Мифы древней Скандинавии.

Для древней цивилизации Греции и Рима Германия — нынешние земли между Рейном и Эльбой — и Скандинавия были окраиной заселенного людьми пространства. Дальше был только бесконечный Мировой океан, со всех сторон омывающий землю; Скандинавию античные географы вообще считали островом — полулегендарной страной Туле. До начала новой эры ходили легенды, что лишь один человек — хитроумный Одиссей — достиг северного берега Океана.

Греки и римляне считали народы, обитающие вне их цивилизации с развитой городской культурой и письменностью, «варварами», лишенными не только настоящей культуры, но и членораздельной речи, способными лишь на невнятное бормотание («барбар»). Это представление было наследием еще более древней — первобытной эпохи, когда иноплеменники считались не только чужими, но и заведомо враждебными «своему» народу людьми. Мир греков и римлян был «средиземным», остальное было окраинным, периферийным, варварским. Но смысл развития цивилизации заключался в том, чтобы первобытные племенные перегородки рушились. Великая греческая колонизация Средиземноморья, а затем фаланги Александра Македонского и, наконец, римские легионы разрушили не только границы древних цивилизаций Ближнего Востока, но и замкнутые племенные мирки «варварской» Европы.

Римляне быстро убедились на практике, что «варвары» — это очень разные народы, обладающие собственными культурой и языком. Современная наука во многом остается наследницей того, что узнали и поняли об этих народах древние авторы. В частности, античные историки и географы различили две крупные общности народов Западной Европы — кельтов (галлов) и германцев, и до сих пор это деление на народы, говорящие на кельтских и германских языках, принято в языкознании. Народы современной Германии и Скандинавии — датчане, шведы, норвежцы, исландцы — говорят на германских языках, сохраняют много общего в традиционной народной культуре. При этом, однако, сами германские народы не именовали себя германцами — это наименование (обозначение — этникон) ввели римские авторы. Сами германцы сохраняли свои племенные имена (этнонимы), в том числе имя тевтоны, родственное нынешнему самоназванию немцев — дейч; оно означало «народ, люди, свои люди» — ведь только свое племя и считалось в первобытную эпоху настоящими людьми. Еще одно характерное племенное имя сохранилось в названиях стран, расположенных в крайних пределах расселения германских народов: по-германски оно звучало как свевы, свей, свионы, семноны, что означало «свой, соплеменник»; Швеция в Скандинавии и Швейцария в Альпах напоминают о тех германских племенах, которые считали только соплеменников «своими», прочие племена — «чужими». Названия других народов, в том числе северогерманских или скандинавских, часто означают страну, в которой они расселились: норвежцы в древности назывались норманнами (так именовали и всех скандинавов — «северных людей»), исландцы получили название от острова Исландии. Представление о родстве развивалось у германских племен в процессе столкновения с «чужими», прежде всего — римлянами.

Германские боги.

Первым римским автором, который описал обычаи германцев первых лет н. э., был сам покоритель Галлии Гай Юлий Цезарь: «Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: у них нет друидов для заведования богослужением, и они мало придают значения жертвоприношениям. Они веруют только в таких богов, которых они видят и которые им явно помогают, — именно в солнце, Вулкана и луну: об остальных богах они не знают и по слуху. Вся жизнь их проходит в охоте и военных занятиях… Земледелием они занимаются мало… Ни у кого из них нет определенных земельных участков и вообще земельной собственности, но власти и князья каждый год наделяют землей… роды и объединившиеся союзы родственников, а через год заставляют их переходить на другое место. Этот порядок они объясняют разными соображениями; именно, чтобы в увлечении оседлой жизнью люди не променяли интереса к войне на занятия земледелием, чтобы они не стремились к приобретению обширных имений и люди сильные не выгоняли бы слабых из их владений».

Сведения Цезаря могут показаться непонятными современным читателям, так как великий римлянин описывает быт германцев, во-первых, с позиций своей цивилизации, поэтому стихию, которой поклоняются германцы, — огонь — он называет именем римского божества, Вулканом. Во-вторых, Цезарь использует галльскую информацию о германцах, и галлы, как это часто бывает в племенных обществах, считают своих соседей более «дикими», чем свой собственный народ. Возможно, у германцев не было жрецов, подобных кельтским друидам — касте, наделенной сокровенным знанием всех тайн Вселенной, но им был известен и сложный религиозный культ, и жертвоприношения, способные поразить воображение античных авторов.

Младший современник Цезаря и Августа, великий античный географ Страбон, дает сходное описание быта германских племен, многие из которых он уже знает по именам — ведь, столкнувшись с римлянами, они стали вести с ними непрерывные войны. Воинский обычай германского племени кимвров Страбон посчитал достойным описания в своей «Географии». «Передают, что у кимвров существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походе, сопровождали седовласые жрицы-прорицательницы, одетые в белые льняные одежды, прикрепленные (на плечах) застежками, подпоясанные бронзовым поясом и босые. С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь к пленникам, увенчивали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около 20 амфор; здесь находился помост, на который восходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала каждому поднятому туда пленнику горло. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу».

Это действительно леденящее душу описание едва ли поражало античного ученого своей жестокостью: зритель, привычный к гладиаторским боям, не боялся крови пленных. Скорее, Страбона заинтересовало здесь то, что «варвары»-германцы гадали по внутренностям убитых пленников так же, как римские жрецы-авгуры по внутренностям жертвенных животных.

Образ суровых и воинственных германцев, где даже женщины были подчинены военному быту и воинским культам, сложился в античную эпоху и дожил не только до последнего периода «варварской» эпохи — века викингов с его представлениями о валькириях — девах-воительницах — и т. п., но и до позднейших времен «тысячелетнего рейха», когда любование воинскими доблестями дополнилось индустрией уничтожения целых плененных народов… Даже слово, означающее в немецком языке «народ» — фольк, относилось не просто к населению страны, а к организованному объединению людей (ему родственно заимствованное славянами у германцев слово «полк»). Этот воинственный образ был ярким, но во многом поверхностным.

Уже римский историк Корнелий Тацит в конце I в. н. э. писал о том, насколько был противоречив быт германских варваров. «Когда они не ведут войн, то много охотятся, а еще больше проводят время в полнейшей праздности, предаваясь сну и чревоугодию, и самые храбрые и воинственные из них, не неся никаких обязанностей, препоручают заботы о жилище, домашнем хозяйстве и пашне женщинам, старикам и наиболее слабосильным из домочадцев, тогда как сами погрязают в бездействии, на своем примере показывая поразительную противоречивость природы, ибо те же люди так любят безделье и так ненавидят покой» (О происхождении германцев. Глава 15). «Беспробудно пить день и ночь ни для кого не постыдно, — продолжает Тацит (глава 22). — Частые ссоры, неизбежные среди предающихся пьянству, редко когда ограничиваются словесною перебранкой и чаще всего завершаются смертоубийством или нанесением ран». Эта «бытовая подробность» имеет самое роковое продолжение в скандинавской мифологии: на пиру богов во время перебранки, затеянной злокозненным богом Локи, самими богами нарушается священный мир, и это приводит к гибели богов.

Мир, мирные отношения, особенно между «своими» соплеменниками, были не менее значимы для германцев, чем война. Мирные дела обсуждались на ритуальных пиршествах, поэтому нарушение мира во время пиров считалось тяжким преступлением. «По большей части на пиршествах они толкуют и о примирении враждующих между собою, о заключении браков, о выдвижении вождей, наконец о мире и о войне», — пишет Тацит.

Тот же римский историк объяснил, почему женщины так активно участвовали в военных предприятиях и культах германцев. «Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его не страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах… Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями. В правление божественного Веспасиана (римский император I в. н. э. — Авт.) мы видели среди них Веледу, долгое время почитавшуюся большинством как божество» (там же. Глава 8). Она жила в высокой башне, доступ в которую имели только ее родичи, передававшие пророчице вопросы тех, которые желали знать о грядущем. Мы сами еще увидим в скандинавских мифах пророчицу, которая носила сходное название — вёльва — и предрекала грядущие судьбы мира и богов.

Но уже сейчас понятно, что Тацит гораздо больше знал о германцах, чем Цезарь. В сочинении, специально посвященном происхождению германцев, историк первым рассказывает собственно германские мифы. «В древних песнопениях — а германцам известен только один этот вид повествования о былом и только такие анналы, — они славят порожденного землей бога Туисто. Его сын Манн — прародитель и праотец их народа; Манну они приписывают трех сыновей, по имени которых обитающие близ Океана прозываются ингевонами, посередине — гермионами, все прочие — истевонами. Но поскольку старина всегда доставляет простор для всяческих домыслов, некоторые утверждают, что у бога было большее число сыновей, откуда и большое число наименований народов, каковы марсии, гамбривии, свебы (свевы), вандилии, и что эти имена подлинные и древние».

Тацит был настоящим историком и критически подходил к тем рассказам, которые передавали ему о германцах. Однако и другой римский автор — старший современник Тацита Плиний Старший — упоминал те же три группы германских племен (к ингевонам он относил уже знакомых нам кимвров и упоминавшихся тевтонов). Но дело не только в этом дополнительном свидетельстве. Дело в том, что во многих мифологиях народы мира происходят от трех родоначальников; самая известная генеалогия народов мира — библейская, согласно которой все народы происходят от трех сыновей Ноя, единственного человека, спасшегося после всемирного потопа. В германском мифе имя Манн означает просто «человек» — это Первочеловек (сродни библейскому Адаму), но его предком было уже божество. Эта мифология, связывающая генеалогически, родственными связями, богов и людей, свойственна архаическому родоплеменному обществу — библейский Бог был творцом, а не предком человечества.

«Порожденный землей» бог Туисто также носил характерное имя: оно означало «двойник, близнец», указывало на двойственную природу божества. Сходный персонаж известен в скандинавской мифологии, и благодаря тому, что о нем рассказано в скандинавских мифах, мы можем понять, почему прародитель человечества должен был обладать двойной природой. Великан Имир, из тела которого был создан весь мир, также носил имя «двойственного» существа: под мышками у него родились первые люди, мальчик и девочка, а ноги также породили сына. Это значит, что первое человеческое существо, прародителя людей, представляли как гермафродита (или андрогина — таким существам посвящена недавно переведенная книга М. Элиаде «Мефистофель и андрогин») — ведь ему (в отличие от библейского Адама) не у кого было попросить себе пару.

На эту двойственную природу указывает и название одного из племенных объединений германцев — ингевоны; его первопредком считался бог Инг, имя которого напоминает прозвание одного из главных богов скандинавского пантеона, Ингви-Фрейра. Этот бог земного плодородия имел сестру-близнеца по имени Фрейя, которую попрекали кровосмесительными связями с братом (в мире богов — мире сверхъестественного — позволялось то, что было недопустимым в мире людей). От Ингви-Фрейра происходил скандинавский королевский род Инглингов, потомками которого считали себя «исторические» конунги Норвегии и Швеции — этногонический (повествующий о происхождении народа-этноса) и генеалогический мифы продолжали бытовать в германо-скандинавском мире в средневековую эпоху.

Но вернемся в античную эпоху, к работе римского историка Тацита. Он следовал свойственным эпохе традициям и обнаружил у германцев культ самого славного героя греков и римлян — Геркулеса. Этот герой странствовал по всей земле, освобождая ее от чудовищ, и часто оказывался персонажем местных преданий и мифов — так, Геродот считал Геракла предком скифов — народа в Северном Причерноморье. «Говорят, — писал Тацит, что Геркулес побывал и у них (германцев. — Авт.), и, собираясь сразиться, они славят его как мужа, с которым никому не сравниться в отваге». Отождествление германского божества с Геркулесом — не фантазия римского историка: германцам и скандинавам был известен герой, который, подобно Геркулесу, сражался с чудовищами, угрожающими людям и богам, и использовал в бою оружие, сходное с палицей античного богатыря. Это был громовержец Донар, скандинавский Тор, вооруженный чудесным молотом-молнией.

Античные историки часто приписывали незнакомым «варварским» божествам имена своих богов, особенно, если совпадали их божественные функции. Так и Тацит писал о германцах, что «из богов они больше всего чтят Меркурия и считают должным приносить ему по известным дням в жертву также людей. Геркулеса и Марса они умилостивляют закланиями обрекаемых им в жертву животных». Кажется странным верховенство Меркурия в германском пантеоне: ведь у римлян этот вестник богов был «на побегушках» — на вторых ролях. Но если вновь обратиться к более поздней — записанной в средние века — скандинавской традиции, то выяснится, что верховным божеством у скандинавов был Один, германский Вотан, отличавшийся способностью проникать во все области мироздания и поэтому напоминающий вестника богов в античной традиции; ему действительно приносили в жертву людей. Был известен и день, посвященный этому богу — среда до сих пор именуется в германских языках днем Одина-Вотана (англ. Wednesday), в римском календаре это был день Меркурия. Труднее разделить функции Геркулеса и Марса, ибо и тот, и другой у германцев должны были почитаться как боги войны. Выясняется, однако, что у скандинавов был «специализированный» бог войны и права — Тюр (германский Тиу, или Тивац), которому также был посвящен собственный день недели — вторник (англ. Tuesday) — день Марса, тогда как громовержцу — римскому Юпитеру, германскому Донару-Тору — был посвящен четверг (англ. Thursday). Впрочем, всякое божество в эпоху бесконечных войн имело отношение к воинским культам. В другом своем сочинении — Анналах, где рассказывается о войнах Рима с германцами, Тацит (не без удовлетворения, поскольку речь идет о распре у врагов) сообщает о том, как два германских племени вступили в сражение из-за богатой солью пограничной реки. Перед битвой каждое племя посвятило вражеское войско Марсу и Меркурию — все живое, и люди, и скот, должно быть истреблено победителями, принесено в жертву божеству.

У историка Орозия, жившего в V веке, сохранилось описание такого жертвоприношения. Его совершили после одержанной крупной победы уже знакомые нам кимвры в начале II века. В соответствии со своим диким обетом, они стали уничтожать всю захваченную ими огромную добычу. Одежды были разрываемы на куски, золотые и серебряные украшения — предмет главного вожделения варваров — выбрасывались в реку, конское снаряжение ломалось на части, а самих лошадей топили в водоворотах; пленников же вешали на деревьях. И не было добычи для победителей и пощады для побежденных, пишет Орозий.

«Варварство» было не просто метафорой, означающей примитивную культуру соседей античной цивилизации: античное рабство, гарантировавшее жизнь пленникам, было все же лучше, чем племенной героизм.

Загадочным для Тацита остался культ свевов (или свебов). «Часть свебов совершает жертвоприношения и Изиде; в чем причина и каково происхождение этого чужестранного священнодействия, я не мог в достаточной мере выяснить, но, поскольку их святыня изображена в виде либурны, этот культ, надо полагать, завезен к ним извне». Действительно, египетская богиня Изида была популярна в Риме, пантеон которого включал богов всех провинций империи. Но как он мог распространиться у противников римлян германцев? Либурна — легкое римское судно, ладья. Чудесный корабль Скидбладнир (сложенный из тончайших досок), который может быть свернут как платок, — атрибут уже упомянутого скандинавского бога Фрейра; отцом этого бога и его сестры Фрейи в скандинавском пантеоне считался бог морской стихии Ньёрд. Все это наводит на мысль о том, что под почитанием Изиды — сестры и жены египетского бога плодородия Осириса — у германцев следует видеть культ Фрейи или близкого ей женского божества. Миф о таком божестве рассказывает тот же Тацит.

Многочисленные германские племена, живущие возле Балтийского — Свевского — моря, которое считалось в древности заливом Океана, все поклонялись матери-земле, ее Тацит именует Нертус или Нерта. Это имя соответствует скандинавскому мужскому имени Ньерд — стало быть, Нерта и Ньерд образуют пару, напоминающую пару Фрейра и Фрейи. Видимо, отец — воплощение морской стихии — и мать-земля были прародителями этой скандинавской божественной пары.

