Луговая арфа.

Глава 1.

Когда я впервые услышал о луговой арфе? Задолго до той осени, когда мы попали на китайский дуб, и, конечно, именно Долли рассказала мне про арфу, ибо никто кроме нее не смог бы именно так определить это явление.

Когда выходишь из нашего городка по дороге, ведущей к церкви, очень скоро можно увидеть сверкающий на солнце холм, сложенный из ослепительно белых, как хорошо отполированная кость, плит и бурых, увядших под солнцем цветов – это Баптистское кладбище. Наша родня – Тальбо, Фенвики – похоронены на этом кладбище; моя мать здесь лежит рядом с моим отцом, и могилы остальных моих родственников, примерно двадцать или поболе, рассыпаны вокруг могил моих родителей, словно каменные корневища, отходящие от единого каменного дерева, а ниже этого холма растет целое поле индейской луговой травы, что меняет свой цвет в зависимости от сезона: пойдите и посмотрите на нее осенью, где-то в конце сентября, когда она становится красной, как закат солнца, когда алые тени от той травы, похожие на язычки пламени, словно дышат над ней и осенний ветер потихоньку перебирает увядшие засохшие листья этой травы, и вы услышите вполне доступную для человека музыку, музыку луговой арфы, чьи звуки – лишь чьи-то голоса. За этим полем начинается густая тьма Приречных лесов. Наверное, это случилось как раз в один из таких сентябрьских дней, во время нашего с Долли сбора корней, когда Долли сказала мне:

– Слышишь? Это луговая арфа, она может рассказать, напеть тебе какую-нибудь историю, и она всегда знает кучу историй о тех людях, что лежат на кладбище, о тех людях, что когда-либо жили в наших местах, и, когда мы умрем, арфа расскажет кому-нибудь и наши истории…

…После того как умерла моя мать, мой отец, коммивояжер, отдал меня на попечение своих кузин – Верины и Долли Тальбо, двух незамужних, уже в годах, сестер. До этого мне категорически запрещалось посещать их. По каким-то, никому не ведомым причинам Верина и мой отец не разговаривали друг с другом. Может быть, мой отец просил у нее однажды денег, а она отказала, или отец занял деньги, да так и не вернул долг. Но наверняка первопричиной их столь холодных взаимоотношений были деньги, поскольку ничто другое не влияло на них так сильно, как деньги. Особенно это касалось Верины, самой богатой персоны в городке. Аптека, галантерейный магазин, бензозаправочная станция, овощной магазин, здание под разные конторы, салоны и мастерские – все принадлежало ей, и управление всем этим добром, несомненно, наложило своеобразный отпечаток на ее характер.

Так или иначе, отец заявил как-то раз, что никогда его нога не переступит порог ее дома. Я помню, как он жестко и порой жестоко насмехался над сестрами Тальбо. И даже моя мать не выдерживала его уничтожающей критики относительно сестер, и в такие моменты она взывала к его стыду и совести и требовала прекратить насмешки над столь добрыми и безвредными женщинами. Я думаю, что они сильно любили друг друга, мои родители. Всякий раз, когда отец уезжал по делам, она плакала навзрыд. Отец женился на ней, когда ей было всего шестнадцать лет, и она не дожила до тридцати. В тот день, когда она умерла, отец, зовя ее, выкрикивая ее имя, разорвал на себе все одежды и выскочил совершенно голым на улицу.

А через день после похорон Верина пришла к нам. Я помню тот ужас, который меня охватил, когда я увидел ее, размеренно приближающуюся к нашему дому, – прямую и тонкую, как хлыст, привлекательную женщину с черными волосами с проседью, черными густыми бровями и родинкой на щеке. Она открыла парадную дверь и спокойно вошла. Сразу после похорон с отцом что-то случилось: он, похоже, решил разбить всю посуду, что у нас была в доме, и вообще все, что бьется. Причем делал он это без всякой видимой ярости или гнева, напротив, он крушил все спокойно, я бы сказал, тщательно, обдуманно. Он неспешно входил в гостиную, выбирал подходящую фарфоровую статуэтку или чашку, глядел на нее некоторое время задумчиво, а затем швырял ее об стену. Полы и лестницы дома были усыпаны битым стеклом и фарфором, разбросанными предметами кухонной утвари, а на перилах висела разорванная в клочья ночнушка моей матери.

Взгляд Верины лишь скользнул по всему этому беспорядку.

– Юджин, я хочу поговорить с тобой, – сказала Верина густым, холодным, официальным тоном, и отец ответил:

– Да, садись, Верина, я знал, что ты придешь.

В тот же день прибежала подружка Долли, Кэтрин Крик, чтобы упаковать мои вещи, а отец отвез меня в большое солидное здание в тени деревьев на Тальбо лэйн.

Когда я выбирался из машины, отец хотел обнять меня, но я в страхе перед ним вывернулся из его объятий, о чем сейчас горько жалею – через несколько дней, на пути в Мобайл, машину, на которой он ехал, неожиданно занесло и бросило вниз на пятьдесят футов в залив. И в следующий раз я его увидел уже, лежащим в гробу, с парой серебряных долларов для веса на его мертвых глазницах.

Помимо того, что я был мал по возрасту, я был мал ростом, и люди обычно не обращали на меня никакого внимания, но теперь они всегда показывали на меня пальцем – как печально, вот он, маленький, несчастный Коллин Фенвик! И я вовсю пытался выглядеть жалким, поскольку я знал, что у людей один вид мой вызывал умиление и симпатию и каждый в нашем городке обычно считал своим долгом угостить меня баночкой лимонада или пачкой печенья, и даже в школе, впервые за свои школьные годы, стал я получать хорошие отметки. Так что прошло достаточно много времени, прежде чем я приметил Долли Тальбо. И тогда я влюбился…

Представьте себе, что она испытывала, когда я впервые появился в ее доме – шумный и любознательный пацан одиннадцати лет от роду. Едва заслышав мои шаги, она старалась не попадаться мне на глаза, или же, когда не было возможности избежать встречи со мной, она как будто сворачивалась, уходила в себя, как большой цветок сворачивается в бутон. Она была из тех людей, что могут быть незаметными и как бы слиться с любым предметом в комнате, с тенью в дальнем углу, кто может сделать свое присутствие абсолютно незаметным. Она носила самую бесшумную обувь, скромнейшие девичьи платья до пят. Хотя Долли была старше Верины, она, казалось, была так же, как я, приживалкой в этом доме. Направляемые и удерживаемые силой личности Верины, мы, все остальные, как бы вращались каждый сам по себе в имении Тальбо.

На чердаке, где находилось что-то вроде хранилища старых манекенов из магазинов Верины, некоторые доски перекрытия были неплотно подогнаны друг к другу, и сквозь щели между ними я мог разглядывать сверху внутреннее убранство почти каждой комнаты. Комната Долли, в отличие от других помещений и комнат дома, набитых массивной, внушительных размеров мрачноватой мебелью, содержала лишь кровать, трюмо и кресло. Достаточно скромно, можно было подумать, что здесь живет прислуга, но одно лишь бросалось в глаза – все вокруг в комнате было раскрашено в кричаще розовый цвет, даже полы. Всякий раз, когда я шпионил за Долли, она обычно занималась одним из двух своих излюбленных занятий: либо она, стоя у зеркала трюмо, садовыми ножницами подстригала свои и без того короткие, рыжеватые, с проседью волосы, или же была занята тем, что выводила что-то карандашом на листах грубой бумаги фирмы Кресс, при этом имела обыкновение смачивать языком кончик карандаша, иногда выговаривая вслух некоторые предложения из того, что она писала. Как, например: «Не ешьте сласти типа конфет, а соль убьет вас наверняка».

Теперь я могу сказать вам, что она писала письма. Но сначала ее корреспонденция была для меня загадкой. Вдобавок ее единственной подругой была Кэтрин Крик, и больше никого Долли не хотела видеть и покидала дом лишь раз в неделю, когда они с Кэтрин ходили в Приречные леса, где собирали компоненты для какого-то снадобья от водянки, которое затем варилось и разливалось по бутылкам под руководством Долли. Позже я обнаружил, что у Долли есть клиентура по всему штату и именно своим клиентам она и писала нечто вроде инструкций по применению этого лекарства.

Комната Верины имела выход на комнату Долли через коридор и была оформлена как служебное помещение. Огромный письменный стол, стеллажи с гроссбухами, полки с папками. После ужина Верина обычно надевала зеленые наглазники и принималась за всевозможные подсчеты своих текущих операций, отдаваясь им всецело, допоздна, пока не погаснут фонари на улице, лишь мелькали с шелестом страницы ее бухгалтерских и прочих деловых книг.

Хотя Верина была в нормальных, дипломатически корректных отношениях со многими, у нее не было никаких мало-мальски близких друзей. Мужчины побаивались ее, а женщин она, казалось, побаивалась сама. Несколько лет тому назад она была очень привязана к молоденькой блондиночке Моди Лоре Мерфи, что проработала недолго на почте и вскоре вышла замуж за розничного торговца спиртным из Сент-Луиса. Верина страшно горевала тогда и публично заявляла, что жених никчемный человек. Однако для всех стало сюрпризом то, что она подарила новобрачным медовый тур на Гранд-каньон.

Моди и ее муж больше не вернулись в городок, они открыли бензозаправку у самого Гранд-каньона и время от времени посылали Верине свои фотографии. Верину эти фотографии радовали и печалили – бывали ночи, когда она не прикасалась к своим гроссбухам, а лишь сидела в кресле, обхватив руками голову и глядя на фотографии Моди, разбросанные по столу. Внезапно она могла смести их подальше от глаз и сновать затем по комнате, в возбуждении и не зажигая света, а потом вдруг раздавался ее крик, короткий, приглушенный, сдавленный, словно она споткнулась или упала в темноте. Попасть в ту часть чердака, что находилась над кухней, было наиболее трудно, ибо проход был забит тюками хлопка. Кухня представляла для моих шпионских наблюдений наибольший интерес – она была именно тем местом, где текла настоящая жизнь дома и где Долли проводила почти все свое время, болтая со своей подружкой Кэтрин Крик. Кэтрин Крик еще ребенком-сиротой была нанята для подсобных работ в доме мистера Юрая Тальбо, и так они и росли все вместе – сестры Тальбо и Кэтрин.

Они еще успели пожить на старой ферме Тальбо, которая сейчас стала железнодорожным депо. Кэтрин величала Долли не иначе как Долли-дорогушей, зато Верину она называла Той Самой. Кэтрин жила на задворках дома Тальбо, в маленьком домике с оцинкованной крышей, в домике среди подсолнухов и трилистников каролинских бобов. Она утверждала, что она индейская женщина, на что люди реагировали с затаенной ухмылкой, ибо Кэтрин была черна как ангелы Африки. Но тем не менее она настаивала на своем и даже одевалась как индианка – во всяком случае она носила бусы из бирюзы и накладывала на лицо огромное количество косметики. Большинство ее зубов уже бесследно исчезло, и во рту она постоянно держала кусок хлопковой набивки, которую жевала, и Верина выговаривала Кэтрин в том духе, что раз уж ты не можешь произнести ни одного отчетливого звука, то почему бы не пойти к доктору Крокеру и не вставить себе немного зубов! Так оно и было – понять Кэтрин было очень трудно, и Долли была единственным смертным, кто мог бегло переводить булькающую, приглушенную, сдавленную и жеваную речь своей подруги. Для Кэтрин достаточно было того, что Долли ее понимает – подруги всегда были вместе и все, что они хотели сказать, им нужно было говорить только друг другу: приложив свое ухо к щели в чердачном перекрытии, я мог слышать целые потоки их речи.

Чтобы залезть на чердак, необходимо было взобраться по лестнице в бельевой комнате, на потолке которой и находился чердачный люк. Однажды, когда я как обычно полез наверх, вдруг увидел, что люк уже открыт. Я вслушался и услышал над собой чье-то мягкое, сладкое, беззаботное бормотание. Эти звуки были сродни тем, что издают совсем маленькие девочки, играющие в одиночку, забывшие обо всем, и о своем одиночестве тоже. Я уже приготовился лезть обратно вниз, но бормотание прервалось и раздался голос:

– Кэтрин?

– Нет, Коллин… – ответил я, показываясь в проеме люка.

Я увидел Долли.

– Так вот куда ты ходишь – а мы-то думали… – протянула она слабым голосом. У нее были глаза сильной, одаренной личности – горящие, открытые, отсвечивающие стеклянным зеленым блеском, словно мятное желе.

Ее глаза изучали меня в полутьме чердака, испытующе, пристально, но в конце концов Долли поняла, что я не собираюсь причинить ей никакого вреда.

– Ты играешь здесь? Я говорила Верине, что тебе у нас будет одиноко, – сказала она и, пригнувшись, стала шарить руками в глубинах пустой бочки. – А теперь ты можешь помочь мне найти коралловый замок и мешочек с перламутровой разноцветной галькой, вон в той бочке. Я думаю, Кэтрин это понравится – чаша с золотой рыбкой на ее день рождения, когда-то у нас были всякие тропические рыбки, вот черти – они тогда ели друг друга, я помню тот день, когда мы покупали их, представляешь, нам пришлось отправиться в Брютон, а это 60 миль, до этого мне не приходилось так далеко ездить, и не знаю, придется ли… а вот смотри… вот он, замок.

Вскоре я нашел искомую гальку. Это были камешки разных цветов, похожие на конфетки-леденцы.

– Хочешь конфетку? – предложил я.

– О, спасибо, я люблю конфеты, даже если они на вкус как обычная галька, – отшутилась Долли.

…Мы стали друзьями – Долли, Кэтрин и я. Мне было одиннадцать, затем мне стало шестнадцать. Хотя ничего особенного не произошло за этот промежуток времени, но эти годы – мои самые любимые.

Я никогда никого не приводил домой и не хотел. Как-то раз я с одной девочкой ходил на выставку рисунков, и на обратном пути она спросила, может ли она зайти ко мне, просто чтобы выпить стакан воды. Если бы я был уверен, что ее действительно мучает жажда, то почему бы и нет, но в тот раз я знал наверняка, что она лишь ищет предлога войти в дом, что это лишь уловка, чтобы удовлетворить свое любопытство, поэтому я посоветовал ей потерпеть до дома. На что она сказала:

– Ну да… Все знают, что Долли Тальбо тронулась, так и ты такой же…

Вообще-то эта девчонка мне нравилась, но тем не менее я слегка отпихнул ее, на что она сказала, что ее брат еще разберется со мной, что он и сделал – как раз в уголке моего рта у меня теперь красуется шрам, оставленный ее братцем – он ударил меня бутылкой от кока-колы.

Я знал тогда, что говорили люди о нас: мол, Долли – это крест судьбы для Верины, мол, что-то неладное творится в доме. Может быть, может быть… Все равно это были сладкие годы…

Зимними деньками, как только я прибегал из школы, Кэтрин обычно открывала банку с вареньем, а Долли тут же ставила огромный кофейник на огонь и целый противень домашнего печенья в духовку, и, когда открывалась дверка печи, оттуда исходил горячий, не перебиваемый ничем аромат ванили. Так все и было благодаря Долли, которая предпочитала все сладкое и сдобное, как, например, кексы, булочки с изюмом, что-нибудь вроде печенья или пряников, да с помадкой, и при этом она терпеть не могла овощи, а из мяса признавала только куриные мозги – кусочек размером с горошину, который успевал растаять во рту, прежде чем почувствуешь вкус такого блюда.

На кухне благодаря печи и камину всегда было тепло. Зима приходила и покрывала своим голубым дыханием наши окна, и если бы сейчас какой-нибудь волшебник предложил мне подарок, я бы, не мешкая, выбрал бутылочку, в которой бы хранились звуки и голоса нашей кухни – наш смех, наши разговоры, приглушенный треск горящих дров в печи, а еще бутылочку с запахами – пряными и густыми запахами сдобы, доходящей в печи до готовности.

Тогда наша кухня была чем-то вроде гостиной: тканый коврик на полу, кресла-качалки, картины с изображением котят на стенах (от Долли), герань, что цвела круглый год, плавно скользящие сквозь арки волшебного подводного замка золотые рыбки в вазе-аквариуме на столе, покрытом клеенкой (рыбки – собственность Кэтрин). Иногда мы играли во всевозможные игры, головоломки, и Кэтрин обычно жульничала, чтобы победить. Или же иногда они помогали мне делать уроки – это была та еще умора. Что касается естествознания и вообще знания каких-либо природных моментов, Долли была на высоте: подобно пчеле, интуитивно знающей, в каком цветке больше всего нектара, она могла предсказать бурю за день, предсказать урожайность плодов на фиговом дереве, вывести тебя на грибную поляну, отыскать дикий мед или же найти укромно припрятанное гнездо фазана. Но что касается моих школьных предметов, она была так же невежественна, как и ее подруга Кэтрин.

Так, например, Долли выдавала следующее:

– Америка так и называлась Америкой еще до прихода Колумба, иначе откуда он знал, что это Америка?

На что Кэтрин отвечала, что Америка это лишь старое индейское слово. Из этой парочки Кэтрин была наиболее несносной, ибо она упрямо настаивала на своей правоте, и не дай Бог не записать в тетрадь то, что она утверждала, – она становилась жутко нервной и могла что-нибудь пролить или рассыпать в порыве возбуждения. Но мое терпение лопнуло окончательно, когда она заявила, что Линкольон был с большой примесью негритянской и индейской крови и в нем была лишь крохотная толика белой расы, – больше я ее не слушал: даже такой ученик, как я, знал, что это была ерунда. Но тем не менее я в неоплатном долгу перед Кэтрин: все дело в моем росте – тогда я был лишь на чуточку выше Бидди Скиннера, поговаривали, что он получал приглашения из всевозможных цирковых трупп, наверное, представлять карликов. Кэтрин уловила мою печаль и взялась выправить положение. «Все, что тебе нужно, – это лишь небольшое вытягивание», – приговаривала она. Она стала ежедневно тянуть мои руки, ноги, даже голову – так, будто это была и не голова вовсе, а недозрелое, неподатливое яблоко, не спешащее расстаться с ветвью-матерью. И как бы то ни было, ей удалось растянуть меня с 4,9 фута до 5,7 за два года, и доказательством тому – мои засечки роста, отмеченные ножом на дверях кладовой. Их можно увидеть на тех дверях даже сейчас… когда лишь ветер гуляет в мертвой печи и зима властвует безраздельно на некогда нашей кухне…

Несмотря на обычно, казалось бы, благотворный эффект трав Долли Тальбо на здоровье клиентов, нет-нет да и приходили от родственников больных письма, в которых помимо благодарностей в адрес Долли сообщалось также о том, что некий бедный кузен Белль или кто-либо другой предстал перед Богом – да покоится с миром душа его, и посему нужды в очередной партии лекарств от Долли уже не было. В такие моменты кухня погружалась в траур. Долли и Кэтрин начинали восстанавливать в памяти все детали истории болезни умершего клиента. Затем Кэтрин обычно со вздохом подводила черту: ну что ж, говаривала она, мы сделали все, что могли, милая Долли, но Бог имел свои виды на этого человека. Верина тоже умела привнести печаль на кухню новыми порядками, налагаемыми на нас, или взывая к жизни старые: сделайте то, не делайте это, прекратите, начните и все в том же духе, словно мы трое представляли собой старые расстроенные часы, которые надо было постоянно контролировать и сверять с размеренностью и порядком ее часового механизма, и горе, если у нас что-то было не так – Верина спуску нам не давала. В такие минуты, заслышав шаги Верины, Кэтрин тянула недовольно – вот она, Та Самая, идет… на что Долли довольно нервно реагировала – тихо! молчим! И, казалось, что не Кэтрин она принуждала к тишине, а свой внутренний протест, готовый вот-вот вылиться наружу. Я думаю, что Верина в глубине души хотела стать частью той, нашей кухни, стать своей, но уж слишком глубоко укоренилась в ней привычка быть «мужчиной» в доме, среди женщин и детей, к сожалению, ее единственным способом хоть как-то контактировать с нами было жесткое отстаивание прежде всего своих интересов: «Долли, избавься от этого котенка, у меня астма! Кто из вас оставил воду в ванне открытой? Кто из вас сломал мой зонт?» – и так далее. Ее желчь в такие минуты словно растекалась по всему дому, как горький туман… Вот идет Та Самая!.. тихо!.. молчим!..

Раз в неделю, в основном по субботам, мы отправлялись в Приречные леса. Наше пребывание там затягивалось на целый день, поэтому мы брали с собой вдоволь еды: жареного цыпленка, дюжину круто сваренных яиц, сладкие пироги с помадкой. С пустыми мешками из-под пшеницы, по одному на каждого, мы отправлялись в путь по церковной дороге, мимо кладбища, по лугу индейской травы в наш лес. Как раз при входе в лес рос китайский дуб в форме вилки, так что казалось, будто это два дерева, два брата-близнеца росли вместе, причем ветви деревьев настолько тесно сплелись друг с другом, что по ним при соответствующей сноровке можно было перебраться с одного дерева на другое. И в одном месте эти ветви представляли собой не что иное, как дерево-дом – просторная крепкая структура, напоминающая небольшой плот в море зеленой листвы. По-видимому, это сооружение не в малой степени было искусственного происхождения, поскольку на нем еще сохранились кое-где несколько небольших досок, прибитых к толстым ветвям, а те ребята, что приложили руку к созданию этого чуда, если все еще были живы, теперь скорей всего пребывали в весьма почтенном возрасте: где-то пятнадцать или двадцать лет прошло с тех пор, когда Долли впервые наткнулась на это дерево, а затем прошло не менее четверти века, прежде чем она представила меня этому дому-дереву. Перемещаться по нему было так же легко, как по ступеням, – под рукой всегда были сучья и ветви служили надежными поручнями и опорами. Даже Кэтрин с ее габаритами ниже пояса и ревматизмом не испытывала никаких затруднений при лазании по дереву. Но все равно она не любила дерево так, как любила его Долли, приговаривая, что и доски подгнили, да и гвозди проржавели настолько, что вот-вот переломятся пополам. Долли и меня научила любить это дерево, научила понимать его, чувствовать его.

Обычно мы складывали наш провиант на дереве и, разделившись, уходили вглубь леса, каждый со своим мешком для сбора лекарственных трав, листьев, каких-то странных кореньев. Ни я, ни Кэтрин не знали конкретный состав снадобий, ибо Долли держала рецептуру их изготовления в тайне, более того, Долли не разрешала нам даже глядеть на содержимое ее мешка, за этим она всегда строго следила, словно это и не травы были вовсе в мешке, а заколдованный принц.

Откуда у Долли был этот секрет врачевания? Долли рассказала нам однажды следующую историю:

– Как-то раз, очень давно, когда мы были детьми (у Верины еще не выпали молочные зубы, а Кэтрин была ростом с оградку), в городке остановился цыганский табор, тогда их была тьма, не то что сейчас… Они приходили каждую весну неожиданно и кучами селились у дороги, у леса. Но наши люди терпеть их не могли, и наш папа, твой прадядя Юрая, как-то сказал, что пристрелит первого попавшегося цыгана, если увидит его в нашей усадьбе или на наших землях, так что я держала язык за зубами всякий раз, когда видела, как цыгане набирают воду из ручья на наших землях или собирают зимние орехи-пеканы в наших садах. В тот вечер я пошла в коровник поглядеть на нашу корову, которая только что отелилась, и там, в коровнике, я увидела цыганок – двух старух и одну еще молодую женщину. Молодая цыганка лежала голая на полу в куче кукурузных листьев. Когда они увидели, что я не испугалась и не собираюсь бежать и звать взрослых, одна из старых цыганок попросила меня помочь со светом. Я пошла домой за свечой, а когда вернулась, в руках этой женщины уже висел вниз головой маленький, красный, орущий ребеночек, а другая старуха доила тем временем нашу корову. Я помогла цыганкам выкупать новорожденного в теплом молоке, а потом завернуть его в шарф, после чего одна старая цыганка взяла мою руку в свою и сказала: «Я подарю тебе особый дар – заклинание, а также магический состав снадобья из трав, их нужно найти в лесу». Она рассказала мне, как готовить это снадобье: вари дочерна и дочиста и получишь от водянки вар. Утром они ушли… Я искала их в чистом поле и на дорогах, но они исчезли, и лишь заклинание осталось в моей голове.

Перекликаясь друг с другом, мы работали до полудня в разных частях леса. Ближе к полудню с мешками, наполненными всевозможными кореньями и корой всяких деревьев, мы взбирались на свое дерево-дом и готовились к обеду. Воду мы брали из ручья и хранили в глиняном кувшине, а в холод мы обычно согревались горячим кофе из термоса. А затем, когда с едой было покончено, вытирали руки зелеными пучками листьев. Затем мы гадали на лепестках, болтали ни о чем – казалось, что мы плывем на нашем плоту сквозь зелень листвы в послеполуденное время. И мы всецело принадлежали нашему дереву, мы были его неотъемлемой частью, как под солнцем листья, подернутые желтизной…

…Раз в год я прихожу в тот дом на Тальбо лэйн и брожу по двору. Вот и вчера я был здесь и наткнулся на старый, почерневший от времени таз – он лежал одиноко и всеми заброшенный, опрокинутый, среди поляны сорняков, чужеродное тело в зелени – как черный метеорит… Долли…

…Обычно у этого таза колдовала Долли, подкидывая травы и корешки из наших мешков в кипящее варево цвета табачной жвачки, подмешивая и перемешивая его остатками веника. Перемешивание она никому не доверяла, а я и Кэтрин, стоя поодаль, словно прилежные ученики сказочной волшебницы, наблюдали за магией приготовления чудесного снадобья. Долли привлекала нас к конкретному труду позже, в финальной стадии, когда надо было разливать средство по бутылкам, и то лишь потому, что содержимое бутылок обычно испускало какой-то газ и обычные пробки довольно скоро вылетали под давлением, вот тут-то и требовались мои руки – я сворачивал затычки из туалетной бумаги.

Продажи в среднем составляли примерно шесть бутылок в неделю, по два доллара за бутылку. Выручка, по заверениям Долли, принадлежала всем нам троим, и эти деньги мы расходовали мгновенно – для этого пользовались рекламой, размещаемой в журналах: займись резьбой, Парчези, игры для взрослых и детей, гранатомет для любого. Как-то раз мы заказали учебник французского языка – это была моя идея, нам нужно было иметь свой язык, язык, который бы не понимали Верина и все остальные. Долли хотела осилить его, но «Passez moi a spoon»1 было все, на что она оказалась способной. А Кэтрин довольствовалась лишь фразой «Je suis fatigue»2 – больше она не раскрывала эту книгу, заявляя, что с нее и этого достаточно.

Верина часто говорила, что могут возникнуть проблемы, если кто-нибудь отравится нашим снадобьем, но в остальном она не проявляла к нему никакого интереса. Как-то раз мы подсчитали наши доходы и обнаружили, что заработали достаточно денег даже для выплаты подоходного налога. Вот тогда-то Верина и начала задавать вопросы: деньги для нее были чем-то вроде охотничьей тропы, здесь она, как бывалый охотник, не упускала никакой мелочи из вида. Ее сразу заинтересовал и состав препарата, и технология его изготовления, на что Долли, польщенная неожиданным вниманием Верины к ее делам, хихикая, смущаясь, сказала Верине, мол, тут нет ничего особенного.

Поначалу показалось, что Верина просто махнула рукой на все это дело, но очень часто за обеденным столом ее взгляд испытующе и изучающе останавливался на Долли, и как-то раз, когда мы занимались во дворе своим обычным делом по приготовлению снадобья, я взглянул на окна и вдруг увидел в проеме Верину, следящую за нами… и я вдруг понял, что в ее голове родился какой-то очередной деловой замысел… но она не торопила события аж до самой весны.

Дважды в год, в январе и августе, Верина отправлялась в Сент-Луис или Чикаго за покупками. Тем летом, когда мне исполнилось шестнадцать, она как обычно поехала в Чикаго и вернулась через две недели с человеком по имени доктор Моррис Ритц. Все недоумевали: кто такой был этот доктор Моррис Ритц? Он носил галстук, завязанный узлом, и яркие кричащие костюмы, у него были синие губы и маленькие глазки-буравчики. И вообще он выглядел, как подлая мышь из детской сказки. Говорили, что он поселился в лучшем номере отеля Лола и на обед заказывал стейк в кафе Фила. По улице он шествовал, кивая каждому прохожему, но друзей в городке себе не завел. Так и ходил сам по себе и признавал лишь компанию Верины, которая, впрочем, никогда не приглашала его домой и никогда не упоминала его имени, пока, наконец, Кэтрин как-то не нашла в себе наглости и не спросила: «Мисс Верина, кто этот смешной господин доктор Моррис Ритц?» – на что Верина, побледнев, отвечала: «Ну, допустим, он и наполовину не смешнее некоторых».

Самые разные, в основном скандальные слухи пошли о Верине и ее взаимоотношениях с этим маленьким евреем из Чикаго, что был на двадцать лет моложе ее. Поговаривали, что у этой пары было даже нечто вроде свидания на старом, уже заброшенном консервном заводе. Правда это или нет, но что бы ни говорили о них, они действительно ходили туда, по крайней мере в том направлении. В сторону завода, что бездействовал уже целое поколение… Затем, в начале сентября, через объявления в газете «Курьер» мы впервые узнали, что Верина выкупила тот старый заводик, но в газете мы не нашли ни слова о том, что Верина собирается с ним делать. Вскоре после этого события Верина приказала Кэтрин приготовить пару цыплят, поскольку доктор Ритц собирался к нам в гости на воскресный обед.

За все время моего пребывания в этом доме мистер Ритц был единственным человеком, удостоенным столь высокой чести пообедать в доме на Тальбо лэйн. Это было действительно событием… Кэтрин и Долли изрядно потрудились, выбивая пыль поколений из ковров, таская фарфор с чердака, отмывая все комнаты душистой смесью с ароматом лимона и цветов. На тот торжественный обед к столу должны были быть поданы жареные цыплята и ветчина, английский горошек, батат, рулеты, банановый пудинг, два сорта тортов и мороженое-ассорти. В воскресенье перед обедом Верина пришла проконтролировать убранство стола: в центре него стояла ваза желто-оранжевых роз и по всему периметру сверкало столовое серебро семейства Тальбо, из-за его обилия казалось, что стол накрыт для дюжины гостей, но на самом деле место было на двоих. Верина подсуетилась и поставила еще один набор, на что Долли, поняв мысль Верины, но не желая сдаваться, сказала вяло, что ж, если Коллин хочет разделить компанию гостей, то он может обедать за этим столом, а лично она собирается провести время на кухне вместе с Кэтрин. Верина перешла в атаку:

– Не морочь мне голову, Долли, это очень важно, Моррис хочет встретиться сегодня именно с тобой, и еще, постарайся держать голову повыше, а то от одного твоего вида меня воротит.

Долли была напугана до смерти: она тут же затаилась, как мышь, в своей комнате, и, спустя довольно внушительное время, после того как прибыл гость, меня послали за ней. Она лежала на своей розовой кровати с мокрой тряпицей на лбу, а рядом сидела Кэтрин. Кэтрин прихорошилась: на ее лице уже лоснились румяна, а ее рот был забит еще большим куском хлопкового жмыха.

