь после нескольких лет совместной жизни невольно привыкаешь.

Но пишет Чехов не только о лошадином поте, но и о современной литературной жизни. О деньгах, конечно, тоже хватает. Но Чехов и слухи пересказывает, и о благотворительности рассуждает, и о славе. (Чехова узнавали везде, где бы он ни появился.) Но я не видел другого гения, который не обращал внимания на свой безмерный талант, даже не замечал его.

На десерт вы находите неприятные, но забавные биографические детали. «Третьего дня я был у Л. Н. Толстого, – пишет он Горькому. – Он очень хвалил Вас, сказал, что Вы „замечательный писатель». Ему нравятся Ваша „Ярмарка» и „В степи» и не нравится „Мальва»«. Как вы понимаете, в этом письме Горький обратил внимание только на последние три слова и так опечалился, что весь день не вставал с постели.

В этом месяце книжные полки послужили мне именно так, как должны. Дочитав Чехова, я припомнил вроде когда-то купленную книгу Джанет Малкольм, которая путешествовала по России по чеховским местам. Я ее нашел и прочитал. И с удовольствием прочитал. Иногда забываешь, но хорошие литературные критики могут умно писать не только о книгах, но еще о людях и жизни. Вот чудесное наблюдение, где она связывает свои эмоции от возвращения потерянной сумки с впечатлениями от поездки: «[Наш дом] там, где что-то происходит, где мы переживаем нечто новое... Только столкнувшись с мелкими дорожными неприятностями, мы выходим из транса праздного путешествия, снова чувствуя резковатый привкус реальности». Я, правда, никак не могу понять, почему она считает, что читать переписку Чехова с Ольгой Книппер – «сплошное удовольствие». Я, конечно, читал только письма самого Чехова, но, похоже, она превратила взрослого человека в вечно сюсюкающего младенца. «Милая моя, дуся», «Милый дусик мой», «Собака моя», «Собачка, милый мой песик», «Милая собака», «Милый мой зяблик», «Будь здорова, лошадка»... Господи, ну держи ты себя в руках! Ты же знаковая личность русской культуры.

За время недолгого брака Книппер и Чехов виделись редко (она играла в театре в Санкт-Петербурге, а он жил в Ялте), и Малкольм не без сожаления замечает, что знаменитым людям, живущим в обычном браке, нет нужды часто переписываться, и тем самым они лишают биографов ценного материала. Но судя по всему, стоит обязать супругов находиться рядом друг с другом 24 часа в сутки, 365 дней в году, если только у одного из них возникнет желание назвать другого в письме зябликом, лошадкой или собакой.

Однако Малкольм так захвачена своей работой, что в недостатках видит не недостатки, а удачные решения – или, по крайней мере, характерные черты. Есть такой пьедестал – я не знаю никого, кто бы его видел, но он точно есть, – на который можно забраться, и тогда люди уже не будут объяснять, что чего-то делать нельзя, что вы чего-то не умеете, зато они будут удивляться, как в вашей работе появилось нечто напоминающее бесполезную деталь. Это произошло с Бобом Диланом, о котором Кристофер Рикс написал книгу. Рикс анализирует песню, в которой ему не понравится одна рифма (что-то на уровне «кровь / любовь»), но в итоге он находит в ней глубочайший смысл, представляя ее как очередное свидетельство гениальности Дилана. Он даже не допускал такой мысли, что Дилан мог просто решить: «Ну и хрен с ним. Сойдет».

Малкольм делает похожую ошибку, хотя и более осознанно, рассуждая о «резких» и «необъяснимых» изменениях в характерах героев чеховских рассказов: «проходит время, и новаторство великого писателя перестают воспринимать как ошибку». Вы простите, я еще не дорос до того, чтобы воспринимать подобное новаторство, и мне хотелось бы попросить госпожу Малкольм уточнить, сколько именно времени должно пройти? Хотя бы навскидку. Полгода? Два года? Если честно, дольше мне бы ждать не хотелось.

Я достаточно давно знаком с Родди Дойлом. Его книги я читал еще до знакомства с ним, и его барритонская трилогия послужила для меня важным источником вдохновения, когда я только начинал писать: кто бы мог подумать, что такие по-доброму и искренне написанные книги могут оказаться столь сложными и умными? По крайней мере, на этом берегу Атлантики Дойл играючи изменил смысл такого явления, как «художественная литература». «Сыграй еще разок» – это вторая книга трилогии, начавшейся с романа «Звезда по имени Генри»; действие происходит в США в 1920-1930-х годах, а главный герой – Луис Армстронг, так что читал я эту книгу, слушая сборник его лучших песен.