С Нертой связан исполненный ликования и одновременно ужаса культ. Ее святилище расположено на острове среди океана, в священной роще, где под покровом из тканей таится ее повозка. Только жрец может касаться этой колесницы и лишь ему известно, когда богиня пребывает в своем святилище. Этот рассказ напоминает библейский мотив скинии Завета — палатки, где хранился священный ковчег; но сходство лишь видимое — в скинии пребывал Дух Божий, у германцев же, судя по дальнейшему описанию, в повозке помещался идол богини — ее изображение, которое отождествлялось с самим божеством. Это изображение и вывозят на повозке, запряженной коровами, чтобы явить богиню ее поклонникам. Конечно, коровы не созданы специально для ярма, зато повсюду они почитались как священные животные, связанные с культом плодородия, и поэтому были достойны возить по германским землям воплощение самой матери-земли. Все германские земли наполняются в это время ликованием: на войны и распри налагается запрет, оружие прячут, повсюду царят мир и покой. Когда же богиня насыщается общением с людьми, жрец возвращает ее в капище. Тогда само божество и ее фетиши — повозка и покров — должны очиститься от общения со смертными: их ждет омовение в сокровенном озере. Этот ритуал выполняют рабы, и они, прикоснувшиеся к святыне, должны погибнуть в том же озере.

Это парадоксальное, на взгляд современного читателя, сочетание всеобщей радости и священного ужаса обычно для культов плодородия. Еще более драматические мистерии разыгрывались во время подобных действ в Египте (не случайно Тацит поминал Изиду) и Греции. Жизнь и смерть, плодородие и гибель, ликование и ужас были неразделимы в древних культах, как неразделимы были земля и вода в культе Нерты. Археологи находят в высохших торфяниковых болотах Дании, бывших когда-то озерами, трупы принесенных в жертву людей — их тела и одежда оказались настолько законсервированными, что поначалу отыскавшие их люди не поняли, что имеют дело с древними германцами; возникали даже версии о сокрытии недавних убийств… В действительности, жертвы относились к железному веку — времени древних германцев. Известна и находка двух колесниц, на которых, видимо, устанавливался идол божества, объезжавшего свою землю.

Но варварские нравы древних германцев уходили в прошлое, и хотя у их наследников — раннесредневековых скандинавов — сохранялись не только мифы о богах, но и культы тысячелетней древности, сами эти культы могли подвергаться мистификации со стороны ловкачей, уже не веривших в древние мифы. Одну такую историю сохранила исландская сага — повествование о норвежском конунге Олаве Трюггвасоне, правившем в самом конце X века и стремившемся распространить в Норвегии христианство (о нем будет рассказано в главе 11).

Один из людей конунга, по имени Гуннар, оказался в Швеции, где еще процветали древние языческие культы. В святилище бога Фрейра ему приглянулась жрица, считавшаяся женой божества, то есть выполнявшая супружеские функции его сестры Фрейи. Добившись взаимности этой служительницы культа, Гуннар получил приглашение участвовать в религиозной процессии — поездке божества по шведским землям, которая должна была гарантировать им мир и плодородие. Случилось так, что после бурана на горной дороге из всей процессии уцелели лишь сам бог — идол в повозке, Гуннар и его возлюбленная. И тут Фрейр — вернее, с точки зрения христианина, записавшего сагу, — бес, обитавший в идоле, выказал свою ревность и напал на Гуннара. Тому пришлось вспомнить о христианском Боге своего конунга, и с его помощью бес был побежден. Но Фрейра ждали его поклонники, и Гуннару пришлось сыграть роль языческого божества: он уничтожил идола и облачился в его одеяния. Так он и явился на пиршество, устроенное идолопоклонниками по случаю приезда божества; теперь «Фрейр» сам мог есть и пить со своими почитателями, что вызвало энтузиазм верующих. Еще большую радость вызвало решение «бога» не требовать более кровавых человеческих жертв — «Фрейр» решил принимать пожертвования в виде драгоценностей и одеяний. Когда же язычники увидели, что «жена Фрейра» беременна, они возликовали, ибо это был верный знак плодородной силы божества. Гуннару повезло, так как земледельческий сезон действительно оказался благополучным для Швеции. Неясно, сколько продолжалась бы его «божественная» карьера, но конунг Олав прослышал о языческих непотребствах, творящихся в Швеции, и велел своему дружиннику вернуться к его христианскому двору.

Этот сюжет, известный читателю по знаменитому фильму «Праздник святого Йоргена», отстоит от эпохи кино на тысячу лет и еще на тысячу лет — от эпохи древних германцев, когда едва ли были возможны такие мистификации. Варварский быт и представления о богах еще не были разрушены цивилизацией, допускающей осмеяние и шельмование кумиров. Для нас важно, что на протяжении этого тысячелетия германского язычества в разных частях германо-скандинавского мира сохранялись древние традиции и культы божеств. Мы уже видели, что имена континентальных германских божеств, известные римским писателям, сохранились в скандинавском язычестве, о котором повествуют саги и песни, записанные уже исландцами-христианами через тысячу лет. Но эти имена и культы имеют еще более глубокую древность.

Мифы древней Скандинавии

Первым римским автором, который описал обычаи германцев начала н. э., был Гай Юлий Цезарь: «Ни у кого из них нет определенных земельных участков и вообще земельной собственности, но власти и князья каждый год наделяют землей роды, а через год заставляют их переходить на Другое место».

На римском рельефе изображена кочующая германская семья.

Мифы древней Скандинавии

Во время раскопок были найдены колесницы, на которых устанавливался символ божества, объезжавшего свою землю. Эта вотивная повозка из Трундкольма везла солнечный диск. Бронзовый диск покрыт листом золота. Чеканка на золоте изображает спираль, которая считалась знаком солнца в бронзовом веке.

Мифы древней Скандинавии

Из походов на Рим скандинавы возвращались с богатой добычей. Драгоценные кубки из стекла они помещали в котлы, чтобы умерший мог пировать на том свете.

Мифы древней Скандинавии

Руны быстро распространились у германских народов, в том числе в Скандинавии.

Рунические буквы, состоявшие из вертикальных и косых черт, были удобны для того, чтобы наносить их на твердые предметы и придавать этим предметам священную магическую силу.

Каждая руна имела собственное имя, которое начиналось со звука, обозначаемого этой руной. Так, руна ↑ именовалась именем бога — Тюр.

Вверху шестнадцать главных рун эпохи викингов («футарк»). Это руны «длинных ветвей».

Внизу — руны «коротких ветвей».

Римские авторы сравнивали германских богов со своими не только потому, что вообще любили сравнивать быт варваров со своим бытом. Эти боги были действительно не только похожи друг на друга, они находились в «генетическом» родстве, которое давно установила наука, начиная с немецкого филолога и знаменитого собирателя сказок Якоба Гримма и кончая французским академиком Жоржем Дюмезилем. Это родство было естественным; искусственными были представления о «варварстве» и цивилизации, разделявшее народы, ибо сами народы, их языки и культуры восходили к единым истокам.

Для народов Европы и огромной части Передней и Южной Азии эти истоки уходят корнями в каменный век, эпоху, когда стали формироваться большие группы народов, объединенные близкими языками — языковыми семьями. Римляне, греки, кельты, германцы, славяне, иранцы, индийцы относятся к так называемой индоевропейской семье языков. Иранцы и индийцы в древности именовали себя арья или ариями (слово Иран родственно этому названию), вспоминая о своей мифической прародине где-то на севере, когда все индоевропейские народы жили вместе по соседству. Германские нацисты уже в XX веке пытались присвоить себе это древнее наименование, объявив именно германцев-немцев носителями истинной арийской расы. Это был расистский вариант первобытного деления людей на носителей истинной культуры и «чистых» расовых признаков и представителей «нечистых» низших рас. В действительности, чистых рас, равно как и «чистых» культур никогда не существовало — условием существования каждого народа и человечества в целом было взаимодействие разных культур. Разными были и индоевропейские народы, различались их языки и диалекты, но эти языки и диалекты были в древности взаимопонимаемыми, имели общие слова, в том числе наименования богов.

Если сравнить эти имена у разных индоевропейских народов, то станет ясно, что функции одноименных богов часто менялись в зависимости от традиций каждого народа. Так, верховным божеством греков был громовержец Зевс, ему у римлян соответствовал Юпитер, имя которого некогда в большей мере напоминало имя Зевса, ибо звучало как Диес-патер (Отец Диес). Этим именам имеется точное соответствие у индийцев-«ариев»: их небесный бог именовался Дьяус, но он не был громовержцем. Наконец, германский бог войны Тиу (Тивац, скандинавский Тюр) носит то же имя, но и он не был громовником… Лишь путем гипотез и реконструкций можно догадаться, что в первобытном прошлом индоевропейцам было известно божество вроде индийского Дьяуса, воплощающее дневное чистое небо; функции этого божества изменились у разных индоевропейских народов в процессе их разделения и расселения, но древнее имя осталось узнаваемым (для специалистов-филологов).

Громовержцем у германцев был Донар, скандинавский Тор; у кельтов громовника звали Таранис, а у индийцев — Индра; имена этих богов родственны. С Тором связан языковым родством и славянский Перун, но не напрямую, а через скандинавское имя матери Тора — Фьёргюн. А вот у иранцев есть персонаж, носящий то же имя, что и индийский Индра, но он оказывается зловредным демоном. Это противоречие вообще характерно для мифов соседних народов — индийцев и иранцев; им известны две группы враждующих мифологических персонажей — богов и демонов: у индийцев боги именуются дева, а демоны — асура у иранцев, наоборот, благие божества зовутся ахура, злобные духи — дева. Эти далекие мифологические мотивы имеют непосредственное отношение к скандинавской мифологии, ибо у скандинавов небесные боги, в том числе Один и Тор, именуются асы, а земные (и водные) боги плодородия Ньёрд, Фрейр, Фрейя, — ванами. Имя второй группы богов не похоже на индийское или иранское, зато скандинавской мифологии известен сюжет борьбы и даже войны асов и ванов, что напоминает иранские и индийские мифы об их вечном противостоянии.

Мотив этой войны богов, видимо, восходит к тем временам, когда разные индоевропейские народы или племена жили по соседству, и каждый из них считал богов своих соседей вредоносными существами. Во всяком случае, асы. и ваны скандинавской мифологии относились к разным родам и воевали как два враждующих племени — война прекратилась, лишь когда они обменялись заложниками.

Таким образом, не только общие имена, но и общие мифы объединяют культуры разных и даже самых отдаленных друг от друга индоевропейских народов. Это сходство позволяет представить себе и древний пантеон индоевропейцев, а значит, и германцев. Жорж Дюмезиль обратил внимание на то, что у разных народов божества относятся к трем иерархическим уровням в соответствии с космическими сферами. К высшему уровню принадлежат небесные боги — у германцев это должен быть Тиу, Тивац или Тюр (у скандинавов) и Вотан-Один; ко второму уровню относятся «атмосферные» божества вроде, громовника Донара-Тора, который своим оружием-молнией защищает небесный мир от демонов, а дождем оплодотворяет землю. Наконец, низший «земной» уровень занимают божества плодородия, часто парные, у германцев это воплощение земли Нерта и ее мужской эквивалент Ньёрд, или ваны Фрейр и Фрейя.

Но скандинавский пантеон, в том виде, в каком он нам известен из древнеисландских средневековых памятников, имеет одно разительное отличие от прочих пантеонов индоевропейцев. Место высшего небесного бога в нем занимает Один, который если и имеет отношение к небу, то не к дневному и светлому, а к мрачному и угрожающему — он бог бури, а не оплодотворяющей грозы. С ним связаны народные поверья о «дикой охоте» — он возглавляет полчища мертвецов, которые проносятся по небу в ненастные новогодние ночи. Он наделен шаманским даром проникать в преисподнюю и вызывать мертвых (недаром Тацит сравнивает его с проникающим во все сферы мироздания Меркурием), и сам царствует над погибшими в бою мертвецами — героями, жителями своего небесного чертога Вальхаллы — «Чертога павших».

История германо-скандинавского мира в I тысячелетии н. э. может объяснить эту мрачную и страшную замену небесного бога повелителем павших героев. Традиционный племенной мир рушился как под натиском римских легионов, так и в процессе ответного движения «варваров» — наступила эпоха Великого переселения народов. «Справедливые» войны, служившие защите своего племени под покровительством «справедливых» и светлых богов, сменились истребительными, захватническими походами. Тацит описывает, как сражалось самое свирепое из известных ему германских племен. Свевское племя гариев «с помощью всевозможных ухищрений и используя темноту, добиваются того, что кажутся еще более дикими: щиты у них черные, тела раскрашены; для сражений они избирают непроглядно темные ночи и мрачным обликом своего как бы призрачного и замогильного войска вселяют во врагов такой ужас, что никто не может вынести это невиданное и словно уводящее в преисподнюю зрелище; ведь во всех сражениях глаза побеждаются первыми». Тацит оказывается точным в своих загробных ассоциациях: само имя гарии, харии означало просто «войско» и напоминает наименование павших героев Одина — эйнхерии. Время бога «правильной» войны и высшего небесного бога Тиу кончилось, пришло время неистового Одина-Вотана и новой, «высшей» справедливости.

Германцы не оборонялись от римлян — они остановили империю на Рейне и сами обрушились на Рим: ведь там, за укрепленной римской границей, лимесом, были сосредоточены немыслимые для варваров богатства, которыми пресыщались римляне, оставляя презираемых ими варваров в нищете. Тацит еще пишет о том, что «германцы столь же мало заботятся об обладании золотом и серебром, как и об употреблении их в своем обиходе. У них можно увидеть полученные в дар их послами и вождями серебряные сосуды, но дорожат они ими не больше, чем вылепленными из глины; впрочем, замечает римский автор, ближайшие к нам знают цену золоту и серебру из-за применения их в торговле». Но уже Страбон пишет, что равнодушие к богатству ушло в прошлое: гельветы — «племя богатое золотом, но мирное», — узнав, «что богатство, приобретенное кимврами разбоем, превосходит их собственное <…>, пришли в такое возбуждение, что поднялись вместе с кимврами» против римлян. Римлянам удалось отбить варваров, но это было только начало. Страбон признается, что «принятый у нас образ жизни испортил нравы чуть ли не всех народов, внеся в их среду роскошь и любовь к наслаждению, а для удовлетворения этих пороков — гнусные происки и порождающие их бесчисленные проявления алчности».

Правда, у германцев это была поначалу странная, на современный взгляд, алчность. Археологи находят драгоценную римскую посуду… в погребениях германских вождей. Золото и серебро ценится в загробном мире больше, чем при жизни (если верить Тациту). В последующие века богатства приносятся в жертву в традиционных германских и скандинавских святилищах — убивают людей (пленных?), скот; массу ремесленных изделий, оружие, украшения из золота и серебра, культовые (вотивные) изображения бросают в озера (ставшие болотами). Оружие найдено намеренно поврежденным — поломанным на куски или изогнутым (об этой порче жертвенных предметов рассказывал Орозий).

Жизнь в этом мире — разрушающемся мире традиционных племенных ценностей — ненадежна: надежней обеспечить себя на том свете. Сам Один, согласно средневековой легенде, о которой еще пойдет речь, завещал брать с собой на погребальный костер или хоронить в тайном месте как можно больше сокровищ — они нужны для вечной жизни в Вальхалле. Эти люди и их боги еще далеки от евангельской заповеди: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие».

Историк средневековой культуры А.Я. Гуревич обратил внимание на то, что алчность и щедрость в равной мере были присущи варварским вождям, они жаждали новых и новых богатств и без конца раздавали их на пирах своим дружинникам. Скупость считалась страшным пороком: когда жена Одина Фригг задумала погубить одного древнего конунга, она оклеветала его перед богом, сказавши что конунг скуп на еду во время пиров. Алчность и одновременная расточительность вождей понятна: кровнородственные связи перестали быть надежными, им на смену пришли дружинные, общность боевых «друзей», завоевать постоянную дружбу которых можно было только благодаря военной удаче и щедрым подаркам…

Мысль о пагубной алчности, распространившейся у варваров, пришла в голову не только греческому интеллектуалу Страбону; вокруг мотива рокового богатства формируется и собственно германо-скандинавский эпос о Нибелунгах. Целые королевства гибнут из-за рокового богатства, которым неправедно завладели сами боги: бургундские короли скрывают этот клад — золото Нибелунгов — в водах Рейна и под жестокими пытками гуннов не открывают места, где он спрятан (об этом будет говориться в главе 9).