…Долли в ситцевом платье, привезенном Вериной из Чикаго, села на край кровати, но тут же снова упала плашмя на кровать.

– Если бы Верина знала, как мне жаль… – прошептала она беспомощно.

Мне ничего не оставалось, как сказать Верине, что Долли больна. Верина решила проверить, так ли это, и устремилась к Долли, и я был оставлен один на один с доктором Моррисом Ритцем.

Жутким типом он оказался, скажу я вам.

– Так тебе шестнадцать? – сказал он и подмигнул мне сначала одним, а затем и другим глазом. А глазки у него при этом были нагловатые. – Развлекаешься-то хоть? А, парень? Попроси старую даму взять тебя с собой в Чикаго, там-то есть где развлечься! – сказал он, щелкнул пальцами и прищелкнул каблуками своих щегольских туфелек, словно под ударный ритм какой-то водевильной мелодии: похоже, он когда-то танцевал чечетку или продавал газировку, вот только его чемоданчик-"дипломат" говорил о более серьезной деятельности его обладателя.

Я ломал голову: каким же это он был доктором, в какой сфере, и этот вопрос я уже был готов задать Верине, возвращающейся под руку с Долли.

Доктор Ритц тут же подскочил к смущенной и оробевшей Долли и принялся так неистово и горячо трясти ее руку, что бедная женщина чуть не потеряла равновесие.

– Это класс, мисс Тальбо, встретить вас! – воскликнул он, поправляя свой галстук.

Мы сели за стол, и Кэтрин вскоре подала цыплят. Она обслужила сначала Верину, затем Долли, и, когда подошла очередь доктора, она сказала, непонятно к кому обращаясь:

– По правде говоря, все, что мне нравится в цыпленке, так это его мозги, не считаешь ли ты, что им место на кухне, мамочка?

С этими словами она вперилась взглядом в тарелку так, что ее глаза, казалось, пошли вкось. Ее рот был по-прежнему набит хлопковым кляпом, и она все же выдавила, уже обращаясь к Ритцу:

– Долли заберет мозги.

Ритц ничего не мог понять из того, что она говорила.

– Ох уж этот южный акцент… – протянул он в смятении.

– Она говорит, что мозги на моей тарелке, – сказала Долли, густо краснея. – Позвольте мне передать вам их, – добавила она.

– Да не стоит… впрочем, если вас не затруднит…

– Да ее это нисколько не затруднит, – вмешалась Верина. – Все равно она ест только сладости. Долли, поешь, пожалуйста, этот банановый пудинг.

Доктор Ритц стал чихать и мямлить:

– Все эти цветы… розы… у меня застарелая аллергия…

– О Боже! – вскрикнула Долли и, видя возможность улизнуть на кухню, схватила вазу с розами, но ваза выскользнула из ее рук и упала прямиком в чашу с подливкой, а брызги подливки – на нас. – Вот видите… видите?! Это безнадежно… – сказала она, и в глазах ее заблестели первые слезы.

– Ничего нет безнадежного, Долли. Сядь и доешь свой пудинг, – посоветовала Верина гробовым тоном. – Затем добавила: – Кроме того, у нас для тебя припасен сюрприз. Моррис, покажи Долли те этикетки.

Бормоча что-то про себя, доктор Ритц перестал счищать подливку со своих рукавов и направился в холл, откуда он вернулся со своим чемоданчиком. Его проворные пальцы пробежали по кипе бумажных листов и выудили какой-то большой конверт, который он тут же передал Долли.

В конверте оказались яркие треугольные этикетки с оранжевыми надписями: «Средство против водянки от Цыганской Королевы», смазанная картинка женщины с банданой на голове и большими золотыми серьгами.

– Высший класс, не правда ли?! – сказал Ритц. – Сделано в Чикаго, мой друг нарисовал это, а уж он-то настоящий художник…

Долли озадаченно просмотрела этикетки.

– Нравится? – спросила Верина.

– Я не понимаю… – протянула Долли нерешительно.

– Неужели?! – сказала Верина, криво усмехаясь, и добавила: – Достаточно ясно! Я рассказала ту твою давнюю историю мистеру Ритцу, и он придумал это чудесное название.

– «Средство против водянки от Цыганской Королевы»: название запоминающееся, здорово будет смотреться в рекламе, – сказал доктор Ритц.

– Мое снадобье?! – Долли все еще оставалась спокойной. – Но мне не нужны никакие этикетки, у меня есть свои!

Ритц прищелкнул пальцами:

– Да ты посмотри, скажи, правда, здорово?! Мы можем напечатать этикетки, используя твой почерк!

– Мы уже потратили уйму денег, – жестковато отреагировала Верина и обратилась к Долли: – Моррис и я собираемся в Вашингтон на этой неделе, чтобы оформить авторское право на лекарство, естественно, мы представим тебя как изобретателя. А теперь самое главное, Долли, ты должна сесть спокойно и написать нам полный состав этого средства.

У Долли едва челюсть не отвисла: она резко приподнялась из-за стола, подняла голову и, беспрестанно моргая, глядя на доктора Ритца и Верину, тихо сказала:

– Так не пойдет.

Затем она встала из-за стола и направилась к выходу, и там, уже держась за ручку двери, повторила:

– Так не пойдет. У тебя нет на это никаких прав, Верина, а у вас, сэр, и подавно.

Я помог Кэтрин убрать со стола: смятые розы, так и не разрезанный торт, нетронутые фрукты.

Верина и ее приятель покинули дом вместе: из окна кухни мы видели, как они шли вместе по направлению к центру города, постоянно кивая или покачивая головами, обсуждая что-то.

Тогда мы разрезали торт и понесли его к Долли.

– Тихо, тихо, молчим, – приговаривала Долли, когда Кэтрин стала распространяться насчет Верины. Но казалось, что ее внутренний тихий протест начал принимать какие-то четкие, осязаемые формы, такие, что их надо было подавить в корне, не дать им выплеснуться наружу, и поэтому ее голос звучал решительнее и жестче, когда она просила нас быть тише, тише, тише, – причем даже Кэтрин заметила ту разницу: она обняла покрепче свою подругу, приговаривая те же слова:

– Тише, тише, успокойся…

Слегка успокоившись, мы затем провели весь день в наших излюбленных играх. Затем мы принялись гадать.

Верина вернулась уже в сумерках. Мы слышали ее шаги в холле, она вошла к нам, не постучавшись, и Долли, что как раз была занята тем, что предсказывала мою судьбу и остановилась на самом интересном месте, накрепко вцепилась в мою руку.

Верина сказала:

– Коллин, Кэтрин, вы можете идти…

Кэтрин хотела последовать за мной по чердачной лестнице, но вспомнила вдруг, что она в своем выходном платье, так что мне пришлось лезть на чердак одному. Там, на чердаке, была внушительная щелочка, которая давала прекрасный обзор розовой комнаты Долли, но Верина, как назло, встала как раз под эту щель, закрывая мне обзор своей шляпой, которую она так и не сняла после прогулки с доктором Ритцем. Это была чудная шляпа, декорированная целлулоидными фруктами.

– Вот факты, Долли, – говорила она. – Две тысячи за заводик, Биллу Тэйтуму и четырем плотникам, работающим сейчас там за восемьдесят центов в час, семь тысяч долларов за оборудование, что я уже заказала, и это не говоря о том, каких денег стоит такой специалист, как Моррис Ритц… А почему?! Да все же ради тебя!

– Все для меня?! – вопрошала с некоторой грустью Долли. Я видел лишь движущуюся тень Долли. Она неслышно, медленно сновала из угла в угол комнаты. – Ты одной плоти со мной, и я люблю тебя, в глубине души я очень люблю тебя, и я хотела бы доказать тебе это, но отдать тебе то единственное, что я когда-либо имела, именно мое, не чье-нибудь, а мое, – и оно сразу станет безраздельно твоим. Пожалуйста, Верина, пойми меня! – Голос Долли задрожал. – Это единственная вещь в моей собственности.

Верина наконец включила свет.

– О чем ты говоришь, Долли?! – Голос Верины звучал непривычно горько и едко: – Все эти годы я работала как проклятая: чего я тебе недодала?! Этот дом, тот…

– Ты дала мне все… – мягко прервала ее Долли. – И Коллину, и Кэтрин, всем нам, но ты не даешь нам самостоятельно жить, принимать решения: мы лишь приятная декорация для тебя в этом доме, не так ли?

– Приятная декорация?! – отбрасывая шляпу, переспросила Верина. Она густо покраснела. – Ты и эта твоя бормочущая дура! Тебя, кстати, никогда не задевало то, что я никого никогда не приглашала в дом?! А все потому, что мне было стыдно за вас! Вспомни, что произошло сегодня!

Я слышал, как вздохнула Долли.

– Прости, Верина, – сказала она очень тихо. – Честно говоря, я всегда считала, что в этом доме есть место и для нас, что мы хоть чуточку нужны тебе. Но теперь все ясно, Верина. Мы уходим…

Теперь вздохнула Верина:

– Бедная Долли, бедняжка! Ну и куда же ты уйдешь?

Ответ пришел после совсем недолгих раздумий, едва слышный, как шелест крыльев моли:

– Я знаю место.

Позже, когда я уже был в постели и ждал, чтобы пришла Долли и как всегда поцеловала меня на ночь, я думал о ветре. Моя комната находилась в дальнем углу дома, за гостиной, а когда-то в ней проживал сам Юрая Тальбо, и после того как Верина привезла его с фамильной фермы, здесь же он и встретил свою смерть, страдая старческим слабоумием, даже не осознавая, где он находится.

И даже спустя много лет запах застарелой мочи и табака все еще держался в матрасах, в платяном шкафу, и на полке в том шкафу хранилось то единственное, что он решил забрать с собой с фермы. Это был маленький желтый барабан: будучи еще подростком как раз моего возраста, он, барабанщик в полку Дикси, маршировал, стуча в этот барабан и исполняя бравые солдатские песни. Долли говорила, что еще когда она была девочкой, ей нравилось просыпаться по утрам, зимой, под пение своего отца, деловито снующего по дому, разжигающего печь, а потом ей приходилось слышать эти песни и после его смерти – на лугу с индейской травой. Но Кэтрин возражала в такие моменты: нет, это ветер, говорила она, на что Долли отвечала, что ветер – это мы: он собирает, хранит наши голоса, а затем, спустя какое-то время, играет ими, посылая их сквозь листья деревьев и луговые травы, – клянусь, я слышала пение папы, говорила она.

В такую ночь, думал я, лежа в кровати в тот сентябрьский вечер, осенний ветер наверняка шелестит по уже красной траве того луга, взывая к жизни голоса давно ушедших, и среди тех голосов, наверное, был и голос того старика, в чьей кровати я сейчас лежал…

Так я и заснул с этими мыслями и проснулся от ощущения ее присутствия подле меня, но уже наступило утро, и утренний свет в окне начинал разгораться с такой яркостью, как начинают расцветать цветы по утрам, и где-то вдали голосили петухи.

– Тихо, Коллин, – прошептала Долли, наклоняясь надо мной. На ней были зимний шерстяной костюм и шляпа с вуалью, что как бы обволакивало ее лицо в тумане. – Я лишь хочу, чтобы ты знал, куда мы направляемся.

– На китайское дерево, – сказал я, и мне показалось, что все это происходит во сне.

Долли кивнула в знак согласия:

– Да, туда, на время, пока мы не придумаем что-нибудь… – Тут она увидела, как испуган и возбужден я, и провела своей рукой по моему лбу.

– Ты и Кэтрин?! А как же я?! – закричал я. – Вы не можете уйти без меня!

Пробили городские часы. Казалось, она только и ждала, когда пробьют часы, чтобы решиться на что-то важное. Пробило пять, и я мгновенно выскочил из кровати и стал одеваться. Долли смирилась:

– Только не забудь расческу.

Кэтрин встретила нас во дворе, она сгибалась под тяжестью большого клеенчатого свертка за ее плечами. Глаза ее были опухшими, должно быть, она плакала перед побегом, а Долли, непривычно спокойная в такой момент и уверенная в себе, сказала:

– Это неважно, Кэтрин, мы можем послать кого-нибудь за твоими рыбками, как только найдем подходящее место.

Наконец, мы тихо прошмыгнули под закрытыми окнами Верины, затем также неслышно проскользнули сквозь ворота. Какой-то пес облаял нас, но сама улица была пустынна и никто не видел, как мы прошествовали по всему городу, разве что нас мог видеть какой-нибудь страдающий от бессонницы бедолага из зарешеченных окон местной каталажки. Мы достигли луга с индейской травой как раз одновременно с солнцем. Вуаль Долли всколыхнулась от набежавшего легкого утреннего ветерка, и пара фазанов взмыла ввысь прямо перед нами. Китайское дерево представляло собой сентябрьскую чашу, переливающуюся золотистым и зеленым цветом.

– Мы разобьемся здесь как пить дать, шеи себе свернем, – запричитала Кэтрин, мы с Долли молчали, а дерево, встряхнув легонько листвой, окатило нас капельками утренней росы.

Глава 2.

Если бы не Райли Хендерсон, я сомневаюсь, что кто-нибудь нашел бы нас, по крайней мере так скоро, на нашем дереве.

Кэтрин прихватила с собой остатки воскресного обеда, и мы мирно, беззаботно сидели на дереве, наслаждаясь завтраком. Вдруг где-то недалеко сухо щелкнул ружейный выстрел. Мы так и замерли на местах с остатками пищи, наглухо застрявшими в наших глотках. Когда мы, наконец, отдышались, то увидели охотничьего пса, которого вел Райли Хендерсон. У Хендерсона на плечах покоилось охотничье ружье и через все тело, наискосок, висела гирлянда из мертвых белок, из которых все еще сочилась кровь. Долли опустила свою вуаль, как будто она хотела тем самым слиться полностью с листвой дерева. Райли остановился совсем неподалеку от нас и просто так, из баловства, снял ружье с плеча и стал целиться наугад, поводя дулом из стороны в сторону, не видя нас, но тем не менее в нашу сторону, как будто ожидая, что какая-нибудь мишень нет-нет да и появится на дереве. Эта ситуация совсем не устраивала Кэтрин, и она крикнула из своего укрытия:

– Райли Хендерсон! Не вздумай стрелять в нас!

Дуло Райли описало крутую дугу, он вздрогнул, сделал полный оборот вокруг своей оси, его мертвые белки взмыли вверх на какое-то время и тут же опали, удерживаемые веревкой. Затем он увидел нас наконец и прокричал в ответ:

– Привет, Кэтрин Крик, и вам здрасьте, мисс Тальбо! А что вы там делаете наверху? Рысь загнала?

– Нет, просто сидим, – торопясь, ответила Долли, словно боясь, что я или Кэтрин опередим ее. – Неплохой улов белок у тебя, как я погляжу, – продолжила она.

– Возьмите парочку, – сказал Райли, отвязывая ровно двух белок из своей коллекции. – У нас они вчера были на ужин, мясо довольно нежное, скажу я вам. Подождите минуту, я сам подам вам их наверх.

– Не надо, Райли, просто положи их на земле.

Но он сказал, что на земле до белок могут добраться муравьи, и после этих слов полез на дерево.

Его голубая рубашка была забрызгана кровью, и капли крови также были и в его светлых волосах, от него исходил запах пороха, и его приветливое лицо было покрыто плотным загаром.

– Черт возьми! Да это настоящее дерево-дом! – воскликнул он, взобравшись к нам и притопывая на одной из досок, словно испытывая ее на прочность. – Это ты построил, Коллин? – спросил он, и меня окатило теплой волной возбуждения – неужели он назвал мое имя?! Я-то считал, что он меня вовсе не знает! Хотя я-то его знал.

В нашем городке ни о ком не говорили так много, как о Райли Хендерсоне. Старики говорили о нем с придыханием, а мы, молодежь, характеризовали его как обычного и тяжелого нравом парня – но так мы говорили только из-за того, что он позволял нам лишь завидовать ему, не давая нам при этом ни малейшей возможности быть его друзьями, ни малейшей возможности любить его и восхищаться им.

…Райли Хендерсон родился в Китае, где его отец, миссионер, был убит во время каких-то местных волнений. Его мать была из нашего городка, и ее имя было Роуз, я, хоть и не видел ее лично, от старших слышал, что она была очень привлекательной женщиной, пока не начала носить очки, к тому же она была очень богата, получив от своего дедушки хорошее наследство. Она вернулась из Китая с тогда уже пятилетним Райли и двумя девочками, что были еще меньше. Она с детьми поселилась у своего брата, рыхлого холостяка с кожей айвового цвета, Хораса Холтона. В последующие годы с Роуз стало происходить что-то неладное – то она угрожала начать судебный процесс против Верины за якобы «севшее» после стирки платье, что она ранее купила в магазине Верины; то заставляла Райли прыгать на одной ноге по всему двору и цитировать при этом таблицу умножения, или же, напротив, она могла совсем забросить Райли и нисколько не интересоваться его жизнью, и когда священник-пресвитерианец попробовал урезонить ее, чтобы она обратила внимание на собственных детей, она заявила, что ненавидит своих детей и жалеет о том, что они не мертвы. И, скорее всего, она была абсолютно искренна – в одно Рождественское утро она заперлась в ванной вместе со своими маленькими дочерьми и пыталась утопить их в корыте – говорили, что Райли вмешался как раз вовремя, разрубив на куски деревянную дверь ванной, хотя это довольно тяжело было бы для девяти-десятилетнего пацана, каким бы крепким он ни был.

Но так или иначе, после этого Роуз была помещена в одно из соответствующих учреждений на побережье Мексиканского залива – и, наверное, она до сих пор там и живет: по крайней мере, я никогда не слышал о ее смерти от обитателей городка.

А Райли так и не смог ужиться со своим дядей. Как-то ночью он угнал «олдсмобил» Хораса Холтона, чтобы поехать на танцы со своей подружкой Мэйми Кертис, что была той еще девахой, на пять лет старше Райли, которому на то время и было-то всего лет пятнадцать. Хорас, прознав, что Райли на танцах в одном из танцевально-увеселительных заведений, решил наказать племянника и преподать тому урок, для чего он вызвал шерифа и потребовал, чтобы Райли посадили в кутузку. Но Райли на той вечеринке сказал шерифу, что тот не того ищет, и в продолжение зрелища, прямо перед всей толпой обвинил своего дядю в том, что последний будто бы приворовывает деньги у своей недееспособной сестры и, соответственно, у ее детей – у самого Райли и у его двух сестер. Райли предложил разобраться тут же, на месте, он вызвал Хораса на поединок, и, когда перетрусивший дядя отказался, Райли просто подошел к дяде и хорошо влепил ему кулаком прямо в глаз. Шериф забрал Райли в кутузку, но судья Кул, давний приятель Роуз, начал нормальное, беспристрастное расследование и обнаружил, что Хорас действительно потихоньку перекачивал деньги Роуз на свой собственный счет. И Хорасу просто пришлось упаковать чемодан и быстренько уехать в Новый Орлеан, где, как мы потом слышали, он устроился на пароход романтических путешествий по Миссисипи, скрепляя браком влюбленные пары.

С тех пор Райли стал сам себе хозяином. Одолжив денег в счет причитающегося ему в скором времени наследства, он купил себе красную спортивную машину и гонял по окрестностям, усадив обычно рядом с собой какую-нибудь местную потаскушку. Практически все женщины легкого поведения нашего города побывали в его машине, из лиц женского пола единственными порядочными девушками, когда-либо садившимися в его машину, были его сестры – он катал их по воскресеньям, спокойно, чинно…

Его сестры были привлекательны, но веселья у них тогда было маловато, ибо они постоянно были под жестким надзором со стороны Райли и парни не осмеливались даже близко подходить к ним. Преданная служанка-негритянка вела в доме домашнее хозяйство, а так они жили одни. Одна из сестер, Элизабет, училась в школе в моем классе, и училась на отлично – одни пятерки. Сам Райли школу бросил, но тем не менее он не стал одним из городских бездельников-лоботрясов и даже не общался с таким сортом людей: обычно днем он рыбачил или охотился, будучи неплохим плотником, подправил и подремонтировал кое-что в старом родовом доме Холтонов, кроме того, он был неплохим механиком – так он сам собрал какую-то диковинную автомобильную сирену, что сигналила, как паровозный сигнал-свисток, и по вечерам этот звук был весьма отчетливо слышим, когда он, как обычно, гонял на своей машине куда-нибудь на танцы в соседний городок. Как я хотел, чтобы он был моим другом! И в принципе, это было возможно, поскольку он был всего на пару лет старше меня. Но я могу припомнить лишь один-единственный случай, когда он вообще заговорил со мной – в щегольских белых фланелевых брюках, он заявился к нам в аптеку-магазинчик Верины (где я иногда по субботам помогал персоналу в подсобных работах) прямо с танцев в местном клубе и спросил у меня пакетик презервативов «Шэдоус», но я не знал, что это такое, и Райли сам полез за стойку и, порывшись в ящике стойки, нашел-таки их там, после чего он засмеялся, это был не злорадный смех, но я почувствовал, что этот его смех был даже хуже – теперь он определенно держал меня за дурачка и мои надежды подружиться с ним окончательно рухнули.

…Долли пригласила Райли к импровизированному столу:

– Отведай торта, Райли, – на что Райли спросил нас, как часто мы устраиваем такие пикники, да еще в столь раннее время. Сама эта идея ему очень понравилась:

– А что, даже очень здорово – как купание ночью, я здесь неподалеку купаюсь в речке, когда еще темно, так что в следующий раз вы уж крикните меня, чтобы я знал, что вы здесь.

– Добро пожаловать к нам каждое утро, – сказала Долли, приподнимая свою вуаль. – Осмелюсь предположить, что здесь мы пробудем еще некоторое время.

Должно быть, Райли нашел наше приглашение довольно странным, но тем не менее он ничего не сказал. Он вытащил пачку сигарет и предложил их нам. Когда Кэтрин вытянула одну, Долли заметила:

– Кэтрин Крик, ты никогда даже не прикасалась к табаку, – на что Кэтрин высказалась в том духе, что, возможно, чего-то в жизни ей и недоставало:

– Должно быть, приятно, Долли-дорогуша, много людей говорят так, а когда тебе столько лет, как нам сейчас, поневоле ищешь приятные вещи.

Долли прикусила губу, затем, решившись, и сама взяла одну сигарету:

– Не думаю, что это будет так вредно.

По мнению нашего школьного директора мистера Хэнда, что поймал меня в школьном туалете с сигаретой, на свете существуют две вещи, которые в конечном свете сводят с ума молодых людей, и одну из них, сигареты, я вычеркнул из своей жизни года два тому назад, и не потому, что я считал их приводящими к умопомешательству согласно теории мистера Хэнда, а потому, что, как я полагал, они могут сказаться на моем росте. Вообще-то, теперь, когда у меня нормальный рост, Райли был не выше меня, хотя именно так и казалось со стороны, ибо он двигался как-то так особенно, походкой ковбоя, враскачку, и при этом он был худой, что в сумме и создавало такое впечатление. Так что, и я не отказался от сигареты, и Долли, выдыхая табачный дым, который она держала во рту, но не затягивала в свои легкие, предположила, что болеть-то, мол, мы будем все вместе, но все были в порядке, и Кэтрин даже высказала желание покурить из трубки, ибо, как она подметила, трубки так приятно пахнут. Тогда-то Долли и рискнула поведать о том, что и Верина курила когда-то трубку:

– Я не знаю, сохранилась ли у нее эта привычка, но когда-то она, бывало, не прочь была подымить трубкой под стаканчик «Принца Альберта» с дольками нарезанного яблока в нем, но вы не должны никому говорить об этом, – встревожилась она при последних словах, вспомнив о сидевшем рядом Райли. Райли лишь громко рассмеялся.

Обычно в городке у Райли было какое-то напряженное, жесткое выражение лица, но, похоже, что здесь, на нашем дереве, он полностью расслабился: частые улыбки, что он дарил нам, просветляли его лицо, делая его приветливым, словно он, как минимум, хотел быть на дружеской ноге с нами, если и не настоящим другом и истинно своим в нашей компании. Долли, со своей стороны, выглядела вполне благодушно и спокойно, и присутствие Райли как будто было даже приятно ей.

В его компании она чувствовала себя весьма комфортно и ничуть не боялась его: возможно потому, что мы были на доме-дереве и этот дом принадлежал ей.

– Спасибо за белок, сэр, – поблагодарила она Райли, когда тот собрался уходить. – И не забудь заглядывать к нам.

Райли спрыгнул на землю.

– Могу подвезти, моя машина как раз у кладбища.

Долли сказала ему:

– Очень мило с твоей стороны, но нам и на самом деле некуда идти.

Райли усмехнулся и игриво погрозил нам, прицелившись шутливо в нас, на что Кэтрин отреагировала криком:

– Тебя бы стоило отхлестать, сорванец, – но Райли лишь рассмеялся, помахал нам рукой на прощание и побежал, его пес резво сорвался за ним, то перегоняя его, то поджидая.

Райли скрылся из вида, и Долли весело предложила:

– А теперь можно еще по одной, – глядя на пачку, забытую Райли.

К тому времени, когда Райли добрался до города, новость о нашем ночном побеге витала в воздухе городка, как гул пчелиного роя. Ни я, ни Кэтрин не знали, что Долли все-таки оставила записку Верине, и та нашла ее уже к завтраку. Как я понимаю, в записке говорилось о том, что мы уходим и больше никогда не будем досаждать Верине своим присутствием. Верина тут же созвонилась с Моррисом Ритцем, и затем они вместе поплелись будить шерифа.

Когда-то, именно благодаря усилиям Верины, этот человек по имени Джуниус Кэндл принял пост шерифа. Это был проворный, грубоватый малый с массивной челюстью и застенчивыми глазами, вы не поверите, но сейчас он сенатор, да, именно тот самый Джуниус Кэндл. Затем была собрана поисковая группа, состоящая из местных полицейских, и телеграммы помчались по проводам шерифам других городков по соседству. Много лет спустя, когда решался вопрос об имении Тальбо по завещанию, я наткнулся на письменный оригинал той телеграммы, составленной, по всей видимости, доктором Ритцем: Просим иметь в виду следующих лиц, путешествующих вместе: Долли Аугуста Тальбо, белая, 60 лет, рыжие с проседью волосы, худощавая, рост около 5 с лишним футов, возможно, не в своем уме, но вряд ли опасна, можно встретить возле булочных – любительница сладкого; Кэтрин Крик, негритянка, – выдает себя за индианку, около 60 лет от роду, беззубая, невнятная речь, низкорослая и коренастая, сильная, может оказаться опасной; Коллин Тальбо Фенвик, белый, возраст 16 лет, выглядит моложе, рост 5,7 фута, блондин, серые глаза, худощавый, сутулится, у уголка рта – шрам, характер угрюмый. Все трое разыскиваются как беглецы.

– Они не ушли далеко, – поведал утреннюю историю Райли на почте присутствующим, и администратор почты миссис Питерс кинулась к телефону сообщить полиции, что Райли Хендерсон видел сбежавшую троицу в лесу за кладбищем.

Пока все это происходило, мы занимались тем, что создавали уют на нашем доме-дереве. Наши запасы включали самые разные предметы обихода: старое стеганое одеяло, рулоны туалетной бумаги, мыло, колоду карт, свечи, сковороду, а из съестных припасов и питья у нас были лимоны, апельсины, бутылка вина из черной смородины и целых две коробки из-под обуви, наполненных едой, – Кэтрин хвасталась, что ей удалось вынести из кухонного буфета все самое лучшее, не оставив при этом Верине даже печенки на завтрак. Позже мы все пошли к ручью и вымыли наши лица и ноги в холодной воде ручья. В Приречных лесах столько же ручьев, сколько прожилок на листе: чистые, щебечущие, они весело втекают в одну небольшую речушку, что петляет по лесу.

Долли, стоя по колено в воде, подогнув юбку зимнего костюма, смотрела на свое отражение в воде. Ее вуаль не давала ей покоя, постоянно сползая на лицо. Я спросил Долли, зачем она носит эту дурацкую вуаль.

– А разве не подобает добропорядочным леди носить вуаль, когда они путешествуют?

Вернувшись к дереву после ручья, мы сделали себе изумительный лимонад и, попив всласть, принялись обсуждать наше будущее. Наши активы включали сорок девять долларов наличными и несколько ювелирных изделий, из которых наиболее примечательным было то самое студенческое клубное кольцо из золота, что Кэтрин когда-то выудила из внутренностей забитого на колбасу кабана. По мнению Кэтрин, сорока семи долларов вполне должно было хватить, чтобы добраться на автобусе куда угодно: она вспомнила кого-то, кто умудрился доехать аж до Мексики всего за пятнадцать долларов. Однако как я, так и Долли были против Мексики хотя бы потому, что мы не знали языка. Кроме того, как напомнила нам Долли, нам не стоило бы вообще выезжать за пределы штата и, более того, нам следовало бы держаться тех мест, где рядом есть леса, ибо единственным источником существования является наше снадобье, а где, как не в лесу, мы смогли бы добывать необходимые компоненты.

– И по правде говоря, я бы, например, хотела остаться где-нибудь здесь, в наших Приречных лесах, – с этими словами она окинула нас взглядом, словно пытаясь предугадать нашу реакцию.

– На этом старом дереве?! – воскликнула Кэтрин. – Выбрось это из головы, Долли-дорогуша. – Но затем что-то в ее мозгу сработало не так, и она продолжила: – Помнишь, мы читали в газете, как один богач купил себе замок где-то в Европе и перевез его по кусочкам в Штаты? Помнишь? Вот бы и нам так – погрузить мой домик на платформу и перевезти его сюда. – Но Долли возразила, что тот домик принадлежал по закону Верине и, следовательно, мы не вправе были тащить его сюда.

– А вот ты и не права, Долли-дорогуша! Если ты, скажем, кормишь мужчину, стираешь его вещи и родила ему детей – то вы просто супруги и тот мужчина твой. Если же ты убираешь в доме, поддерживаешь огонь в очаге, следишь за печью в этом доме, и все, что ты делаешь в этом доме, наполнено любовью, то этот дом и ты – муж и жена и дом этот твой! Если судить по моим понятиям, то тот домик принадлежит мне, нам. Перед Богом – мы вполне можем обставить Ту Самую.

У меня была другая идея: вниз по реке стоял на приколе старый заброшенный плавучий дом, уже позеленевший от воды и времени, полузатопленный. Когда-то эта структура принадлежала одному старому типу, который зарабатывал тем, что ловил сомов на реке, и был изгнан из города за то, что попытался получить разрешение жениться на пятнадцатилетней девочке-негритянке. Я и предложил поселиться в этом плавучем доме.

Кэтрин сказала, что по возможности хотела бы провести остаток жизни на суше.

– Туда, куда нас Бог определил, – сказала она, подметив по случаю, что деревья ниспосланы Богом для обезьян и птиц. Затем она затихла и в удивлении кивнула в ту сторону, где проходила граница леса и луга.