Почитав статьи и интервью с Родди Дойлом за несколько недель, невольно вспоминаешь, что меньше всего критики жалуют писателей, которые пишут новые, совершенно не похожие на предыдущие произведения. Впрочем, еще хуже только писатели, которые пишут одно и то же. Один рецензент пожаловался, что раньше Дойл писал короткие книги, а теперь вот написал длинную; другой считал, что раз уж Дойл начал писать про Дублин, он не имеет права переносить действие в другой город; третий сетовал на то, что раньше его персонажами были дети, а теперь – взрослые. Все эти отзывы можно было сделать, ознакомившись с аннотацией, а не с самой книгой – двух строк синопсиса и указания количества страниц было бы достаточно. Уже невольно ждешь, что возмутится тем, что предыдущие романы автора можно было купить, а за новые просят целых семнадцать фунтов.

На самом деле он поступает так, как только и может поступать писатель: он пишет книги о чем хочет и как хочет. И у него возникло желание писать о самых разных вещах, развивать талант, который помог ему создать предыдущие тексты. Мне бы вряд ли пришло в голову читать писателей, которые думают иначе – за исключением Вудхауза, сто раз написавшего одно и то же. Так к чему же мы пришли? Пожалуй, примерно к тому, с чего и начинали. В этом и прелесть моей колонки.

ИЗ ПИСЬМА АНТОНА ЧЕХОВА БРАТУ НИКОЛАЮ.

Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это – твоя крайняя невоспитанность. Извини, пожалуйста, но vеritаs mаgis аmiсitiае[10]... Дело в том, что жизнь имеет свои условия... Чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди нее чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным... Талант занес тебя в эту среду, ты принадлежишь ей но... тебя тянет от нее, и тебе приходится балансировать между культурной публикой и жильцами vis-а-vis. Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить ее трудно, ужасно трудно!

Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять след<ующим> условиям:

1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних...

2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полеваевым, платить за братьев-студентов, одевать мать...

3) Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4) Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.

5) Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: «Меня не понимают!» или: «Я разменялся на мелкую монету! Я б<...>!!.», потому что все это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво...

6) Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако, восторг встречного в Sаlоn'е, известность по портерным... Они смеются над фразой: «Я представитель печати!!», которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили... Истинные таланты всегда сидят в потемках, в толпе, подальше от выставки... Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную...

7) Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой... Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы...

8) Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт... Спать с бабой, дышать ей в рот <...> выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и всё это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот <...> не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали... Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть не <...>, а матерью... Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они, только когда свободны, при случае... Ибо им нужна mеns sаnа in соrроrе sаnо[11].

И т. д. Таковы воспитанные... Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только «Пикквика» и вызубрить монолог из «Фауста». Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда...

Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля... Тут дорог каждый час...

Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть... Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать... хотя бы Тургенева, которого ты не читал...

<...> самолюбие надо бросить, ибо ты не маленький...

30 лет скоро! Пора!

Жду... Все мы ждем...

Твой А. Чехов.

Примечания.

1.

Dеus ех mасhinа – «Бог из машины» (лат.) – нарочито неожиданная развязка той или иной ситуации. – Здесь и далее примеч. пер.

2.

Джером Д. Сэлинджер. Симор: Введение (пер. Риты Райт-Ковалевой).

3.

Джонстаун – поселок в джунглях, где была создана колония религиозной секты «Народный храм», члены которой переселились туда из Калифорнии. В 1978 году свыше 900 колонистов совершили массовое самоубийство.

4.

Ч. Диккенс. Лавка древностей (пер. Г. Г. Кудрявцева).

5.

Ч. Диккенс. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим (пер. А. В. Кривцовой и Евгения Ланна).

6.

В этом месяце я накупил совершенно безумное количество книг и здесь перечислил не все, это лишь выборка. Если честно, я уже не первый месяц составляю списки купленных книг, немного кривя душой. До сих пор находятся книги, который я купил, не прочитал и не записал в список купленных. – Примеч. Автора.

7.

Мы, конечно, платим Нику Хорнби за статьи, но за упоминание издаваемого нами журнала мы ему не платили. – Примеч. ред. Журнала.

8.

Ч. Диккенс. Тяжелые времена (пер. В. Топер).

9.

Wеltsсhmеrtz – мировая скорбь (нем.).

10.

Vеritаs mаgis аmiсitiае – истина выше дружбы (лат.).

11.

Меns sаnа in соrроrе sаnо – в здоровом теле здоровый дух (лат.).