Сама эпоха переселения народов порождает не менее важные мифологические и эпические мотивы. Столкновение германцев с Римом привело не только к захвату вожделенных богатств, это было столкновение с античной цивилизацией, обретение новых ценностей и включение во всемирную историю. Имена германских племен и их деяния появились в римских анналах и всемирной географии Страбона, а во второй половине I тысячелетия н. э. уже сами германские авторы стали писать историю собственных народов.

Переселенческие сказания.

Тацит пересказывал германское этногенетическое предание о том, что германские племена делятся на три группы — истевонов, ингевонов и гермионов, происходящие от трех сыновей первочеловека Манна. Ему был известен и еще один миф, принадлежащий отдельному германскому племени наганарвалов, относящемуся к свевам; они почитали в священной роще божественных братьев-близнецов, которых римский историк сопоставил с античными Кастором и Поллуксом, указав, что их германское имя — Алки. Их культом руководил жрец, одетый в женскую одежду. Нас уже не должен удивлять этот странный травестизм, когда мужчина носит женское одеяние; мы помним, что для этногенетических мифов — мифов о происхождении людей — характерны мотивы двуполости, гермафродитизма. Значит, нужно полагать, что Алки, которым прислуживал жрец-андрогин, были мифическими первопредками племени наганарвалов. Само имя Алки трактуется как «Олени», что тоже очень характерно для этногенетических мифов — первопредки разных народов часто имели двойную зооантропоморфную природу (такие мифы принято называть тотемическими). В одной поздней исландской песне, написанной уже в христианскую эпоху, описывается таинственное видение, в котором два неведомых человека ведут солнечного оленя, ноги которого опираются о землю, а рога касаются неба. Эти двое и космический олень воплощают весь земной мир — всех людей и животных.

Чаще всего в мифах племя возглавляли два или три брата — мифических вождя. Мотив близнецов — предков племени — связан с другим упоминавшимся мифологическим мотивом: боги плодородия, земли и вод были близнецами или носили близнечные — одинаковые — имена. И сам близнечный бог Туисто был рожден землей. Обитатели земли, народы, считались потомками таких земнорожденных существ. Но близнецы Кастор и Поллукс — Диоскуры («сыновья Зевса-Дия»), с которыми сравнивал Алков Тацит, имели в античной мифологии разную природу и разную судьбу, ибо Кастор был смертным, Поллукс — бессмертным. Любовь к брату заставила Поллукса поступиться частью своей бессмертной природы, поэтому после смерти они проводят половину года на небесах (на Олимпе), другую половину — в преисподней.

Земную природу множества таких мифов о небесном и смертном близнецах выяснил отечественный этнограф М.И. Золотарев: каждое первобытное племя делилось на две половины (рода), члены которых имели право вступать в брак, — таков был универсальный закон первобытного родоплеменного общества, жену нужно было брать из своего племени, но из чужого рода. Предки двух изначальных родов воплощали эту дуальную организацию, и весь мир в первобытном мышлении делился на две части — мужскую и женскую, небесную и земную, смертную и бессмертную. Теперь понятно, почему мотивы близнечества, брачных отношений и т. п. так тесно связаны с мифами о происхождении племени и его первопредках, основателях племенных культурных традиций, которых принято называть культурными героями.

Первобытные племена росли и делились на все большее число частей, но в их мифах сохранялась память о двух или трех культурных героях — первопредках, воплощавших начало племенной истории. В разделившемся племени оказывались старые и молодые роды — так выделялась аристократия, возводившая себя прямо к божествам. Мы видели, что одно из трех германских племенных объединений носило имя ингевоны, и они могли гордиться тем, что восходят к богу Ингу (Ингви) так же, как позднейшие конунги свеев из рода Инглингов.

На две части во время своего переселения поделился, как рассказывается в его переселенческом сказании, и германский народ — готы. Этот народ знаменит потому, что создал у границ Римской империи в Северном Причерноморье свою державу уже в III веке н. э. Об истории готов впервые рассказывают не «посторонние» римские или греческие авторы, а писатель готского происхождения Иордан. Правда, сам он жил в VI веке, когда держава готов — королевство Германариха — уже рухнула под натиском полчищ гуннов (об этом говорится в эпосе о Нибелунгах). Но он записал (по-латыни) готские предания, в том числе и о переселении этого народа из некоего острова Скандза. Название острова напоминает название Скандинавии, думают, что это мог быть Готланд на Балтийском (Свевском) море. Иордан называет родину готов «утробой народов», и действительно, германские народы в эпоху Великого переселения выходили из бассейна Балтийского моря как из «утробы».

Как и прочие германцы, готы делились на две группы — вестготов и остготов, которыми управляли представители знатных родов, Балтов и Амалов. Предком рода Амалов почитался некий Гаут. Это имя родственно самому этнониму готы, но его история намного шире истории этого восточногерманского народа. Гаутом именовался Один, верховный бог скандинавов, глава пантеона богов — асов. Вестготы не уступали остготам в знатности происхождения своих правителей, которых почитали полубогами — Ансами, и это имя связано с наименованием рода скандинавских богов — асов.

Иордан рассказывает, что высшим богом готы почитали бога войны Марса. Ему приносились в жертву пленники, ему посвящалась первая военная добыча, а военные трофеи развешивались на священных деревьях. Они были так преданы этому жесточайшему культу, что можно было посчитать Марса их прародителем, писал Иордан. Догадка готского историка справедлива — ведь Марсом латинские авторы, начиная с Тацита, именовали германского бога войны Тиваца-Тюра, может быть, он и носил в древности имя Гаута — гота. Когда Один потеснил на скандинавском Олимпе Тюра, он сам стал именоваться Тюром гаутов (готов). Один сам принес себя в жертву, пригвоздив копьем к мировому дереву (об этом будет рассказано дальше), и этому богу приносили жертвы, вешая их на деревьях, — этот культ был известен готам.

Современник Иордана греческий историк Прокопий писал, что у жителей острова Туле — скандинавов — самой почетной жертвой считался первый захваченный в войне пленный. Они посвящают этого пленника богу войны (Прокопий именует его Аресом) и страшно истязают его перед смертью, вешая на столбе, подвергая колесованию и другим изуверским истязаниям. Пытки, как мы увидим, были свойственны и культу Одина.

Готы по реке Висле двинулись от Балтики на юг в землю, которую Иордан называет по-гречески Скифия, и там с ними приключились чудесные вещи.

Готский король увидел там область, которая изумила всех своим плодородием. Она называлась Ойум, что по-готски значило «Окруженная водами». Действительно, король должен был построить мост, чтобы перевести туда готов, но мост сломался, как только половина готского войска переправилась в Ойум, и восстановить его не удалось. С тех пор из этой блаженной страны слышатся лишь голоса животных и людей, но попасть туда невозможно.

Такие, рассказы о земном рае часто встречаются у разных народов Европы. И в поздних исландских сагах люди отправляются на поиски чудесной страны. В одной из них — «Саге об Эйрике Путешественнике» — некий норвежец дает обет, что отыщет чудесную страну Одаинсак — «Луг бессмертия». Отправляясь в путь, он достигает сначала Константинополя, где принимает христианство. Наконец, он подходит к некоей реке и на другом берегу видит чудесную землю. С надеждой Эйрик устремляется по мосту, но попадает в пасть дракона. Однако для героя волшебных (или, как их еще называли, лживых) саг это не смертельно. Он проходит через чрево чудовища и оказывается в вожделенной стране. Но он уже христианин и поэтому видит ангела, который рассказывает Эйрику, что Одаинсак — это лишь морок, иллюзия. Настоящий рай — это рай христианский, куда можно попасть, лишь служа истинному Богу. И Эйрик решает покинуть чудесную страну и вернуться в Норвегию, чтобы проповедовать христианство…

Готы же, не проникшие в Ойум, двинулись дальше в Скифию, к Понтийскому — Черному — морю, рассказывает Иордан. Готский историк прославляет свой народ не только как народ воителей, из которых происходил сам бог Марс (видимо, и здесь речь идет о Тиу-Тюре), но и как самый образованный, «чуть ли не равный грекам». У Иордана были основания гордиться готской культурой, ибо готы первыми среди германских народов создали собственную письменность — руны, которые использовали для магических формул — заклинаний.

Но гордость готского историка прошлым своего народа заставляет его углубиться на целые тысячелетия от реальной эпохи Великого переселения народов. Готы оказываются не только победителями скифов, их Иордан именует «мужьями амазонок», — они повторяют в описании историка те подвиги скифов, о которых повествовал Геродот. Готы завоевывают почти всю Азию, побеждают самого египетского царя, отражают нашествие персов Дария; сам Цезарь не смог покорить готов. Мы можем понять средневекового историка-«патриота», мечтавшего о минувшей тысячелетней славе своего народа, — ведь и многие современные любители старины стремятся приписать своему народу древние подвиги, которых он не совершал.

Иордан рассказывает также предание о происхождении главных врагов готов — гуннов, очень характерное для эпохи межплеменных распрей и войн. В скифских землях готы обнаружили среди своего племени неких колдуний, чье имя — галиурунны — связано то ли с представлениями о магических рунах (этими письменами владели готы), то ли с прорицаниями. Так или иначе, готский король изгнал их в пустынные места. Там эти ведьмы вступили в связь с нечистыми духами, породив свирепых и отвратительных с виду тварей. Это и были гунны. Скопившись в огромных количествах у Меотийских болот, они не могли перейти Меотиды (Азовское море), пока чудесный олень не указал им путь в скифскую землю и затем исчез.

В средневековой исландской саге, записанной через тысячелетие после того, как Готская держава была разгромлена гуннами, сохранилась «Песнь о битве готов и гуннов». Готы, вызывая своих врагов на бой, произнесли заклятье: пусть все поля будут усеяны трупами гуннов и пусть Один направит готское копье. Один был главой богов-асов у скандинавов в раннем Средневековье, но его культ, как мы видели, имел более древние истоки. Бросить копье во вражеское войско — значит, посвятить это войско богу войны, принести его в жертву.

Иордан был добросовестным историком, и в своем сочинении о деяниях готов он пытался отделить «бабьи сказки» и ученые экскурсы от собственно готских преданий. Эти предания были более «историчны», ибо повествовали о войнах готов с римлянами в III веке н. э. и о том, как готы прорвали римскую границу на Дунае. При этом готы не забывали о своем происхождении и возводили себя, конечно, не к степным кочевникам скифам: их происхождение, с точки зрения готских племен, было более благородным. В рассказанных нами преданиях готы возводили своих вождей к полубогам, которых именовали Ансами. В Скандинавии род верховных богов именовался сходным именем — асы, и к нему принадлежали и Один, и Тюр, которых считали своими предками готы.

Не одни готы кичились божественным происхождением своих вождей. Другие германские народы в эпоху Великого переселения и становления первых — «варварских» — королевств также в своих переселенческих сказаниях соединяли свое мифологическое прошлое с историческим настоящим, возводили династии своих правителей к языческим божествам. Замечательное предание германского народа саксов было записано саксонским монахом Видукиндом в его «Деяниях саксов» уже в X веке. Оно относится также ко временам Великого переселения народов и гибели Римской империи, когда римляне вынуждены были оставить остров Британия, завоеванный еще Цезарем. Кельтское население острова — бритты — не смогло сдержать натиск врагов и обратилось на континент, к германскому племени саксов с призванием. «Благородные саксы, — передает слова бриттских послов Видукинд, — несчастные бритты, изнуренные постоянными вторжениями врагов и поэтому очень стесненные, прослышав о славных победах, которые одержаны вами, послали нас к вам с просьбой не оставить бриттов без помощи. Обширную, бескрайнюю свою страну, изобилующую разными благами, бритты готовы вручить вашей власти». Народ саксов, по Видукинду, делился на три части и его войско возглавляли три вождя. Такое войско и отправилось в Британию, где быстро разгромило врагов бриттов.

Сюжет этой легенды должен быть знаком всякому, кто интересуется русской историей. Сходное предание записал уже в XII веке другой монах-историк, работавший в Киеве — Нестор-летописец. В своей «Повести временных лет» он рассказывает о происхождении народа русь: скандинавы, которых в древней Руси звали варягами, собирали дань с жителей Новгородской земли; те прогнали варягов, но тогда у них начались усобицы. Это заставило славян (в 862 г.) вновь обратиться за море к варягам, которые звали себя русью, как другие варяжские племена звали себя свеями, и другие готами, англами и т. д., со словами призвания. «Земля наша велика и обильна, — сказали послы, — но наряда (порядка) в ней нет. Приходите и владейте нами по ряду (договору), по праву». Тогда, продолжает Нестор, избрались три брата — Рюрик, Синеус и Трувор — с родами своими, взяли с собой всю русь, и отправились княжить в три города Новгородской земли. От этих варягов, заключает Нестор, «пошла Русская земля» — произошла Русь.

Уже первые ученые читатели русской летописи обратили внимание на сходство русской и саксонской легенд о призвании правителей. Это сходство объясняли сначала самым простым способом: летопись составлялась при русском князе Владимире Мономахе, женатого на дочери последнего англосаксонского короля, — отсюда летописцу стала известна саксонская легенда, и он сконструировал легенду о происхождении Руси по иностранному образцу. Даже имена призванных варяжских князей интерпретировались как непонятая русским летописцем иностранная фраза: якобы Рюрик прибыл из-за моря не с братьями Синеусом и Трувором, а со своим домом («сине хус») и верной дружиной («тру вард»), В действительности, как мы уже видели, три брата или три вождя — обычный мотив переселенческих сказаний, и братья Рюрика носят настоящие скандинавские имена. Само имя русь также имеет скандинавское — варяжское — происхождение и означает дружину гребцов, отправляющуюся в поход на веслах. Нестор записал подлинное, а не занесенное извне предание, бытовавшее в среде русских князей, которые возводили свой род к варягу Рюрику.

Поразительное сходство древнерусской и саксонской легенд о призвании коренится глубоко в общих эпических и даже мифоэпических основах, сформировавшихся в эпоху Великого переселения народов. У Видукинда был предшественник, первый англосаксонский историк Беда Досточтимый, писавший в VIII веке «Англо-саксонскую хронику». Он и рассказывает тот вариант легенды о призвании уже англов и родственных им саксов, в которой их предводители напрямую — генеалогическими связями — соединяются с мифологическими существами. Бритты сначала (в 443 г.) обратились за помощью к римлянам, но те были заняты войной с гуннами Аттилы, и тогда бритты призвали англов и саксов, возглавляемых двумя вождями — братьями Хенгестом и Хорсой. Те прибыли в Британию с войском на трех кораблях. Беде были известны их предки, и первым среди них был Водан, к которому возводят свой род англо-саксонские короли. Для христианского клирика Беды Водан был, конечно, простым смертным — предком королевского рода, но мы знаем, что его имя — это имя верховного бога германцев Вотана-Одина.

Не менее мифологическими оказываются имена братьев — предводителей англов и саксов, — имя Хенгест означает «Жеребец», Хорса — «Конь». Читатель уже не должен удивляться этой зооморфной символике имен — ведь мы уже говорили о том германском племени, которое почитало божественных близнецов под именем «Олени». Олени и кони играли огромную роль в мифах германо-скандинавских народов. Олень вообще воплощал весь земной мир; в представлении германцев осью этого мира было огромное мировое дерево, о котором еще пойдет речь ниже; его вершина достигала небес, а у ствола стояли олени — символы земли. Кони были транспортным средством не только для людей — они были запряжены в колесницы Солнца и Луны; изображение солнечной колесницы с конем, везущим солнечный диск, было найдено археологами в Трундхольме (Дания). Чудесный «сдвоенный» конь о восьми ногах принадлежал и самому Одину, на нем он мог проникать во все миры, вплоть до преисподней. Поэтому конские имена Хенгеста и Хорсы как раз подходили для вождей в переселенческом сказании.