Там с важным видом, торжественно и чинно надвигалась на нас занятная компания: судья Кул, отец Бастер и его супруга, миссис Мэйси Уилер, а процессию возглавлял шериф Джуниус Кэндл, в ботинках, зашнурованных чуть ли не до колен, с револьвером, болтающимся на бедре. Солнечные мушки летали вокруг них, ежевика цеплялась за их городские одежды, а миссис Мэйси Уилер подпрыгнула и издала истошный крик, когда ее нога попала в стелющийся капкан вьюна-сорняка. Я засмеялся.

И, услышав мой смех, они взглянули наверх и увидели нас, на лицах некоторых из этой команды был ужас: они в эту минуту были похожи на посетителей зоопарка, забредших случайно в клетку со зверями. Шериф Кэндл, поглаживая рукой револьвер, выдвинулся вперед и, сморщившись, словно глядя на солнце, вперил свой взгляд в нас.

– Теперь слушайте меня… – начал было шериф, но его перебила миссис Бастер:

– Шериф, нам лучше оставить это преподобному отцу. – У нее подобные вещи уже вошли в привычку, так как она искренне считала, что ее муж, представитель Бога на этой земле, имеет беспрекословное право высказываться первым по любому поводу. Преподобный Бастер прокашлялся, потер руки и начал:

– Долли Тальбо, я здесь по поручению вашей сестры, очень уважаемой женщины…

– Да уж… – пропела его жена, а миссис Мэйси Уилер подхватила:

– И эта женщина получила сегодня такой горестный удар.

– Такой удар, – теперь уже хором протянули обе женщины.

Долли глянула на Кэтрин, тронула меня за руку, словно хотела получить от нас объяснения по поводу всей этой кучки людей, напоминающей свору охотничьих собак, собравшихся вокруг загнанного на дерево опоссума. Она вытащила сигарету из пачки, оставленной Райли, я думаю, чисто случайно, просто чтобы хоть чем-то занять руки.

– Как вам не стыдно, – запричитала миссис Бастер, круто запрокидывая назад свою уже начавшую лысеть голову: ее называли, а таких было несколько, старой стервятницей – и я считаю, что не только из-за ее характера, но и чисто из-за внешности – кроме зловещей, маленькой, лысоватой головки у нее были соответствующе искривленные, сгорбленные плечи и довольно мощное туловище.

– Как не стыдно вам! Как могли вы уйти так далеко от Господа, чтобы забраться на дерево, подобно пьяному индейцу, и при этом сосать сигарету, как самая заурядная… – здесь она остановилась, подыскивая нужное слово.

– Шлюха, – вовремя нашлась миссис Мэйси Уилер.

– Да! Именно как шлюха, в то время как твоя сестра от удара лежит, не вставая, в постели.

Может быть, все они были и правы, когда расписали Кэтрин, как опасную личность, ибо она тут же грозно выдвинулась вперед и сказала:

– Слушай, ты, поповская жена, не смей называть Долли и нас шлюхами, не то я спущусь и размажу вас по земле.

К счастью, никто из наших гостей не смог понять Кэтрин из-за «ватного куска» у нее во рту: если бы они поняли, то шериф спокойно бы всадил ей пулю в голову, я не преувеличиваю, – и большинство белых в нашем городке сказали бы, что он был прав.

Долли казалась ошеломленной таким натиском, и в то же время она не теряла самообладания. Она отряхнула полы своей юбки, выигрывая крохи времени, и наконец ответила:

– Знаете что, миссис Бастер, если уж разбираться поточнее, то именно я, и в данный момент, ближе к Господу Богу нашему, хоть и всего лишь на несколько ярдов.

– Класс, мисс Долли! Хороший ответ! – слова эти принадлежали судье Кулу. Он одарил Долли аплодисментами и удовлетворенно засмеялся. – Еще бы! Конечно, вы ближе к Богу, – добавил он, нисколько не смущенный неодобрительными и разочарованными взглядами со стороны своих соратников, и он добил их: – Еще бы! Они ведь на дереве, а мы на земле, – обратился он теперь к своим приятелям.

Миссис Бастер накинулась на него:

– А я-то считала вас настоящим христианином, Чарли Кул! Христианину не подобает смеяться над бедной сумасшедшей женщиной.

– Надо еще разобраться, кто сумасшедший, Тельма, – спокойно сказал судья Кул.

– И при чем здесь христианство? – спросил он.

– Скажите мне, судья Кул, а когда вы шли с нами, не руководствовались ли вы волей Господа нашего в духе сострадания к ближнему?!

– Воля Господа?! – скептически переспросил Кул. – Да вы знаете об этом не более меня! Возможно, сам Бог послал эту троицу жить на дереве, и уж во всяком случае вы должны признать то, что Бог не просил вас снимать их оттуда – если, конечно, Бог – это Верина Тальбо, во что вы готовы с радостью поверить, а? Не так ли, шериф?! Нет, господа, ничья воля не гнала меня сюда, я пришел сюда исключительно по своей воле – просто мне хотелось прогуляться – уж очень красивы леса в это время года. – При этих словах он сорвал фиалку и пристегнул ее к петлице своего пиджака.

– Да к чертям все это! – начал шериф, но вновь миссис Бастер прервала его, заявляя, что ни при каких обстоятельствах она не потерпит чьих-либо ругательств:

– Не так ли, преподобный отец?

– Да будь я проклят, если это не так! – воскликнул преподобный отец.

– Хватит! Я здесь главный, – заявил шериф, выпячивая свою бандитскую челюсть. – Поскольку здесь затронут закон, – добавил он.

– Чей закон, Джуниус? – спросил судья Кул и продолжил: – Имей в виду, Джуниус, что я заседал в суде двадцать семь лет, а это поболее, чем твой возраст. У нас нет никаких прав вмешиваться в частную жизнь мисс Долли Тальбо.

На шерифа замечание судьи не подействовало, напротив, он храбро полез на дерево.

– Давайте кончать со всем этим, – как бы умиротворенно сказал он, и мы увидели его кривые, большие, как у собаки, зубы: – Эй, шайка, там, наверху! А ну, спускайтесь вниз!

Его зубы теперь были видны во всей своей красе, но мы не шелохнулись.

Тогда он от злости, словно пытаясь стряхнуть нас с дерева, стал дергать одну из больших ветвей.

– Мисс Долли, вы всегда были такой тихой женщиной, ну что на вас нашло? – сказала миссис Мэйси Уилер и стала уговаривать: – Пожалуйста, пойдемте с нами домой, вы ведь не хотите пропустить обед?

Долли ответила, что мы не голодны.

– А что, вы голодны? У нас есть палочка-леденец, если кто хочет.

Терпение шерифа иссякло:

– Мэм, вы уже меня достали, – и с этими словами он сделал еще один шаг навстречу к нам, но под его весом одна из веток треснула, да так, что звук пронзил дерево, как выстрел.

– Если он прикоснется хоть к одному из вас, пните его по голове, – посоветовал судья Кул. – Или мне придется это сделать, – добавил он с какой-то галантной агрессивностью в голосе, и тут же, подкрепляя слова делом, он подпрыгнул, как древесная лягушка, и ухватился за одну из свисающих ног шерифа. Шериф в свою очередь уцепился за мою ногу, и Кэтрин пришлось обхватить меня за пояс – и так мы заскользили вниз, и, поскольку каждый из нас осознавал, что падение неизбежно, хватка каждого из нас была неимоверной.

Тем временем Долли стала поливать шерифа тем, что осталось от нашего чудного лимонада, и шериф внезапно, выкрикивая ругательства, отпустил мою ногу. Так они и повалились мешками на землю: шериф упал на судью Кула, а под ними обоими оказался несчастный преподобный отец Бастер. Миссис Мэйси Уилер и миссис Бастер усугубили положение, упав с вороньими криками на вершину кучи.

Напуганная тем, что произошло, и своей ролью в произошедшем, Долли так растерялась, что уронила пустой кувшин от лимонада, и тот, пролетев изрядное расстояние, приземлился на голове миссис Бастер и со смачным звуком раскололся на черепки.

– Ой, простите! – воскликнула Долли, хотя во всей этой суматохе никто так и не услышал ее.

Наконец, куча мала внизу расцепилась, и те, кто в ней был, отскочили в стороны с двойственными чувствами по отношению друг к другу. Преподобный Бастер выглядел несколько приплюснутым, но после осмотра никаких серьезных осложнений у него не обнаружилось, и только миссис Бастер, на чьей голове со скудной растительностью вскочила шишка, могла на что-то пожаловаться. Она решительно пошла на Долли.

– Ты напала на меня, Долли Тальбо, не отрицай! Все свидетели! Все видели, как ты преднамеренно попала мне по голове! Джуниус! Арестуй ее!

Но шерифа в данный момент волновало другое – он, сжав кулаки, пошатываясь, направился к судье Кулу, который был занят тем, что поправлял фиалку в петлице.

– Если бы не ваш возраст, я бы вам по голове и настучал бы, – сказал шериф.

– А я не так уж и стар, Джуниус. Я лишь достаточно стар, чтобы не выяснять отношения при дамах, – усмехнулся Кул. Судья был мужчиной весьма крепкого телосложения, с широкими плечами и крепкими и большими кулаками – в свои семьдесят лет он выглядел на пятьдесят. Сжав кулаки, он принял вызов: – Но вообще-то я готов, если готов ты, Джуниус.

В этот момент судья выглядел весьма достойным соперником в предстоящем поединке. Даже шериф заметил это, и его самоуверенность как рукой сняло, его пыл подутих, и он, сплюнув, заявил, мол, Бог с тобой, старик, по крайней мере его, шерифа, никто не будет обвинять в драках с пожилыми.

– Но никто тебя не обвинит и в том, что ты осмелился на это, – насмешливо сказал Кул и уж совсем добил шерифа: – Так что ты, Джуниус, заправься и проваливай-ка домой отсюда.

Джуниус тогда обратился к нам:

– Зачем вам лишние проблемы, подумайте о себе – слезайте и пойдемте со мной.

Мы даже не шевельнулись, и лишь с лица Долли от слабого ветерка слетела вуаль и медленно спикировала на землю – как символ нашего окончательного ответа.

– Ничего, шериф! У них был шанс! – угрожающе зашипела миссис Бастер, у которой шишка на голове выросла до невообразимых размеров.

Наконец они покинули нас, гордо, чинно, как на свадебной процессии, и вскоре вошли на луг, освещенный солнечным светом, и волны индейской травы вскоре поглотили их, и компания во главе с шерифом исчезла из вида. Но судья Кул остался, он улыбнулся нам и слегка склонил голову в шуточном поклоне:

– Я помню, что кто-то предлагал леденец на палочке?

Наверное, он изначально был сложен из частей нашего дерева, уж очень сильно он гармонировал с ним – его нос смахивал на большой деревянный сучок, его ноги были так же крепки и внушительны, как корни нашего дерева, а его брови были густы, как кора нашего дерева. На самых верхних ветвях дерева расцвели язычки серебристого мха, что по цвету напоминали его поседевшую, с пробором посередине, голову, а яловичные листья соседнего сикаморового дерева, что своими отдельными ветвями вторглось на территорию нашего дерева, были одного цвета с его щеками.

Несмотря на свои глаза – хитроватые и по-кошачьи настороженные, он выглядел застенчивым и простоватым человеком. Обычно судья Кул не любил выставлять себя напоказ, и в городке нашлось немало типов, что, пользуясь его скромностью, как бы выпячивали себя перед ним, ставя себя выше его. Но никто из этих людей в отличие от судьи не смог бы похвастаться, например, дипломом Гарварда или двумя путешествиями в Европу. Его скромность даже как будто бы выводила из себя некоторых, они говорили, что скромность Кула – это всего лишь видимость, игра: ну с чего бы ему каждое утро перед завтраком вычитывать по странице из Греческого учебника или почему это он постоянно носит какие-то цветочки в петлице своего костюма? Какого черта он поехал на поиски жены в Кентукки, когда в нашем городке и своих невест хватало?!

Я не помню жену судьи, она умерла до того, как я был способен постичь взаимоотношения мира взрослых, все, что было мне известно о ней, пришло из вторичных источников, а гласили они о том, что городок так никогда и не свыкся с ней, по-видимому, из-за нее самой – женщины штата Кентукки и так непросты в общении, те еще дамочки, а Ирен Кул, урожденная Тодд, родом из городка Боулинг Грин (следует упомянуть, что одна из ее родственниц была когда-то замужем за Абрахамом Линкольном), и вовсе игнорировала жителей нашего городка, считая их отсталыми, пошлыми людишками и давая им знать об этом своим отношением к ним: ни одна из местных дам не удостоилась чести быть принятой ею и лишь портниха мисс Палмер была допущена в дом судьи Кула, она потом при всяком удобном случае утверждала, что ей удалось трансформировать дом судьи в нечто, более подобающее по стилю и вкусу, украсив его восточными коврами и антикварной мебелью.

Ирен Кул ездила в церковь на своем «Пирс-Эрроу» с поднятыми стеклами, а в самой церкви всегда сидела с густо надушенным платочком у самого носа, и все шипели – для Ирен Кул недостаточен и запах присутствия Господа Бога нашего.

Более того, она не позволяла даже врачам посещать ее в ее доме: у нее было небольшое смещение позвонков, из-за чего ей приходилось спать на кровати с подстеленными внизу досками – даже пошловатая шутка ходила по городку, что у судьи Кула, наверное, вся спина в занозах. Но как бы то ни было, судья Кул стал отцом двух сыновей: Тодда и Чарльза, и оба были рождены в штате Кентукки по выбору их матери, желавшей, чтобы дети считались уроженцами этого штата.

Надо сказать, что отношения между Ирен Кул и ее мужем складывались не так просто, особенно преуспела в сложности их отношений Ирен, и частенько она весьма нелестно отзывалась о своем муже, раздражаясь безмерно при одном лишь упоминании имени ее мужа, но и по прошествии времени даже самые суровые критики не могут не признать: судья Кул любил свою жену беззаветно. За два года до ее смерти, когда она была совсем больна и еще более раздражительна, судья Кул вышел в отставку в должности окружного судьи и поехал с ней в заграничный вояж в те места, что они когда-то посетили, еще будучи новобрачными, в места их медового месяца. Она так и не вернулась, ее похоронили в Швейцарии.

Не так давно Кэрри Уэллс, школьная учительница из нашего городка, совершила групповой тур в Европу. Единственная нить, что связывает наш городок с Европейским континентом, – это могилы. Могилы тех парней, что ушли в армию и не вернулись обратно, и могила Ирен Кул. И Кэрри, вооруженная фотокамерой, решила обойти все захоронения ее уже неживых земляков, но она, потратив уйму времени, так и не нашла могилу Ирен Кул на том заветном высокогорном кладбище в Швейцарии, словно теперь уже сам дух Ирен Кул так до сих пор и не согласился принять в гости посетителя из нашего городка.

Для судьи Кула по его возвращении уже как бы и не осталось никаких приемлемых вариантов – политики типа Мэйселфа Толсопа и его клики дорвались до власти – уж они-то никогда не потерпели бы судью Кула на его прежнем месте, заседающего в зале суда. Было грустно видеть судью Кула, еще прекрасно выглядящего мужчину, в костюме с шелковой лентой, вшитой в рукав, и индейской розой в петлице пиджака, уже безработного, шествующего в банк или на почту.

Его дети, благопристойные господа с чопорно поджатыми губами, похожие на близнецов – оба бледные, как аптечный алтей, с водянистыми глазами и круто покатыми плечами, работали в банке. Чарльз Кул-младший, что потерял большую часть волос уже в колледже, стал вице-президентом банка, а самый младший Кул работал старшим кассиром. Ни в чем они не были похожи на своего отца, и разве что единственной чертой, сближавшей отца и сыновей, был тот факт, что они, дети, тоже были женаты на женщинах из Кентукки. Невестки, не мешкая, заняли дом судьи, поделили его на отдельные квартиры с отдельными входами – по новым правилам старый судья должен был жить попеременно то у старшего сына, то у младшего – неудивительно, что ему вдруг захотелось прогуляться в лес.

– Спасибо вам, мисс Долли, – сказал он и, утерев рот тыльной стороной руки, добавил: – Этот леденец самый вкусный, что я пробовал, после того как закончилось мое детство.

– Этот леденец, увы, был всем, чем мы смогли отблагодарить вас за вашу храбрость. – Голос Долли слегка дрожал от эмоционального, чисто женского возбуждения, казавшегося, по крайней мере для меня, неуместным в данной ситуации. И даже Кэтрин заметила перемену – она с укором взглянула на Долли.

– Не хотите ли отведать кусочек торта? – спросила Кэтрин, решительно вмешиваясь.

– Нет, спасибо, мэм. С меня достаточно. – Судья отстегнул от жилетки золотые часы на цепочке и повесил их на ветвь над головой, часы повисли, как рождественское елочное украшение, и их тикание разносилось по всему пространству нашего дерева, как отчетливое, но тонкое, едва слышное, приглушенное сердцебиение светлячка в траве. – Когда вы слышите, как идет время, день становится длиннее, а я бы предпочел день подлиннее, – с этими словами судья отодвинул назад кучу из убитых белок, устраиваясь поудобнее. – Прямо в голову! Хорошо стреляешь, сынок, – подивился судья, более внимательно поглядев на белок.

Конечно, я не стал приписывать себе чужие достижения и сказал, что это дело рук Райли.

– Райли Хендерсон?! – переспросил судья и рассказал нам, что именно Райли выдал всем наше местопребывание. – А до этого они наверняка заслали телеграмм долларов так на двести, – сообщил он, веселясь от этой мысли. – Я полагаю, что именно все эти деньги и стали причиной того, что Верина слегла, – не унимался он.

Долли нахмурилась:

– Все это их поведение, такое мерзкое и отвратительное, не имело ни капли смысла. Они были настолько взбешены, что, казалось, были готовы убить нас, хотя я и не понимаю, за что и какое отношение имеет ко всему этому Верина – ведь она знала, что мы оставляем ее в покое и уходим. Я даже записку оставила, но если она больна, если это так, господин судья, то ведь мы об этом не знали!

– Не знали! – поддержала Кэтрин.

– Да, с ней не все в порядке, так оно и есть, но Верина не та женщина, чтобы слечь от какой-нибудь пустяковой болячки, что не лечится аспирином. Я помню, когда она затеяла переустройство кладбища, чтобы воздвигнуть что-то вроде мавзолея себе и всем Тальбо, и одна из дам подошла ко мне и сказала, ну не ненормальная ли эта Верина Тальбо, раз носится с этой идеей поставить себе такое надгробие, нет, сказал я, нет! Единственно, что ненормально в этой истории, я сказал, было то, что Верина затеяла потратить деньги на эти вещи при том, что сама она ни на йоту не верила, что вообще когда-либо умрет.

– Мне не совсем нравится, как вы говорите о моей сестре, – вежливо напомнила о своих родственных связях Долли. – Она много работала и заслужила то, что она хочет для себя. Во всем происходящем есть и наша ошибка, и мы подвели ее, и нам не место в ее доме.

Хлопковая жвачка во рту Кэтрин пришла в движение:

– Долли, ты ли это! Или ты стала лицемеркой?! Судья наш друг, и почему бы тебе не рассказать, как Та Самая и тот маленький еврей украли наше лекарство!

Судья обратился к нам за переводом того, что промямлила Кэтрин, но Долли сказала, что слова Кэтрин всего лишь чепуха и вздор, не стоящие того, чтобы их повторять, и, решив покончить с темой, спросила судью, как освежевать белок. Кивнув задумчиво, он повел взглядом вокруг нас, скользнул мимо нас, затем вверх, высматривая что-то в объятой голубым небом, нежно ласкаемой ветерком листве.

– Вполне может быть, что ни для кого из нас нет места, если только мы не знаем втайне, что все-таки оно есть, это место, – где-то, и, если мы находим его и при этом жизнь пролетает мгновенно, но мы все равно находим его, – тогда мы вправе считать, что на нас снизошло благословение. А место это – ваша обитель, – сказал судья, слегка дрожа от волнения, так же дрожа, он произнес еще одно: – И моя…

Тихо и незаметно день перешел в вечерние сумерки. Легкий осенний туман с речки пополз, крадучись, сквозь деревья, а вокруг бледного солнца образовался легкий дымчатый ореол – дальний предвестник зимы.

Но судья не собирался покидать нашу компанию:

– Две женщины и мальчик?! Одни в лесу, во власти ночи? И Джуниус Кэндл со своими дурнями и неизвестно какими намерениями в голове! Нет уж, я остаюсь с вами!

Из всех нас наверняка именно судья Кул чувствовал себя на своем месте, в своей тарелке здесь, на дереве. Было приятно видеть те перемены, которые вдруг произошли в нем за последний час: он почувствовал себя снова мужчиной, а не дряхлеющим пенсионером, более того, он почувствовал себя защитником. Он освежевал белок своим перочинным ножом, тогда как я натаскал сучьев и подготовил костер на земле под деревом для нашей сковороды. И затем судья самолично занялся приготовлением ужина. Долли открыла бутылку с вином: оправданием послужило то, что становилось довольно прохладно.

Блюдо из белок получилось весьма вкусным, их мясо было нежное, и судья, видя наше одобрение, гордо заявил, что нам следовало бы отведать жареного сома в его исполнении. Затем мы выпили вина в тишине, и запах листьев и дыма, исходящий от догорающего костра, будил в нас воспоминания об осенних деньках нашего прошлого, и нет-нет да и вылетал у кого-нибудь из нас глубокий вздох. В глиняном кувшине плясал огонек свечи, а вокруг нас сквозь черные ветви завертелся беспорядочный хоровод мотыльков. Затем, как-то внезапно, мы вдруг почувствовали чье-то постороннее присутствие в кромешной безлунной беззвездной тьме – нет, мы не слышали даже, как шелохнулась листва под ногами незнакомца, мы просто почувствовали, что он или оно рядом.

– Кажется, кто-то или что-то здесь есть, – прошептала Долли, выражая наше общее мнение.

Судья схватил свечу, ночная мелочь поспешила подальше от пляшущего огня свечи, и где-то на верхушке дерева снежная сова тяжело порхнула в темноту.

– Кто там?! – грозно, по-солдатски спросил судья. – А ну-ка, отвечай, кто там?!

– Это я, Райли Хендерсон, – донеслось из темноты.

Да, это был Райли Хендерсон собственной персоной. Он отделился от темных деревьев, и его вздернутое вверх, насмешливое, ухмыляющееся лицо было искажено в дрожащем свете свечи.

– Я лишь пришел посмотреть, как вы тут. Надеюсь, вы не в обиде на меня: я ни за что никому бы не сказал, где вы, если бы знал, из-за чего поднялась вся эта шумиха вокруг вас.

– Никто не винит тебя, сынок, – сказал судья, и я вспомнил, что именно судья Кул защищал Райли в его борьбе против Хораса Холтона – родного дяди Райли: между судьей и Райли уже установилось взаимопонимание. – А мы как раз наслаждаемся тем прекрасным вином, которым нас угостила мисс Долли, я уверен, что мисс Долли с удовольствием примет тебя в нашу компанию.

Кэтрин запричитала, что на дереве нет места – еще одна унция лишнего веса и доски рухнут, сказала она. Но, так или иначе, мы подвинулись поближе друг к другу, давая место и для Райли, который не успел влезть к нам и устроиться поудобнее, как Кэтрин схватила его за волосы:

– А это тебе за то, что ты целился в нас сегодня утром, хотя я тебя предупреждала не делать этого, а это, – с этими словами она дернула Райли за волосы еще раз, четко цедя слова: – А это тебе за то, что ты навел на нас шерифа.

В этой ситуации Кэтрин показалась мне совсем несносной в своем нахальстве, но Райли все было нипочем: он лишь вполне добродушно мычал в ответ, что она могла бы найти кого-нибудь более достойного для подобной нахлобучки прямо перед сном. Потом он рассказал, что городок взбудоражен, как растревоженный пчелиный улей, и немалую роль в этом сыграли преподобный отец Бастер и миссис Бастер. Миссис Бастер просто сидела весь день у парадного входа в свой дом, выставив на обозрение горожанам свою шишку на голове. Шериф Кэндл, по словам Райли, уговорил Верину подать официальное заявление в полицию на получение ордера на наш арест по поводу того, что мы якобы украли собственность, принадлежащую ей.

– А насчет судьи у них тоже появилась идея, – продолжал Райли. – Они задумали арестовать вас за нарушение общественного спокойствия, а также за то, что вы препятствовали отправлению правосудия, – это то, что я слышал, и еще, мистер Кул, наверное, мне не следовало бы говорить вам об этом, но по дороге в банк я встретил вашего младшего сына Тодда и спросил его, что он собирается предпринять по поводу возможного ареста его отца, и тогда он сказал, что ничего он делать не будет, он сказал, что они все знали, что что-нибудь дурное да и произойдет с вами и что вы сами напроситесь на неприятности.

Нагнувшись, судья Кул задул свечу – казалось, тем самым он хотел просто скрыть выражение своего лица от нас, и в темноте кто-то из нас заплакал – это была Долли, и ее плач явился для нас чем-то вроде тихих уз любви и сострадания друг к другу, невидимой нитью, охватившей нас как бы по кругу и привязавшей нас друг к другу. Судья Кул мягко произнес:

– А когда они придут, нам нужно быть наготове, – теперь слушайте меня…

Глава 3.

– Мы должны хорошо знать нашу позицию – это основное правило. Следовательно, во-первых: что нас свело вместе здесь? Неприятности? Да. У мисс Долли и ее друзей неприятности, у нас с тобой, Райли, неприятности. Наше место здесь, на дереве, иначе мы бы не оказались здесь. – Долли успокоилась при уверенном спокойном голосе судьи, а тот тем временем продолжал: – Сегодня утром, когда я отправился в этот поход на стороне шерифа, я был уверен, что моя жизнь прошла не связанной ни с чем и ни с кем – абсолютно без следа. А сейчас, я полагаю, что все-таки мне повезло. Кстати, мисс Долли, помните те года, еще когда мы были детьми, я помню вас, чопорную и краснеющую всякий раз, когда вы проезжали в фургоне вашего отца, и вы тогда не слазили с него, чтобы мы, городская ребятня, не увидели, что на вас нет обуви.

– У них-то обувь была, у Долли и у Той Самой, а вот у кого не было обуви, так это у меня, – вмешалась Кэтрин.

– Все те годы, что я вас видел, я не знал вас, мы были чужие во всем, я не понимал вас, но сегодня я впервые увидел, кто вы, – вы – личность и в вас есть что-то языческое.

– Языческое? – переспросила Долли, встревоженная, но заинтригованная.

– Да, да – вы личность, личность, которую невозможно оценить просто на глаз. Личности воспринимают нашу действительность такой, какая она есть, со всеми ее недостатками, со всеми ее противоречиями, и они всегда навлекают на себя неприятности. Мне же никогда не следовало бы быть судьей, ибо, находясь на этом посту, я часто принимал не ту сторону, какую бы следовало, – закон не допускает никаких отклонений от стандартных рамок – помните старого Карпера, того самого, что ловил рыбу здесь, на этой реке, в плавучем доме-лодке? Его выгнали из города за то, что он хотел жениться на той малолетней черной красавице – кажется, теперь она работает у мистера Постума, – но тогда она любила его, надо было видеть, как она любила его, надо было видеть, как я видел, когда ловил рыбу: как они были счастливы вместе! Для него она была тем… тем… кем никто никогда не был для меня, например – для него она была единственным человеком на свете, от которого он ничего не мог скрыть. Но, черт возьми! Если бы он все-таки женился на ней, шериф должен был бы арестовать его, а я должен был бы судить его. Иногда я представляю в моем воображении, что все те, кого я когда-то признал виновными, приходят ко мне и признают меня виновным: вот поэтому-то, может быть отчасти, я хочу хотя бы перед смертью принять именно ту сторону, быть на правильной стороне.

– Вы теперь как раз на той правильной стороне, Та Самая и тот еврей…

– Тихо, – сказала Долли.

– Единственный человек на свете… – Райли был все еще под впечатлением от рассказа судьи про старого рыбака и его любовь. В его голосе сквозила просьба рассказать о той любви еще.

– Я имею в виду, что всегда нужен человек, которому ты можешь рассказать все без утайки. Мы ведь всю жизнь прятали самих себя… Но так и не упрятали – и вот мы сидим здесь, пятеро дураков, на дереве, хотя для нас это большое счастье, если только мы знаем, как воспользоваться им: это же здорово, нам больше не надо думать о том, что мы из себя представляем на людях, – мы свободны быть тем, кто мы есть на самом деле. Если б нам знать, что нас никто отсюда не погонит… эта неопределенность, что все еще сдерживает нас, заставляет нас скрывать себя… В прошлом я все-таки открывался для незнакомцев – людей, что вскоре исчезали, сходили на следующей станции, – все они, если собрать их вместе, составили бы в сумме того самого человека, но я нашел-таки его, того человека, здесь – это вы, Долли, ты, Райли, все вы… с дюжиной разных лиц… вы все так многогранны.

– Но у меня не дюжина лиц, – прервала судью Кэтрин. Долли это замечание ее подружки не понравилось: если не можешь нормально поддержать разговор, то, может быть, лучше отправиться спать?

– Но мистер Кул, – сказала Долли. – Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите нам, что нужно раскрыться, – нам что, нужно рассказать друг другу свои секреты?