Удивительные памятники, созданные в эпоху Великого переселения, как бы служат иллюстрацией к этим сказаниям. Это надгробные или памятные камни — стелы, обнаруженные на том самом острове Готланд, который считается «прародиной народов». Изображения на этих стелах обнаруживают знакомство готландских мастеров с римской традицией надгробий: римляне изображали на своих памятниках символы луны и солнца; такие же розетки, символы светил, мы видим на готландских камнях. Но под светилами видим симметричные изображения коней и оленей — символов земного мира, а также симметричные парные фигурки воинов и всадников. Это и есть германские Диоскуры — божественные близнецы, которые оказываются одновременно потомками небесных богов и предками земных вождей. Но в отличие от античных божественных близнецов, не желавших расстаться и после смерти, на готландских камнях воины явно сражаются друг с другом. Это не случайно — ведь близнецы воплощали дуализм всего мира, борьбу противоположностей, жизнь и смерть, небо и землю, день и ночь и т. д.; к примеру, в Исландии были популярны игры, напоминающие об именах Хенгеста и Хорсы: устраивали бой двух жеребцов, один из которых воплощал лето, другой — зиму.

Но в эпоху Великого переселения бой божественных близнецов напоминал не только о «календарном» поединке двух сезонов и т. п. Младший современник англо-саксонского хрониста Беды Павел Диакон, происходивший из знатного рода лангобардов, германского народа, и переселившегося в VI веке на север Италии, написал историю своего народа. Эта история началась с битвы, которую небольшое племя, обитавшее тогда на северном острове (как и готы) и звавшееся винилы, выиграло у более сильных врагов — знаменитых вандалов, устрашавших самый Рим. Обоими народами управляли два брата, оба народа молили о победе Одина (которого Павел Диакон именует Годан или Гводан). Победу обеспечило женское хитроумие (здесь опять нельзя не вспомнить о почитании германцами женщин как провидиц). Один пообещал вандальским вождям, что дарует победу тем, кого раньше увидит при восходе солнца. Мать же винильских предводителей мудрая Гамбара обратилась за помощью к жене Одина, которую историк именует Фрея (мотив соперничества Одина и его жены из-за своих любимцев характерен для германо-скандинавских мифов). Та посоветовала винильским женам появиться на восходе с распущенными волосами, обвив их вокруг подбородка. Это зрелище и подивило Одина, который спросил: «Что это за лангобарды (длиннобородые)?» Фрея поймала мужа на слове, сказав: «Ты даровал им имя, даруй и победу!» Победители, наделенные новым именем, подчиняют себе три земли на Европейском континенте (знакомый нам мотив деления земли или народа на три части), пока не переселяются в Италию. Лангобардский король Автари, завоеватель Италии, хоть и был христианином, помнил о том, кому его народ обязан победами. Достигнув оконечности Апеннинского полуострова, он подъехал к тому месту, где высился некий каменный столп, король коснулся столпа концом своего копья и сказал, что до этих пределов будет простираться земля лангобардов. Прикосновение копья было посвящением богу войны и победы — Одину-Водану.

Потомки Одина — братья Хенгест и Хорса — в «Англосаксонской хронике» призваны участвовать в настоящих сражениях, и Хорса гибнет в одном из боев, оставляя престол своему брату. В «Саге об Инглингах» — потомках Фрейра — рассказывается, как два брата — конунга свеев — соперничали из-за того, кто лучший наездник; поссорившись, они убили друг друга конскими удилами. Еще более загадочна судьба братьев Рюрика, они умирают сразу после призвания. Мы знаем, что средневековые правители стремились к единовластию и всеми способами хотели избавиться от соперников; распри между братьями, принадлежавшими к одному королевскому или княжескому роду, становятся обычными в средневековую эпоху — время становления государств. Эти распри между членами одного рода и родами богов становятся центральными сюжетами эпоса и мифологии средневековой эпохи, которые сохранила скандинавская, точнее — древнеисландская традиция.

Мифы древней Скандинавии.

Миф и средневековая культура. Почему скандинавы сохранили свои языческие мифы.

Последним этапом — эпилогом эпохи Великого переселения народов, формирования германских народов и государств, — стал век викингов. В VI–VIII веках в Северной Европе — Скандинавии, которая считалась у древних авторов то далеким островом, то тем центром, откуда как из «утробы» выходили к границам Рима все новые народы, стали складываться собственные государства; погребальные памятники их правителей, огромные курганы, до сих пор носят имена первых легендарных конунгов. Это была «передышка» в эпохе бесконечных миграций и связанных с ними войн. Но «передышка» кончилась на рубеже VIII и IX веков, когда накопившиеся в Скандинавии силы обрушились на Европейский континент.

Нашествие «северных людей» (норманнов, как их звали на Западе) привело в ужас даже привычных к войнам жителей германских королевств. «Боже, спаси нас от неистовства норманнов», — молили за недавно обращенных в христианство жителей разоряемых городов и аббатств клирики. Этот ужас можно понять: в поход отправлялись уже не мигрировавшие племена с женами и детьми, а боевые дружины, и шли они не по трудно проходимым дорогам, а внезапно появлялись на своих кораблях. Эти дружины уже не называли себя «племенными» именами, они именовали себя викингами, участниками «вика» — морского похода на Западе, русью — «гребцами» — на Востоке (ведь по рекам Восточной Европы нельзя было ходить на больших морских кораблях). Корабли скандинавов устремились не только к ближним Лондону и Парижу, но и к Киеву и Бердаа (в Азербайджане) и, конечно, к Риму и Константинополю — заветным целям всех «варваров», начиная с эпохи Великого переселения.

Настал черед для недавно просвещенных христианских писателей англо-саксонских и франкских королевств описывать страшные обычаи норманнов, как некогда античные авторы описывали обычаи германских варваров. Франкский хронист начала XI века Дудон так объяснял причины нашествий варваров, в том числе норманнов: «Эти народы возбуждаются горячительным излишеством и, растлевая как можно больше женщин <…>, производят бесчисленное множество детей в браках, так постыдно заключенных. Когда это потомство вырастает, оно заводит споры из-за имущества с отцами, дедами и между собой, так как численность его очень велика, а земля, ими занимаемая, не может их пропитать. Тогда это множество юношей бросает жребий, кто из них, по древнему обычаю, должен быть изгнан в чужие края, чтобы мечом завоевать себе новые страны. Так поступали <…> готы, обезлюдив почти всю Европу <…>. Следуя в свои изгнания и выселения, они сначала совершали жертвоприношения в честь своего бога Тора. Ему жертвуют не скот или какое-нибудь животное, не дары отца Вакха (римский бог плодородия и виноделия) или Цереры (римская богиня плодородия), но человеческую кровь, считая ее наиболее действенной из всех жертвуемых вещей. Поэтому жрец по жребию назначает людей для жертвы; они оглушаются одним ударом бычьим ярмом по голове; особым приемом у каждого, на которого пал жребий, выбивают мозг, сваливают на землю и, перевернув его, отыскивают сердечную железу, то есть вену. Извлекши из него всю кровь, они, согласно своему обычаю, смазывают ею свои головы и быстро развертывают паруса своих судов на ветру; считая, что таким путем они укротили ветер, они стремительно садятся на весла».

Так, продолжает хронист, «возбуждается мужество юношей на истребление народов. Отечество освобождается от излишка жителей, а чужие страны страдают, безобразно наводненные многочисленным врагом <…>. Они едут вдоль морских берегов, собирая добычу с земель. В одной стране они грабят, в другой сбывают». У Дудона еще сохраняется мотив переселенческого сказания, когда по жребию часть жителей (как правило — треть) должна покинуть страну. Но описание грабежей и торговли как источников обогащения соответствует исторической действительности: сотни тысяч серебряных монет, огромное количество кладов с серебряными украшениями скопились в Скандинавии эпохи викингов, эту эпоху называют даже «серебряным веком». В отличие от своих варварских предшественников, викинги уже понаторели в торговле — они могли прикидываться даже христианами, чтобы проникать на рынки Багдада или Константинополя. Но обычаи викингов, с точки зрения христиан, оставались варварскими.

Не следует преувеличивать, вслед за европейским хронистом, дикость норманнов. Обвинения некрещеных варваров — «поганых» — в неупорядоченной брачной жизни и оргиях были свойственны всем христианским авторам. Знакомый нам летописец Нестор сходным образом описывал обычаи язычников-славян, собиравшихся «на бесовские игрища». Тот же Нестор рассказал и об обычае кровавых жертвоприношений в Киеве, где обосновались князья скандинавского — варяжского — происхождения. Правда, правнук легендарного Рюрика князь Владимир носил уже славянское имя, а его дружинники поклонялись славянскому громовержцу Перуну. Но жертвы по случаю военных побед приносились по жребию, и жребий должен был пасть на юношей или дев — сыновей и дочерей киевлян. В 983 г. в Киеве случилось так, что жребий пал на сына знатного варяга, вернувшегося в столицу Руси из Константинополя: оба варяга приняли там крещение, и отец отказался выдать сына на заклание языческим богам — «бесам». Разъяренные язычники расправились с варягами, и те стали первыми христианскими мучениками на Руси…

Действительно, христианская цивилизация проникала в среду викингов и завладевала в первую очередь душами и мыслями тех, кто более всего нуждался в едином Боге и едином законе — правителей, конунгов (как именовали своих властителей скандинавы) и князей, а также их дружинников. Уже упоминавшийся норвежский конунг Олав Трюггвасон стремился крестить не только Норвегию — в саге о нем говорится, что именно он уговорил князя Владимира принять крещение, когда вернулся из Константинополя на Русь. Конечно, родоплеменная знать всячески противилась попыткам низвергнуть языческих богов — ведь они считались предками аристократических родов. Но сила и даже сочувствие народа были на стороне новых правителей, а не старой знати.

Недовольные политикой правителей скандинавы бежали из тех стран, где новый закон изменял старые племенные обычаи. Местом такого убежища с IX века стал остров Исландия. Переселенцы там жили хуторами, без конунга, опираясь на старые племенные обычаи. Все важнейшие дела решались на регулярно проводившемся народном собрании — альтинге, где мудрые люди, помнившие все неписаные законы — законогово-рители — решали тяжбы между исландцами. Родовитые исландцы выполняли функции жрецов — годи — прямо на своих усадьбах, где располагались и святилища. Исландцам удалось на время бежать от власти конунга, но не удалось бежать от традиционных в племенном обществе родовых распрей. Убийство во время распрей каралось в Исландии самым страшным, по племенных понятиям, наказанием — изгнанием; изгой оказывался вне закона, его мог убить первый встречный. Но и это не останавливало своевольных исландцев — распри множились, родоплеменному строю приходил конец. И морские просторы уже не могли оградить остров от власти конунга. В 1000 г. конунг Олав Трюггвасон явился в Исландию и потребовал, чтобы островитяне приняли крещение. Тогда собрался альтинг и принял мудрое решение: чтобы избежать кровопролития, все должны принять христианство, но на хуторах можно отправлять прежние языческие культы. Конечно, язычество не долго сохранялось в Исландии. Но необычная для средневекового мира веротерпимость исландцев привела к тому, что достижения христианской цивилизации, в первую очередь — письменность, были использованы самым удивительным образом. Исландцы-христиане записали свои языческие песни и саги, мифы и эпос. Другие народы, не имевшие письменности до принятия христианства — как греки и римляне, — как правило, не делали этого, ибо для их христианских писателей языческие боги уже стали бесами — нечистой силой. Лишь у другого островного народа — ирландцев — был записан их мифологический эпос.

Но дело, конечно, было не только в веротерпимости исландцев. Они не могли забыть свои родовые традиции; исландские саги — это истории родов и родовых распрей. Помимо собственно саг об исландцах или родовых саг, а также королевских саг о деяниях конунгов, в Исландии сохранились многие саги о древних временах, или, как их еще именовали, «лживые саги»; дело, конечно, было не во лжи, а в том различии, которое всегда проводили между «серьезной» и развлекательной литературой, в фольклоре — между мифом или эпосом и сказкой. Но и в родовых сагах об исландцах происходило много чудесного. Родоплеменная память, как мы видели, уходила корнями в мифическое прошлое, в эпоху, когда языческие боги и герои создавали те традиции и культы, которым следовали их потомки и почитатели.

Для исландцев их древние песни были тем же, чем для христианского мира стали Илиада и Одиссея Гомера, Энеида Вергилия. Христианские писатели искали для своих народов славных предков, они не хотели происходить от «варваров». Этому научили их римляне, которые и сами некогда считались «варварами», ибо не принадлежали к «настоящей» греческой культуре. Но римские авторы возвели происхождение своего народа к троянскому герою Энею, спасшемуся после падения Трои, — и это уравнивало их с греками. С тех пор многие средневековые европейские авторы стали возводить свои народы к беженцам из Трои. Среди них оказался и самый знаменитый исландский писатель Снорри Стурлусон.

Снорри Стурлусон.

Ученый исландец, живший в XIII веке и записавший многие древние мифы, был наследником латинской ученой традиции и, конечно, относился к прошлому своего народа с еще большим интересом, чем Тацит к варварам-германцам. Его самое большое сочинение — собрание саг о норвежских конунгах, определивших исторические судьбы Исландии. Однако Снорри не замыкался на этих судьбах и даже на истории норвежских королей, для него это была уже часть всемирной истории. Само собрание саг принято называть по первым словам «Саги об Инглингах», первых скандинавских конунгах, — Хеймскрингла — «Круг земной»: Снорри раскрывал в начале своей Истории свои представления о мире.

«Круг земной» — представление о том, что земля — это диск суши, омываемый Мировым океаном, было свойственно и античной, и германо-скандинавской языческой и христианской традиции — библейский пророк Исайя говорил о том, что Бог — Тот, Который восседает над кругом земли (Исайя 40, 22). Этот круг, по Снорри, изрезан морями, и залив Мирового океана, который образуют Средиземное и Черное моря, делят весь мир на три континента. На Востоке лежит Азия, на западе — Европа, которая называется также Энеей (в честь того самого героя, что спасся из Трои), на юге — Страна Черных Людей. Далее Снорри говорит о стране, название которой до сих пор порождает множество догадок: «К северу от Черного моря расположена Великая, или Холодная Швеция». К северу от Черного моря во времена Снорри располагалась Древняя Русь. Историки думали, что Русь зовется Великой Швецией потому, что была некогда колонизована варяжской русью — выходцами их Швеции (недаром саму Швецию финны называют Руотси). В действительности, древнеисландское название Свитьод — Швеция — было созвучно названию страны Скифия, расположенной в Северном Причерноморье. Но для Снорри Великая Швеция — это полумифическая страна, край обитаемого мира: «Там есть великаны и карлики, и черные люди, и много разных удивительных народов». Народы-монстры, а также удивительные звери и драконы живут только на краю земли. На этом краю заселенной земли течет река Танаис — так античные авторы именовали Дон. Но Снорри дает этой реке другое название, которым она якобы именовалась в древности — «Танаквисль или Ванаквисль. Она впадает в Черное море. Местность у ее устья называлась тогда Страной Ванов, или Жилищем Ванов». Читатель помнит, что ваны — это один из родов скандинавских богов. Далее речь идет о другом роде — об асах.

«Страна в Азии к востоку от Танаквисля называется Страной Асов, или Жилищем Асов, а столица страны называлась Асгард». Легко догадаться, почему Снорри поместил Страну Асов в Азию, — ведь наименования этого континента и рода богов звучат почти одинаково. Но исландский средневековый ученый пошел в своих изысканиях еще дальше. Снорри был не только историком, но и поэтом, скальдом, — он составил учебник поэтического мастерства и собрание мифов, которое получило в науке название «Младшая Эдда». В Прологе к этому собранию он также описывают всю землю, и в Азии, вблизи «центра мира», Снорри помещает легендарную Трою. У «верховного конунга» Трои Приама был внук по имени Трор. «Мы зовем его Тором», — пишет Снорри; так он сближает имя скандинавского громовержца с названием знаменитого города античного эпоса. «Двенадцати зим от роду» Тор стал так силен, что мог поднять с земли сразу десять медвежьих шкур, — реалии Северной Европы просматриваются сквозь троянскую историю в изложении Снорри. Тор не был образцом благородства, ибо убил своего воспитателя — правителя Фракии (ныне это территория Болгарии) — и завладел его землей. «Потом он много странствовал, объездил полсвета и один победил всех берсерков (так звали воинов, впадавших в боевую ярость, чем они напоминали разъяренных медведей), всех великанов, самого большого дракона и многих зверей». Эти подвиги Тора действительно напоминают те деяния, описанные в древних песнях «Старшей Эдды», о которых еще пойдет речь, но одновременно и подвиги Геркулеса, с ним сравнивали германского громовержца римские авторы. Где-то на севере Тор повстречал, и женился на ней, знаменитую прорицательницу Сивиллу; скандинавы считали женой Тора Сив — златовласую богиню, — и ученый Снорри отождествил ее по сходству имен с античной Сивиллой. Далее приводится длинный перечень потомков Тора и Сив — такие перечни приводятся и в родовых исландских сагах, — и последним их потомком назван Воден, или Один, а жена его именуется Фригидой, или Фригг. Снорри не был одинок в таких ученых построениях: его скандинавские коллеги — книжники — возводили род Одина через Приама к самому библейскому праотцу Адаму.

Мифы древней Скандинавии

Древний хутор в Исландии, где вырос самый знаменитый исландский писатель Снорри Стурлусон.

Мифы древней Скандинавии

Самый древний сохранившийся манускрипт из обширного цикла о норвежских королях «Круг земной», составленного Снорри Стурлусоном. 1260 г.

Мифы древней Скандинавии

Такие бляшки украшали шлемы скандинавских воинов.

На этих пластинах VIII века из Швеции изображена процессия воинов и борьба с чудовищами.

Мифы древней Скандинавии

Нападение викингов. Страница из франкского манускрипта. Около 1100 года.

Одину, прославленному мудростью и «всеми совершенствами», было пророчество, что он наиболее прославится на севере. Тогда он собрал множество людей и сокровищ и отправился на север. Повсюду их принимали скорее за богов, чем за людей, пишет Снорри. Вообще те мифы, что рассказывали асы, — это переиначенная троянская история; все эти чудеса рассказывались для того, чтобы люди верили, будто асы — настоящие боги, говорится дальше в «Младшей Эдде». Даже грядущая гибель богов во вселенском пожаре — это не что иное, как пожар Трои.

Сначала Один обосновался на севере в Стране Саксов и оставил управлять там троих своих сыновей (мотив переселенческого сказания). От них произошел королевский род Вёльсунгов — героев германского эпоса. Далее Один достиг страны Рейдготланд, ее название связано с готами, но Снорри отождествляет ее с Данией — Ютландией. От потомков Одина ведет свое происхождение род датских конунгов Скьёльдунгов. Наконец, Один достиг Швеции. Когда тамошний конунг Гюльви узнал, что в его землю пришли люди из Азии, называвшиеся асами, он уступил им власть. Ведь повсюду, где появлялись эти люди, «наступали времена изобилия и мира», поэтому их и принимали за богов.

Один обосновался в Сигтуне (раннесредневековой столице Швеции), поставил там двенадцать правителей и воссоздал те же законы, что были и в Трое. Его сын Ингви стал конунгом в Швеции, и от него происходят Инглинги.

Вернемся теперь от пролога к «Младшей Эдде» к началу «Саги об Инглингах». Один именуется там правителем Асгарда — там было большое капище и двенадцать жрецов-диев (здесь сохранилось индоевропейское наименование божества), которые должны были совершать жертвоприношения и судить народ. Значит, Асгард у Снорри — это то же, что Троя, и предки германцев (их королей) вышли из того же города, что и предки римлян. Но дальнейшая история отличается от той, что изложена в прологе к «Младшей Эдде». Один много странствовал и везде ему сопутствовала удача. В Асгарде же оставались править два его брата — Вили и Ве. Однажды Один отсутствовал так долго, что братья-соправители присвоили себе не только его власть, но и жену Фригг. Однако Один вернулся и возвратил жену.

Затем Один пошел войной против ванов, но те не были застигнуты врасплох, и победа клонилась то на ту, то на другую сторону. Наконец, асы и ваны договорились о мире и обменялись заложниками — так к асам попали Ньёрд и его Дети Фрейр и Фрейя, а к ванам — асы Хёнир и Мимир. Но об этом еще пойдет речь в главе 4. В Асгарде же, рассказывает Снорри, Один сделал ванов-заложников жрецами-диями.

Далее реальная история вторгается в повествование Снорри. У Одина были большие владения, но римляне уже стали покорять весь мир, и многие правители бежали из своих стран. Один был провидцем и колдуном, поэтому он оставил Вили и Ве в Асгарде, а сам со всеми днями и множеством другого народа отправился на запад, в Гардарики (так — Страной Гардов — скандинавы называли Русь), а потом в Страну Саксов и дальше к морю, где поселился на острове, называемом Островом Одина. Действительно, на острове Фюн в Дании до сих пор есть город Оденсе, который возник на месте, где было в языческие времена святилище Одина. Снорри знал географию Скандинавии и по ней восстанавливал маршрут Одина. Дальше Один двинулся в Швецию, и там асы вступили в состязание с конунгом Гюльви в своих магических искусствах и хитростях. Конунг понял, что ему не совладать с асами, и Один раздал своим дням шведские земли. Здесь ученый исландец совершает, на первый взгляд, промах в своих построениях, ибо среди диев он упоминает Ньёрда, Фрейра, Хеймдалля, Бальдра и… Тора, которого прежде объявил далеким предком Одина.

В действительности, в мифологии все непросто и неоднозначно — представления о старших и младших поколениях богов менялись, и Один стал главой пантеона и отцом всех богов не сразу. Мы помним, что у других индоевропейских народов — греков, римлян, славян — главой пантеона и отцом богов был как раз громовержец. Но для христианина Снорри эта история богов — не главное. Главное для него — показать читателям, что Один был не богом, а смертным человеком, пусть даже и предком королевских династий. Таким его изображали англо-саксонский хронист Беда и другие историки германских народов. Перед смертью сам Один сказал, что отправляется в Жилище Богов, Асгард, и велел сжечь себя на костре. Шведы верили, что он будет жить там вечно. Ему наследовал Ньёрд, а потом Ингви-Фрейр — они были погребены под курганами.

Из рода «богов» в живых осталась одна Фрейя. Она продолжала приносить жертвы и так прославилась у людей, что ее именем стали называть всех знатных женщин и хозяек, у которых было много добра. Так писал Снорри. В действительности все было наоборот, и имя «Фрейя» означало в древнескандинавских языках «Госпожа», как имя «Фрейр» — «Господин»; так обращались к богам, и имя «Господь» в древнеславянских языках также было обращением к божествам.

Однако с потомками скандинавских богов стали твориться странные вещи. Фьёльнир, сын Ингви-Фрейра, погиб странной смертью — он перепил на пиру у родича, датского конунга Фроди, и упал в чан с медом; может быть, этот рассказ Снорри отражает древний миф о жертвоприношении, но для читателей христиан это была, конечно, смерть, недостойная потомка настоящих богов. Его наследник Свейгдир дал обет найти Жилище Богов и отправился в Великую Швецию (так норвежец Эйрик хотел найти Одаинсак). Там, на краю земли, он увидел огромный камень — из него вышел карлик (альв) и пригласил Свейгдира войти, если он хочет увидеть Одина. Конунг послушал карлика и исчез навсегда под камнем. Жилище Богов осталось недосягаемым.

В Скандинавских странах, природный ландшафт которых изобилует скалами и валунами, сохранилось множество древних и старинных культовых сооружений из камней. К самым загадочными относятся лабиринты из камней, которые называются в скандинавской народной традиции «Троями». Лабиринт у разных народов символизирует путь на тот свет или в далекую чудесную страну. Этой далекой чудесной страной для Инглингов стал Асгард, который в средние века ученый исландец Снорри отождествил с Троей.

Последующие правители из рода Инглингов сами оказывались жертвами колдовства — одна из колдуний навела порчу на род, предсказав, что внутри его всегда будут совершаться убийства. Итак, потомки Фрейра Инглинги не могли равняться с Одином (он-то смог проникнуть и в каменную обитель великанши, когда добывал мед поэзии). Но его способности для Снорри не были сверхъестественны — просто он был мудр, удачлив и умел колдовать. Колдовство не считалось в средние века сверхъестественной божественной способностью — это было умение обманывать, вводить в заблуждение простаков или, что гораздо хуже, умение пользоваться кознями дьявола, вступать с ним в сговор.

Снорри не считал Одина слугой дьявола или бесом — ведь Один жил в дохристианскую эпоху. Средневековый историк и не смог бы ничего рассказать о мифологическом прошлом своего народа, если бы считал языческих богов бесами, а не людьми, жившими в древние времена, — бесов нужно было изгонять, а не рассказывать об их деяниях. Поэтому в русской летописи мы не найдем никаких мифов о Перуне и других богах — для монахов-летописцев это были бесы, обитавшие в идолах (с таким бесом, сидевшим в идоле Фрейра, сражался и знакомый нам норвежский плут, притворившийся богом).

Не таковым было отношение скандинавских средневековых писателей — наследников античной традиции, привычных к тому, что миф — это не только рассказ о деяниях богов, но и высокая литература. Писавший в XII веке на латыни датский хронист Саксон Грамматик получил такое прозвание потому, что он овладел латинским литературным искусством. Но свое искусство он использовал не для того, чтобы пересказывать античные мифы, а для того, чтобы написать «Деяния датчан». Саксон поныне знаменит потому, что один из его рассказов — историю о датском принце Гамлете — использовал сам Шекспир.

Но нас больше интересуют рассказы Саксона о богах. И здесь изложение мифов во многом напоминает Снорри. Некогда, пишет датский историк, жил человек, именуемый Один, и многие в Европе принимали его за бога. Больше всего любил он бывать в Упсале, в Швеции (там действительно существовал вплоть до XI века главный храм с идолами Одина, Тора и Фрейра). Но столица его, судя по дальнейшему рассказу, была в Византии: Константинополь-Царьград был для жителей Западной Европы таким же средоточием чудес, как Троя. Северные конунги почтили Одина тем, что сделали из чистого золота его идол, даже руки которого были изукрашены золотыми браслетами, и послали истукан в Византию. Один упивался своей божественной славой. Эта слава была, однако, омрачена семейным скандалом. Супруга Одина Фригг позавидовала драгоценностям, которыми был украшен истукан, и, наняв кузнецов, сняла украшения. Один не уступил жене и не только вернул сокровища, но, водрузив идол на постамент, устроил в статуе некий механизм, откликавшийся человеческим голосом на прикосновение.

Можно представить, откуда Саксон взял рассказ об этом чуде: византийские императоры, принимая варварские посольства, пользовались механизмом, поднимающим трон царя под потолок; при этом статуи львов у подножия трона издавали рычание.

Алчность и упрямство женщины — даже если ее муж претендует на божественный статус — не знает пределов: она сошлась с одним из слуг, который хитростью разрушил статую, так что украшения достались Фригг. Оскорбленный Один покинул свое оскверненное обиталище, а некий прохвост постарался занять его место, используя магические обряды, и учредил даже целый пантеон заговорщиков, принимавших, как и он, божественные почести. Однако после смерти Фригг Один вернулся, и лже-Один должен был бежать, а его сообщники были изгнаны.

Конечно, эта история рассказана не для того, чтобы прославить Одина: Саксон замечает, что сам ложный бог был достоин своей жены. Но под этой назидательной историей скрывается все же мифологический сюжет, вариант которого известен нам по рассказу Снорри: когда Один отправился в дальнее странствие, его братья овладели Фригг и разделили его царство. Более того, из истории о лангобардах мы знаем, что супружеская жизнь высших богов германского Олимпа была омрачена соперничеством из-за вполне земных дел. Саксону не нужно было стараться принизить образ Одина — у него для этого было достаточно мифологических «улик».

У поэта Снорри задачи были несколько иными: у него Один был мудр и искусен. Ученый исландец специально объяснял, почему он был так прославлен, что его принимали за бога. «Когда он сидел со своими друзьями, он был так прекрасен и великолепен с виду, что у всех веселился дух» — умение вести себя на пирах высоко ценилось в средневековой Скандинавии. «Но в бою он казался своим недругам ужасным. И все. потому, что он умел менять свое обличие, как хотел». «Один мог сделать так, что в бою его недруги становились слепыми и глухими или наполнялись ужасом, а их оружие ранило не больше, чем хворостинки, и его воины бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты, и были сильными, как медведи или быки. Они убивали людей, и ни железо, ни огонь не причиняли им вреда». Мы уже знаем, что эти люди именовались берсерками — ведь с ними сражался в другом рассказе Снорри сам Тор, победитель чудовищ. Значит, Снорри не был поклонником доблести Одина и его воинов, полулюдей-полузверей.

Колдовство было самым «могущественным искусством», которым владел Один. Он научил ему своих двенадцать жрецов и других людей, так что прочие долго считали этих людей богами. Обвинение в колдовстве, способности воскрешать умерших и наводить порчу не было выдумкой Снорри — Один действительно, согласно древним песням, владел этим и другими магическими искусствами. Мы помним, что верховный бог германцев (как и прочие языческие божества) отнюдь не был добрым и благим богом. Но дело не только в этом.

Та часть «Младшей Эдды», где излагаются основные мифы скандинавов-язычников, названа Снорри «Видение Гюльви». Конунг Гюльви, сам сведущий в колдовстве и оборотничестве, превращается в старика и отправляется к асам в Асгард, чтобы выведать об их искусстве и знаниях о мире. Но асы прознали из прорицаний о его намерениях и приготовились к его встрече — послали ему видение. Гюльви увидел город и необычайно высокий чертог, крыша которого была устлана позолоченными щитами (мы узнаем, что такую кровлю имела Вальхалла Одина — воинский рай). У дверей его встретил человек, жонглировавший сразу семью ножами. Жонглер (как и шут) — фигура символическая в средние века: его занятия считались кощунственными (как игры скоморохов на Руси), ибо его фокусы были сродни колдовству. В популярном латинском сочинении XIII века сам апостол Петр спускается в ад, чтобы обыграть жонглера, который сторожит там грешников. Здесь христианин Снорри дает нам понять, что Ганглери входит не в райский чертог, а, скорее, в адское жилище, привратник которого — жонглер. Этот жонглер проводил странника в чертог, где было множество палат и людей, одни из них играли, другие — пировали, третьи — сражались. Три престола возвышались в чертоге, на нем сидели три властителя, именовавшиеся не настоящими именами, а прозвищами — Высокий, Равновысокий и Третий. Гюльви и сам скрыл свое имя и прозвался Ганглери — «Усталый от пути» или, точнее, «Потерявшийся в пути»; это не просто игра — имя имело магический смысл, знающий подлинное имя бога или человека обретал над ним особую власть.