– Секреты? Нет… нет… – сказал судья, зажигая свечу. В дрожащем отблеске свечи его лицо неожиданно показалось жалким и несчастным: мы должны помочь ему, как бы говорило, умоляло выражение его лица. – Поговорим о ночи, посмотрите – луны-то не видно… Знаете, о чем мы говорим, не имеет большого значения, но как мы о том говорим, вкладываем ли в наши слова всю нашу душу, принимаем ли мы сказанное со всей душой – вот что важно. Моя жена Ирен была замечательной женщиной, мы могли бы делиться друг с другом всем, что у нас в душе накопилось, но все же, увы, ничто нас не сближало – мы существовали как бы врозь. Она умирала у меня на руках, и перед ее смертью, наконец, я осмелился спросить ее – счастлива ли ты была со мной, Ирен, сделал ли я тебя счастливой? Она пробормотала: «Счастлива… счастлива… счастлива…» – Какая двусмысленность была в ее словах, и до сих пор я не могу сказать, говорила ли она «да» или это было последнее эхо от моих слов в ее устах… Если бы я знал ее лучше, может быть, я бы знал точно, что она имела в виду… Мои дети… Увы, я не вижу их уважения к себе: я хотел их уважения, хотя бы их уважения, как к отцу… Но, увы, такое ощущение, словно бы им известно что-то постыдное обо мне… и, по-моему, я знаю, что именно… Я скажу вам это. – Его глаза, сверкающие, как грани алмаза при отсвете свечи, пробежали по нам, как бы проверяя, сочувствуем ли мы ему, готовы ли на искренность. – Пять лет назад, может шесть, я сел в поезде на место, на котором до меня путешествовал какой-то ребенок, и этот ребенок оставил какой-то детский журнал. Я взял его от нечего делать и стал просматривать, и там, в конце журнала, я увидел адреса детей, которые хотели бы переписываться с другими детьми. Там был адрес одной девочки с Аляски, ее имя я помню как сейчас – Хитер Фолс. Вскоре я послал ей открытку, простенькую, и это было так приятно для меня. Она ответила мне сразу: это было письмо, что потрясло меня! Это было очень умное описание быта и жизни на Аляске – очаровательное описание овцеводческой фермы ее отца, описание северного сияния. Ей было всего тринадцать, и в конверт она вложила свою фотокарточку – не сказать, что красавица, но очень доброе и умное лицо. Я прошелся по всем своим старым альбомам и нашел-таки свою фотографию, на которой мне всего лишь пятнадцать лет, во время рыбалки, с форелью в руке. Фотография выглядела почти как новая, и я написал ей письмо в ответ, словно я это тот мальчик с рыбой в руке. Я описал ружье, что мне подарили на Рождество, о том, как ощенилась наша собака и какие имена мы дали щенкам, рассказал о странствующих циркачах, посетивших наш городок. Представьте, как волнующе и весело для старика моих лет вновь стать подростком и иметь подругу сердца на Аляске. Позже она написала мне, что влюбилась в одного парня из местных, и я почувствовал настоящий укол ревности – совсем, как молодой… Но мы остались друзьями, а два года спустя после начала нашей переписки я написал ей, что собираюсь поступать на юридический факультет университета, она прислала мне золотой самородок – по ее словам, он должен был принести мне удачу. – С этими словами судья пошарил в кармане и выудил оттуда нам на обозрение тот самый самородок – и мы как бы почувствовали присутствие этой девочки среди нас – Хитер Фолс, словно этот благородно сверкающий маленький слиток был частицей ее сердца.

– А что же здесь постыдного? – удивилась Долли. – Вы ведь лишь составили компанию одинокой девочке на Аляске. А там лишь снега.

Судья Кул сжал в кулак руку, и самородок исчез в его ладони.

– Да не то чтобы они упоминали мне об этом случае… просто как-то ночью я услышал, как мои сыновья и их жены обсуждали между собой, что со мной делать… Наверняка они отследили мои письма и прочли их – ящики в моем комоде не имеют замков, с чего бы в собственном доме запираться, – и они нашли письма… И что они подумали… – Судья слегка шлепнул себя по голове.

– Я тоже как-то раз получила письмо. Коллин, налей-ка мне попробовать, – сказала Кэтрин, указывая на бутыль с вином. – Да, именно письмо. Один раз. Оно у меня до сих пор сохранилось где-то, и я все до сих пор думаю, кто же мне его написал? Знаете, что было там: «Привет, Кэтрин, приезжай в Майами, и мы поженимся. С любовью, Билл».

– Кэтрин, мужчина предложил тебе брак, и ты мне никогда об этом не говорила?!

Кэтрин пожала плечами:

– Вот и судья говорит, что мы ничего друг другу не говорим. Кроме того, знавала я несколько таких по имени Билл – никто из них не стоил того, чтобы за них выходить замуж. Но что меня до сих пор волнует, так это – кто же из этих Биллов написал мне ту писульку? Просто интересно, поскольку это первое и последнее письмо в моей жизни. Это мог бы тот Билл, что покрыл мою крышу, но тогда я уже была старой. Тот Билл, что распахал мне сад – это было аж в 1913, хорошо управлялся с плугом. Был еще один Билл, что починил мне курятник, он потом устроился куда-то, вот он-то, наверное, и написал мне письмо. Или же другой Билл, а нет – то был Фред. Какое вино хорошее, Коллин.

– Наверное, и я глотну, – сказала Долли. – А то Кэтрин уж слишком меня…

– Хммм, – неодобрительно отозвалась Кэтрин.

– Если бы вы говорили помедленнее или жевали бы поменьше, – судья Кул полагал, что Кэтрин жует табак.

Тем временем Райли как-то отделился от беседы, он сидел, сгорбившись, всматриваясь в темноту, где пронзительно вскрикивала какая-то пташка.

– Вы немного не правы, судья, – сказал он.

– А в чем же, сынок?

На лице Райли прочитывалось беспокойство.

– Когда вы говорите о том единственном человеке и проблемах… У меня нет никаких проблем. У меня нет никаких неприятностей. Я ничто, и у меня ничто. Я все думаю, а что мне осталось? Охота, машина, дурака повалять? И меня страшит эта мысль: неужели это все, что мне отведено?! Еще: у меня нет чувств, кроме тех, что я питаю к своим сестрам, – но это не то совсем… Вот, к примеру: я водился с одной девушкой из Рок Сити почти год. Где-то неделю назад на нее что-то нашло, и она спросила, где твое сердце, Райли, еще она сказала, что если я ее не люблю, то она скоро помрет. Ну я и остановил машину прямо на железнодорожном полотне и сказал, ну что ж, давай посидим здесь, а полуночный экспресс подойдет минут через двадцать… Так мы и сидели, не отводя глаз друг от друга, и я не чувствовал ничего, кроме…

– Тщеславия? – подсказал судья.

Райли не стал отрицать:

– Может быть. Более того, если бы мои сестры были достаточно зрелы и способны заботиться о себе сами и захотели сотворить подобное, я бы спокойно дожидался этого экспресса вместе с ними на рельсах.

У меня от этих слов даже кольнуло в животе, ведь я-то хотел признаться ему в том, что он для меня являлся всем, кем я хотел быть сам.

– Вы вот уже сказали о том единственном человеке. А почему бы и мне не подумать о ней, как о том человеке? Я хотел бы принять ее за того человека, но суть в том, что нужно ли это мне – здесь, наверное, все зло во мне. Может быть, если бы я был другим, если бы я мог думать еще о ком-то, быть привязанным к кому-нибудь так, как вы говорите, судья, я бы что-нибудь бы и предпринял: знаете, я бы купил тот кусок земли на Парсон Плэйс и застроил бы его с выгодой – но не сейчас! Может, мне надо просто остепениться, кто знает…

Ветер тихо теребил листочки и, играя с ночными облаками, расчистил от них небо, и звездный свет хлынул в образовавшиеся бреши: и наша свеча, словно испугавшись неожиданного светового напора, ниспосланного ночным небом, упала на землю и мы увидели, там, над нами, уже по-зимнему бледную тускловатую луну, похожую на снежный ломоть, и вся живность неподалеку и вдали от нас оживилась при ее появлении – где-то затрещали лягушки, где-то громко вздохнула рысь. Кэтрин развернула стеганое одеяло, настаивая на том, чтобы Долли завернулась в него, а сама прижалась ко мне, тесно обхватив меня обеими руками, и принялась почесывать мои волосы, пока я, умиротворенный движениями ее пальцев, не затих сладостно в ее объятиях.

– Тебе холодно? – спросила она, и я притиснулся еще ближе к ней – ее тело было мягким, уютным и теплым, как старая наша кухня.

– Сынок, я бы сказал, что ты, во-первых, не с того начал, – проговорил тем временем судья Кул, поднимая ворот своего пиджака. – Как мог бы ты быть привязанным к той девушке, если ты не можешь испытывать хоть какие-то чувства даже к листочку на этом дереве?

Райли, с охотничьим интересом вслушиваясь в тихий рык рыси в глубине леса, сорвал листок с ближайшей ветви. Еще один листок, опадая, попал в руки судьи. И в его руках он как будто бы приобрел какой-то свой потаенный смысл. Мягко прижимая листочек к своей щеке, он проговорил:

– Мы говорим о любви. Лист, горсть семян – начните с них, и вы познаете, что значит любить. Сначала просто лист, просто дождь, затем должен появиться кто-нибудь, кто узнал бы от тебя ту тайну, что рассказал тебе тот лист… тот дождь… Это совсем не легкий процесс, познать это… может, потребуется вся жизнь – как у меня, и все равно у меня не получилось: я лишь знаю теперь правило этой премудрости – любовь – это цепочка из колечек симпатий и привязанностей, так же, как и природа, это цепочка из множества…

– Тогда я бы сказала, что я любила всю жизнь, – откликнулась Долли и поплотнее укуталась в одеяло. – Нет, я совсем другое имела в виду. – Она немного замялась, подыскивая нужное слово. – Я никогда не любила мужчину, можно сказать, что и возможности у меня такой не было… кроме папы. – При этих словах Долли смутилась, сделала паузу, словно полагая, что уже и так сказала слишком много, затем, собравшись с духом, продолжила: – Но я любила другие вещи. Розовый цвет, например, когда я была еще ребенком, у меня был всего один цветной карандаш, и он был розовым, и рисовала розовые деревья, розовых котов, тридцать четыре года я жила в розовой комнате. А еще у меня есть сундук, где-то там, на чердаке, сейчас, знаете, я должна попросить Верину, чтобы она мне его отдала, ведь там мои первые любимые вещи – сушеные пчелиные соты, старое гнездо шершня, другие разные вещи – высохший апельсин, яйцо сойки. Когда я их собирала, я была полна любви, любви к этим вещам, и все во мне пело, как поют птицы… Но лучше не показывать своих чувств на людях – ведь для кого-то это даже обременительно, это делает людей, не знаю, почему, несчастными… Верина укоряет меня за то, что я якобы прячусь по углам, но я боюсь, что я напугаю людей, если вдруг они увидят, как они мне интересны, что я в самом деле думаю о них. Помните жену Пола Джимсона? После того как он заболел и не мог больше разносить почту, она сама принялась выполнять его работу… Боже мой, маленькая бедняжка с огромным мешком за спиной… Как-то раз зимой, днем, а было очень холодно, она подошла к нашим дверям, и я видела, что у нее ужасный насморк и слезы от холода ручьем текут из ее глаз. Она вручила мне бумаги, а я сказала ей: подожди, постой, возьми мой носовой платок, вытри свои глаза, и все, что я хотела этим сказать, было лишь то, что мне ее жаль и что я люблю ее, – я взяла да и провела этим платком по ее лицу – и что вы думаете? – она вскрикнула и помчалась прочь от меня. И с тех пор она не заходит к нам, чтобы положить почту у дверей, – она просто швыряет ее через забор!

– Жена Пола Джимсона! Нашла, о чем так горевать! Дрянь она такая! – сказала Кэтрин, ополаскивая рот остатками вина.

– У меня вот есть чаша с золотыми рыбками, но только из-за того, что я люблю рыбок, я не могу любить весь белый свет. Любовь – это сплошная путаница. Ты можешь говорить все, что ты хочешь, но часто это лишь вредит людям, и все, что ты кому-то взял да и выдал, – лучше забыть. Людям следует все держать в себе. Все то, что у тебя там, в глубине твоей души, – это лучшая часть в человеке, а что же останется в человеке человеческого, если он выплескивает свои тайны наружу?! Судья сказал, что мы здесь, на дереве, из-за того, что у нас какие-то неприятности. Чепуха! Мы здесь по очень простой причине: одна из них – это дерево наше и другая – Та Самая и тот еврей хотели украсть то, что принадлежит нам; третья причина – все вы здесь потому, что хотите быть здесь: та самая, глубинная часть нашей души приказала нам быть здесь, но ко мне это не относится – я предпочитаю крышу над головой, Долли-дорогуша, поделись частью своего одеяла с судьей – уж очень сильно он дрожит, как будто мы здесь Хэллоуин празднуем.

Долли застенчиво приподняла край одеяла и кивнула судье воспользоваться им. Судья был человеком отнюдь не застенчивым и тут же юркнул в тепло одеяла. Райли остался в одиночестве, он сидел сгорбившись, как несчастная сирота.

– Ныряй сюда, твердолобый, можно подумать, тебе здесь не холодно, – приказала Кэтрин, предлагая ему примоститься возле ее правого горячего бока – слева уже разместился я.

Поначалу казалось, что ему не хотелось попасть под крыло Кэтрин: может быть, он учуял, что пахла она как-то не так, то ли просто посчитал, что не по-мужски все получится, но я подстегнул его – давай, Райли, лезь к нам, так даже теплее, чем под одеялом. И после некоторой паузы Райли все же присоединился к нам. На некоторое время среди нас воцарилась тишина, и я подумал, что все отошли ко сну. Но вдруг почувствовал, как напряглось тело Кэтрин.

– Меня осенило, я теперь знаю, кто мог бы написать такое письмо: Билл Никто! Это Та Самая написала, вот кто! Это так же точно, как мое имя Кэтрин Крик! Точно! Она наняла какого-то ниггера в Майами написать мне это письмо, чтобы я тут же отвалила туда и никогда не возвращалась! – Кэтрин торжествовала – загадка всей ее жизни была раскрыта.

Долли вяло откликнулась на догадку Кэтрин, сонным голосом она сказала:

– Тихо… молчим… спим… нам нечего бояться… с нами мужчины, что могут защитить нас…

Одна из веток отошла под ветром, давая ход лунному свету вовнутрь нашего убежища, и в слабом свете я увидел, как судья тихо взял ее руку в свою. Это было последнее, что я видел той ночью.

Глава 4.

Первым проснулся Райли. Он тут же разбудил меня. На небе все еще догорали последние три звездочки, на листьях собралась роса, где-то уже порхали, радуясь новому солнцу, дрозды. Райли поманил меня за собой, и мы тихо скользнули с дерева. Храпящая во все легкие Кэтрин даже не шелохнулась, так и не услышав нас. Долли и судья, укрытые одним одеялом, напоминавшие в своем сне двух детей, потерянных в злом мрачном лесу из сказки, щека к щеке спали тоже слишком крепко, чтобы услышать нас.

Мы двинулись по направлению к реке, Райли шел впереди. Штанины его парусиновых брюк издавали свистящий звук при трении друг об друга. Райли постоянно останавливался и потягивался. Вскоре мы наткнулись на муравейник, по которому уже деловито сновали красные муравьи. Райли расстегнул ширинку и, смеясь, принялся мочиться на них: в душе я не считал, что это так уж весело, но тем не менее я тоже смеялся вместе с ним, чтобы поддержать компанию. Но затем Райли развернулся, его струя прошлась по моим туфлям. Для меня это был весьма оскорбительный жест. Я спросил его, почему он так поступает со мной, добавив при этом, что я воспринимаю это как знак неуважения. Но Райли сказал, что он просто таким образом пошутил, и в знак примирения обхватил меня своей рукой за плечи.

Именно в этот момент, я считаю, мы с Райли стали друзьями, наверное, в этот миг в его душе родились какие-то нормальные дружеские чувства ко мне, чувства, что поддерживали, подкрепляли мой собственный ребячий восторг перед ним. Затем мы проследовали через заросли шиповника, углубляясь в гущу леса, приближаясь к речке. Алые листья плавали в медленной зеленой воде, торчащая на поверхности водной глади верхушка полузатопленной коряги напоминала мне голову какого-то водного чудовища. Мы подошли к тому самому старому заброшенному плавучему дому. Старая посудина уже слегка накренилась. Внутреннее пространство дома приобрело какой-то таинственный вид. Вещи, что валялись вокруг, вполне подходили для соответствующей картины в журнале приключений: керосиновая лампа, пивные банки на столе, на койке покоились одеяло и подушки со следами губной помады. Сразу пришла мысль, что это сооружение служило кому-то потайным убежищем, а заметив усмешку на добродушном лице Райли, я сразу понял, чьим оно было.

– Что еще хорошо здесь, так это то, что можно и рыбку половить, – сказал Райли с улыбкой, глядя в мои понимающие глаза. – Только вот, говорить кому-нибудь об этом не нужно, – добавил он. Я поклялся ему, что не выдам его секрета.

Пока мы раздевались, меня охватило нечто вроде сна, мне привиделось, что этот плавучий дом плывет по реке и все мы, пятеро, на борту, наше белье на веревке развевается на ветру, как паруса, в камбузе в печи доходит ореховый торт-пирог, на окнах горшки с геранью – и так мы проплываем вниз по реке мимо постоянно меняющихся приречных пейзажей.

Восходящее солнце все еще хранило остатки лета, но вода, как мне показалось, после того как я нырнул в речку первый раз, уже растеряла то тепло, которое было еще недавно, на берег я вылез, покрытый гусиной кожей, трясясь от холода. Стоя на палубе, я с дрожью наблюдал, как Райли беззаботно бороздил воду от берега к берегу. Чуть поодаль, на мелководье, находился полузатопленный камышовый островок, и Райли решил обследовать его. Он махнул мне рукой, приглашая присоединиться к нему. Хотя и не очень-то и хотелось мне лезть обратно в холодную воду, я, решившись, поплыл к нему.

Там, на островке, вода была кристально чистой и размещалась в двух небольших, глубиной по колено прудках, и в одном из них невольно запертый в тесном и неглубоком водном пространстве, неподвижный в своей утренней полуспячке покоился черный, как уголь, сом. Вдвоем мы тихо склонились над ним и пальцами, крепкими, как зубья вилок, разом вцепились в него – рыба не собиралась сдаваться и стала вырываться из рук бешеными рывками. Острые как бритва плавники порезали мою ладонь, но и я не сдавался и держался до последнего – как впоследствии оказалось, это была моя первая и последняя рыба, которую я поймал. Долго еще люди не верили, что я смог поймать сома голыми руками, но я отсылал их за подтверждением к Райли…

Когда рыба, наконец, затихла, мы просунули бамбуковый прут сквозь ее жабры и поплыли обратно, к плавучему дому, держа рыбу над головами. По словам Райли, это был самый жирный сом из всех сомов, что он когда-либо видел, и мы решили доставить рыбу на наше дерево, и, припомнив слова судьи о его же кулинарных способностях по части приготовления рыбы, мы решили предоставить ему возможность подтвердить на деле свое мастерство.

Но, как оказалось впоследствии, этой рыбе никогда не суждено было попасть на сковороду…

Как раз в это время в районе нашего дома-дерева произошли серьезные изменения. Во время нашего отсутствия шериф Джуниус Кэндл, состряпав-таки ордер на наш арест, собрал своих подчиненных и вернулся к дереву, тогда как мы с Райли беззаботно слонялись по лесу, пиная поганки и швыряя камни в реку, не зная, что нас ждет.

Мы были еще на некотором отдалении от дерева, когда до нас донеслись звуки тревоги, они глуховато звенели в воздухе, как удары топора по дереву где-то вдали. Подходя ближе и ближе, мы смогли различить вскрики Кэтрин, похожие больше на сплошной рев. Мои ноги ослабли от нахлынувших чувств, так что я не поспевал за Райли – тот просто схватил палку и ринулся бегом к нашему дереву. Райли скрылся из вида, а без него я совсем потерял ориентацию в лесу – я рванул в одну сторону, затем в другую, куда-то свернул, затем помчался по прямой и выскочил как раз на оконечность луга. Здесь я увидел Кэтрин… Ее платье было разорвано спереди. Рэй Оливер, Джэк Милл и Большой Эдди Стовер, три закадычных дружка шерифа, три взрослых мужика, волокли ее по траве, пытаясь утихомирить тычками. Я захотел убить их… Наверняка схожее желание было и у Кэтрин, но, похоже, у нее не было шанса, хотя она и пыталась – она пыталась достать своих обидчиков, бодаясь головой, раскидывала по сторонам локти.

Большой Эдди Стовер наверняка был ублюдком еще с материнской утробы, двое других добились этого звания уже самостоятельно. Большой Эдди Стовер кинулся на меня, и я успел ловко запустить в него нашим пленным сомом. Кэтрин закричала:

– Не смейте трогать мальчонку, он сирота! – Затем, увидев, что этот дурень схватил меня сзади за пояс, она дала совет: – По яйцам его, Коллин, по яйцам!

Я последовал ее совету и лягнул Эдди изо всех сил. От боли лицо Эдди свернулось, как простокваша. Джек Милл (тот самый Джек Милл, что через год очутился запертым в холодильной камере цеха по приготовлению льда и там замерз насмерть) бросился ко мне и попытался схватить меня, но я увернулся и, помчавшись по полю, нырнул в заросли самой высокой травы. Вряд ли они стали меня искать, они были всецело заняты мятежной Кэтрин, не прекращавшей борьбу всю дорогу. Я наблюдал, как эти придурки тащили ее по полю, и на душе у меня была горечь, оттого что я ничем не мог помочь ей. Я наблюдал за ними, пока они окончательно не исчезли из вида за маленькой горкой перед кладбищем. Надо мной, каркая, пролетели две вороны – сначала в одну сторону, затем, вернувшись, в другую, словно предвещая что-то дурное. Крадучись, я двинулся в сторону леса и затем совсем рядом со мной услышал чьи-то шаги, рассекающие траву, – то был шериф, с ним рядом плелся мужчина по имени Уил Харрис. Высокий, как хороший дверной проем, с плечами, как у буйвола, Уил Харрис однажды схватился с бешеным псом, и тот перед смертью добрался-таки до глотки Харриса: шрамы на его горле получились ужасные, но звук, исходивший из покалеченного горла, был еще хуже – он звучал слабо и как-то по-детски, или, точнее, напоминал голос какого-нибудь злобного карлика. Я припал к траве, а они прошли так близко от меня, что я мог видеть шнурки на их ботинках. Харрис своим зловещим голосом несколько раз упомянул имя Морриса Ритца и Верины. Я не совсем точно разобрал все, что говорил Уил, но в коротком промежутке я понял, что Верина послала его, Харриса, за шерифом – что-то случилось у той парочки.

– Что еще эта женщина хочет, черт бы ее побрал, армию, что ли?! – были возмущенные и недоумевающие слова удаляющегося шерифа.

После того как они отошли на безопасное расстояние, так и не заметив меня, я вскочил и помчался к дереву. Подбежав ближе к дереву, я нырнул в заросли папоротника – кто-то из людей шерифа мог все еще околачиваться где-нибудь рядом. Но никого не было, лишь о чем-то своем пела одинокая птаха в темных кустах. И никого на дереве – пробивавшиеся сквозь листву слабые солнечные лучи освещали мрачную пустоту нашего бывшего убежища.

Одеревеневший от неожиданности, я вышел из укрытия и, совсем ослабев, прислонился к стволу дерева – и мое утреннее недавнее видение посетило меня вновь – наше белье развевается на ветру, цветущая герань, а дом плывет по реке дальше, к морю, в новый мир…

– Коллин?! Это ты там плачешь? – Мое имя прозвенело откуда-то с неба… Это была Долли, она обратилась ко мне откуда-то с небес, сверху, где я не мог ее видеть, пока я, не забравшись в самую гущу нашего дерева-дома, не увидел высоко над собой ее кукольную туфельку…

– Осторожнее, сынок, не то ты нас стряхнешь отсюда, – прозвучал голос судьи, он сидел рядом с Долли. Взглянув на них, у меня дух перехватило – Долли и судья сидели на самой-самой верхушке дерева – как чайки на корабельной мачте.

После Долли признавалась, что вид, открывшийся перед ней с той высоты, очаровал ее так, что она невольно пожалела, что раньше не поднималась так высоко на этом дереве. Судья, как он потом объяснил, вовремя увидел шерифа и его прихвостней, идущих к дереву, поэтому они и успели спрятаться так высоко.

– Подожди, мы уже спускаемся, – сказала Долли и, поддерживаемая судьей, начала спуск. Так она и спустилась при помощи судьи, совсем как придворная леди спустилась бы по ступенькам дворца.

Мы поцеловались, она не выпускала меня из своих объятий.

– Она пошла поискать тебя, Кэтрин, ведь мы не знали, куда ты пропал, и я боялась, я так боялась, я… – Я почувствовал, как она дрожит, – она дрожала, как маленький зверек, попавший в незнакомую обстановку, в непривычные условия, как кролик, только что вынутый из петли охотника. На судью тоже было жалко смотреть, он все отводил глаза, его руки дрожали, возможно, он все казнил себя за то, что не смог предотвратить случившегося с Кэтрин. Но что он еще мог сделать?! Если бы он кинулся к ней на помощь, он бы стал лишь еще одной добычей тех людей: а люди шерифа вовсе не дурачились, отправляясь в поход… Из всей нашей компании именно я должен был чувствовать себя не в своей тарелке – ведь именно меня отправилась искать Кэтрин. Если бы Кэтрин не пошла меня искать, она бы сидела сейчас с нами.

Я рассказал судье и Долли все, что произошло на лугу. Но Долли не желала слышать о том, что случилось. Резким движением она подняла вуаль.

– Я хотела бы верить, что Кэтрин сбежала: но я не могу. Если бы я могла, я бы пошла ее искать. Неужели Верина сделала все это?! Скажи, Коллин, не правда ли, ведь после всего, что случилось, наш мир не лучшее место? Прошлой ночью я думала иначе.

Судья пристально взглянул мне в глаза: мне кажется, он хотел подсказать мне взглядом, как ответить… Но я сам знал, как ответить. Неважно, какие страсти бушуют в наших внутренних мирах, все наши миры достаточно хороши: Долли стала такой, какая она есть, именно благодаря ей самой, благодаря ее внутреннему миру, который она при этом делила со мной и Кэтрин и который стал к тому же чрезвычайно чувствительным к флюидам безнравственности и нечистоты. Нет, Долли, наш мир не так уж плох.

– Кстати, а где Райли? – спросил судья, меняя тему разговора.

Райли помчался впереди меня – только я его и видел.

С тревогой в голосе, испугавшей одновременно и меня, и судью, мы стали выкрикивать его имя. Но наши крики, поплутав по лесу, лишь слабым эхом вернулись обратно, без ответа.

Я знал, что с ним случилось, – он, наверное, упал в старый индейский колодец, уже было много таких случаев, скажу я вам. Я уже собрался поделиться своей мыслью со всеми, как судья внезапно приставил палец к губам. У судьи наверняка уши были, как у собаки: я так и не услышал ничего сначала, но судья оказался прав – вскоре раздались звуки чьих-то шагов.

Это оказались Мод Риордан и старшая из сестер Райли, самая умная из них, – Элизабет. Эти девушки были очень близкими подругами и даже одевались так, чтобы гармонировать друг с другом. У Элизабет в руках был футляр от скрипки.

– Послушай, Элизабет, – обратился к ним судья, при этом пугая их своим неожиданным появлением из лесной зелени. – Не пугайся, дитя мое, а скажи, видела ли ты своего брата?

Мод оправилась от испуга первой и первой же ответила:

– Да, мы видели, – сказала она в некотором возбуждении. – Я шла с Элизабет к ней домой после ее урока музыки, и тут пролетел Райли, чуть ли не в девяносто миль в час, и едва не сшиб нас. Скажи ему, Элизабет! Во всяком случае, он послал нас сюда сказать, чтобы вы не беспокоились и что он объяснит вам все позже… а что – Бог его знает.

Обе девушки еще недавно были моими одноклассницами. Они были очень умными и прилежными ученицами и, перескочив через класс, закончили школу уже в июне этого года. Я особенно хорошо знал Мод, поскольку брал уроки по фортепиано у ее матери, а ее отец преподавал скрипичную музыку, и Элизабет Хендерсон была одной из его учениц. Мод и сама великолепно играла на скрипке – как раз за неделю до нашего побега я прочел в местной газете, что Мод Риордан приглашена участвовать в музыкальной радиопередаче в Бирмингеме. Риорданы были весьма милым семейством, деликатными и полными какого-то внутреннего огня. Я и стал-то учиться игре на пианино только потому, что мне нравилось быть рядом с миссис Риордан – мне нравилось пышное облако ее золотых волос, мне нравились ее тактичные, внимательные, умные слова в разговоре с ней, который время от времени возникал между нами, перед тем как сесть за инструмент. А что было особенно здорово, так это то, что Мод обычно после занятия угощала меня лимонадом на прохладной задней веранде их дома. Мод была курносой, с немного смешными ушами, худощавой девушкой. От отца она унаследовала его черные ирландские глаза, а от матери – ее прекрасные волосы, волосы цвета бледного осеннего утра. Она была полной противоположностью своей лучшей подруге Элизабет, та была всегда себе на уме и как бы всегда в тени. Я не знаю, о чем эти две подружки говорили, оставаясь наедине, – может быть, про музыку и книги, но при мне любимым коньком Мод были наши парни, кто с кем встречается, магазинные сплетни: скажи, Коллин, ну не ужасны ли те девушки, с кем Райли Хендерсон водится? Ах, как ей жаль Элизабет – такой братец и какая молодчина Элизабет, что не вешает носа. Но для того чтобы увидеть, что Мод без ума от Райли, не нужно быть сверхпроницательным.

Зная все это, я все же как-то представил себе (на короткое время), что влюблен в нее. На кухне я умышленно часто упоминал ее имя, пока наконец Кэтрин не заявила, что Мод Риордан уж слишком худосочная – ущипнуть не за что, просто безумие вообще иметь с такой дело. Как-то раз я решил устроить небольшой вечер для Мод, собственноручно соорудил для нее небольшой букетик, что носится обычно на платьях, и мы отправились в кафе Фила. Нам подали стейк по-канзасски, а затем были танцы в отеле Лола. Но и после этого она вела себя как совершенная недотрога, не дав даже поцеловать себя на прощание:

– Я не думаю, что это так нужно, Коллин, хотя очень мило, что ты пригласил меня. – Для меня это было довольно неприятно, но, поскольку я решил особенно не задумываться об этом случае, наши взаимоотношения изменились не так сильно.

Как-то раз в конце нашего занятия миссис Риордан не стала давать мне новый этюд в качестве домашнего задания, а мягко предупредила меня, что больше не хотела бы заниматься со мной:

– Мы тебя очень любим, Коллин, и тебе в этом доме всегда рады, но, дорогой мой, у тебя нет абсолютно никаких способностей к музыке, это, в общем-то, нормальное и обычное дело, ибо не все имеют такие способности, и я считаю, что нет смысла и далее продолжать в том же духе…

Да, она была права, но все равно я чувствовал себя глубоко уязвленным. Меня не могла оставить мысль, что меня просто выпихнули из общества, при одной мысли о семействе Риордан у меня горько щемило сердце, но в конце концов, по мере того как из моей памяти улетучивались остатки тех сонат, что я разучивал по заданиям миссис Риордан, мое восприятие их стало жестче и я все больше отчуждался от этой семьи. Поначалу Мод нет-нет да и останавливала меня на улице по старой дружбе, приглашая к себе домой, но так или иначе я умудрялся улизнуть от подобных походов, кроме того, к тому времени уже наступила зима и я более всего предпочитал теплый милый уют нашей кухни с Долли и Кэтрин. Кэтрин все пытала меня, что же ты больше не говоришь нам о Мод Риордан, на что я отвечал, что между нами все кончено, но тем не менее, хоть я уже больше и не упоминал ее имени, должно быть, думал о ней втайне от самого себя, ибо, как только я увидел Мод под нашим деревом в тот день, что-то вновь горько кольнуло в сердце, может быть, старые чувства. В первый раз я тогда посмотрел на себя и на нас куда более трезвым взглядом – не представляли ли мы тогда для Мод и Элизабет пугающего и нелепого зрелища, они были моего возраста и вполне могли иметь свои оценки происходящего.