Ганглери расспрашивает хозяев о главных событиях мифологической истории. Это не просто вопросы любопытного, а состязание в мудрости, обычное для героев скандинавской мифологии; тот, кто не сможет ответить на вопрос, считается побежденным. Ганглери получает подробные ответы и доходит до того вопроса, который больше всего волновал и язычников в эпоху гибели родового строя, и христиан в средние века — вопроса о конце света. Высокий завершает свой рассказ повествованием о гибели мира и возобновлении жизни и прекращает свои речи, ибо сам «не слыхивал, чтобы кому-нибудь поведали больше о судьбах мира». «В тот же миг, — пишет Снорри, — Ганглери услышал вокруг себя сильный шум и глянул вокруг. Когда же он хорошенько осмотрелся, видит: стоит он в чистом поле и нет нигде ни зала, ни города. Пошел он прочь своею дорогой, и пришел в свое государство, и рассказал все, что видел и слышал, а вслед за ним люди поведали те рассказы друг другу». Таинственное видение с повествованием о судьбах мира превращается в волшебную сказку о посещении того света, или тридевятого царства. Так видением оказался и вожделенный Одаинсак, найденный некогда Эйриком.

Снорри удалось, таким образом, изложить языческую мифологию, представив это изложение как некий морок, видение — оно не могло быть кощунственным и направленным против христианства. Сама троица богов была неким мороком, подражанием христианской Троице: ведь каждый исландец знал, что прозвище «Высокий» принадлежит самому Одину (одна из знаменитых песней «Старшей Эдды» называется «Речи Высокого»), как и имя «Равновысокий»; да и прозвище «Третий» тоже использовал сам Один, любивший менять имена и обличья.

Конечно, это изложение нужно было Снорри не потому, что он продолжал верить в языческих богов, хотя в подражании Одину его упрекали враги. В одной из саг рассказывается, как некая исландка набросилась на него с ножом, пытаясь выколоть Снорри глаз, со словами: «Почему бы мне не сделать тебя похожим на того, на кого ты больше всего хочешь быть похожим, на Одина!» В самом деле, согласно мифам, Один лишился одного глаза, обменяв его на тайные знания. Но все же этот эпизод свидетельствует больше о том, насколько сюжеты древних мифов были популярны в Исландии, а не о вере в древних богов. Снорри и его род участвовали в традиционных для Исландии распрях (сам ученый погиб во время этих распрей). Один также был сеятелем распрей, и этим на него походил (с точки зрения недругов) Снорри. Сам ученый даже свою палатку на альтинге именовал Вальхаллой, но это не было, конечно, свидетельством языческого культа. В действительности он был поклонником и продолжателем не магического, а совсем другого искусства древности, которым в совершенстве владел Один. Это было искусство слова, искусство поэзии.

Поэзия — искусство насквозь мифологическое, ведь оно заставляет весь мир, включая неживую природу, светила и стихии, сопереживать чувствам человека. Но древняя мифология и описывала весь мир, от его начала до конца света, как мир, созданный и населенный существами — богами и духами, подобными человеку, и способными поэтому сопереживать или вредить ему. Древнескандинавская поэзия — поэзия скальдов — была, конечно, далека от современной лирики. Ее сюжеты — битвы и победы эпохи викингов. Исландцы любили своих скальдов, но понять их стихи мог лишь тот, кто хорошо знал мифологию. Вот образец поэзии одного из самых древних и знаменитых скальдов IX века — Браги Старого, которого исландцы даже включили в число богов:

Ведьмин враг десницей
Взял тяжелый молот,
Как узрил он рыбу,
Страны все обсевшу.

В этой строфе запечатлен один из основных мифов скандинавского язычества — о борьбе громовержца Тора с Мировым змеем, главным противником богов. Только человек, знающий, что оружие громовержца — это молот, а Мировой змей вырос до таких размеров, что кольцом обернулся вокруг земного круга — «обсел все страны» — догадается о содержании строфы. Но это еще не все. Нужно догадаться, что «ведьмин враг» — это Тор, потому что он сражается с нечистой силой; такие словосочетания, нарочито «зашифровывающие» имена мифологическим «шифром», назывались в Исландии кеннингами. Другой такой кеннинг относится к Мировому змею, который назван «рыбой (ведь он обитает в океане), страны все обсевшей». Объяснению этих кеннингов посвящена специальная часть «Младшей Эдды» — «Язык поэзии».

Не один Снорри любил древнюю культуру своего народа. Другие ученые исландцы-христиане собрали и записали мифологические и эпические песни языческой поры. Этот сборник получил название «Старшая Эдда», или «Поэтическая Эдда» (в отличие от прозаической «Младшей»), — его песни цитировал сам Снорри Стурлусон. Язык этих песен менее «зашифрован», чем язык поэзии скальдов, но, как и во всякой мифологической поэзии, в этом языке много неясного для современной науки. Напротив, прозаический язык Снорри представляется ясным и чистым, хотя мы и видели, что за его простотой скрываются серьезные проблемы, стоявшие перед средневековым человеком.

Читатель может обратиться к переводам «Старшей Эдды», «Младшей Эдды», поэзии скальдов и саг, а также к тем увлекательным работам, которые посвящены современному пониманию древней скандинавской литературы и культуры. Замечательная школа отечественных скандинавистов — книги и переводы М.И. Стеблин-Каменского, А.Я. Гуревича, Е.М. Мелетинского, О.А. Смирницкой — сделали эту культуру близкой нынешнему читателю.

Мифы древней Скандинавии

Борьба воина с чудовищем. Пластина VIII века.

Мир реальный и мир мифологический. Пространство и время: начало вселенной и космическая жертва.

Снорри начинает свое повествование в прологе к «Младшей Эдде» с христианского мифа о сотворении мира, Адама и Евы и рассказа о потопе. Это нужно ему для того, чтобы объяснить, как люди придумали себе языческих богов.

Расселившиеся после потопа по всей земле люди не знали истинного Бога. Но они видели, что земля каждый год дает жизнь растениям. «Люди думали, что скалы и камни — это зубы и кости живых существ. И по всему этому они рассудили, что земля живая <…>, что она стара годами и могуча в своем естестве. Они питала все живое и завладевала всеми умершими. Поэтому они дали ей имя и возводили к ней свой род».

Мифы о матери-земле известны большинству народов мира. Собственно, это и не мифы, а вполне рациональное объяснение земного плодородия. Мы помним и германский миф об андрогине Туисто, рожденном землей. Но Снорри уже знал, что земля — это круг, разделенный на три континента. В центр круга он помещал Трою, или Асгард. И вот в этот Асгард является Гюльви, и первый вопрос, который он задает его обитателям: «Кто самый знатный или самый старший из богов?».

Христианин не задал бы такого вопроса, но Снорри рассказывал о древних временах. Гюльви получает от Высокого довольно уклончивый ответ: «Его называют Всеотец, но в древнем Асгарде было у него двенадцать имен». Все двенадцать имен перечисляются, и хотя имена Херран («Вождь войска») или Хникар («Сеятель раздора») ясно свидетельствуют, о ком идет речь, среди них нет имени Один. Дело не только в упомянутом магическом отношении к имени. Когда Равновысокий говорит, что Всеотец «создал небо, и землю, и воздух, и все, что к ним принадлежит», создается впечатление, что речь вообще идет о христианском Боге. Это впечатление усиливается, когда Третий дополняет ответ Равновысокого: «Всего важнее то, что он создал человека и дал ему душу, которая будет жить вечно и никогда не умрет, хоть тело и станет прахом иль пеплом. И все люди, достойные и праведные, будут жить с ним в месте, что зовется Гимле («Защита от огня») или Вингольв («Обитель блаженства»). А дурные пойдут в Хель (преисподняя), а оттуда в Нифльхель — «Туманную Хель» (глубины преисподней). Это внизу, в девятом мире». Из того, что мы уже знаем об Одине, ему трудно приписать заботу о душе человека и представление о ее праведности. Несмотря на скандинавские имена загробных обителей, речь идет о христианском рае и аде (его девяти «кругах»). Даже три божества, занимающих престолы в Асгарде, напоминают о христианской Троице, а двенадцать жрецов-диев — двенадцать апостолов. Но двенадцать богов было и на греческом Олимпе: из них трое — Зевс, Посейдон и Аид— были главными, правившими небом, землей и преисподней. Мы знаем, однако, что христианские и античные параллели — не главное для исландского писателя, и Снорри ждет от своих героев других ответов о судьбах мира.

И очередной вопрос Ганглери-Гюльви не заставляет себя ждать: «Каковы же были деяния его до того, как он сделал землю и небо?» И ответил Высокий: «Тогда он жил с инеистыми великанами»…

Здесь христианский миф кончается, и Гюльви начинает допытываться: «Что же было вначале?» И Высокий отвечает словами из первой и самой знаменитой песни «Старшей Эдды» — «Прорицания вёльвы», провидицы. Если под именем Высокого скрывался Один, то он хорошо знал эти слова — ведь они были адресованы самому Богу, когда тот спустился в преисподнюю Хель, чтобы поднять вёльву из могилы и узнать у нее о начале и грядущих судьбах мира.

В начале времен
не было в мире
ни песка, ни моря,
ни волн холодных (был лишь великан Имир).
Земли еще не было,
и небосвода
бездна сияла,
трава не росла.

Зияющей бездне — Гиннунга гап — Равновысокий дает иное название — Нифльхейм, Мир тьмы. Он был создан в начале времен. В его середине бурлит поток, называемый Кипящий Котел, а из потока вытекают десять рек с мрачными именами — «Холодная», «Свирепая», «Буря», «Волчица»… Еще одна река течет у самых врат преисподней — Хель.

Насколько это суровое «нордическое» начало мира непохоже на библейское повествование о рае — прекрасном саде, который насадил Бог на востоке! Из этого сада — земного рая — как верили в средневековой Европе, тоже во все стороны света вытекают реки, но это были не мрачные «Буря» или «Волчица», а плодородные Тигр и Евфрат, Инд и даже Дунай…

Изначальный холод и мрак скандинавской космогонии напоминает о суровой природе Исландии. Но из слов Третьего выясняется, что раньше этой холодной Бездны, расположенной где-то на севере, на юге существовала Страна огня, Мусспель (или Мусспельхейм), где «все горит и пылает». Конечно, исландцы могли живо представить такую страну нестерпимого жара и не отплывая со своего острова — исландские гейзеры с кипящей водой свидетельствовали об этом жаре, исходящем из преисподней. Но мы видим, что эта мифологическая предыстория вселенной соответствует представлениям Снорри о географии: холодной Великой Швеции на севере (северо-востоке) и Стране Черных Людей на юге. В Мусспель нет никому, кроме обитателей этой страны, доступа не только из-за зноя, но и потому, что на краю Мусспеля сидит великан Сурт, чье имя значит «Черный», в руке у него пылающий меч и в конце времен он должен спалить весь мир.

Но до конца времен еще далеко, и обитатели Асгарда рассказывают Гюльви о том, как пришли в соприкосновение изначальные области холода и жара. Потоки, несущие свои ядовитые волны из Мировой бездны, оледенели на холоде, яд выступил из них росой и превратился в иней, который заполнил бездну на севере. Но южнее шли дожди и дули ветры, а там, куда залетали искры из Мусспеля, было тепло и сухо. Иней стал таять от проникающего с юга теплого воздуха, и из стекающих капель и брызг ледяного потока Эливагар («Бурные волны») возник великан Имир. Недаром иное его имя — Аургельмир, «Шумящий в потоке».

Эта первая «натурфилософская» теория о самозарождении жизни на земле казалась бы почти материалистической, несмотря на чудовищность первого живого существа, если бы не дальнейшая его мифологическая эволюция… Это первое двуполое существо, андрогин, появившийся от взаимодействия двух стихий — жары и холода, вспотел во сне, и под мышками из его пота появились другие великаны — мужчина и женщина. Одна нога Имира зачала с другой шестиглавого сына. От них пошло племя инеистых великанов — хримтурсов, турсов или ётунов, злобных первобытных существ, самый облик которых был чудовищным.

Пытливый Гюльви продолжил свои расспросы — ему было интересно, чем питался Имир в начале времен. Оказывается, не только Имир возник из инея, с ним появилась и чудесная корова Аудумла, из вымени которой текли четыре молочных реки. Эти реки уже ближе представлениям о райских потоках — от молочных рек питался Имир. Сама же корова лизала соленые камни, покрытые инеем. К исходу дня на камне появились волосы, на другой день — голова и, наконец, весь человек. В отличие от ётуна Имира, он был не только могуч, но и хорош собой. Его прозывают Бури — «Родитель». У Родителя появился, сын по имени Бор, «Рожденный», но жители Асгарда умолчали о том, кто была его мать. Видимо, время андрогинов еще не прошло, но прародителю богов уже неприлично было приписывать женские функции. Зато у Бора была уже жена Бестла, правда, из племени великанов — ведь других женщин не было в рождающемся мире. Она родила Бору трех сыновей — Одина, Вили и Ве (это имя значит «Жрец»), которые стали правителями на небе и земле — богами (теперь мы можем догадаться, кто сидел на трех престолах перед Гюльви).

Далее начинается драма сотворения мира. Сыны Бора убили Имира, и из его жил вытекло столько крови, что в ней утонули инеистые великаны. Лишь одному из них — Бергельмиру («Ревущий как медведь») с его семьей удалось спастись от этого потопа в ковчеге — и здесь библейский сюжет вторгается в языческую мифологию. Но потомство Бергельмира не было людьми, как потомство Ноя; это были инеистые великаны, ётуны. Тело же Имира бросили в Мировую бездну и сделали из него землю.

Но тело великана стало разлагаться и дало жизнь многочисленным существам, населяющих мир скандинавской мифологии. Из червей, размножившихся в теле Имира, возникли карлики. По воле богов они приняли человеческий облик и получили разум. В Прорицании вёльва говорит, что первые карлики были созданы богами из крови и костей Имира, а они уже налепили много себе подобных человечков из глины — плоти первого великана. Одни карлики, подобно червям, живут в земле, другие — в камнях (в один такой камень карлик заманил искателя Асгарда конунга Свейгдира); они — подземные хтонические (от греческого хтонос — земля) существа и боятся дневного света, недаром их дом именуется Нидавеллир — «Поля мрака» и стоит на севере. Правда, дом этот золотой — ведь карлики оказались владельцами подземных сокровищ (как гномы европейского фольклора).

Потоки крови великана Имира стали водами, которые боги сделали океаном, окружающим землю. Кости Имира стали горами, а в валуны и камни (ими полна Скандинавия и Исландия) превратились его зубы и осколки костей, мозг бросили в воздух и сделали облака. Читатель, должно быть, помнит «Песню варяжского гостя» из оперы «Садко»:

От скал тех каменных
У нас варягов кости,
От той воды морской
В нас кровь руда пошла…

Автор оперного либретто создавал свой вариант мифа, противоположный тому, что был известен древним скандинавам. Но суть мифа им была уловлена верно: мир был создан из человекоподобного существа, человек — из стихий и элементов космоса. Значит, этот космос можно было понять, описать в космогонических мифах и освоить…

Равновысокий же продолжал свой рассказ. Из черепа Имира сделали небосвод; при этом землю пришлось с четырех сторон загнуть, чтобы сделать опоры для небосвода. Тут пригодились карлики: четверых посадили под каждый изгиб и назвали по сторонам света — Восточный, Западный, Северный и Южный.

Первоначальный мир, таким образом, представлял собой подобие геометрической фигуры, ориентированной по сторонам света; земной круг, четыре стороны которого были приподняты в качестве опор, оказывался одновременно и квадратом. Эта геометрическая фигура, воплощающая космос, — космограмма — свойственна мифам о строении космоса (космогоническим мифам) многих народов: в Индии такую фигуру называют мандалой. Это символическое сочетание простейших геометрических фигур, обозначающих космос, не случайно. Сотворение мира заключалось в том, что из бесформенного Хаоса, Мировой бездны, создавались правильные формы. Таковым было мифологическое представление о пространстве.

Мифы древней Скандинавии

На этом памятном камне VIII–IX веков с острова Готланд изображен вариант «картины мира» как ее представляли древние скандинавы: мировое древо с солнечными символами. В верхней част большой солнечный диск, в центре два малых диска, вокруг которых обвились драконы, они обозначают движение светила в пространстве и времени. В нижней част изображен корабль мертвых — ладья, которая перевозит их в загробный мир через воды мирового океана.

Мифы древней Скандинавии

Именно на такой ладье, сохранившейся до наших дней, отправлялись мертвые, по представлениям древних, в мир иной. Погребальная ладья норвежской королевы Осы.

Мифы древней Скандинавии

Шлем из королевского погребения в Саттон-Ху в Англии. На серебряных пластинах изображены ритуальные воинские танцы.

Мифы древней Скандинавии

Германский надгробный камень. Воин с боевым ножом изображен в окружении чудовищ преисподней.

Творение же — и рассказ о нем в «Младшей Эдде» — шло своим чередом, и наступил черед сотворения времени. Время в архаических обществах измерялось по движению светил, и боги стали искать в окружающем их наполовину хаотическом мире материал для сотворения небесных тел. «Они взяли сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из Муспелльсхейма, и прикрепили их в середину неба Мировой бездны, дабы они освещали небо и землю. Они дали место всякой искорке: одни укрепили на небе, другие же пустили летать в поднебесье, но и этим назначили свое место и уготовили путь. И говорят в старинных преданиях, что с той поры и ведется счет дням и годам». Старинные предания, на которые ссылается Равновысокий, — это знаменитое «Прорицание вёльвы» в «Старшей Эдде».

Язык провидицы — вёльвы в поэтической Эдде — более темен, что вообще свойственно поэзии, иначе Снорри не нужно было бы писать руководства по мифологии и поэтическому языку. Вёльва описывает начало времен несколько по-иному, чем Равновысокий. Первоначальный хаос включал и небесные светила:

Солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
Месяц не ведал,
мощи своей.

Когда сыны Бора в «Прорицании вёльвы» поднимают землю из Мировой бездны, Солнце уже светит с юга. Боги не создают светил, но упорядочивают их размещение и пути.

О происхождении Солнца и Луны рассказывается уже в «Младшей Эдде», когда Гюльви спрашивает, как боги управляют ходом светил. Приходит черед рассказывать Высокому, и этот рассказ-миф может удивить читателя: «Одного человека звали Мундильфари. У него было двое детей. Они были так светлы и прекрасны, что он назвал Месяцем сына своего, а дочь — Солнцем. И отдал он дочь человеку по имени Глен. Но богов прогневала их гордыня, и они водворили брата с сестрою на небо, повелев Солнцу править конями, впряженными в колесницу солнца; а солнце боги сделали, чтобы освещать мир, из тех искр, что вылетали из Муспелльсхейма. Эти кони зовутся Ранний и Проворный. Под дугами же у коней повесили по кузнечному меху, чтобы была им прохлада. В некоторых преданиях это называется кузнечным горном».

«Месяц управляет ходом звезд, — продолжает Высокий, и ему подчиняются новолуние и полнолуние. Он взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг. Имя отца их — Видфинн. Дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли».

Содержание этого текста, даже если прочесть ученый комментарий к «Младшей Эдде», остается непонятным: вроде бы предлагается «рациональное» объяснение правильному движению светил по небосводу — боги поставили возницами небесных колесниц людей. Но если для созданных из искр светил были сделаны колесницы, а к ним еще — специальные приспособления, меха, раздувающие, как в кузнечном горне, огонь солнца, то кто управлял ими до случайного появления на земле двух детей, которых гордый родитель прозвал именами светил? Наконец, какое отношение к сотворению мира имеет рассказ о других детях, шедших за водой, где даже коромысло имеет собственное имя?

Обычный ответ на эти вопросы находят в «детском» и даже примитивном мышлении древних людей, наивно объясняющих мир в своих мифологических рассказах. Но ученого исландца Снорри Стурлусона можно было заподозрить в чем угодно, но только не в наивности. Он, конечно, знал, что имя отца, гордого красотой своих детей, подобных светилам, значит «Движущийся в определенные сроки» — миф имел для Снорри символический смысл. Но в самом мифе назван по имени даже земной муж Солнца, который не имел отношения к ее небесному будущему. И это позволяет обнаружить в рассказе Снорри действительно очень древний миф, свойственный мифологиям многих первобытных племен. Как правило, рассказывая о происхождении мира, первобытные люди считали светила и другие явления природы такими же людьми, как они, часто — первопредками своего племени. В начале времен — в эпоху сотворения мира — они превратились в светила, скалы и источники, в зверей и т. п. Это и были так называемые тотемические мифы (мифы о предках — тотемах; вспомним о близнецах-первопредках германского племени, именуемых Оленями). Эти мифы не были примитивными, они представляли собой первый опыт систематического, преднаучного описания мира, переносили на весь мир свои родоплеменные отношения. Осколок такого древнего мифа о земном происхождении светил сохранился и в древнеисландской традиции, и Снорри поместил его в свою копилку мифологических сюжетов. При этом он должен был совместить этот миф с другим более поздним мифом о создании светил из искр богами — отсюда противоречия в тексте «Видения Гюльви».

Старый «тотемический» и новый «символический» мифы различаются и в рассказе о детях, следующих за месяцем. Символический смысл проясняется, если выяснить значение имен небесных детей: Биль и Хьюки — это «Месяц на ущербе» и «Молодой Месяц»; они несут ведро Сэг — это «Море» с приливами и отливами, коромысло Симуль — это «Лунный луч». Здесь загадана загадка о связи приливов и отливов с фазами луны. Но разгадать любую загадку можно лишь тогда, когда догадываешься о связанном с ней сюжете. А сюжет этот хорошо известен мировому фольклору: считается, что пятна на луне — это люди, которые ночью, в неположенное время, пошли за водой и были наказаны за это нарушение обычая.

Уже из этого сюжета ясно, что для мифологии смена дня и ночи — это не простое течение времени. Ночь — опасное и запретное время суток. Об этом свидетельствует и само происхождение ночи, миф о котором в «Младшей Эдде» не связан прямо с мифом о происхождении светил. На северном крае земли, где нашли прибежище уцелевшие великаны-ётуны, в Ётунхейме, один из них — Нерви или Нарви — породил дочь, «от рождения черную и сумрачную, по имени Ночь». Далее следует рассказ, в котором можно обнаружить еще один вариант сотворения мира: первым мужем Ночи стал человек по имени Нагльфари, а сына их звали Ауд. Следующим ее мужем стал Анар, и у них была дочь, прозванная Землею. Наконец, последним мужем этой страшной, но, очевидно, любвеобильной великанши стал Деллинг, из рода богов-асов. У них появился сын, похожий на отца — светлый и прекрасный, которого и назвали День. В этом мифе земля и день также возникают их Хаоса, но этот Хаос — не Мировая бездна, пустота, а Мировая Тьма, Ночь. Боги не создают дня и ночи, но упорядочивают их смену — Снорри устами Высокого повествует о том, как Один дал Ночи и Дню двух коней и две колесницы и послал их на небо, чтобы они каждые сутки объезжали всю землю. Впереди мчится Ночь, правящая конем Инеистая Грива, и пена, падающая каждое утро с его удил — это роса, орошающая землю. Конь Дня зовется Ясная Грива — эта грива и освещает землю и воздух.

Множество имен, упоминаемых Снорри, часто в «Младшей Эдде» не связано ни с каким мифологическим сюжетом. Тем не менее они очень важны для людей, рассказывающих мифы: знать имя — значит знать происхождение и назначение явления или божества; поэтому многим мифологическим персонажам приписывается подробная генеалогия, наподобие тех, которые описываются в сагах об исландцах. И наоборот, для богов, творящих мир, дать имена — значит совершить акт творения.

В «Прорицании вёльвы» о начале творения говорится:

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные,
ночь назвали
и отпрыскам ночи —
вечеру, утру
и дня середине
прозвище дали,
чтоб время исчислить.

Мы уже знаем, что это — не простое исчисление, и Один вопрошал вёльву о тайнах творения не потому, что сам он был малосведущ в этих тайнах: время в скандинавской мифологии было конечно, и каждый день напоминал о грядущем конце мира — о нем и хотел узнать у провидицы бог.

К этим тайнам подбирается и прикидывающийся простецом Гюльви. Он спрашивает о том, почему дева Солнце так быстро мчится в своей колеснице, будто спасается от самой смерти. И тут выясняется, что ее действительно преследуют два чудовищных волка; одного именуют Обман — и он перед гибелью мира настигнет Солнце. Имя другого — Ненавистник, и он в конце времен схватит Месяц. Забегая вперед, ближе к концу света, Гюльви спрашивает, кто породил этих волков. Оказывается, что они — порождения некой, пока неназванной великанши. Злобное племя великанов — ётунов, троллей или турсов — расплодилось на краю света после того, как один из них спасся от потопа — крови Имира, ставшей водами. Они угрожают существованию всего мира.

Мир был сотворен благодаря взаимодействию противоположных стихий — жара и холода, но вместе с гармонией, созданием правильных форм пространства и равномерного течения времени, боги-творцы привнесли в этот мир смерть и разрушение. Ведь мир сотворен из тела убитого великана — злобного, но не совершавшего преступлений первобытного существа. Мир, основанный на крови (пусть она и превратилась в мировой океан), обречен на конечную гибель — ее ждут и страшатся и боги, и люди.

Но Имир не был просто убит — он стал жертвой, которую расчленили по определенным правилам, чтобы из хаоса — нерасчлененного и чудовищного — создать космос. Эта первая жертва, на которой (или из которой) строится весь мир, — широко распространенный мифологический сюжет. Он сохранился и в поэтическом творчестве — в балладах о том, что город или крепость можно построить, только если положить в основу — под фундамент — невинную жертву. В обрядах многих народов мира положено при строительстве приносить специальную жертву — чаще не человека, а животное, или хотя бы пустить первой кошку в новый дом. Представление о том, что, обустраивая землю — свое культурное пространство, — человек совершает насилие над природой, было присуще человечеству с первобытных времен. За это насилие надо было платить выкуп — жертву. Со времен сотворения мира и богам, и людям приходилось приносить жертвы, чтобы их космическое здание оставалось прочным и не рухнуло.

Смысл первой жертвы — Имира — заключался еще и в том, что этот чудовищный великан был все же человекоподобным существом. Созданный из его тела мир был понятен людям. Расчленение его тела было и первым уроком анатомии, причем в буквальном смысле. Для исцеления больных в древности и в Средневековье принято было произносить заговоры, в этих заговорах части тела, плоть и кости больного перечислялись так же, как части тела Имира. Космос — или макрокосм — приравнивался по своему составу к человеку (микрокосму). Такие заговоры содержат древнейшие германские заклинания, относящиеся к Х веку и именуемые Мерзебургскими; сам Один-Водан произносит заговор:

От полома кости, от потока крови,
                                от вывиха членов.
Склейся кость с костью, слейся кровь
                                             с кровью,
К суставу сустав, как слепленный,
                                               пристань.

Когда оставленный нами на время Гюльви вежливо подивился тому, какую огромную и искусную работу выполнили боги, он спросил, как была устроена земля. Тогда Высокий ответил: «Она снаружи округлая, а кругом нее лежит глубокий океан. По берегам океана боги отвели земли великанам, а весь мир в глубине суши оградили стеною для защиты от великанов. Для этой стены они взяли веки великана Имира и назвали крепость Мидгард».

Мифы древней Скандинавии

Оселок-точило из королевского погребения в Саттон-Ху в Англии.

Священный олень венчает этот оселок, значит, ему придавалось магическое значение.

Мир богов и мир людей.

Небесный Асгард и земной Мидгард.

Мидгард — «внутреннее огражденное пространство», крепость, построенная в начале времен богами для защиты от великанов, противопоставлен в скандинавских мифах Утгарду — внешнему пространству, расположенному за оградой. Древнескандинавское слово «гард» означало вообще огражденное или освоенное место, в Исландии — хутор; но и легендарный город богов-асов Асгард, который Снорри отождествлял с Троей, также содержал это слово (вообще слово «гард» родственно славянскому слову град, город — вспомним, что скандинавы называли Русь Страной Гардов, Гардарики). За этим огражденным пространством лежит уже враждебный мир хаоса, холода на севере, как в земле великанов Ётунхейме, или непереносимого жара на юге, как в Муспелльсхейме. Мир богов и людей расположен в центре освоенного — устроенного богами — космического пространства. Нам уже знаком такой взгляд на мир — греки и римляне считали свою цивилизацию срединной, лежащей на берегах Средиземного моря; по окраинам жили варвары, к которым относили и германцев, обитающих на берегу океана — там, где сами германцы-скандинавы помещали страну великанов. Этот эгоцентрический взгляд на мир присущ и скандинавской мифологии.

Сотворение человека.

Но вернемся вновь к вопрошающему Гюльви, который переходит от сотворения мира к сотворению человека: «Великое дело совершили боги, сделав землю и небо и укрепив солнце со светилами и разделив сутки на день и ночь. А откуда взялись люди, населяющие землю?» Тогда Высокий продолжил свой рассказ. Три сына Бора — Один, Вили и Ве — шли однажды берегом моря и увидели два дерева. Из этих деревьев они сделали людей. Один дал им жизнь и душу, Вили — разум и движение, Ве — облик, речь, слух и зрение. Боги дали им даже одежду и, конечно, имена: мужчину и женщину назвали Аск — Ясень, и Эмбля — Ива (или Лоза). От них и произошел людской род, который боги поселили в стенах Мидгарда.

Другой — божественный — персонаж задавал сходные вопросы в другом памятнике древнеисландской литературы и получал на них несколько иные ответы: это был Один в Прорицании вёльвы. Провидица также рассказывает, как три благих аса отправились к берегу моря и увидели на берегу «не имевших судьбы» безжизненных Аска и Эмблю. Но спутниками Одина названы боги Хёнир и Лодур, о которых в мифах почти ничего, кроме того, что они приняли участие в сотворении человека, неизвестно. Правда, Хёнир еще однажды упомянут как спутник Одина, но третьим спутником был Локи; думают, что он и скрывался под именем Лодур. Имена Хёнир и Лодур могут означать «Острый» и «Прорастающий»; полагают, что оба имени имеют прямое отношение к древесной сущности первых людей. Один дал людям дыхание, Хёнир — дух, или ум, «заострив его», сделав из «чурбана» разумного человека, Лодур — тепло и румянец. Нас не должна удивлять эта разница в именах — ведь у разных германо-скандинавских племен и народов были разные, хоть и близкие фольклорные традиции. Неудивительно и то, что боги использовали для сотворения человека подручный материал — деревья (почти как в сказке о Буратино), как они использовали другие дары первозданного хаоса для сотворения светил и т. п. Но и в этом сюжете просматривается древний тотемический миф о людях — первопредках племени, — которые стали деревьями.

Наконец, сама вёльва, разбуженная от мертвого сна Одином, проговаривается еще об одном мифе, повествующем о происхождении людей: она именует людей «детьми Хеймдалля». Этот загадочный бог выступает в мифах как страж богов, но специальная «Песнь о Риге» повествует о его участии в сотворении не только людей, но и целых сословий.

Песнь о Риге — мифологическая социология.

Многомудрый ас Хеймдалль, говорится в песни, странствовал по свету и забрел в дом, дверь которого была отперта и у огня сидела чета стариков — Прадед и Прабабка. Хеймдалль назвался Ригом — у богов было принято менять имена и обличья во время своих странствий. Он давал старикам мудрые советы, и те, как могли, приветили гостя, накормив его грубым хлебом бедняков, смешанным с отрубями. Риг оставался с ними три дня и три ночи провел в их постели, лежа между хозяевами. Прабабка родила после этого ребенка, которого окропили водой (этот очистительный обряд был известен многим народам до введения христианства) и назвали Трэлем. Вырос он сильным, но сутулым и безобразным с виду, занимался грубой работой, плетя лыко и таская хворост. Эти занятия соответствовали его виду и имени — ведь «Трэль» значило «Раб». Подстать ему была взявшаяся невесть откуда подруга — кривоногая дева с приплюснутым носом по имени Тир — «Рабыня». Они родили многих сыновей и дочерей (их рабские имена — «Скотник», «Грубиян», «Вонючий» и т. п. — перечисляются в песни), способных удобрять поля, возводить ограды, пасти свиней и коз, — отсюда пошел род рабов.