– Как твой отец, Мод, я слышал, что он не очень хорошо себя чувствовал? – спросил судья.

– Ему не на что жаловаться, хотя, знаете, мужчины любят искать в себе какие-нибудь болячки, а как вы-то сами? – бойко ответила Мод.

– Жаль, – протянул судья, размышляя тем временем о чем-то своем. – Передай наилучшие пожелания отцу и скажи, что я надеюсь, что ему станет лучше.

Мод тем не менее кивнула:

– Обязательно, сэр, спасибо, я уверена, что ваши пожелания для него будут очень приятны.

Поправляя складки на своей юбке, она опустилась на корточки, увлекая за собой и немного неуклюжую Элизабет.

Для Элизабет не подходили никакие клички и прозвища и даже уменьшительные имена – можно было поначалу называть ее Бетти, но через неделю ее полное имя снова возвращалось к ней. Такова уж она была по своей природе, наверное. Вялая, широкая в кости, она обладала траурно-черными волосами и апатичным лицом, которое временами носило ангельское выражение. На ее груди обычно висел медальон с лакированной фотографией ее отца-миссионера.

– Погляди, Элизабет, какая прелестная шляпка с вуалью у миссис Долли, да еще и бархатная.

Долли слегка приподнялась:

– Вообще-то, я не ношу шляпу, а эту надела, потому что мы собрались в путешествие.

– Мы слышали, что вы покинули свой дом, – сказала Мод и продолжила уже более откровенно: – Все о вас только и говорят. – Мод повернулась к Элизабет за подтверждением, та кивнула, хоть и без всякого энтузиазма. – Вообще-то, разные истории ходят вокруг, мы вот встретили Гэса Хэма, и он сказал нам, что ваша черная служанка Кэтрин Кук – я правильно назвала ее? – была сегодня арестована за то, что ударила миссис Бастер по голове глиняным кувшином.

Очень тихо Долли ответила:

– Кэтрин ничего такого не совершала.

– Ну тогда кто-то другой это сделал – сегодня утром мы видели миссис Бастер на почте, она всем показывала свою шишку на голове, большая, скажу я вам, шишка, и выглядела она как настоящая – не правда ли, Элизабет? – Элизабет зевнула в знак согласия. Но сама Мод не унималась: – По правде говоря, мне плевать, кто сделал это, но тот, кто сделал, достоин медали.

– Нельзя так, – вздохнула Долли. – Это неправильно, и все мы должны раскаяться в содеянном.

Наконец Мод обратила внимание и на меня:

– Я очень хотела увидеть тебя, Коллин, – как-то неловко она это сказала – спеша, словно пытаясь скрыть смущение – но не свое, а мое. – Элизабет и я задумали вечеринку на Хэллоуин, это будет жуткая вечеринка, мы решили, что было бы просто здорово нарядить тебя скелетом, затем мы посадим тебя в темный угол, и ты будешь предвещать гостям судьбу, ведь ты такой…

– Фантазер, – подсказала Элизабет апатично.

– Что и требуется для предсказания судьбы, – подтвердила Мод.

Я не знаю, что их натолкнуло на мысль о том, что я такой фантазер, если только не принимать во внимание мою великолепную способность выдумывать всевозможные алиби и уловки в борьбе против учителей и их законов.

Я сказал, что их идея с вечеринкой очень хороша, но на меня им не стоит рассчитывать.

– Вполне возможно, что к тому времени мы уже будем в тюрьме, – добавил я.

– А, ну тогда ладно, – очень просто отреагировала Мод.

На некоторое время воцарилась неловкая тишина, из которой нас вызволил судья:

– Я слышал, Мод, что ты достигла огромных успехов, я видел в газете, что ты собираешься сыграть на радио.

Мод объяснила, что участие в радиопрограмме являет собой финал внутриштатовского конкурса, и если она выиграет, то получит грант на обучение в университете, а второе место давало лишь полгранта.

– Вообще-то, я хочу сыграть на конкурсе серенаду, написанную моим отцом, – он посвятил ее мне, когда я только родилась, но это должно быть для него сюрпризом – так что ему не надо об этом знать.

– Пусть она сыграет эту вещь для нас, – попросила Элизабет, расстегивая футляр.

Мод была великодушна и не заставила себя просить дважды. Поместив темно-коричневую скрипку себе под подбородок, она сначала настроила инструмент, а затем заиграла – неистово, быстро, громко, весело, но затем темп замедлился, убавился звук, сам воздух наполнился печалью, и на этом мелодия оборвалась – золотистые волосы Мод упали на скрипку – мы зааплодировали. Но как только стихли наши аплодисменты, раздались дополнительные, откуда-то из-за кустов папоротника, затем оттуда вышел Райли. Щеки Мод порозовели, как только она увидела его. Вряд ли она бы так здорово сыграла, знай, что Райли где-то рядом и слушает ее.

Райли отослал девушек домой, попросив Мод остаться с сестрами на ночь, мало ли что может случиться, так же он попросил, чтобы они никому не говорили о том, где он сам. Девушки покинули нас с явной неохотой, но Элизабет привыкла во всем подчиняться своему брату, и поэтому вскоре мы остались в старом составе.

Мне пришлось помочь ему взобраться на наше дерево, ибо с собой он притащил свое ружье и мешок с провизией: по бутылке розового и виноградного вина, апельсины, сардины, булочки, коробку крекера и другую снедь. Содержимое его мешка подняло нам дух, и даже Долли, без ума от крекера, заявила, что Райли заслуживает поцелуя.

Но то, что он нам рассказал, было встречено с мрачным вниманием.

…Когда мы с Райли потеряли друг друга в лесу, он, как оказалось, побежал в ту сторону, откуда раздавались крики Кэтрин. Там, на лугу, он притаился и стал свидетелем моего боя с Эдди Стовером.

– А что же ты не помог мне! – воскликнул я.

– Да ты и сам здорово справился с ним. Я думаю, что Эдди тебя не скоро забудет, – я видел, как он плелся, согнувшись почти что вдвое.

Кроме того, Райли в этот момент рассудил, что ему было бы выгоднее не раскрывать свою принадлежность к нашему обществу – это давало ему возможность тайно последовать вслед за Кэтрин и людьми шерифа, а затем открыто проследить за ними уже в городке: они запихнули ее в старую колымагу-купе Эдди и повезли прямо в местную тюрьму – Райли последовал за ними на своей машине.

– Когда мы добрались до тюрьмы, там уже собралась кучка народу – так себе, ребятня, старики, а Кэтрин уже, кажется, успокоилась – и видели бы вы, как она прошла сквозь толпу, с каким достоинством… – При последних словах Райли сымитировал осанку Кэтрин, задрав подбородок чуть ли не к небу.

Как знаком был мне ее этот жест: особенно, когда кто-нибудь критиковал ее за тот или иной проступок – за сокрытие фишек в игре, за распространение глупых слухов, за то, что она не лечит зубы, наконец.

– Но как только она вошла в тюрьму, она умудрилась дать пинка какому-то особо любопытному дурню, – продолжил Райли.

В нашей тюрьме было всего четыре камеры – две для белых и две для черных. Кэтрин протестовала против помещения ее в камеру для черных.

Судья в задумчивости погладил свой подбородок:

– Так тебе удалось поговорить с ней? Ей было бы легче, если бы она знала, что кто-то из нас рядом с ней в такую минуту.

– Я стоял под окнами, надеясь, что она подойдет к окну, и тогда я поговорю с ней, но потом я услышал другие вещи.

Вспоминая детали той истории, я и сейчас не понимаю, как мог Райли так долго скрывать от нас весьма памятное событие: оказывается, наш приятель из Чикаго, тот поганый доктор Моррис Ритц, не терял времени даром и, взломав сейф Верины, исчез из города, прихватив при этом облигации на двенадцать тысяч долларов и что-то около семисот долларов наличными.

Теперь я понял, припомнив голосок Уила Харриса, почему шериф удалился с поля битвы так поспешно, – ее разборки с нами не шли ни в какое сравнение с тем, что сотворил ее новоиспеченный друг. Райли располагал лишь небольшой информацией о том, что происходило в дальнейшем: обнаружив дверь сейфа в ее офисе над бакалейным магазином открытой, Верина помчалась в отель и там узнала, что доктор Моррис Ритц выписался из отеля предыдущим вечером. Верина упала в обморок. Когда ее привели в чувство, она упала в обморок вновь, и так снова и снова – по кругу…

Смешанные чувства боролись в душе у Долли – с одной стороны, чисто сестринский порыв пойти к Верине и быть рядом с ней в эту минуту, а с другой стороны, ее я, ее эго, ее гордость сдерживали ее. Она глянула на меня глазами, полными сожаления:

– Тебе следовало бы знать, Коллин, не дожидаясь, пока тебе стукнет столько же, сколько и мне сейчас, что наш мир жуткое место.

С судьей тоже произошла какая-то перемена – теперь он выглядел на столько, сколько ему на самом деле было, печать осени жизни темной горестной тенью легла на его лицо – словно проиграл он какую-то важную игру, и восприятие Долли мира в том мрачном свете окончательно оставляет его в одиночестве… Но я знал, что это не так… ее дух был еще тот, она была настоящей женщиной…

Райли откупорил бутылку вина и разлил содержимое в четыре плошки, затем, после короткого раздумья наполнил и пятую – Кэтрин. Судья, поднимая свой бокал, произнес:

– За Кэтрин.

Мы подняли свои… и тут Долли воскликнула:

– Ох, Коллин, а ведь только мы можем разобрать, что она говорит!

Глава 5.

Следующий день, среду первого октября, я никогда не забуду.

Сначала Райли разбудил меня, наступив мне на пальцы. Долли стала настаивать на том, чтобы я извинился перед ним за то, что я обругал его. Вежливость именно в утреннее время, на ее взгляд, имела огромное значение, особенно когда живешь в таких стесненных условиях. На часах судьи, висевших на ветви словно большое золотое яблоко, стрелки показывали шесть минут шестого. На завтрак у нас были горячий кофе, апельсины, крекер и холодные хотдоги. Кофе пришелся как раз кстати. Затем мы сошлись во мнении, что все, чего нам недоставало, – был кофе. Райли вызвался съездить в городок и пополнить наши запасы кофе, а заодно и проведать, что творится в городке. Он предложил мне пойти с ним:

– Его никто не увидит, если он будет тихо сидеть на заднем сиденье.

Судья возражал против этой моей поездки, называя ее безрассудным поступком. Долли же видела и чувствовала, как мне хочется поехать. Я ведь так всегда мечтал проехаться в машине Райли, и в конце концов Долли согласилась, потребовав лишь, чтобы я сменил рубашку.

Луговая трава безмолвствовала, не слышно было шороха птиц, листья были красные – как наконечники копий, будто только что побывавшие в жестоком кровопролитном бою. Прошедшее лето и наступившая осень уже основательно высушили их, и под нашими ногами они издавали сухой трескучий звук.

Вскоре мы взобрались на кладбищенский холм. Отсюда открывался изумительный вид на наши окрестности: чуть вдали прерывисто дышали, подрагивая от ветра, Приречные леса, где-то рядом акры вспаханных на зиму полей, еще дальше ампир башни здания суда и перед ним ютились дома и коттеджи нашего городка. Воздух над городком был пронизан струйками дыма, курившегося из труб и дымоходов.

Я остановился у могилы моих родителей – я и так нечасто посещал их, к моему большому сожалению, – лишь холодные могильные плиты – вот все, что осталось от них, хотя из моей памяти их живые яркие образы еще не стерлись окончательно. Я все помню – как мать моя убивалась в плаче, когда отец уезжал в другие края продавать свои безделушки, как он выбежал на улицу совершенно голый после ее смерти…

Райли помог мне нарвать последние в этом сезоне цветы, их было уже не так много, и пришлось потрудиться, прежде чем я набрал букетик для могильной плиты – ваш сын вас помнит…

– Я думаю, твоей матери хорошо здесь – она была прекрасной женщиной… суки… в общем… – Последние слова Райли словно хлестнули меня по ушам, кого он имел в виду, свою мать, бедняжку Роуз Хендерсон, что заставляла его прыгать по двору на одной ноге и повторять снова и снова таблицу умножения, или кого-то еще? Хотя мне-то казалось, что своей теперешней жизнью он вполне расквитался с теми тяжелыми деньками своего детства – по крайней мере, у него был автомобиль, который наверняка стоил никак не меньше трех тысяч долларов. Подержанный, возразите вы… Но это был настоящий иностранный автомобиль – спортивная «Альфа-Ромео», которую он купил в Новом Орлеане у одного проворовавшегося политикана, которому светил тюремный срок. Когда мы пылили по дороге к городу, я надеялся, что кто-нибудь увидит меня с Райли в его машине. Но все возможные свидетели еще завтракали или готовились к завтраку – было слишком рано. Мы свернули за угол у церкви, проехались вокруг церкви и наконец припарковались в проулке между конюшней Купера и булочной Катидид. Райли приказал мне оставаться на месте и не высовываться – он обещал вернуться менее чем через час.

Я широко растянулся на заднем сиденье и стал наблюдать ссорящихся воробьев, копошащихся в пучках сена, разбросанных у конюшен.

От булочной исходил запах свежеиспеченного хлеба и всевозможных пряностей, добавляемых в выпечку.

Владельцем булочной была супружеская чета Каунти. Для того чтобы открыть магазин утром в восемь часов, им приходилось начинать работу уже в три часа.

Булочная была тихим процветающим предприятием. Миссис Каунти могла позволить себе лучшие платья из магазина Верины Тальбо. Пока я наслаждался дразнящими запахами булочной, ее хозяин мистер Каунти вышел на крыльцо вспомогательного входа, в его руках был веник, и он собирался вымести мусор на улицу. Я полагаю, что он удивился, увидев на задворках своего магазина машину Райли, и еще больше он удивился, увидев меня в ней.

– Что ты здесь делаешь, Коллин? – спросил он.

– Ничего, мистер Каунти, – ответил я. Интересно, а знал ли он о всей той шумихе, что приключилась с нами?

– Как хорошо, что, наконец, наступил октябрь, – сказал он, потряхивая пальцами перед своим лицом, словно на его пальцах было нечто, что могло определить температуру воздуха. – Знаешь, летом у нас совсем не продохнешь от жары – печки должны работать постоянно. Послушай, сынок, зайди-ка к нам – там тебя ждет имбирный пряник, только что из печи, пальчики оближешь.

Он не был похож на человека, что мог бы задержать меня внутри помещения, а затем вызвать шерифа.

Его жена провела меня в самое сердце своего заведения – в комнату с печью. Вкусные, дразнящие ароматы прочно и надолго оккупировали ее. Да и сама хозяйка источала такую радость и сердечность, словно ничего на свете для нее не было приятнее, чем принимать меня в своем доме. Миссис Каунти нравилась всем – плотная, спокойная женщина с большими ногами, длинными руками, с лицом, на котором отчетливо вырисовывались мускулы и которое было постоянно красным от печного жара, ее глаза были голубыми и уже седые волосы на голове завязаны в тугой узел. Она носила длинный фартук. Ее муж тоже носил фартук – мне приходилось иногда видеть его в соседнем баре, где он в перерыв пропускал кружку пива, не скидывая фартука. В такие минуты в своем фартуке он напоминал клоуна: присыпанный пудрой, мягкий и гибкий, но в то же время несколько угловатый.

Протерев стол, миссис Каунти подала мне чашку горячего кофе и тарелку с бубликами с корицей – как раз то, что любила Долли.

Мистер Каунти спросил меня, не хочу ли я еще чего-нибудь.

– Я что-то обещал ему, но не могу вспомнить, что, ах да – имбирный пряник! – спохватился он.

Его жена кинула на стол большой кусок теста:

– Скажешь еще, пряники – для детей, а он уже взрослый или почти взрослый – сколько тебе лет, Коллин?

– Шестнадцать.

– Как Сэмуэлю, – сказала она, вздохнув, подразумевая своего сына Сэмуэля, которому мы, ребята, когда-то дали кличку Мул, поскольку он был не умнее этого животного. Я спросил, как у него дела, зная, что после того как его в третий раз подряд оставили на второй год в школе, он сбежал в Пенсаколу и там поступил на службу в военно-морской флот.

– Последнее, что мы о нем слышали, это то, что он в Панаме, – сказала она, забивая тесто в специальную формочку. – Он пишет нам очень редко, я уж и предупреждала его, что если он не будет писать домой, то я напишу президенту о его настоящем возрасте – знаешь, Коллин, его взяли во флот потому, что он наврал про свой возраст… Я тогда чуть с ума не сошла, накричала на мистера Хэнда в школе – мол, это из-за тебя мой сын сбежал, поскольку мальчик просто не мог больше терпеть того, что его постоянно оставляют на второй год в восьмом классе, ведь он такой высокий, а в тех классах одна мелкота. А теперь я понимаю, что мистер Хэнд был прав – двигать дальше Сэмуэля было бы несправедливо по отношению к вам, всем остальным, кто в отличие от него делал свою работу как следует. Так что, может, все и к лучшему… Дорогой, покажи Коллину снимки.

На фотографиях были запечатлены четыре военных моряка на фоне пальм и настоящего моря. Их руки были соединены в единую цепь, на лицах застыли улыбки. Внизу стояла подпись: Благослови Бог Маму и Папу, Сэмуэль.

Фотография вызвала у меня сложные чувства – еще бы, Мул там, в море, весь мир перед ним, а я… все, что я заслужил, – имбирный пряник.

Когда я вернул фотографию, мистер Каунти сказал:

– Я ничего не имею против парней, что служат своей родине, но, что обидно, Сэмуэль вполне мог бы пригодиться и здесь, стать помощником и взять когда-нибудь бизнес в свои руки. Как-то неохота принимать на работу какого-нибудь ниггера – вечно что-то воруют, да и врут непременно.

– Зачем так говорить, дорогой, – сказала его жена. – Он просто хочет подразнить меня, поскольку знает, что я не выношу таких разговоров – цветные ничуть не хуже белых, а иногда и лучше, я даже как-то раз сказала это нашим людям в городке. Взять ту же Кэтрин Крик. Мне и думать больно о всей этой истории. Да, она, может быть, и немного не в себе, или сама себе на уме, но она очень хорошая женщина – и вот что я подумала – а не отнести ли ей в тюрьму передачу, еду… Держу пари, что шериф не особо-то и беспокоится о том, чтобы покормить ее нормально.

Народ теперь знал все… Нам никогда теперь не будет так хорошо, как нам было раньше… В наш мир, на наше дерево пришла зима… Что-то нашло на меня… Что-то сдавило сердце мое… Предательские слезы… Голос мой задрожал… И я заплакал…

Миссис Каунти стала поспешно просить у меня прощения, если она сказала что-то неприятное для меня. Краем своего фартука она вытерла мое лицо, затем, глядя на меня, засмеялась от произведенного при этом эффекта, и я засмеялся, тоже ощущая тонкую мучную пудру и влагу от слез на своем лице, и мне стало легче. Несравненно легче. Прежде всего на сердце.

Мистер Каунти, словно понимая мое состояние, да и сам несколько подавленный всплеском моих чувств, сделал истинно джентльменский жест и куда-то вышел по делам.

Миссис Каунти налила мне кофе и сама села рядом со мной:

– Вообще-то, мне мало что известно о том, что происходит в доме Тальбо, я лишь слышала, что миссис Долли решила бросить домашнее хозяйство из-за какой-то ссоры с миссис Вериной? – спросила она.

Я хотел рассказать ей, что на самом деле – все было гораздо запутанней, но в конечном счете и сам запутался, было ли так сложно все на самом деле.

– Наверное, – продолжила миссис Каунти, – мои слова обращены как бы против Долли, но я так считаю, что вам, милые, следует вернуться домой, а Долли – помириться с Вериной, ведь им не впервой ссориться, и к тому же они подают дурной пример другим нашим горожанам, ну представь себе: две сестры поссорились, после чего одна из них сидит на дереве, в ее-то годы. А судья Чарли Кул… Только теперь мне стало жаль его детей… Приличные люди должны вести себя, как подобает их положению, иначе что с нами всеми станет! Знаешь тот вагон у площади? В нем еще ковбои живут, как мой муж говорит, они евангелисты. Так вот даже у них была какая-то ссора – один из них на стороне Долли, а другие против. – Она сердито расправила бумажный пакет: – Я хочу, чтобы ты передал ей то, что я сказала: возвращайтесь домой! – И, уже слегка смягчаясь, добавила, кивая на пакет: – И еще, Коллин, я через тебя передам ей бублики с корицей, я знаю, что она их обожает.

Когда я выходил из булочной, часы на башне суда пробили восемь часов. Хотя вообще-то было 7:30 – башенные часы спешили на полчаса. Когда-то городок вызвал часового мастера по башенным часам, и после целой недели непрерывной возни с нашим Биг Беном специалист порекомендовал нам в качестве окончательной корректирующей меры шашку динамита. Городской совет тогда решил выплатить мастеру полную контрактную сумму, скорее из гордости за наши никому не поддающиеся часы. По периметру площади некоторые магазинчики уже приготовились к открытию – у фасадных дверей заклубились облачка выметаемой пыли, загрохотали по мостовым мусорные бачки, кантуемые магазинной челядью. У овощного магазина под названием «Ранняя Пташка» уже крутилась пара черных парней, рассматривая витрину, за которой в зазывной неге томились гавайские ананасы. Этот магазин был все-таки получше аналогичного магазина «Джунгли даром», принадлежащего Верине.

На южной окраине площади располагались плетенные из тростника скамейки, на которых обычно мирно восседали во все времена года старые, потихоньку отходящие в мир иной горожане. Я заметил и тот вагон, о котором говорила миссис Каунти, – фактически это был старый грузовичок, перетянутый брезентом для соблюдения исторического стиля. Вообще-то, он выглядел глуповато и одиноко на пустой сонной площади. Огромная наискось надпись, сделанная краской вручную на одном из боков этой колымаги, гласила: Пусть Хоумер Хони накинет петлю на душу вашу во имя Господа Бога нашего. На другой стороне красовалась огромная, зеленоватая, усмехающаяся голова в большой ковбойской шляпе – я бы не подумал, что это был портрет живого существа как такового, если бы не надпись под головой: Вызывающий Детское Изумление Маленький Хоумер Хони.

Поскольку больше не на что было смотреть, ибо поблизости вагона никого не было, я направился к кирпичной коробке тюрьмы. Тюрьма располагалась совсем рядом с магазином автомобилей Форда. Мне пришлось как-то раз посетить это печальное место – Большой Эдди Стовер провел меня и еще дюжину парней и мужчин вовнутрь: мы все мирно сидели в магазинчике-кафе, принадлежавшем Верине, когда вошел Эдди и предложил нам кое-что посмотреть в тюрьме, если мы не против, – мы были не против и пошли. В одной из камер сидел стройный, приятный на вид парень-цыган, которого сняли с товарного поезда. Большой Эдди дал ему двадцать пять центов, и тот спустил штаны, и никто не мог поверить своим глазам – настолько он у него был огромный. Один из нас спросил цыгана:

– Послушай, парень, как же им удается удержать тебя здесь, раз у тебя такой лом?

История разнеслась и среди женской части города, и некоторые девушки заливались стыдливым смехом всякий раз, когда проходили мимо тюрьмы. На одной из стен тюрьмы красовалась весьма необычная для такого места эмблема – Долли говорила, что в годы ее юности там размещалась реклама конфет: как бы то ни было, буквы исчезли, но осталась мелово-гипсовая, или еще какая-то, выцветшая, сглаженная временем, смутная декорация, изображающая двух розовых, как фламинго, ангелов, парящих над чем-то огромным, похожим на рог, набитым до отказа всевозможными фруктами. Рисунок напоминал больше выцветшие фрески, старую татуировку или нечто подобное. Иногда при игре солнечных бликов создавалось впечатление, что не ангелы это вовсе, а духи усопших преступников.

Я знал, какому риску я себя подвергаю, когда шел по открытой местности мимо тюрьмы. Я ходил, посвистывая достаточно громко, вокруг да около этого здания в надежде, что Кэтрин услышит меня и выглянет в окно. Но все было напрасно, и тогда я начал громко шептать ее имя: «Кэтрин, Кэтрин, услышь меня», – я догадался, где ее окно: за массивными решетками в одном из окон я увидел знакомую вазу с золотыми рыбками. Впоследствии мы узнали, что она попросила тюремное начальство принести их ей в камеру.

Рыбки напомнили мне о том давно прошедшем утре, там, на чердаке, когда я помогал Долли найти замок для рыбок. Нам так и не удалось установить контакт. Вновь горестные чувства овладели мной, и я помчался со всех ног к машине Райли.

Райли уже сидел в машине и ждал меня. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что лезть к нему с расспросами и разговорами сейчас не стоит. Жуткое настроение было отпечатано на его лице. Затем, однако, он поделился со мной своими горестями. Оказывается, он успел наведаться домой и нашел своих сестер и Мод Риордан все еще в постели, и, более того, в гостиной он обнаружил пустые бутылки от «кока-колы» и сигаретные окурки – девушки додумались пригласить в предыдущую ночь каких-то ребят и устроили в отсутствие Райли форменную вечеринку со слушанием музыки и танцами. Мод призналась, что это была ее идея, но наказаны были сестры – Райли вытащил их из кроватей и отхлестал. Что значит – отхлестал, спросил его я, на что Райли просто ответил, что распластал каждую из них животом на своем колене и отхлестал их по задницам теннисной туфлей. Я представил себе эту картину. Как эта сцена не вязалась с чувством достоинства Элизабет! Я сказал Райли, что он слишком суров по отношению к своим сестрам, добавив с оттенком некоторой мстительности, что во всем виновата была Мод. На что он мне ответил, да, и ей бы досталось, хотя бы потому, что она обзывала его такими прозвищами, какие бы он ни от кого не потерпел, но деваха, не будь дурой, вовремя выскочила из дома.

Волосы Райли были густо смазаны бриллиантином, сам он издавал запах туалетной воды и пудры.

Парикмахерской владел весьма интересный, уже почтенного возраста мужчина по имени Амос Легран. Кое-кто, вроде шерифа и его компании, называли Амоса не иначе, как старая кокетка, но на самом деле не по злобе, большинство людей любили Амоса и ничего против него не имели. Маленький, как обезьянка, он стриг волосы клиентам, стоя на ящике-подставке, и при работе всегда безостановочно разговаривал с клиентом, треща без умолку, как пара кастаньет. Всех своих постоянных клиентов он называл «милочками», независимо от пола: «Милочка, – обычно верещал он, – вам пора подкоротить волосы, а то я уже собирался достать для вас особые булавки».

Амос владел удивительным даром: он умел разговаривать как с бизнесменами, так и с десятилетними девочками – он умел говорить обо всем, начиная от выручки Бена Джонса за собранный урожай орехов до состава гостей на дне рождения Мэри Симпсон. Вполне естественно, что Райли пошел к Амосу, чтобы получить информацию. Райли почти дословно воспроизвел содержание разговора с Амосом, и я живо представил себе Амоса, безостановочно щебечущего свои или чужие истории:

– Вот так-то, милочка, так все получается, когда речь идет о деньгах. А взять Верину Тальбо! Мы-то все думали, что она каждый цент уносит в банк по вечерам! А тут целых двенадцать тысяч семьсот долларов. Но и это еще не все: ведь она и Моррис Ритц выкупили ту старую фабрику, они хотели вдвоем вести какое-то дело – что получается?! Она дает Ритцу аж десять тысяч – на оборудование, и что взамен?! Хоть бы цент отдачи от них! Он их просто прибрал к рукам – и что дальше? Ищи его! Если его и найдут, то где-нибудь, и уж точно не скоро, в Южной Америке. И я никогда не скрывал своего отношения ко всему, что было промеж них. Той же Верине Тальбо я как-то сказал, что у того еврея худшая перхоть из всей перхоти, что я когда-либо видел на чьей-либо голове. Ну что-то нашло на Верину, в общем-то, умную женщину – ну, наваждение какое-то. А потом приключилась вся та история с ее сестрой – столько шума. Нет ничего удивительного в том, что доктор Картер ставит ей уколы. Но вот судья Чарли Кул меня поразил! Да! Подумать только! В его-то возрасте!

Мы покинули город на полном газу. Всякие летающие жучки, кузнечики и прочая мелочь с жирным, смачным звуком разбивались об ветровое стекло автомобиля. Дневной сухой ветер свистел мимо нас, на небе не было ни облачка – и все же я мог поклясться, что мои кости чувствуют приближение любого ненастья. Это свойственно старикам, но не молодым. Ощущения такие, словно сырой гром гремит в твоих суставах. По той боли в тот день я мог смело предположить приближение урагана – никак не меньше. Я поделился своими предсказаниями с Райли. «Ты с ума сошел, – сказал он. – Глянь на небо, ни тучки». Мы поспорили как раз в том месте, где дорога круто огибает холм с могилами, и вдруг Райли вздрогнул и нажал на тормоза, машину понесло юзом по шоссе так, что невольно мы оба вспомнили все грехи и прочие детали нашей жизни.

Это не было ошибкой Райли – то, из-за чего мы чуть не слетели с дороги в небытие, оказалось ползущим прямо посреди дороги, как хромая корова, тем самым грузовичком-вагоном Маленького Хоумера Хони. Разваливающаяся трансмиссия вагона издала треск, и вагон остановился намертво. Из него выскочил водитель, женщина.

Она была немолода, но зато какое веселье светилось в самой ее походке, в соблазнительной игре ее раскачивающихся из стороны в сторону бедер, в живых, манящих, бесшабашных колыханиях ее грудей, едва скрываемых блузкой… На ней были замшевая юбка и ковбойские сапоги до колен, сапоги были ее ошибкой, ибо без них ее ноги были бы восхитительны, очертания ее ног читались даже сквозь грубую кожу ее сапог. Она подошла к нам и прислонилась к двери нашей машины. Ее веки опустились, словно на ресницах висел невыносимый груз, кончиком языка она облизнула свои ярко накрашенные губы.

– Доброе утро, ребятки, – поприветствовала она нас низким голосом. – Не могли бы вы мне помочь сориентироваться на этой дороге.

– Что за черт! – перешел в атаку Райли. – Из-за вас мы чуть не перевернулись.

– Странно, что ты вообще затронул эту тему, – сказала она, запрокинув свою большую голову, выставляя напоказ волосы, перекрашенные в персиковый цвет. Сами волосы были тщательно завиты в водопад кудряшек, что напоминали колокольчики – только беззвучные. – Ты превысил скорость, дорогой, – умиротворяющим тоном пожурила она его. – Полагаю, что на этот счет есть кое-какие законы против превышения скорости. Они есть против всего, особенно в этой дыре, – продолжила она.

Райли тоже не сдавался:

– Законы есть. Особенно против такого драндулета. На таких просто не разрешено передвигаться.

– Я знаю, дорогой, – женщина засмеялась. – Поменялась бы с тобой, да боюсь, моя компания не вместится в твою машину, мы и в нашей-то еле помещаемся… Не угостишь сигаретой? Благодарю, как это мило.

Когда она прикуривала, я мог заметить ее костлявые руки, абсолютно неокрашенные, грубо обработанные ногти. Правда, один ноготь был черным, похоже, что когда-то она прищемила палец в двери.

– Мне говорили, что если ехать прямо по этой дороге, то можно найти миссис Долли Тальбо – кажется, она живет где-то на дереве, не будете ли вы так любезны показать мне дорогу?

Позади нее сгрудилась целая толпа разнокалиберной ребятни, высыпавшей из грузовичка: среди них были дети, что едва ковыляли на своих еще неокрепших ногах, с соплями, ниспадающими до колен, были девочки, которым впору было бы носить и бюстгальтеры, и кучка подростков, из которых некоторые были по росту как взрослые мужчины. Я насчитал десять голов, включая косоглазых близняшек и совсем еще крохотного ребеночка, которого волочил за собой пацанчик лет так пяти. Но мой расчет оказался не совсем правильным, поскольку дети так и продолжали сыпаться из машины, словно кролики из волшебного ящика фокусника, до тех пор, пока вся эта команда не заполнила собой всю ширину дороги на этом участке.

– Это все ваши? – спросил я, искренне потрясенный.

По уточненным расчетам, количество детей достигло пятнадцати. Особенно приметным был небольшой такой пацан лет двенадцати, в очках и в огромной, даже сверхогромной для него ковбойской шляпе – не мальчик, а ходячий гриб. Большинство из них носило либо полную ковбойскую экипировку – техасские шляпы, сапоги и прочие причиндалы, либо некоторые элементы национального ковбойского костюма – как минимум, специальный шарф. Сам же их вид был далек от ковбойского – они выглядели какими-то потерянными, даже жалкими, и еще хворыми и бледными, словно всю жизнь питались только отварной картошкой и луком. Беззвучные, пасмурные, словно призраки дороги, они молча обступили нашу машину, чуть ли не вися на ее бортах. И лишь один из них был вполне земным существом – он все терся вокруг фар и постоянно пробовал крепость крыл машины своим слабоватым телом.

– Точно, дорогой, все мои, – ответила женщина, присев на корточках перед крошкой-девочкой, стоящей на одной ноге и изображавшей из себя Майское дерево. – Но ты знаешь, иногда я думаю, пара из них не наша, по-моему, подобрали где-то… – добавила она, невинно пожимая плечами, и некоторые дети, из тех, что постарше, улыбнулись.

Похоже, что дети любили ее безумно.

– Отцы некоторых из них мертвы, другие-то живы, наверное, – так или иначе, но живут… да и Бог с ними, нам нет никакого дела до них – мертвы ли они или живы. – Здесь она спохватилась: – Кстати, если вы не присутствовали на нашей вечерней встрече: меня зовут Сестра Ида, я мать Маленького Хоумера Хони.

Мне стало интересно, который из этой оравы был Маленьким Хоумером. Она метнула ищущий взгляд в гущу ребятни и затем выудила оттуда того самого очкастого пацана. Тот, раскачиваясь под своей шляпой, отсалютовал:

– Хвала Христу. Хотите свисток? – После этих слов он надул щеки и свистнул в оловянный свисток.

– С помощью такого свистка ты можешь напугать самого сатану, – объяснила его мать. – А кроме того, их можно использовать и в других, более практических целях.

– Двадцать пять центов, – стал торговаться мальчик.

И я бы купил один такой свисток, если бы я имел деньги, – по ним было заметно, что они голодны. По-видимому, Райли озарила та же догадка: во всяком случае он купил два свистка на полтинник.

– Благослови тебя Бог, – сказал маленький Хоумер, пробуя монету на зуб.

– Знаете, столько мошенников вокруг, – стала извиняться Сестра Ида за своего ребенка.

– От нас вам не стоит ждать дурного и никаких беспокойств, – вздохнула она. – Но вот если бы вы провели нас к миссис Долли Тальбо… – а то мы уже и не можем дальше ехать, просто бензин кончился.

Райли сказал, что ее затея найти Долли – пустая трата времени.

– Там больше никто не живет, – добавил он, заводя мотор, – позади нас, уже грозно рыча, блокированная нами, стояла, пронзительно сигналя нам, чья-то машина.

– Она уже не на дереве? – голос Сестры Иды, горестный и умоляющий, был намного сильнее нетерпеливого рокота нашего двигателя. – Но где тогда мы ее можем найти?! – Ее руки вцепились в борт машины с такой решимостью, что казалось, она хочет задержать ее во что бы то ни стало. – У нас к ней очень важное дело, мы…

Райли рванул машину вперед… Женщина отскочила… Оглянувшись назад, я увидел, как Сестра Ида и ее выводок провожали нас взглядом, в облаках пыли, безмолвно застывшие посреди дороги…

Я сказал Райли, что нам следовало хотя бы узнать, чего они хотят от Долли.

– Может быть, я и сам знаю, – ответил Райли.

Райли и на самом деле знал очень много о Сестре Иде и ее команде малолеток – Амос Легран еще утром был, как всегда, в курсе всех дел в городке и выдал достаточно большую информацию также и об этой женщине.

Сестра Ида была залетной пташкой и в нашем городе осела как бы проездом: у нас она впервые, но Амос как-то раз видел ее с ее детьми в городке Боттл, что соседствует с нашим, наверняка ее видел и знавал в свое время и преподобный отец Бастер, который, как только она прибыла с визитом в наш городок, помчался к шерифу и потребовал от того наложить запрет на всякую общественную деятельность труппы Маленького Хоумера в нашем городке. Бастер называл их не иначе, как жуликами, и добавлял при этом, что так называемая Сестра Ида была известна аж в шести штатах как мерзкая потаскуха – подумайте только, пятнадцать детей и ни одного мужа вокруг. Амос тоже полагал, что эта женщина никогда не выходила замуж, но в отличие от преподобного Бастера считал, что такая продуктивная женщина, как Ида, достойна уважения. Шериф рассвирепел и ответил Бастеру, что у него и так проблем хватает – может быть, те придурки на дереве и правы: сидят себе и живут сами по себе, он бы и сам за пять центов присоединился бы к ним. Бастер предложил тогда шерифу сдать свой значок и катиться подальше. Тот ответил преподобному не менее ласково. Тем временем Сестра Ида, пользуясь демократией, гарантированной правительством, созвала собрание верующих и просто любителей всяких зрелищ под большим дубом на площади.

Сторонникам учения «возрожденцев» всегда рады в нашем городке: это музыка, это возможность собраться всем вместе, пообщаться, и все на свежем воздухе. Сестра Ида и ее семья стали настоящим хитом, даже Амос, обычно весьма критичный по отношению ко всему, сказал, что он получил нечто, чего постоянно недоставало: те детки могли по-настоящему, по-детски орать, шуметь, а этот Маленький Хоумер просто маленькое чудо – как он танцевал…

Всем было очень здорово, всем, кроме мистера и миссис Бастер. Они немедленно начали какую-то склоку: козлом отпущения стала бельевая веревка с прищепками, на которую желающие могли пристегнуть деньги, – когда дети из труппы Хоумера затянули песню из Библии, люди стали делать пожертвования и пристегивать долларовые банкноты. Для Бастера, в чью церковную копилку никогда не падало больше десяти центов, это зрелище сделалось просто нестерпимым. Он рванул к Верине Тальбо, которая могла бы оказаться весьма полезной при принятии каких-либо серьезных действий. У Бастера с Вериной состоялся весьма серьезный разговор. По сведениям Амоса, Бастер склонил на свою сторону упиравшуюся до этого Верину тем, что наклеветал на Иду, заявляя, что последняя в своих проповедях называла Долли язычницей, врагом Христа, тем самым пороча славное имя Тальбо. На самом деле Сестра Ида вряд ли вообще что-либо знала о самом существовании Долли и всего семейства Тальбо. Но как ни была больна Верина, она поднялась с кровати, достала по телефону шерифа и сказала:

– Слушай сюда, Джуниус, я требую, чтобы эти бродяги на площади покинули не только город, но и само графство.

Приказ есть приказ, и шериф, сопровождаемый преподобным Бастером, направился на площадь, где Сестра Ида со своими детьми принялась за уборку территории после грандиозного собрания. Дело закончилось настоящей потасовкой, в основном потому что Бастер, обвиняя Сестру Иду в незаконном получении денег, настоял, чтобы шериф конфисковал всю выручку семейства. Ему тоже досталось – несколько царапин тому подтверждение. Сестре Иде не помогло и то, что на ее стороне оказалось большинство наблюдателей – шериф был непреклонен и приказал Сестре Иде убраться из города к полудню следующего дня.

После всего услышанного от Райли я спросил его, ну как ты мог поступить так бессердечно с людьми, с которыми так жестоко обошлись по злому навету. Его ответ я никогда не забуду: на полном серьезе он заявил, что такая распущенная женщина, как Ида, не должна иметь ничего общего с Долли.

Фонтанчики искр разлетались во все стороны от нашего костра. Райли собирал листья для костра, а судья Кул, потирая слезящиеся от дыма глаза, принялся готовить обед. Долли и я бездельничали. Долли бесцельно перебирала игральные карты.

– Боюсь, что Верина никогда больше не увидит этих денег. И знаешь, Коллин, я не думаю, что Верина убивается так из-за денег, не деньги главное. По каким-то, может быть, непонятным причинам, но она доверяла доктору Ритцу. Я помню Моди Лору Мерфи, ту самую, что работала на почте. Она и Верина были очень близки. Боже мой, какой это был удар для Верины, когда Моди Лора удрала с тем торговцем виски, а затем и вышла за него замуж. Я не могу критиковать эту девушку, в конце концов, девушкам положено выходить замуж. Вот я и думаю, что Моди Лора и доктор Ритц были единственными людьми, кому она когда-либо доверяла. И оба они… да… такое кому угодно могло бы разбить сердце. – Ее руки перебирали карты, но ее внимание было где-то в другом месте… – Ты что-то говорил про Кэтрин?

– Насчет золотых рыбок, я видел их в окне.

– А Кэтрин?

– Нет, только золотых рыбок, миссис Каунти была очень добра, она сказала, что пошлет ей еду в камеру.

Долли разломила один из бубликов миссис Каунти и стала выщипывать изюм оттуда.

– Коллин, я полагаю, что надо дать возможность всем этим людям поступать так, как они должны. Не правда ли, Коллин? А они должны отпустить Кэтрин. Не так ли? – Она окинула долгим ищущим взглядом вершину дерева, как будто искала выход из ситуации именно там, сквозь пробел в листве. – Ты думаешь, нам стоит сдаться?

– Миссис Каунти так и полагает: нам пора возвращаться домой.

– Почему?

– Потому что она так считает… Потому что ты всегда должна возвращаться… Ведь ты всегда мирилась…

Долли улыбнулась, оправила свою длинную юбку – солнечный свет, просачивающийся сквозь листву, упал кольцами на ее пальцы.

– А был ли у меня когда-нибудь выбор… Как я хотела иметь свой выбор… Строить свою жизнь по своим решениям… Вот что на самом деле примирило бы меня…

Ее взгляд упал на Райли, который собирал сучья для костра, рядом с ним судья Кул колдовал над дымящимся котелком.

– А судья? Если мы сдадимся, мы просто продадим его. – Ее пальцы перебирали мои. – Этот человек мне очень дорог. – И затем наступила бездонная, нескончаемая пауза, я почувствовал, как мое сердце забилось в бешеном темпе, наше дерево с оглушительным, щемящим треском захлопнулось, как большой зонт… Тьма… – Сегодня утром, когда ты с Райли ездил в город, он просил моей руки.

И, словно слыша ее, судья Кул выпрямился, добрая улыбка шаловливого школяра тронула его лицо, омолаживая его чуть ли не до подросткового возраста. Он помахал нам рукой – надо было видеть выражение лица Долли, когда она помахала ему рукой в ответ. Я понял тогда – она никогда не будет той самой Долли, Долли – тенью в углу…

– И не расстраивайся так, Коллин… – упрекнула она меня.

– А ты?

– У меня еще никогда не было такой возможности, возможности поступать так, как я хочу, а там посмотрим… Кстати, кого ты еще видел в городе? – Последние ее слова отдаляли меня от нее еще дальше.

Я мог бы придумать что-нибудь, то, что вернуло бы ее мне, ибо она, казалось, настолько далеко ушла от меня, туда, в будущее, обновленной, тогда как я оставался здесь, наедине с самим собой, таким же, как и был…

Однако я рассказал ей историю про Сестру Иду, грузовичок-вагон, ее детей, о том, как на нее напер шериф, о том, как мы встретили ее на дороге, как та женщина спрашивала про наше дерево, про то, как мы оставили ее там же, и Долли снова преобразилась в ту Долли, какой я ее знал, и мы снова были вместе… Хотя по отношению к Райли это выглядело как бы предательством, я все-таки повторил те его памятные слова о том, что такая женщина, как Долли, не может иметь ничего общего с этой распущенной дамой. Она от души посмеялась над этими словами, но добавила серьезно:

– Но отнимать хлеб у голодных детей – ужасно и жестоко… Как у них совести хватило. – С этими словами она неожиданно встала, поправила свою шляпу и заявила: – Коллин, поднимайся! Мы вдвоем с тобой прогуляемся… Я готова поспорить, эти люди до сих пор там, на дороге, где вы оставили их.

Судья Кул попытался отговорить нас от такой прогулки, но, видя нашу решимость, стал настаивать на том, чтобы сопровождать нас. Уколы ревности в моей душе слегка поутихли, когда при мне Долли вежливо отвергла его предложение и попросила его заниматься своими делами – с Коллином, как она пояснила, она чувствует себя в безопасности, а прогулка наша всего лишь для того, чтобы размять ноги.

По своей привычке Долли не торопилась. Я вспоминаю, что, даже когда начинал накрапывать дождь, грозя перейти в ливень, Долли не спеша продолжала упорно выискивать свои коренья и травы в кустах, словно не в лесу она была, а копалась у себя в огороде. Долли была по-своему упряма и по-своему самолюбива – ее тщеславие, ее гордость заключались в том, что она видела и подмечала все первой, она подмечала первой то, что другие просто бы не заметили: «Кэтрин, Коллин, подойдите и посмотрите на облако в форме кошки, на звезды, образовавшие по своему рисунку нечто вроде корабля, на узор от мороза». Здесь был ее конек, ее поле, где она готова была бороться. То же самое происходило с нами, пока мы шли по лугу к дороге. Она не спешила – набрала букет созревших одуванчиков… Я думал, что до дороги мы доберемся как раз к заходу солнца…

К счастью, расстояние до дороги было небольшим. Вступив на территорию кладбища, мы обнаружили все семейство Сестры Иды. Оно расположилось лагерем среди могил наших предков. Картина была не очень веселой…

Косоглазые близнецы терпеливо сидели на камнях, в то время как их старшие сестры стригли им волосы, Маленький Хоумер начищал свои сапоги листьями, периодически поплевывая на них, один из подростков, почти уже юноша, сидел, прислонившись спиной к надгробью, и что-то наигрывал на гитаре. Сестра Ида кормила грудью совсем еще крохотного ребеночка. Женщина не пошевелилась, даже когда увидела нас подле себя, и Долли начала:

– Я полагаю, вы сидите на моем отце.

Сестра Ида, глянув назад, где на могильном камне была выгравирована надпись:

Юрая Фенвик Тальбо.

1844-1922.

Отличный Солдат.

Преданный Муж.

Любящий Отец.

Со словами: «Прости, солдатик», – застегнула блузку и встала, ребенок испустил долгий заунывный плач.

– Пожалуйста, сидите – я всего лишь хотела представиться.

Сестра Ида пожала плечами:

– Да мне все равно было не очень-то и удобно, – при этих словах она сладко потянулась. Затем, увидев меня, она удивленно воскликнула: – Опять ты?! А где твой дружок?!

– Я так поняла, что… – Долли остановилась на полуслове, смущенная толпой ребятишек, собравшихся вокруг нее, пытаясь не обращать внимания на одного из малышей Иды, что приподнял ей юбку и стал внимательно разглядывать ее ноги ниже колена. – Я так поняла, что вы искали меня? Я – Долли Тальбо.

С ребенком на одной руке Сестра Ида протянула другую и обняла Долли за талию, по сути, это были настоящие объятия, словно она и Долли старинные подруги:

– Я знала, Долли, что я могу рассчитывать на тебя. – Затем она, держа ребенка над собой, как большой батон, крикнула, обращаясь в толпу ребятни: – Дети! Подтвердите, что я никогда не сказала ни слова против Долли Тальбо!

Дети утвердительно закивали. По их рядам прокатился рокот согласия, и Долли, кажется, растрогалась.

– Мы им говорим – мы не можем уехать из города…

Сестра Ида пустилась в пересказ своей горестной истории изгнания из городка. Эту картину стоило бы запечатлеть на фотографии: Долли, внешне вся такая правильная, строгая и старомодная, как и ее вуаль, а с другой стороны – Сестра Ида, в ее экзотическом одеянии, с чувственными губами, зовущей фигурой.

– Тут все упирается в деньги. Они взяли все мои деньги. Мне следовало бы арестовать их всех, особенно того поганого Бастера и, как там его зовут, шерифа – возомнил из себя Кинг-Конга. – На мгновение она остановилась… Ее щеки густо покраснели. – Горькая правда в том, что мы на мели… А ведь даже если бы мы о вас когда-нибудь слышали, мы бы никогда не стали говорить плохо о вас и вообще о ком-нибудь. Я знаю, что это все нелепо… но я просто думала, что вы могли бы все уладить и…

– Да вряд ли вы обращаетесь по адресу…

– А что бы вы сделали на моем месте – с пол-литром бензина, даже меньше, пятнадцатью голодными ртами и без денег?! Да лучше бы нам оказаться в тюрьме.

– У меня есть друг, и он знает ответ, умнейший человек, – Долли заявила гордо. По интонациям в ее голосе я мог бы побиться о заклад, что она верила в то, что сказала, на все сто процентов. – Коллин, беги к судье и предупреди, что к нам пожалуют гости на обед.

Я помчался со всех ног к дереву… Судья отнесся к новости весьма спокойно, но количество гостей несколько обескуражило его.

– Боже правый! Шестнадцать человек! – воскликнул судья, озабоченно глядя на котелок, где уныло доходило наше обеденное варево.

Чтобы не упасть в глазах Райли окончательно, я сделал вид, что к встрече Иды и Долли я не имею никакого отношения, но он, наверное, меня раскусил, ибо смотрел на меня так, словно шкуру с меня с живого снимал. Представляю, что бы я от него услышал, дойди мы до слов… Но судья оказался как раз кстати и приказал нам подсуетиться насчет обеда. Райли пошел за водой, я пошарил по нашим запасам, и вскоре в котелок с похлебкой полетели сардины, хотдоги, приправы – по сути, пригодилось все, что было под рукой, кое-что попало в котелок по ошибке, например, кофейные зерна.

Совместное приготовление пищи сближает людей, это правило справедливо и для нас – Райли простил меня и одарил дружеским подзатыльником. Наконец, появился первый из детей, и судья Кул даже слегка напугал его горячностью своего приветствия. Дети поначалу робко жались в кучке, пока не собралась вся их семейка. Затем Долли попросила их представиться – каждого. Состоялась перекличка: Бет, Лорел, Сэм, Лилли, Ида, Клео, Кэйт, Хоумер, Гарри – здесь перекличка оборвалась: одна из девочек отказалась назвать свое имя – она сказала, что это секрет, на что Сестра Ида пожала плечами, что ж, раз секрет, значит, так тому и быть.

– Они такие капризные, – объяснила Сестра Ида, одаривая судью своим глубоким прокуренным голосом, ее огромные, как луговая трава, ресницы томно опустились.

Он придержал ее руку в своей при рукопожатии, и его улыбка растянулась чуть ли не до ушей, и меня это поразило до глубины души – ничего себе, он же еще три часа назад делал предложение о браке другой женщине. Я надеялся, что и Долли заметит ужимки судьи и слегка одумается, но ничего подобного не произошло – она была занята разговором.

– Они капризные, это естественно, ведь они голодны. – И судья, хвастливо кивнув в сторону дымящегося котелка, заявил, что еда поспеет совсем скоро. Кроме того, он предложил, чтобы дети пошли к реке и сполоснули бы руки. Сестра Ида поклялась, что они их уже помыли, да еще как!

Затем возникла небольшая заминка: одна из девочек, та, что пожелала сохранить свое имя в секрете, отказалась идти к реке, настаивая на том, чтобы ее папа понес ее на своих плечах – в отцы она выбрала Райли. Тот не стал возражать. Он поднял и посадил ее на свои плечи, и надо было видеть радость на ее лице. Она оказалась настоящей непоседой, и когда закрыла своими ручонками глаза Райли, последний влетел в кустарники, и девочка при этом испустила оглушающий крик. Райли потребовал, чтобы она слезла с его плеч, и девочка затихла и попросила умоляюще:

– Ну, пожалуйста… Я тебе шепну свое имя.

Позже Райли сказал мне, что ее имя было Тексако Газолин (Бензин фирмы Тексако). Девочка выбрала это имя, потому что ей нравились слова…

Ручей был не более чем по колено глубиной почти на всем его протяжении. Сестра Ида выбрала такую позицию на бережку, чтобы видеть весь свой выводок. Дети принялись принимать водные процедуры, и то, что я увидел, было потрясающим зрелищем: девочки-девушки, уже почти брачного возраста, полезли в ручей в чем мать родила, парни зашли в воду тоже нагишом. Как хорошо, что Долли осталась у дерева с судьей. Я молил Бога, чтобы не появился Райли, ибо еще неизвестно, что можно было ожидать от такого типа в такую минуту. Много позже, я понял, что ошибался в Райли… Настолько сильным у него было желание прежде всего быть уважаемым, по-настоящему уважаемым…

Моя память, сохраняющая юность во всей своей красе и тот ручей в лесу, не дает мне покоя… В холодных, массивных залах музеев я останавливаюсь перед картинами, напоминающими мне то сентябрьское купание. Я стою долго, охваченный нахлынувшими на меня воспоминаниями о днях, что ушли безвозвратно. В этих воспоминаниях почти нет места орущим, веселящимся детям, но перед глазами всегда стоят те юноши, крепкие, сухощавые, и девушки, сверкающие от солнечных лучей, отражающихся от мириада капель на их обнаженных телах. Ни тогда, ни сейчас меня не оставляет вопрос – куда они все делись, что с ними стало уже в этой жизни, где оно – это удивительное семейство…

Бет, сполосни волосы, перестань плескаться, Лорел, прекрати это делать, Бак, за ушами мойте тщательно, дети, кто знает, когда нам еще удастся так помыться… Ничто не могло ускользнуть от бдительного ока Сестры Иды. В конце концов, она слегка успокоилась и оставила детей в покое.

– В такой день, как этот… – она легла на мох, глянула на Райли, – есть что-то особенное… Дорогой, не угостишь ли сигаретой? – спросила она Райли, нисколько не смущаясь его неприязнью к ней. – А ведь есть места… гораздо хуже… ни деревьев тебе… ничего… только домик посреди пшеничного поля… Мне не на что жаловаться… у меня были и мать, и отец, и сестра Джеральдин… Мы жили в достатке – даже у нас с сестрой была куча зверушек и пианино – у нас были неплохие голоса… Работы невпроворот, и отец побаливал частенько… Пробовали найти кого-нибудь в помощники, да никто долго не задерживался… Одного нашли, уже привыкать к нему начали, думали, хороший мужик, а он напился, как свинья, и хотел поджечь наш дом. Джеральдин было тогда всего шестнадцать – на год старше меня, красавица, да, вообще-то, мы обе были такими… И вот представь, ей взбрело в голову, что она должна выйти замуж за человека, который смог бы остаться с нами на ферме и помочь отцу управляться с хозяйством. Но там, где мы жили, и выбирать-то не из кого было. Мама нас учила потихоньку… Мы знали, что ближайший город находится от нас в десяти милях. Йофри называется. Там были горы, и в летний сезон туда приезжали всякие богатенькие люди на отдых. Тогда Джеральдин нашла себе работу официантки в отеле. Обычно по субботам я добиралась на попутках до того городка и оставалась на ночь с Джеральдин. Для Джеральдин-то ничего такого и не было в этом – городок как городок, а вот для меня субботы стали чем-то вроде Рождественских праздников. Там и танцплощадка была, и музыку там разную играли, и лампочки всякие разноцветные горели. Я помогала Джеральдин управиться с ее делами, и потом мы вместе, рука об руку, бежали на танцы… Как здорово было – на каждую девушку по пять парней, а мы были к тому же самыми красивыми! Никогда не приходилось долго ждать партнера… Вообще-то, я не особенно интересовалась парнями – а вот танцы меня действительно сводили с ума, иногда даже все так и застывали на месте, чтобы посмотреть, как я вальсирую… И партнеров я меняла, как перчатки… Ребята нас тогда толпой провожали до отеля, а затем кричали с улицы в окна – выходите, выходите! А потом и пели под окнами… Глупо-то как… Сестру чуть не уволили потом из отеля. По ночам мы лежали вместе и мечтали о будущем. Джеральдин не хватало немного романтики. Свою красоту она хотела использовать лишь с одной целью: укрепить хозяйство на ферме. Она остановилась на Дэне Рэйни. Он был постарше всех других парней, уже мужчина, и, знаешь, он не был особенно привлекателен – уши торчком, веснушки, подбородок какой-то слабоватый, но по-своему он был достаточно умен и такой молодчина – поднимал ведро с гвоздями, даже не поморщившись. В конце сезона он тогда приехал к нам и помогал собрать урожай пшеницы. Папа полюбил его с самого начала, и, хотя мать говорила, что Джеральдин еще совсем молоденькая, она смирилась, и дело закончилось свадьбой. А я… Я плакала по ночам, потому что танцы для меня кончились, и потому что я никогда уже не могла лечь с Джеральдин, как раньше, и поболтать с ней о том о сем. Когда Дэн Рэйни взял все в свои руки, все пошло как по маслу, все как-то стало другим. Он здорово управлялся с нашей землей, этот Дэн Рэйни, он создал и нам что-то вроде уюта, и даже стало веселее жить, наверное. Во дворе мы устраивали костер и сидели вокруг него, кроме зимы, конечно, и что-то действовало на меня, то ли жар костра, то ли еще что – у меня даже голова кружилась… Какие-то странные ощущения… Я вставала и вальсировала, сама с собой… В один из таких вечеров я танцевала как обычно и не заметила, как Дэн незаметно подкрался сзади и обхватил меня, как в танце, и мы станцевали тот вальс! Он все обратил в шутку. Но на самом деле он не шутил, он испытывал ко мне чувства… Где-то я и сама чувствовала это. Но он не признавался мне в этом, да и я никогда не спрашивала его о его чувствах… и никогда бы этого не произошло, если бы у Джеральдин не случился выкидыш. Он у нее случился весной. Она смертельно боялась змей, и надо же было такому случиться, когда она собирала яйца в курятнике, как раз и проползла какая-то змейка рядом… Не ядовитая, маленькая такая, что только яйца крадет… Джеральдин и скинула своего ребенка на четвертом месяце. Я даже не знаю, что случилось с ней после этого – ее характер испортился, она стала такой стервозной. Срывалась по пустякам. Дэну доставалось больше всего, в конце концов ему приходилось делать все, чтобы не попадаться ей на глаза, он даже спал в поле – завернется в одеяло и спит там… А я решила от греха подальше уехать в Йофри… Там я устроилась на работу в тот же отель, где до меня работала Джеральдин, на то же место… Танцплощадка осталась такой же, а я стала еще красивей, из-за меня даже дрались – один парень чуть не прибил другого просто за то, что тот захотел купить мне лимонада… Я бы не сказала, что мне было плохо, но со мной что-то творилось, и в отеле мне часто говорили: что ты делаешь, очнись – я все время что-то путала: то сахар насыплю в солонку, то ложки принесу, когда нужны ножи. За все лето я так и не съездила домой, а потом, когда пришло время, в такой же день, как сегодня, осенью, я поехала к родне. Я никого не предупреждала о том, что приеду… Не доезжая трех миль до дома, я сошла с экипажа и пошла пешком через поле. Пшеница была убрана, одни снопы стояли повсюду. Там, среди снопов скошенной пшеницы, я увидела Дэна Рэйни. Он не сказал ни слова, просто свалился на землю и плакал, как ребенок. Мне его стало так жалко, и потом… потом и началось…

Ее сигарета потухла. Она остановилась. На какое-то время показалось, что она потеряла и нить своего рассказа, или, что еще хуже, мне показалось, она передумала рассказывать нам дальше свою историю. Мне хотелось встать и начать буянить, совсем так, как это делают нетерпеливые зрители в кинотеатрах, когда вдруг посреди фильма, на самом интересном месте экран вдруг гаснет. Райли, как бы ни был он дурно предрасположен к Иде, тоже захватила, может быть в меньшей степени, история этой женщины, он поспешно достал спички и дал ей прикурить. Ида, погруженная в себя, не стала вдаваться в подробности, перескочив на несколько частей вперед в своем повествовании.

– Папа поклялся пристрелить его… сотню раз Джеральдин спрашивала меня, кто это меня так, и обещала, что Дэн пойдет и разберется с ним. Мне было смешно до слез, когда я говорила, что это был один из парней из Йофри, у меня было их аж пятеро, а кто, да Бог его знает, как определить, кто именно. Мама меня бывало отхлестает по щекам, как сейчас помню… Но они верили мне, я думаю, и Дэн стал верить моим словам, бедный, несчастный парень. Потом умер папа. Родня не разрешила мне даже показываться на похоронах отца, стыдно было перед людьми. И это случилось в тот день, все ушли на похороны, и я осталась одна в доме, а за окном вовсю гулял песчаный ветер, и тогда меня посетил сам Бог. Я ну никак не была достойна его внимания. Но как раз до этого случая мама уговорила меня учить Библию, впоследствии я выучила около тысячи стихов из Библии всего за три месяца. И вот я сижу и играю мелодии на библейские стихи, и вдруг ворвался ветер и перевернул все вокруг вверх ногами, все стало летать по комнате, а затем все вместе так и упало, я почувствовала, что кто-то был рядом… Я думала, это дух отца моего, но ветер затих мирно, не думаю, что отец успокоился насчет меня… Нет! Это был Он! Он стоял рядом со мной и разговаривал со мной. Я раскинула руки, чтобы поприветствовать и принять Его в свою душу. Это было двадцать шесть лет тому назад, как сейчас помню, третьего февраля. Мне было тогда шестнадцать – сейчас мне сорок два, и я никогда не колебалась с тех пор в вере своей. Когда я рожала, я не позвала ни Дэна, ни Джеральдин, никого, я лишь лежала и шептала стихи из Библии своему ребенку, один за другим, и никто не догадывался, что человек родился, пока они не услышали его плач. Джеральдин назвала его Дэнни. Он был ее ребенком, все так думали, и люди со всей округи приезжали к нам, чтобы посмотреть на маленького Дэнни Рэйни, на его мать Джеральдин, приносили подарки и хлопали большого Дэнни по плечам, поздравляя его с таким сыном-крепышом.

Как только я набралась достаточно сил, я двинулась в Стоунвилл, это тридцать миль от фермы и в два раза дальше, чем Йофри, и там рядом копали какие-то шахты. В лагере шахтеров я и еще одна девушка открыли свое дело, что-то вроде прачечной – дела пошли очень даже хорошо – кругом мужики-холостяки, им стирать надо… Дважды в месяц я ездила на родительскую ферму повидаться с Дэнни – и так целых семь лет я ездила туда-сюда… Это было единственным удовольствием для меня… и какие-то странные ощущения… И сердце щемило ужасно… А ребенок рос прямо красавцем… Но Джеральдин прямо-таки трясло, когда я прикасалась к мальчику, а когда я его целовала, она готова была сгореть от злости… Дэн Рэйни мало чем отличался от Джеральдин… Боялся, что я не оставлю всех в покое… Когда я поехала на ферму в последний раз за свою жизнь, я попросила его о встрече в Йофри… Представляешь, у меня тогда вдруг появилась какая-то навязчивая идея – мне захотелось заиметь снова ребенка, который был бы копией Дэнни… Но моя ошибка заключалась в том, что я рассчитывала на того же самого мужчину… а от того же самого мужчины у меня ничего бы уже не получилось… Достаточно было взглянуть на Дэна Рэйни – он так и просидел весь вечер, не вынимая рук из карманов, и мне расхотелось вообще с ним разговаривать. Мы сидели на скамье, на пустой танцплощадке… Затем я потратила годы на то, чтобы найти мужчину, похожего на Дэна Рэйни. Один из горняков в Стоунвилле в принципе был похож на Дэна – такие же веснушки, глаза карие, добрый малый – он одарил меня за усилия – родился Сэм, мой самый старший, отец Бет был абсолютной копией Дэна Рэйни, но она родилась девочкой, и поэтому под Дэнни никак не могла подойти… Кстати, забыла сказать, я продала свою долю в прачечной и поехала в Техас – я работала в ресторанах Амарилло и Далласа. Но если бы я не встретила мистера Хони, я бы так и не узнала бы свое предназначение в этом мире и почему меня выбрал Бог. Мистер Хони владел Истинным Словом Господним. Как только я услышала его речь, я тут же подошла к нему поговорить. Уже через двадцать минут нашего разговора он предложил мне брак, при условии, конечно, что я уже не состою в каком-нибудь браке. На что я ответила, что у меня уже как бы есть семья – уже пятерых родила. Мистер Хони даже бровью не повел. Мы поженились через неделю, на Валентинов день. Он был уже немолодым человеком, и он ни на чуточку не был похож на Дэна Рэйни. Без сапог он не доходил мне до плеча: но когда Бог соединил нас, он знал, что делать, – мы родили Роя, затем появились Перл, Кэйт, Клео и Маленький Хоумер Хони – большинство из них было рождено в том самом вагоне, что вы видели на дороге. Мы путешествовали по всей стране, доводя до людей Слово Божье. А затем произошло весьма печальное событие: мистер Хони пропал. Это случилось в Луизиане, на индейских территориях, он пошел прикупить у местных немного овощей – и пропал. Он как растворился в воздухе! Мне плевать, что говорила полиция – мол, он сбежал от семьи… нет, он не такой человек был, мистер Хони, нет, сэр! Это была чья-то злая проделка!

– Или амнезия! – воскликнул я. – Человек не помнит ничего, даже своего имени!

– Мужчина с Библией на устах?! Такого быть не может! Просто один из этих краснокожих убил его, чтобы овладеть аметистовым кольцом. Ну, естественно, у меня и после него были мужчины, но любви – больше никогда. Лилли, Ида, Лорел, другие детки – все от этих, остальных. Знаешь, я уже не могу, совсем не могу ходить по свету, если под моим сердцем не бьется еще одно чье-нибудь… Какой-то заторможенной становлюсь.

Когда дети оделись, кое-кто со швами наизнанку, мы вернулись к дереву, и девочки постарше стали сушить и расчесывать волосы, склонившись над костром, на безопасном, впрочем, расстоянии.

В наше отсутствие Долли присматривала за грудничком и, кажется, не очень-то и хотела отдавать его обратно Иде.

– Ну хоть чуть-чуть еще подержать… Так жаль, что ни у кого из нас нет ребенка: ни у меня, ни у сестры моей, ни у Кэтрин, – взмолилась она.

– Пожалуйста, – ответила Ида.

Наконец, мы расселись вокруг стола. Похлебка была еще очень горячей, что, возможно, говорило о том, что она, скорее всего, удалась. Судья Кул был главным у котла, ему предстояло разливать еду по очереди, поскольку у нас было всего три тарелки… Его положение среди нас добавило какой-то игривости и веселья. И даже дети вокруг возбудились. И та девочка, по имени Тексако Газолин, решила, что все-таки ее папа не Райли, а судья Кул. Последний был этим тронут, и, подхватив ребенка на руки, он стал подкидывать ее вверх, высоко над головой, приговаривая детскую присказочку: «Кто-то летит на юг, кто-то летит на запад, и ты лети за ними…».

Сестра Ида, смеясь, отметила, что судья-то силен. Судья отреагировал мгновенно и, выставив руку, предложил ей пощупать его мускулы. Каждые полминуты он бросал взгляды на Долли, пытаясь удостовериться, нравится ли ей его поведение. Ей нравилось…

Где-то над нами проворковали и с шумом пронеслись лесные голуби. Тонкая, едва осязаемая прохлада окутала лес. Долли, зябко пожимая плечами, проговорила:

– Где-то рядом штормит.

Я победно взглянул на Райли – говорил я тебе?!

– Да и поздновато уже, – поддержала ее Сестра Ида. – Бак, Хоумер, дуйте к вагону. Кто его знает, кто там может оказаться сейчас на дороге, не то чтобы там есть, что украсть, но вот моя швейная машинка… – Ида проводила взглядом мальчишек в надвигающихся сумерках. – Ну что, Долли, как решили… – обратилась она к Долли.

– Мы обсудим ваше дело… – сказала Долли, поворачиваясь к судье.

Тот утвердительно кивнул:

– Вы бы обязательно выиграли это дело, правда, в сложившихся обстоятельствах… – его голос дрогнул в нерешительности.

– Да, все может быть, – сказала Долли и сунула в руку Иде деньги – сорок семь долларов. Всю нашу наличность… Вдобавок, она отдала Иде золотые часы судьи Кула…

Ида, оценив взглядом подарки, покачала головой и проговорила:

– Не так все должно было бы быть… Но все равно, спасибо.

Легкий, еще не такой грозный гром прогромыхал над нами, и вслед за звуком откатывающегося грома мы услышали крики:

– Они идут, они идут! – кричали Бак и маленький Хоумер, мчась во весь опор по тропе.

Первым пришел к финишу Маленький Хоумер:

– Мы всю дорогу бежали!

– Объясни, сынок, кто за вами гнался? Кто там?

Маленький Хоумер сделал глубокий вдох.

– Те мужики… Шериф и еще куча, я их не знаю… Они идут по лугу… С ружьями…

Гром прогремел опять, уже чуть громче… Налетевшие язычки ветра прошлись по догорающему костру.

– Все в порядке, друзья, – твердо сказал судья, принимая на себя команду. – Не опускать головы! – подбодрил он нас. Казалось, что он в глубине души как бы ждал этого момента и теперь был на высоте положения, этот мужественный, благородный мужчина. – Дети и женщины, все наверх, на дерево, Райли, бери Коллина и тех, кто постарше из этой ватаги, наберите камней и рассыпьтесь, спрячьтесь где-нибудь вокруг, на деревьях…

Мы последовали его указаниям. Он один остался на земле, на открытом месте – крепко стиснутые зубы, непоколебимый, он стоял в ожидании, вглядываясь во все более плотно подступавшие сумерки – как капитан корабля, готовый уйти на дно вместе с вверенным ему судном…

Глава 6.

Пятеро из нас укрылись на сикаморе, чьи обильные ветви нависали над тропой, ведущей к нашему дереву. Среди нас были Маленький Хоумер и Бак, оба с достаточным количеством камней. Напротив нас, еще на одном дереве, в окружении старших девочек расположился Райли…

В какой-то момент я почувствовал нечто вроде капель дождя – то был мой пот, что скатывался по моим щекам… Но и сама атмосфера вокруг нас была насыщена сырым запахом приближающегося дождя, усиленного запахом листьев и дыма костра. Перегруженное дерево-дом издало опасный и подозрительный щелкающий звук, со своей позиции я видел его теперешних обитателей, слегка замаскированных ветвями и листвой, все они вместе оставляли впечатление какого-то единого существа – гигантского паука, со множеством ног, глаз, и где-то посреди, на верхушке этого существа, словно бархатная корона, торчала шляпа Долли.

На нашем дереве каждый был вдобавок вооружен оловянным свистком из той серии, что Райли купил у Хоумера, из тех, что могут напугать дьявола, как говаривала Сестра Ида. Затем Маленький Хоумер снял свою огромную шляпу и из ее недр извлек внушительных размеров моток веревки, наверное, именно на эту веревку совсем недавно горожане пристегивали свои трудовые доллары. Устроившись поудобнее, Хоумер принялся мастерить петлю-лассо. Когда он стал проверять на прочность и эффективность компоненты петли, давая слабину, а затем резко растягивая и снова отпуская петлю, на линзах его крохотных очков отразился отсвет такой решимости и ненависти, что я решил от греха подальше перебраться на соседнюю ветвь. Судья Кул, патрулировавший наземное пространство, внезапно остановился и, что-то разглядев вдали, свистнул нам затихнуть – это был его последний приказ перед вторжением армии шерифа на нашу территорию.

Люди и не пытались даже спрятаться… Размахивая дулами своих ружей, они не спеша, вразвалочку шли к нам. Девять, двенадцать, двадцать человек! Возглавлял поход шериф Джуниус Кэндл – звезда шерифа тускло поблескивала в сумерках. За ним шел Большой Эдди Стовер – его голова вращалась по сторонам, пытаясь отыскать нас… Его поиск напомнил мне картину из детского журнала: найди детей и сову на нарисованном дереве. Хотя на выполнение и этой задачи потребовался бы человек поумнее Эдди. Он глядел прямо на меня и не видел меня. Лишь самая малость из числа этих ребят обладала интеллектом – большинство же из этой команды были никудышными людишками, чувствующими себя в своей тарелке только в пивных… Среди первой категории я разглядел мистера Хэнда, директора школы: очень приличный человек, и Бог знает, как его занесло в такую жалкую компанию. Весьма интересным мне показалось присутствие Амоса Леграна в своей новой ипостаси – он душераздирающе молчал, и неудивительно – в этот раз он служил живой тростью для Верины – рука Верины опиралась на его голову, что едва доходила ей до пояса. По другую сторону ее поддерживал за локоть мрачный, как туча, преподобный Бастер. Когда я увидел Верину, меня охватило какое-то оцепенение – я вспомнил, как после смерти моей матери она появилась, чтобы забрать меня. Несмотря на некоторую слабость, чувствовавшуюся в ней, ее осанка была как всегда пряма и непоколебима. В сопровождении своего почетного эскорта она остановилась прямо под деревом.

Судья Кул не шелохнулся, не уступил напиравшему шерифу ни дюйма своего пространства.

Наступил решающий момент, и в этот миг я увидел Маленького Хоумера. В его руке большой серой змеей заиграло лассо, Хоумер оттянул руку, в которой покачивалась и подрагивала петля, назад, и в мгновение ока петля со свистом устремилась вниз и с ювелирной точностью обвила шею преподобного Бастера. Раздался сдавленный, захлебывающийся вскрик, который тут же был заглушен стягивающейся все плотнее и плотнее петлей. Его соратникам не пришлось долго наблюдать мучения Бастера, ибо, воодушевленные метким выпадом Маленького Хоумера, мы дали по ним шквальный залп из камней…

Летели камни, отовсюду раздавался сплошной пронзительный свист из десятков противодьявольских свистков Хоумера, раздавались устрашающие крики. Среди наших противников началась жуткая паника, все кинулись в укрытия – в основном за спины своих «павших» товарищей, Амос Легран получил увесистую затрещину в ухо от Верины за то, что в поисках укрытия попытался нырнуть к ней под юбку. Среди всех этих трусливых прячущихся мужиков эта гордая женщина осталась единственным мужчиной – она не побежала, а показала нам кулак и покрыла нас отборной бранью.

Внезапно, посреди всей этой суматохи раздался выстрел… Все враз затихло, воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь реверберирующим эхом выстрела… Затем тишину нарушил громкий шелест падающего сквозь листья и ветви тела на соседнем сикаморовом дереве.

Райли… Он падал медленно, еще медленнее его безвольно обмякшее тело почти планировало сквозь буйную растительность, вежливо скользя по мягким ветвям и ломая крупные. Девочки подняли визг, а затем закричали во все свои легкие, когда его тело, наконец, добралось до твердой земли.

Первым у его тела был судья Кул. В полном трансе он упал на колени перед лежащим Райли и стал ласково гладить его руки…

– Да что же это такое, сынок, пожалей нас, ответь…

Другие мужчины, одуревшие и робкие, столпились тесным кольцом вокруг Райли и судьи. Кто-то из них предложил помощь, но судья, казалось, просто не видел их. Один за другим мы спустились с деревьев. Дети тревожно зашептали: «Он что, мертв?!» Мужчины посторонились, давая проход Долли, – она, ошеломленная, не обращая внимания ни на них, ни на Верину, подошла к Райли и судье.

– Я хочу знать, кто из вас, придурков, выстрелил! – Верина уже пришла в себя и потребовала объяснений.

Взгляды мужчин стыдливо и робко заметались и затем остановились на Большом Эдди Стовере. Челюсти Эдди затряслись, его губы задрожали, он облизнул их и пробормотал:

– Черт возьми, я никого не хотел убивать, просто это был мой долг… вот и все.

– Нет, не все, именно вы ответственны за это кровопролитие, мистер Стовер! – Верина была как никогда сурова.

При этих словах своей сестры Долли обернулась, ее взгляд, подернутый пеленой слез, жестко остановился на Верине.

– Ответственны?! Никто кроме нас не может быть ответственным за все это. – Сестра Ида оттерла судью у изголовья Райли. Она оторвала огромную полосу от своей рубашки для перевязки. – Благодари свои звезды, парень, ему попало только в плечо.

Воздух затрясли вздохи облегчения.

– Но он без сознания, кто-нибудь из вас лучше бы сбегал за доктором.

Ей удалось остановить кровотечение с помощью импровизированного бинта из своей рубахи. Шериф и трое из его компании сомкнули вкруговую руки, для того чтобы создать нечто вроде носилок для Райли. Но не только Райли в этот момент нуждался в помощи – совсем рядом приходил в себя преподобный Бастер: с дрожащими конечностями и все еще с петлей на шее, он тоже не мог подняться с тропы без посторонней помощи. Наконец, его подняли и потащили прочь – Маленький Хоумер побежал за ним:

– Эй, ты! Верни назад веревку!

Амос Легран решил подождать Верину, она сказала ему, что он может идти домой, поскольку – она обвела всех нас взглядом – она хочет поговорить с Долли наедине.

Пренебрежительно махнув рукой, Сестра Ида сказала:

– Не волнуйся, мы уже уходим. – После этих слов она обняла Долли: – Господи, благослови нас… Мы любим тебя, Долли. – Затем, обращаясь к своему потомству: – Не так ли, дети?!

Раздался гул одобрения.

– Пойдем с нами, Долли… Я дам тебе свой блестящий ремень… – предложил Хоумер. Маленькая Тексако Газолин кинулась на грудь судье, умоляя и его последовать за ними. Один я оставался никому не нужен.

– Я всегда буду помнить о том, что вы простили меня, – Долли окинула грустным взглядом детей, словно стараясь запомнить лица. – Ну все, прощайте… Бегите… Ну бегите же, гроза уже близко.

И впрямь накрапывал слабенький, тонкий, легкий, как вуаль, дождик. Когда Сестра Ида и ее дети окончательно исчезли в туманной пелене дождя, Верина спросила:

– Как я понимаю, ты связалась с этой женщиной?! И это после того, что она замарала грязью наше честное имя?!

– Я не думаю, что ты вправе обвинять меня в том, что я связалась с ней. – Долли была спокойна… – А кто связался с бандитами, что палят в безоружных, с подлецами, что отбирают хлеб у детей и тащат невинных женщин в тюрьму?! Куда уж мне до такой компании. Вот где грязь…

Верина даже глазом не моргнула.

– Это не ты говоришь, Долли, – сказала она, словно диагноз поставила.

– А ты посмотри внимательнее, это – я, собственной персоной. – Долли была настроена не менее решительно.

В этом противостоянии Долли выпрямилась, расправила свои плечи, и, как оказалось, она была такого же роста, что и Верина.

– Я последовала твоему совету – держать голову высоко… Совсем недавно ты говорила мне, что тебе за меня стыдно, стыдно за Кэтрин… Столько времени мы прожили ради тебя… а теперь нам обидно сознавать, что столько времени ушло впустую… Знакомо ли тебе это ощущение, ощущение того, что уйма времени, вся жизнь потрачена впустую?

Едва слышно Верина проговорила:

– Да…

Ее лицо стало другим, это было лицо той Верины, что однажды, поздней ночью сидела над фотографиями Моди Лоры Мерфи, ее мужа и ее детей. Она покачнулась и вовремя оперлась рукой о мое плечо… настолько она была уже не той Вериной.

– Я представляла себе, как я уйду в могилу, и боль моя уйдет со мной, но вряд ли так оно будет… И не думай, что я тебе говорю это из чувства мести, Верина, но я лишь хочу, чтобы ты знала – мне тоже за тебя стыдно.

Ночь почти наступила, ночь наступила и в нашем настроении… Верина крепче сжала мое плечо:

– Мне плохо, – сказала она замогильным голосом. – Мне очень плохо, я больная женщина. Правда, Долли…

Словно не веря Верине, Долли приблизилась к ней, коснулась ее рукой, как будто своими пальцами она могла определить искренность Верины.

– Коллин, мистер Кул, помогите мне поднять ее на дерево.

Верина стала возражать против лазания по деревьям, но вскоре, убежденная нашими доводами, вполне быстро и легко влезла на наш пятачок. Наш маленький плотик среди ветвей китайского дуба, казалось, медленно плыл сквозь мглу мелкого, тонкого дождя, но там, на нашем месте, было сухо и уютно. Дождь так и не смог пробиться к нам сквозь зонтик листвы. Некоторое время среди нас царило молчание, до тех пор пока Верина не сказала:

– Долли, у меня есть что сказать тебе, и мне было бы удобнее сделать это наедине с тобой.

Судья Кул скрестил руки на груди:

– Боюсь, мисс Тальбо, что вам придется мириться и с моим присутствием здесь. – Судья не был настроен воинственно, но по всему было видно, что он тверд в своем решении и отступать не собирается. – Мне так или иначе небезынтересен исход вашего дела с Долли.

– Вот как?! С чего бы это? – Та прежняя Верина стала потихоньку приходить в себя.

Судья зажег огарок свечи. В ее свете наши тени походили на загадочных, сгорбленных существ, подслушивающих наш разговор. Прямая, гордая осанка судьи говорила о той решимости, с которой он собирался отстаивать свои права, весь вид его говорил об этом. Верина и сама не подарок в отстаивании своих интересов, не привыкшая иметь дело именно с такими мужчинами, как Кул, заметила это и нахмурилась:

– Помнишь или нет, Чарли Кул, пятьдесят лет назад ты и еще несколько мальчишек попались у нас в огороде, когда воровали смородину? Мой отец поймал тогда твоего двоюродного братца Сета, а я поймала тебя? Ты тогда выглядел совсем жалким.

Судья вспомнил эту историю: он покраснел, улыбнулся, ответил:

– А ты играешь не по правилам, Верина.

– Нет! Я играю честно, Чарли Кул! Но ты прав. Нам не стоит морочить друг другу голову – мне не очень приятно видеть тебя: если бы не ты, моя сестра не зашла бы так далеко, не вляпалась бы во всю эту гадкую историю – это ты подстрекал ее… и я была бы благодарна тебе, Чарли, если бы ты нас оставил здесь вдвоем, дальше уже не твое дело.

– Нет, это не так… Судья Кул, Чарли… – Долли вмешалась и остановилась в нерешительности, может быть, впервые подвергая сомнению правильность своей позиции.

За нее сказал судья:

– Долли хочет сказать, что я предложил ей свою руку и сердце.

– Это… – Через несколько секунд Верина сумела-таки переварить новость. – Это замечательно… Весьма! Я бы никогда не подумала, что у вас такое чувство воображения… Или это оно у меня? Воображение… Или это мой сон – на дереве, ночью, в грозу… но я не вижу снов… или я забываю их еще до того, как проснусь… Так вот, милые, этот сон нам всем лучше забыть.

– Полагаю, что это сон, Верина… Сладкий сон… Мужчина просто не может жить без снов… Мужчина, что не видит снов, – это все равно, что мужчина, который не потеет… он накапливает в себе такие яды…

Верина проигнорировала его высказывание. Все ее внимание было обращено на Долли, и внимание Долли было сосредоточено на Верине. Они понимали друг друга без слов – язык знаков, язык взглядов, борьба умов… Слов не было… Затем Верина спросила Долли:

– Ну так что насчет него? Ты приняла его?

Дождь усилился и перешел в сплошной ливень, отбивающий густую барабанную дробь по листьям и травам леса. Но как бы ни был он силен, лишь редкая капля могла достать нас. Наша площадка оставалась сухой. Судья закрыл огонек пламени своей рукой. Он тоже ждал окончательного ответа в таком же нетерпении, как и Верина. Я тоже ждал, снедаемый любопытством, хотя и чувствовал себя абсолютно лишним при этой сцене. Кто я среди них троих… тот самый шпионящий мальчик… Странно, но мои симпатии распространялись на каждого из этой троицы… Они стали для меня чем-то неразделимым и дорогим.

Похоже, что и чувства Долли боролись между судьей и сестрой.

– Я не могу… – почти прокричала она… – Я думала, что найду свой путь поступать правильно… Но этого не случилось… Я не знаю… может, кто другой знает… Право выбора… Я думала, что я смогу прожить свою жизнь…

– Но мы и так прожили свои жизни, – прервала ее Верина. – Тебе нечего стесняться своей жизни… Ты никогда не требовала больше того, что имела… Я тебе всегда завидовала. – И уже совсем ослабевшим голосом: – Пойдем домой, Долли… Оставь решения мне… Ведь так уж повелось…

– Правду ли она говорит? – спросила Долли так, как дети спрашивают своих родителей, куда падают звезды в ночном небе. – Это правда, что мы все-таки прожили жизнь?

– Но мы еще не мертвы, – ответил судья, но таким далеким, отчужденным тоном, каким родители отвечают своим детям, – звезды, сынок, падают в космос… неопровержимый, но ни о чем не говорящий ответ…

Долли не удовлетворилась им:

– При чем здесь быть мертвым… Дома, на кухне, у нас стоит герань в горшке, она цветет и цветет себе. А некоторые растения цветут только раз за свою жизнь, и то, если цветут, и все на этом – ничего больше с ними и не происходит. Да, они живут, но есть ли у них своя жизнь?

– А у тебя?! – Лицо судьи вплотную приблизилось к ее лицу, его губы, казалось, вот-вот коснуться ее губ, но он дрогнул, не осмелился…

Дождь, наконец, пробив бреши в уставших от влаги листьях, проник и на нашу территорию – по шляпе Долли стекали тоненькие ручейки дождя, ее мокрая вуаль налипла на ее щеки. Свеча в руке судьи погасла.

– А у меня?.. – Как тяжело было смотреть на судью.

По ночному небу ударила молния… ударила серьезно… Размашисто… формируя паутину света в сплошной черноте… Молния на какой-то момент осветила пространство нашего пристанища, и я увидел лицо Верины. От той Верины, что я когда-то знал, не осталось и следа, вместо нее стояла уставшая, печальная, потерянная женщина, со взглядом, устремленным в никуда… Ее голос зазвучал настолько слабо, что казалось, измождена не только душа, но и сами голосовые связки ее…

– Да, я завидовала тебе, Долли, завидовала, что у тебя была розовая комната… Иногда я проходила мимо розовой комнаты и стучалась в нее, очень редко, я так хотела, чтобы ты впустила меня туда… Да, я любила Морриса, но не так, как ты думаешь… Мы просто были родственными душами, один дьявол управлял нами – деньги. Я знала, что он может, может меня обмануть – было даже весело: кто кого… Но он перехитрил меня, хоть я и надеялась на более удачный исход. И вот я одна… совсем… мне уже поздно оставаться одной… Я хожу по комнатам – ничего моего там нет… все твое – розовая комната, кухня, сам дом, Кэтрин. Только ты не оставляй меня, позволь уж мне дожить с тобой… Я просто хочу свою сестру обратно…

Дождь аккомпанировал словам Верины, стоял между Долли и Вериной и судьей, как прозрачная стена. Мне показалось, что облик Долли стал терять свои очертания, свою субстанцию, она растворялась, там, за своей стеной из дождя, – знак отчуждения? И у судьи были те же самые чувства, что и у меня… мы теряли нашу Долли. Более того, мы теряли наш дерево-дом, нашу пристань в зеленом море листвы и спокойствия: ветер раскидал по сторонам наши игральные карты, наши бумаги для обертки, наш крекер превратился в кусочки мокрого теста, из наших кружек водопадом лилась через край дождевая вода, и стеганое одеяло Кэтрин превратилось в бесформенную тряпичную кучу. Что это было? Наш дом-дерево, как обычный рядовой дом, обреченный потопом на небытие, уносимый потоком вон, вдаль уплывал от нас навсегда, и судья Кул остался в этом доме, уносимый вместе с ним, непокорный, но уносимый все равно. А мы, остальные, остались волей судьбы на берегу – Долли сказала ему:

– Прости, Чарли, но и мне нужна сестра…

И судья так и остался в том доме… безнадежно одиноким… Верина победила…

Примерно посреди ночи дождь ослаб, слегка остановился. На смену ему пришел ветер. Благодаря его буйству, кое-где стали проглядывать одинокие звезды… Пора было двигаться домой. Наши вещи остались лежать на месте – одеяло догнивать, ложки ржаветь, а дереву нашему, нашему лесу предстояло пережить зиму.

Глава 7.

На некоторое время после всех этих событий Кэтрин приобрела привычку соотносить все, что происходит, к дате ее заключения в тюрьму: то случилось до того, как меня посадили, а это после… Примерно так же и мы повели отсчет времени – до и после дерева-дома. Те несколько осенних дней стали для нас чем-то вроде отправной вехи.

Судья Кул отселился от своих детей и снял комнату в пансионе мисс Белл. Его переезд не особенно огорчил его сыновей, по крайней мере, они не возражали…

Пансион представлял собой массивную, коричневую каменную структуру, впоследствии перекупленный похоронной фирмой и ставший погребальным домом… Мне не нравилось даже проходить мимо него, поскольку у его крыльца всегда роились кучки женщин, приходивших в гости к мисс Белл посудачить о том о сем. Жизнь нашего городка во всех ее ипостасях проходила под их неусыпным контролем. Среди них особо выделялась дважды вдова Мэйми Кэнфилд, она специализировалась в определении беременности на глаз, не знаю, сбывались ли ее прогнозы, но по городку ходила история о том, как один из приметных горожан как-то предложил своей жене не тратить попусту деньги на доктора, если хочет установить, беременна ли она, – просто пройдись, мол, мимо Мэйми Кэнфилд.

До того как туда переселился судья Кул, единственным мужчиной в этом доме был Амос Легран. Для обитательниц пансиона он оказался подарком судьбы, ибо был осведомлен обо всех событиях, происходящих в городке, и он мог болтать часами, не умолкая. Амос неплохо чувствовал себя в этой обители одиноких женщин и пользовался всеми возможными благами, вытекающими из его статуса. Женщины соперничали между собой за право поштопать ему носки, связать ему свитер или напомнить ему о его же слабом здоровье – и на столе все самое лучшее шло в тарелку Амоса. Более того, на кухне постоянно толпились его поклонницы, которые пытались собственноручно приготовить ему пищу по своим чудесным рецептам.

Возможно, что и судья бы купался в их благосклонности, но судья отмахнулся от них всех, как от назойливых мух, чем вызвал волны недовольства и жалоб со стороны обитательниц заведения.

Та холодная, сырая ночь на дереве-доме сказалась на мне, и я слег с сильной простудой в постель. Верине было еще хуже. Наша нянька Долли тоже вовсю сопливила. Кэтрин прежде всего отстаивала свои позиции: «Долли, если ты будешь проходить мимо Той Самой, занеси ей это ведро или этот стакан, но, ради Бога, уволь меня от ее общества, ради нее я и пальцем не пошевельну. Мне от нее досталось сполна».

По ночам Долли готовила нам какие-то сиропы, что потихоньку снимали воспалительные процессы в наших глотках, затем суетилась вокруг печи, чтобы поддержать подугасшее за ночь тепло в нашем доме. Верина была уже не та, и помощь, что оказывала ей Долли, воспринимала как подарок небес: «Мы все вместе поедем куда-нибудь весной. На Большой Каньон, заодно и Моди Лору навестим, а хотите, поедем во Флориду – мы ведь никогда не видели океана…» Но Долли никуда особенно и не стремилась…

Доктор Картер регулярно нас навещал, и как-то утром Долли как бы невзначай попросила его померить ей температуру – что-то плоховато она себя чувствовала. Он померил ей температуру, прослушал ей грудную клетку и огорошил нас неприятной вестью – у Долли была пневмония, настоящая, хоть и в легкой форме, «пневмония на ногах», уточнил он.

– Никогда о такой не слышала, смешное название, – сказала она, смеясь, затем она затихла и, откинувшись назад, тут же уснула.

Почти четыре дня она проспала, так и не просыпаясь по-настоящему. Кэтрин неусыпно полубодрствовала-полудремала у ее изголовья, но всякий раз, когда я или Верина лишь только подходили на цыпочках к дверям комнаты Долли, Кэтрин в той же полудреме издавала густой, низкий, предупреждающий рык. Она настаивала на том, чтобы обмахивать голову Долли картиной Христа, словно в комнате было жарко, и в довершение всего она полностью игнорировала предписания доктора Картера – я бы не скормила эту дрянь и нашему кабану, говорила она, указывая на лекарства. Этим самым она совсем добила Долли, и доктор Картер заявил, что снимет с себя всю ответственность за исход болезни, если Долли не поместят в больницу. Ближайшая больница находилась в Брютоне, а это шестьдесят километров от нашего городка. Верина вызвала «скорую помощь» из этой больницы, но Кэтрин заперлась изнутри и заявила, что первый, кто попробует ворваться внутрь, сам будет нуждаться в «скорой помощи». Долли все еще не пришла толком в себя, она лишь умоляюще шептала: «Я никуда не хочу ехать, Бога ради, я не хочу глядеть на океан…».

К концу недели она, тем не менее, стала поправляться и даже могла сидеть на кровати, а вскоре вернулась к своей переписке с клиентами насчет средства от водянки. Она была расстроена тем обстоятельством, что ей не удалось за все это время удовлетворить запросы своих пациентов, заказов накопилась целая куча. Но Кэтрин как всегда поддержала ее – ничего, ничего, подожди чуть-чуть и мы снова встанем у бадьи.

Каждый день, часа в четыре, у ворот нашего сада появлялся судья Кул и свистел мне, чтобы я впустил его через калитку в саду, а не через парадный вход, не желая встречаться с Вериной, хотя та, в общем-то, и не возражала против его визитов – наоборот, на случай его прихода для него всегда были приготовлены бутылка шерри и коробка гаванских сигар. Обычно судья Кул не приходил без какого-нибудь подарка – это были либо пирожные из булочной Катидид или просто букетик хризантем. Кэтрин и здесь была начеку и отбирала цветы у Долли, мотивируя свой поступок тем, что якобы цветы высасывают все питательные элементы из воздуха.

Кэтрин так никогда и не узнала о брачном предложении судьи, но она чувствовала, что творится что-то неладное, и при его визитах всегда была на страже, как часовой, и, прикладываясь потихоньку к шерри, бесцеремонно влезала в разговор судьи и Долли. Но, по-моему, Долли и судье уже не о чем было говорить, даже оставшись наедине. Они уже не так восторженно воспринимали друг друга. Вряд ли причиной была Долли – я думаю, что судья получил то, что хотел, – он нашел родственную душу, того единственного человека, кому он хотел раскрыться, кому он мог бы поверить самые сокровенные мысли и чувства свои. Но что делать, когда все уже сказано и нечего больше сказать…

Он садился на кровать возле нее, довольный и тем, что сидит рядом с ней и ничего не надо требовать взамен. Часто, когда Долли, еще слабая от болезни, вдруг заваливалась в беспокойный, тронутый остатками лихорадки сон, плача и дергаясь, судья осторожно будил ее, приветствуя ее возвращение из тяжелого мрачного полусна ослепительной нежной улыбкой…

Когда-то, до нашего дерева-дома, Верина не разрешала нам иметь радио – мол, там одни мелодии-дешевки, чепуха всякая, нечего засорять свои мозги и в конце концов все стоит денег, однако доктор Картер убедил Верину купить радио для Долли, поскольку период выздоровления мог затянуться, а радио было бы полезно для поднятия духа. Верина купила радиоприемник, вполне возможно, за порядочные деньги, но внешне выглядел он ужасно, с жутким, почти необработанным корпусом. Я отнес его на задний двор и покрасил в розовый цвет. Поначалу Долли вроде бы без энтузиазма отнеслась к радио, но по прошествии некоторого времени его нельзя было выковырнуть из ее рук даже ломом. Приемник всегда нагревался так, что в нем можно было выводить цыплят – Долли и Кэтрин гоняли по станциям с утра до вечера. Больше всего они любили прослушивать репортажи футбольных матчей. Долли просила судью не объяснять правила игры:

– Ну, пожалуйста, не надо, – противилась она. – Понимаешь, Чарли, везде должна быть своя тайна, а я как раз люблю тайну – все кричат, орут, им так хорошо, а если бы я знала, из-за чего, собственно, они кричат и отчего именно им так хорошо, мне не было бы так хорошо. – Судья бывал иногда несколько сбит с толку и даже раздражен, поскольку он так и не смог научить Долли болеть за какую-либо команду. Она полагала, что выиграть должны обе стороны: – Ведь они все такие хорошие ребята!

Из-за радиоприемника у меня с Кэтрин даже перепалка вышла. Как-то раз, днем, по радио транслировали внутриштатовское конкурсное выступление Мод Риордан. Я очень хотел послушать тот концерт, но Кэтрин уперлась намертво и, выбрав игру между командами Тулэйна и Джорджии, просто не подпускала меня даже близко к аппарату.

– Да что с тобой, Кэтрин? Вечно ты чем-то недовольная, эгоистичная, вечно все делаешь по-своему, ну почему?! Почему ты стала даже хуже, чем Верина когда-то?!

Казалось, тот моральный ущерб, который она понесла в результате памятного столкновения с законом, она решила компенсировать, удвоив энергию своего присутствия в доме Тальбо; и мы вынуждены были терпеть ее индейскую кровь, ее тиранию. В тот день, однако, Долли встала на мою сторону:

– Пусть Коллин послушает Мод Риордан. Она наш друг…

Все, кто слушал в тот день Мод Риордан, сошлись во мнении, что Мод заслужила первое место – но она завоевала второе и получила право обучаться в университете с большой скидкой в оплате. Не знаю, как она, но ее семья была рада и второму месту своей дочери. Но все равно это было несправедливо, что она на втором месте, она играла лучше того парня, что взял первый приз. Она сыграла отцовскую серенаду, и мне показалось, что она прозвучала ничуть не хуже, чем в тот раз, в лесу. С того дня я начал пописывать нечто вроде стихов, стараясь припомнить все детали ее очарования, ее волосы, ее лицо… Судья прибыл в тот день как раз вовремя, чтобы присоединиться к нам и вместе послушать тот концерт, и я думаю, больше всех в тот день была рада Долли – для нее мы как бы снова воссоединились и стали снова одной командой, как тогда, на нашем дереве…

Вскоре я встретил на улице Элизабет Хендерсон. Она была только что из косметического салона – ее волосы были завиты в мелкие кудряшки, ее ногти сверкали от лака и она на все сто выглядела, как совсем взрослая барышня. Я помню, что выдал ей какой-то комплимент, и она ответила:

– Это я так к вечеринке подготовилась. Кстати, как твой костюм? Готов? – Тогда-то я и вспомнил, что на носу был Хэллоуин, и на вечеринке по просьбе Мод и Элизабет я должен был выступить в роли предсказателя судеб, гадалки. – Ты что, забыл?! О Боже, Коллин! Как ты мог?! Мы так работали! Как собаки! А миссис Риордан приготовила настоящий пунш. Так что, может быть, и что-нибудь такое, ну, веселое… Знаешь, это так же в честь победы Мод, и потому что она… – Элизабет глянула на унылый строй домов и уличных фонарей. – Она собирается уехать для учебы в университете.

Мы оба почувствовали себя одиноко после этого известия. Нам обоим расхотелось идти своей дорогой. Я предложил Элизабет проводить ее до дома. По пути мы остановились в булочной Катидид, для того чтобы заказать торт на Хэллоуин, и миссис Каунти, в фартуке, блестящем от кристалликов сахара, вышла к нам поинтересоваться насчет здоровья Долли.

– Она должна поправиться. С ума сойти – пневмония на ногах, вот у моей сестры была настоящая пневмония – так она все время провела в постели. Но это же прекрасно, что Долли на своей кровати, а не где-нибудь еще… дома она обязательно поправится. Теперь-то мы точно можем посмеяться над этой историей. Я тут приготовила бублики, так ты отнеси их Долли и передай привет ей от меня…

Мы с Элизабет съели большую часть этих бубликов еще по дороге домой. Затем она пригласила меня к себе, и с молоком мы их и прикончили.

Сейчас там, где раньше находился дом Хендерсонов, располагается бензозаправочная. А тогда в том доме было пятнадцать комнат со стенками, сбитыми кое-как, и, скорее всего, он подходил бы больше для животных, если бы не умелые плотницкие руки Райли. Во дворе его усадьбы стоял небольшой сарай, который так же служил Райли чем-то вроде мастерской и уединенного убежища, где он мог быть самим собой. Он находился в этом сарае часами, выстругивая доски и рейки. Полки на стенах ломились от предметов его давних, еще детских увлечений: змеи, пауки, пчелы, законсервированные в спирту, летучая мышь, уже разлагающаяся в банке, модели кораблей. К тому же его детское увлечение таксидермией привело к созданию собственного пованивающего зверинца из чучел самых разных зверей; среди экспонатов был безглазый кролик с позеленевшим уже мехом и обвислыми, как у гончей, ушами, и прочие бывшие звери, для которых лучшим местом был бы какой-нибудь скотомогильник.

Я уже наведывался к Райли – пуля Большого Эдди Стовера раздробила ему плечо, и в результате ранения Райли вынужден был носить гипсовый фиксатор, который, по его словам, весил не меньше ста фунтов и под которым постоянно чесалась заживающая рана. Из-за своей раны Райли не мог ни машину водить, ни гвоздя забить нормально, и поэтому ему ничего не оставалось, как бесцельно слоняться и размышлять о своем печальном положении.

– Если хочешь найти Райли, то он в сарае, но, я думаю, с ним сейчас Мод, – сказала Элизабет.

– Мод Риордан? – спросил я, удивленный этим обстоятельством, ибо всякий раз, когда я приходил к нему, он настаивал на том, чтобы мы проводили время именно в том сарае, и как он хвалился: мол, это единственное место в его усадьбе, куда не смела ступить нога женщины.

– Она ему что-то читает, кажется, пьесы или стихи. Мод просто душечка. И вроде бы мой брат никогда и не относился к ней нормально. Но она решила не ворошить прошлое. Я думаю, что тот злосчастный выстрел Большого Эдди изменил его. С любым бы так случилось, я думаю. Человек сразу становится другим, что ли, более внимательным к другим, и вообще, к другим вещам, на какие он раньше и внимания не обращал.

Сарай, затененный фиговыми деревьями, находился на задворках усадьбы. Курицы плимутрок бродили по его ступенькам, поклевывая редкие, принесенные ветром, последние в этом году семена подсолнечника. На дверях все еще читалась старая выцветшая надпись «Осторожно». Мне стало как-то неловко. Изнутри раздавался голос Мод, голос, наполненный поэзией и воодушевлением. Я устроился под окном сарая и стал украдкой наблюдать за ними. Мод читала ему какой-то стих, а Райли, казалось, был полностью поглощен починкой старого будильника и абсолютно глух к поэтическим изыскам Мод. Время от времени он ковырял пальцем в ухе, словно пытаясь снять раздражение. Затем, в тот момент, когда я уже занес руку, чтобы постучать в окно и напугать их, Райли отложил в сторону свой будильник, подошел к Мод сзади, нагнулся и резким движением захлопнул книгу. Своей подвижной рукой он схватил прядь ее волос и стал тянуть ее вверх – она подчинилась беспрекословно. От того, что далее произошло, меня охватило неизведанное мной ранее чувство, мои глаза стали слезиться, словно от этой пары исходил какой-то яркий режущий глаза свет, – они стали целоваться, и, судя по всему, они это делали не первый раз.

Менее чем неделю назад я доверился Райли (поскольку он был человеком бывалым в этих вопросах) и признался, что питаю определенные чувства к Мод, а теперь… как мне хотелось в тот миг стать великаном и, подняв сарай до небес, трахнуть его о землю так, чтобы он разлетелся на мелкие щепки, или же снести дверь и, войдя внутрь сарая, обличить их в неверности и пригвоздить к позорному столбу.

Хотя… Хотя в чем я мог обвинить Мод? Независимо от того, как она отзывалась о Райли, я всегда знал, что она далеко неравнодушна к Райли. Не то, чтобы промеж нас было какое-то недопонимание, напротив, в принципе, мы были хорошими друзьями, особенно в последние годы.

Когда я уходил с заднего двора, куры насмешливо кудахтали мне вслед…

Уже на выходе из усадьбы меня остановила Элизабет:

– Что-то ты не задержался с ними?! Или их там нет?

Я сказал ей, что не захотел прерывать их занятие. Они были так поглощены им.

Но мой сарказм не достиг своей цели. Она все слишком серьезно воспринимала. Несмотря на то, что, в общем-то, она была девушкой довольно неординарной.

– Не правда ли, чудесная поэзия? – спросила она.

– Чудесная.

– Коллин, ради Бога, что это ты дрожишь весь?!

– Ничего особенного, просто простудился.

– Ну-ну, надеюсь, что до вечеринки ты поправишься. Только, пожалуйста, не забудь про костюм. А Райли появится в роли дьявола.

– Как раз по нему роль.

– Да, и еще, если ты помнишь, ты должен быть наряжен, как скелет, а остался всего день.

У меня не было никакого желания идти на вечеринку. Как только я добрался до дома, я приступил к написанию гневного письма Райли Хендерсону: «Дорогой Райли».

Нет. Я вычеркнул слово «дорогой» – пойдет и просто Хендерсон.

Хендерсон, твое предательство не прошло незамеченным. На страницах своего письма вначале я описал все этапы наших взаимоотношений, нашу дружбу, истоки нашей дружбы, и чем дальше я писал, тем больше одолевали меня сомнения – да мог ли такой человек так подставить меня? Перечитав письмо заново до конца, я понял сквозь волны душевных излияний, что по смыслу речь идет о том, что он – мой лучший друг, почти брат. Я швырнул недоконченное письмо в камин и пошел к Долли спросить насчет моего костюма для вечеринки, что должна была состояться вечером следующего дня. Долли была не очень-то умелой портнихой и едва справлялась с элементарными швейными операциями. Кэтрин была ей под стать, но в ее характере было отстаивать свою компетентность именно в тех областях деятельности, где она наименее компетентна. Она послала меня в магазин Верины за самым лучшим черным сатином, что есть в продаже. Требовалось семь метров.

– Семь метров как раз то, что надо, и тебе хватит, и нам с Долли достанется на подклад для юбок.

Я стрелой смотался туда и обратно.

Дальше еще веселее – она сняла с меня все мерки, но так и не смогла переложить эти данные в свои схемы кройки и шитья. Наконец, начался сам процесс.

– Вот этот кусок, – приговаривала она, отрезая метр полотна, – сделает кого угодно душкой, а этот, – сталь ножниц снова хищно засверкала, – этот кусок неплохо пойдет и на мои старые одежки.

С тем, что осталось, вряд ли можно было бы прикрыть срам карлика – и эта обрезь предназначалась мне на костюм.

– Кэтрин, сейчас мы не должны думать о своих нуждах, – предупредила ее Долли.

Они работали почти весь день без перерыва. Судья Кул, пришедший как обычно навестить Долли, был рекрутирован для продевания ниток в иглы – это была работа, которая вызывала отвращение у Кэтрин:

– Мне противно делать это – как будто червей на крючок насаживаешь.

После ужина она сказала, что на этом хватит, и отправилась домой. Но желание во что бы то ни стало закончить работу и, может быть, страсть поговорить накрепко охватили Долли.

Игла в ее руках путешествовала вверх-вниз, прошивая дорогой сатин, сопровождаемая словесным аккомпанементом:

– Как ты думаешь, Верина позволит мне провести вечеринку? Ведь теперь у меня так много друзей! Смотри, Райли, Чарли, миссис Каунти, а еще Мод и Элизабет! Весной в нашем саду, и чтобы обязательно были шутихи. А ты знаешь, мой отец был весьма искусен в шитье. Как жаль, что я не унаследовала эту его черту. Раньше много мужчин умело шить, а у папы приятель был вот мастер по шитью – сколько призов он получил за свои стеганые одеяла. Еще папа говорил, что так он расслаблялся после тяжелой работы на ферме. А знаешь, Коллин, пообещай мне кое-что… понимаешь, сначала я была против твоего приезда к нам, ну, ты знаешь, я считала, что это неправильно, когда мальчика воспитывает кучка старух, со своими предрассудками и придурью. Но что сделано, то сделано, и сейчас меня уже это не беспокоит, ты молодец, у тебя будет все, как надо… Но ты мне пообещай, Коллин, пообещай, что ты будешь внимателен к Кэтрин, потом… когда меня не будет… не перерасти себя… не забывай о ней… Иногда по ночам я не сплю и все думаю о ней, боюсь, она останется совсем в одиночестве. – Она протянула мне мой наряд. – А ну-ка, примерь, пойдет ли?

Костюм жал в паху и на заднице висел, как изрядно поношенные семейные трусы у дряхлого старика, внизу брюки были широки, как клеши закоренелого моряка, один рукав не дотягивал до запястий, зато другой с лихвой прятал мои пальцы. По мнению Долли, костюм получился, конечно, не очень-то и стильный, но зато, когда мы нарисуем на нем кости серебряной краской… Держись, Хэллоуин!

– Верина как-то раз купила банку серебряной краски флагшток покрасить, но потом ей не понравилось, как правительство собирает налоги, и краска так и осталась… она где-то на чердаке, такая маленькая баночка. А ну-ка, загляни под кровать – видишь там мои тапочки?

Ей было запрещено вставать, но даже и Кэтрин оказалась бы бессильной остановить ее в тот момент.

– Да ладно, сиди уж, – и сама нашла свои тапочки.

Часы на здании суда пробили одиннадцать, что означало десять тридцать – достаточно темное время суток в городе, где двери респектабельных домов закрываются на замок в девять. Создавалось впечатление, что было еще позже, поскольку в соседней комнате Верина захлопнула свои гроссбухи и легла спать. Мы вытащили керосиновую лампу из кладовки и полезли на цыпочках вверх по лестнице. Там, на чердаке, было холодно, мы поставили лампу на бочку и немного задержались возле нее, словно у печи погреться. Головы манекенов, что когда-то помогли Верине продать шляпы из Сент-Луиса, наблюдали за нашими передвижениями по чердаку. Чердак был почти до отказа забит разной рухлядью. Каким-то образом мы задели коробку с консервами, и содержимое покатилось по полу с глухим стуком.

– Осторожно, ради Бога, – захихикала Долли. – Если Верина услышит, она позовет шерифа.

Из шкафчика мы извлекли бесчисленное количество щеток, моток праздничных гирлянд. Найденная наконец краска оказалась не серебряной, а золотой.

– Это же даже лучше, – успокаивала меня Долли. – Ты только посмотри, что мы еще нашли.

То, на что она обратила особое внимание, оказалось старой коробкой из-под обуви, перевязанной бечевкой.

– Мои ценности, – сказала Долли, открывая ее при свете лампы. Пустые пчелиные соты, высохшее гнездо шершня и высохший до каменного состояния, уже ничем не пахнущий апельсин. Кроме того, она показала голубое яйцо сойки, завернутое в хлопковую вату.

– Я очень хотела его, и Кэтрин взяла да и украла его для меня, это был ее подарок на Рождество. – Она улыбнулась, при свете лампы ее лицо казалось как вызывающим и дерзким, так и беспомощным одновременно. – Чарли сказал, что любовь – это цепочка из привязанностей и душевного расположения. Надеюсь, что ты слушал его и понял. Потому что, если ты любишь, скажем, одну вещь, ты можешь полюбить и другую, это очень личное свойство, иметь что-то в жизни на сердце… ты в состоянии простить все. Да, увы. Мы все еще не покрасили тебя. Я хочу разыграть Кэтрин, мы скажем, что мы заснули, а в это время какие-то маленькие люди дошили наш костюм. То-то ее удар хватит!

Наконец она взяла кисть и, обмакнув ее в краску, приступила к рисованию скелета вживую, ибо костюм был на мне.

– Я знаю, что это может быть щекотно, – сказала она, проведя первый мазок по моей груди. – Только не дергайся, а то я все испорчу.

Затем кисть заскользила по остальным участкам моего тела, выводя кости скелета.

– Ты уж, пожалуйста, запомни все комплименты, их будет много, и ты мне о них расскажешь – какой костюм я тебе сделала. – Скромность в тот миг на некоторое время оставила Долли. Наверное, я был весьма смешон в этом черно-золотом костюме-капкане, ибо Долли была просто не в состоянии сдерживать смех всякий раз, когда смотрела на меня. – А теперь ты должен покружиться, так краска быстрее высохнет, – дразнила она меня. Она широко распростерла свои руки и стала разворачиваться, видимо, пытаясь либо показать мне, как это делать, либо для того чтобы пуще подразнить меня, но на половине оборота вдруг остановилась, как будто натолкнувшись на другого, невидимого танцора. Еще миг, и она полетела на пол, прижав руку к сердцу.

Где-то далеко просвистел паровозный свисток, и только тут я, очнувшись от оцепенения, заметил, как выпучились у нее глаза и как лицо ее стало подергиваться в судорогах. Обняв ее, пачкая ее еще не высохшей краской своего дурацкого костюма, я заорал во всю силу своих легких:

– Верина, кто-нибудь, да помогите же мне!

– Тише, дорогой, тише, – прошептала Долли.

Если посреди ночи в каком-либо доме зажигаются огни, то чаще всего это не к добру. Кэтрин сновала из комнаты в комнату, включая свет там, где он не горел, пожалуй, годами. Дрожа внутри своего нелепого костюма, я сидел на скамье рядом с судьей Кулом. Он примчался сразу, как только узнал о случившемся, успев только накинуть плащ-дождевик на фланелевую пижаму. Всякий раз, когда мимо проходила Верина, он, смущаясь, поджимал свои голые ноги, словно застенчивая девушка. Попозже, заинтригованные неожиданным светом в наших окнах, собрались наши соседи. Очень осторожно они пытались выведать, что же у нас произошло. На крыльце Верина объявила им, что у ее сестры Долли Тальбо сердечный удар. Доктор Картер никому из нас не позволил войти в комнату Долли, и мы спокойно восприняли его запрет, даже Кэтрин, что сотворила всю эту иллюминацию, не перечила ему и лишь напряженно ждала исхода, опершись о дверь комнаты Долли.

В холле на вешалке одиноко висела бархатная шляпка Долли, та самая, с вуалью…

В тот момент я вдруг отчетливо понял, что Долли оставила нас… Но в моем воображении я видел ее, я видел ее и последовал за ней, через площадь, к церкви, а затем и на поле индейской травы, что засверкала под ее ногами. Так далеко пришлось ей идти к месту своего последнего пристанища.

Последний раз я и судья Кул прошлись за город вместе в следующем сентябре… В остальные месяцы мы не так часто виделись с ним – как-то раз мы встретились на площади, и он предложил мне навещать его в любое время, когда я захочу. Но, однако, всякий раз, когда я проходил мимо обители мисс Белл, я отводил свой взгляд.

Где-то я читал, что прошлое и будущее формируются в виде спирали, один виток переходит в следующий и предсказывает его содержание. Может быть… Но моя собственная жизнь казалась мне лишь последовательностью замкнутых кругов, без той свободы, гармонии и плавности, что характерны для спиралей. Моя жизнь не скользила по виткам судьбы, а просто падала с одного кругового уровня на другой. А промежутки между теми падениями, когда не знаешь, куда падать, полностью меня ослабляли. После смерти Долли на некоторое время я просто завис, болтаясь между уровнями.

Моей навязчивой идеей стало свободное и праздное времяпровождение. Я часами болтался в кафе Фила, выигрывая в пинбол свое пиво, хотя, вообще-то, продажа пива несовершеннолетним была у нас запрещена, но хозяин заведения, малый по имени Фил, имел на меня свои виды – еще бы, этот мальчик должен унаследовать деньги самой Верины Тальбо. Он надеялся, что затем я возьму его в партнеры по гостиничному бизнесу.

До блеска смазав волосы бриллиантином, я мотался по соседним городкам на танцы, светил фонариком и кидал мелкие камешки в окна подруг своих, вызывая их на свидание.

Я познакомился с какими-то сомнительными личностями. Например, я знал одного негра – фермера, что тайком гнал и продавал «левый» джин под названием «Желтый Дьявол». Я старался держаться тех, у кого была машина. Дом Тальбо стал для меня невыносимым. Сама атмосфера давила на меня. А кухню оккупировала какая-то мелкая деваха-негритянка. Она днями напролет напевала свои глуповатые, но бодрые песенки. Поварихой она оказалась совсем никудышной. Герань на окне пропала. Я одобрил решение Верины уволить негритянку. Я думал, это вернет Кэтрин назад.

Но случилось обратное. Кэтрин наотрез отказалась иметь что-либо общее с домом Тальбо. Она удалилась в свой домик посреди овощного поля, захватив с собой радиоприемник Долли.

– С меня достаточно. Теперь я на пенсии – я отдыхаю, – говорила она.

Отдых сделал ее совсем круглой от жира, ее ноги стали огромными, и ей пришлось основательно разрезать свою обувь, чтобы ее можно было носить. Она усвоила старые привычки Долли, но в более извращенной форме – она безо всяких ограничений поглощала все сладкое и мучное, конфеты, торты, пирожные, и при этом с грехом пополам ей удалось втиснуться в старые платья Долли – Долли все еще была с ней, с Кэтрин, хотя бы благодаря этим платьям.

Мои визиты к ней для меня были сущим наказанием. К ней я шел, обычно скрепя сердце, виня себя за то обещание, что я когда-то дал Долли. Но по мере того как летели дни, я стал пропускать один день, затем два, три, и наконец я отсутствовал у нее целую неделю. Ей тоже мое общество особого удовольствия не доставляло. Но где-то в душе я все еще не осознавал этого, до тех пор пока в один ясный день она не ткнула меня лицом в то новое, что появилось между нами. Она просто взяла и вытащила из своего рта хлопковую набивку, без нее ее речь была для меня так же неразборчива, как и для всех других. Это случилось как раз в тот момент, когда я что-то сочинял ей на ходу, чтобы быстрее удрать. Она лишь открыла крышку-заслонку пузатой печи и выплюнула свой хлопковый кляп в огонь. Ее щеки сразу ввалились, от этого она выглядела какой-то замученной и усталой. Я думаю, что это не было жестом мести или неприятия меня более как компаньона, нет, скорей всего, тем самым она показала мне, что я свободен от всяких обязательств перед ней – у нас было разное будущее.

Несколько раз Райли катал меня на своей машине – но все равно в своих развлечениях я уже не мог полагаться на него – он стал человеком дела. Он купил небольшой участок земли в пригороде и, пригнав трактор и прочую технику, стал обустраивать те земли. Он хотел построить там дома. Кое-кого из местных состоятельных людей зацепила другая идея – построить в городе шелкопрядильную фабрику и чтобы на равных паях владельцами выступали все горожане, по его расчетам, фабрика дала бы городу неплохую прибыль и, кроме того, возросло бы население города. Помню, что даже нечто вроде рекламного листка появилось в нашей газетке о том, что город должен гордиться тем, что еще способен производить таких людей, как Райли Хендерсон. Он отпустил усы, арендовал офис, и его сестра Элизабет стала в нем секретаршей. Мод Риордан поступила в университет, и Райли, захватив с собой сестер, каждые выходные ездил к ней, без сестер никак нельзя было обойтись – уж очень скучали они по Мод. Помолвка Райли и Мод была объявлена в городской газете на первое апреля.

Они стали мужем и женой в середине июня, состоялась торжественная церемония, при которой я был шафером, а судья Кул – дружкой. За исключением сестер Хендерсон, подружки невесты были не из нашего городка, а из ее университетского окружения. Газета назвала их блестящим будущим. Все получилось просто прекрасно. Красиво. Как у людей. Горы подарков. Цветы. Я тоже подарил им кое-что – шесть кусков душистого мыла и пепельницу.

После свадьбы я пошел с Вериной, под сенью ее зонтика. Это был яркий солнечный день, жара стояла неимоверная, и впереди еще было долгое-долгое лето, а затем осень, снова зима – нет, скорее не спираль, а круг, замкнутый круг под тенью зонта. Сердце мое сжалось. Пора…

– Верина, я хочу уехать…

Мы уже стояли у ворот сада.

– Я знаю. Я и сама хочу… – сказала она, закрывая зонт. – Я надеялась, что поеду с Долли, что покажу ей океан.

Слегка ссутулившись, Верина больше не производила впечатление женщины высокой и грозной. Бог мой, как я мог когда-то бояться этой женщины! Хотя это была та самая Верина, некогда грозная, непоколебимая, собственноручно собирающая ренту, устанавливающая свои правила, свои порядки, твердая. Когда она перестала обходить своих арендаторов и должников, требуя деньги, люди взволновались не на шутку. Женщины твердили о жалкой судьбе одинокой женщины, мужчины поносили доктора Морриса Ритца – это тот маленький урод добил ее.

Три года назад, когда я вернулся в город, моей первой задачей было проверить все документы и бумаги дома Тальбо, среди всех прочих бумаг и личных вещей Верины я наткнулся на почтовую открытку. Она была датирована двумя месяцами спустя после смерти Долли, на Рождество, из Парагвая, и гласила следующее: Как мы здесь говорим – Filiz Navidad – с Рождеством. Скучаешь ли ты по мне? Моррис.

И я вспомнил, читая эту открытку, как иногда далеко был ее взгляд, устремленный куда-то вдаль, как ее слегка затуманенные глаза смотрели мимо собеседника. И в тот день, на свадьбе, ее глаза были неожиданно влажными, но и взор ее был наполнен какой-то внутренней силой – надеждой?

– Должно быть, это будет очень долгое путешествие, я тут решила кое-что распродать из своего имущества. Мы могли бы отправиться на корабле, ты тоже никогда не видел океана.

Я сорвал веточку дикого винограда, что змеился по ограде, и разорвал ее в клочья. Этот жест не остался незамеченным Вериной.

– Ах, ну да… – сказала она, несколько сбитая с толку, и затем уже более деловым голосом спросила: – Да, кстати, а что ты бы хотел в этой жизни?

Где-то ближе к сентябрю я позвонил судье, попросил его о встрече, надо было попрощаться с ним. Чемоданы уже были запакованы. Амос Легран постриг меня на дорогу.

– Смотри там аккуратнее, Коллин, дай им жару.

На мне были новый костюм и новые туфли.

– Да ты ли это тот самый Коллин Фенвик?! – воскликнула миссис Каунти. – Адвокатом, наверное, станешь? Ты уже на него похож. Нет, дорогой, я тебя целовать не буду, а то замараю твою красоту… а ты пиши нам обязательно, ладно?!

В обители мисс Белл мне сказали, что судья уже куда-то вышел. Я нашел его на площади, и старая, прячущаяся доселе где-то в тайниках моего сердца боль слегка коснулась меня – высокий сухощавый старик, с цветком розы в петлице пиджака – он сидел на скамье среди других болтающих, подремывающих, чего-то ждущих ветеранов нашего города. Он взял меня за руку и отвел в сторону, потом мы немного прошлись с ним по нашим улочкам, он рассказывал мне веселые истории о своих студенческих годах. И так мы оказались на дороге, ведущей в Приречные леса. Вот она, эта дорога… а там дальше – дерево-дом. Я закрыл глаза, чтобы зафиксировать в своей памяти эти образы, ибо я не особенно-то и верил, что вернусь когда-нибудь сюда, и я не мог предвидеть того, что эта дорога и дерево-дом будут преследовать меня всюду и всегда…

Казалось, что никто из нас двоих не знает, куда мы бредем. Мы взобрались на кладбищенский холм. Оттуда открывался вид на все, что лежало вокруг нас. Мы, рука об руку, спустились на луг индейской, уже припеченной летом сентябрьской травы. Волны цветовых оттенков перекатывались по поющим стеблям и листочкам, и мне вдруг захотелось, чтобы и судья услышал, и слушал песни, о них Долли когда-то мне сказала – это луговая арфа, она расскажет вам истории тех, кого нет уже с нами… И мы слушали…

Примечания.

1.

Передайте ложку (франц. – англ.).

2.

Я устала (франц.).