Риг же вновь отправился странствовать и явился в дом, где хозяева имели более благообразный вид: старик был в узкой рубахе с постриженной бородой, хозяйка занималась прядением и носила на плечах застежки (характерный признак свободной женщины в Скандинавии эпохи викингов). Они именовались Дедом и Бабкой. После трех ночей, проведенных с ними Ригом, у них родился пригожий рыжий ребенок, прозванный Карлом. Это имя означало свободного мужчину, крестьянина. Крестьянским хозяйством и стал заниматься Карл — он приручал быков, ладил соху и пахал землю, строил дома. Ему привезли невесту в дорогой одежде из козьей шерсти; ключи на ее поясе свидетельствовали о том, что она — хозяйка, а сама она именовалась Снёр — «Сноха». Это имя означает, что Карл и Снёр стали настоящей супружеской парой — вступили в законный брак, признаваемый их родителями. Их дети родились в довольстве и носили крестьянские имена — от них ведут свой род крестьяне-бонды.

Риг же отправился в путь, чтобы посетить еще один дом; двери его были распахнуты на юг, кольцо на дверях сразу свидетельствовало о богатстве хозяев. Мать и Отец сидели в доме, любуясь собою; Отец прилаживал тетиву к луку, белолицая хозяйка оправляла свою дорогую одежду. Риг и им преподал мудрые советы, хозяйка же накрыла на стол и подала хлеб из пшеницы, яства на драгоценной серебряной посуде и вино в кувшине. Риг вновь наградил хозяев не только советами: через девять месяцев Мать родила светловолосого ребенка, чей взор был устрашающ, как взгляд змеи. Этот взор принадлежал человеку, которому суждено было властвовать над другими, ибо он был наречен Ярлом, «Вождем». Ярл рос в палатах, потрясал щитом, точил стрелы и упражнялся в метании копий и владении мечом, скакал на коне, умел натравливать охотничьих собак. Тут из лесов вновь появился Риг, который назвал Ярла сыном и стал учить его тайным рунам. Бог дал Ярлу наследные земли, но тот сам отправился через лес в соседние земли и стал покорять их в сраженьях. Своим людям он щедро раздавал сокровища, разбрасывал драгоценные кольца.

Мифологическая социология обязывала скандинавскую знать соответствовать высокому образцу: уже в XII в. оркнейский ярл Рёгнвальд Кали перечислял девять искусств, которыми он владел: ярл мог играть в тавлеи, разбирался в рунах, мог читать книги и заниматься ремеслом, скользить на лыжах, стрелять и грести, играть на арфе и слагать стихи — висы.

Настала пора женитьбы, и сваты от Ярла поехали к дому Херсира (так именовались вожди небольших племенных объединений в Скандинавии). Дочь Херсира Эрна — «Умелая» — стала супругой Ярла и родила ему детей, младший из которых звался Кон — «Отпрыск». Дети унаследовали любовь к занятиям отца, но младший ведал также руны — целебные, такие, что он мог оказать помощь при родах, волшебные, которые могли притупить меч, могучие, способные успокоить море. Он знал птичий язык и мог усмирить огонь — в знании рун юный Кон спорил с отцом и был настолько хитер, что приобрел право именоваться Ригом, по имени божественного предка. Но собственное имя юного Кона означает не что иное, как королевский титул — Конунг.

Конец «Песни о Риге» не сохранился целиком. Из его фрагментов ясно, что вещий ворон напомнил конунгу, когда тот охотился в лесу на птиц, что тому пристало воевать на коне. Ворон — птица Одина, сеятеля раздоров и битв — прокаркал, будто земли датских конунгов Дана и Данпа лучше, а дома — богаче, чем владения Кона. Понятно, что после этого Кон должен был обратить оружие против соперников…

Таинственный Риг — главный герой песни — очень похож по своим поступкам на Одина, и многие комментаторы песни полагают, что Хеймдалль по ошибке отождествлен с Ригом. Но главное в «Песни о Риге» — мифологические представления о становлении человеческого общества, которые кажутся непривычными для всех, кто знаком со средневековой «социологией». Во-первых, аристократы — конунги, ярлы и херсйры, — а не рабы должны представлять древнейшее сословие. Во-вторых, в средние века рабы вообще не имели самостоятельного сословного статуса, они были целиком зависимы от хозяев; три сословия европейского средневековья — это крестьяне, рыцари (дворяне) и священники. Их главные занятия — работа, война и молитва — признавались равно необходимыми, ибо рыцари должны были защищать телесную жизнь кормящих их крестьян, а попы — заботиться о спасении их душ. «Социология» «Песни о Риге» — мифологическая, сословия возникают как мифологическая вселенная и развиваются от грубых и хаотических форм к все более совершенным. Недаром красота и юность приписывалась лишь вождям — вечно юные боги также были последними — младшими из сверхъестественных творений. Эта первобытная теория эволюции не призывала к усовершенствованию общества: Трэль и его потомки, по виду мало отличающиеся от безобразных хтонических тварей преисподней, должны были навсегда оставаться рабами — это был рабский род. Напротив, магические знания, которыми был наделен Ярл, не были направлены на благополучие всех сословий, они демонстрировали сверхъестественное право родовой аристократии на власть.

Итак, боги наделили доделанных ими из подручного материала людей жизнью и судьбой и переместили с края света, берега моря, в центр мира — Мидгард, сделали из объектов природы носителей культуры, породили сословия и научили вождей магической мудрости. Другие человекоподобные существа — великаны и карлики — возникли сами до сотворения настоящих людей и заселили окраины обитающего мира и земные недра (Снорри поместил их вместе в Великую Швецию). Для богов настал черед обустраивать сам Мидгард. В середине мира, рассказывает Высокий, боги построили себе город и назвали его Асгард. «Там стали жить боги со всем потомством, и там начало многих событий и многих распрей на земле и на небе».

Пока речь во всех мифологических рассказах шла о том, что боги обитают на созданной ими земле. Но из слов Высокого неясно, где же все-таки расположен Асгард — в середине земли или на небе? Гюльви тоже интересовало, как можно попасть с земли на небо, и Высокому этот вопрос показался настолько наивным и неразумным, что он даже рассмеялся — ведь всем известно, что боги построили мост от земли до неба. Люди зовут его радугой. Он очень прочен, но именуется Биврёст — «Трясущейся дорогой»: мост тот подломится, когда по нему поедут на своих конях огненные сыны Муспелля перед концом света. Но Биврёст и сам пламенеет: красный цвет радуги — это пламя, которое заслоняет небо от инеистых великанов. Этот мост именуется еще Мостом Асов, потому что боги каждый день съезжаются по нему на суд в свое главное святилище. Это святилище с престолами и было построено в первую очередь для Одина и его двенадцати асов на поле Идавёлль в середине города Асгарда. «Нет на земле дома больше и лучше построенного. Все там внутри и снаружи как из чистого золота. Люди называют этот чертог Домом радости», — рассказывает Высокий. Но из этого рассказа следует, что Асгард одновременно находится и на небе, и на земле, в ее середине…

В мифологической географии много загадок, и чтобы понять, как в ней разбирались люди и боги, нужно знать весь свод мифов и учиться понимать мифологию там, где она кажется противоречивой и непонятной. К этому и стремится Гюльви, а за ним должен стремиться и современный читатель.

Читатель уже мог обратить внимание на то, что мир тьмы — Нифльхейм — был погружен в глубины Мировой бездны, преисподнюю. Но одновременно мир тьмы располагался на краю света — это там великан породил Ночь. Кромешная — внешняя — тьма со всех сторон окружала возникающий мир богов и людей, и центр этого мира становился центром космоса вообще.

Мировое дерево.

Во многих мифологиях центром мира, где сходятся земля й небо, считается гора, подобная греческому Олимпу, — на ее вершине обитают боги. В скандинавской мифологии небо и землю, помимо моста-радуги, соединяло гигантское дерево — ясень Иггдрасиль. Пророчица вёльва называет его «древом меры» или «древом предела» и вспоминает те времена первотворения, когда оно еще не проросло. Возле него и расположено главное святилище асов.

Об Иггдрасиле рассказывает любознательному Гюльви Равновысокий: «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень — у асов, другой — у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем — поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхёгг». Кажется, что этот текст окончательно запутывает читателя, который хочет разобраться в скандинавской мифологической картине мира: ведь корни дерева, с уходящей в небо кроной, должны быть в преисподней. Здесь же получается, что один тянется одновременно в бездну и Ётунхейм — северную страну инеистых великанов, а другой вообще на небо или к центру мира — к асам.

В одной из мифологических песен «Старшей Эдды» — «Речах Гримнира» — сам Один под видом старика Гримнира является на пир к тому конунгу, которого его жена Фригг обвиняла в скупости, и там рассказывает об устройстве мифологической вселенной и мировом древе. В его описании у Иггдрасиля также три корня растут в трех направлениях: под одним располагается загробный мир — преисподняя Хель, под другим обитают инеистые великаны, под третьим — люди. Если люди оказываются под корнем мирового дерева, значит, это дерево вообще перевернуто вверх корнями… В этом образе перевернутого дерева нет ничего необычного — так действительно использовали деревья в качестве колонн, подпиравших потолок жилища (такое дерево описано в «Саге о Вёльсунгах» — героях скандинавского эпоса). Но даже если представить себе, что космический ясень подпирает своими корнями небосвод, остается неясным, как они могут тянуться и до преисподней.

Здесь нам придется вспомнить о значении мифологической символики и о числе три, оно часто встречалось нам в переселенческих сказаниях германских народов. Земля делилась в них на три части тремя вождями; три бога — Один, Вили и Ве — создают всю землю; земля в представлениях древних и средневековых географов — в том числе Снорри Стурлусона — делится на три части, три континента… Этому делению земли соответствует мифологическое деление вселенной на три части — небо, землю и преисподнюю. Мифологическое сознание пыталось совместить горизонтальное деление с вертикальным — это было необходимо, чтобы совместить, сделать единым мир богов и мир людей, чтобы созданная богами вселенная не распалась. Поэтому столь странно, на современный взгляд, простираются корни мирового древа — древо предела прорастает так, чтобы охватить и объединить все пределы мира, «все миры» скандинавской мифологии. Древняя вёльва, которую пробудил Один для пророчеств, помнит древо предела еще не проросшим (или расположенным в преисподней) и не три, а целых девять корней и девять миров…

Корень мирового ясеня, который простирается к инеистым великанам, наделен особым значением для богов и людей. Инеистые великаны — первые разумные существа, появившиеся в мире, и им доступна изначальная мудрость — знание о происхождении мира. Этой мудрости ищет не только любознательный Гюльви-Ганглери, ее добивается и сам Один. Изначальная мудрость была скрыта в источнике, текущем из-под корня мирового древа в земле великанов, и им обладал мудрейший из них — Мимир (это имя родственно разным индоевропейским словам со значением «память»). Сам Всеотец Один явился туда и попросил дать ему напиться из источника, но за знания нужно было платить, и Мимир потребовал у бога его глаз в залог. Великан получил часть всевидения бога — он скрыл глаз в источнике мудрости, Один — всеведение первых существ.

Этот обмен ценностями между богами и великанами пронизывает всю скандинавскую мифологию и соединяет все миры, подобно корням мирового дерева. Но в этом обмене уже чувствуется нечто роковое и «нечистое». Дело в том, что одноглазые существа в мифах народов мира — это, как правило, не боги, а злобные демоны, нечистая сила (вроде русского Лиха одноглазого). Конечно, сам Один не был чужд демонических свойств — он был богом битв и бури, божеством неистовства в явлениях природы и в человеческих конфликтах. Но кривизна этого бога была признаком исходной ущербности, неполноценности того мира, владыкой которого он стал, убив со своими братьями первого великана. Ясеню Иггдрасилю грозили беды от хтонических монстров, грызущих его корни, — мир богов также был изначально нестабилен, он был подвластен року, судьбе, и об этом напоминал богам другой источник, что протекал у корня мирового древа на небе.

Этот источник звался Урд — его имя и означало «Судьба», «Рок». В этом источнике обитают три девы: первая носит то же имя Судьбы, Урд, вторая именуется Верданди, что значит «Становление», третья — Скульд, «Долг, Обязанность». Вместе с тем их имена означают неизбежность течения времени: имя Урд означает свершившееся, прошедшее время, Верданди — настоящее, Скульд — неизбежное будущее. Это — девы судьбы или норны, подобные греческим мойрам. Схожие с ними многочисленные женские божества или духи, которые также называются норнами или дисами, приходят к каждому новорожденному младенцу и наделяют его судьбой — доброй или злой, в зависимости от характера самого божества. Они и происходят от разных мифологических существ — одни от богов, другие от карликов (карлов, цвергов), третьи — от альвов, духов природы, наименование которых напоминает об эльфах европейских сказок и легенд. Но главные норны определяют судьбы всего мира, воплощают его прошлое, настоящее и будущее. Их происхождение таинственно, как таинственно многое, что восходит к началу времен. В некоторых песнях «Старшей Эдды» три благие девы, витающие над миром, происходят от великанов; некие три великанши явились к богам, и это стало концом золотого века, но были ли эти великанши норнами — неясно.

Мировое же дерево, растущее у источника норн, не только соединяет все миры в мифологическом пространстве, оно связует прошлое и будущее. Это мифическое время — время, отмеряемое чередованием дня и ночи, светилами, передвигающимися по небосводу в своих колесницах, — кажется безразличным к судьбам мира и человека. Это время космических циклов, время вечного повторения. Но это не так. Будущее предначертано и миру, и богам, и человеку. Это их судьба — будущее оказывается одновременно и прошлым, предопределившим грядущую судьбу. Знают о судьбах мира и его конце древние великаны и вёльвы-провидицы, обитавшие в начале времен, или норны, обитающие у начала всех миров, у корней ясеня Иггдрасиль. В судьбах, в том числе и смерти человека, сведущи те же норны, которые присутствуют при его рождении.

В верованиях многих народов души еще не рожденных младенцев обитают в ветвях мирового дерева. Древо судьбы было и родословным древом. Исландский скальд Эгиль Скаллагримсон в своей песни «Утрата сыновей» сравнивает погибшего сына с ясенем, выросшим из его рода и рода его жены, и взятым Гаутом-Одином в мир богов — к родным душам. Умершие возвращались в мир предков, к мировому дереву.

Судьбы всех существ решаются у мирового древа и воплощения всех миров сходятся у его ствола, в кроне и у корней. В его ветвях обитает огромный мудрый орел, меж глаз которого сидит ястреб; белка Грызозуб снует вверх и вниз по его стволу — она переносит бранные слова, которыми обмениваются дракон Нидхёгг и орел. Четыре оленя объедают его листву, а в «Старшей Эдде» упоминается еще множество змей, грызущих вместе с Нидхёггом его корни, а ствол ясеня подвержен гнили. Поэтому норны должны ежедневно поливать ясень из источника Урд и даже удобрять его — воду они черпают вместе с грязью, что покрывает берега. Вода этого источника священна — что ни попадает в нее, становится белым. Она настолько живительна, что ясень остается вечнозеленым. «Древо жизни вечно зеленеет», — писал Гете в Фаусте, продолжая эту древнюю германскую традицию.

Роса, стекающая с Иггдрасиля на землю, — медвяная, ею кормятся пчелы и собирают нектар. В источнике плавают два чудесных лебедя. Лебеди — волшебные птицы, в которых любили превращаться божественные девы и спутницы Одина валькирии. Весь же бестиарий — животный мир, который связан с мировым деревом, воплощает все сферы мироздания и их взаимосвязь: орел (и ястреб) обитают в поднебесье, но ищут добычу на земле, дракон — чудовище преисподней, но благодаря крыльям может достигать небес, лебеди — водоплавающие птицы; четыре оленя также воплощают четыре стороны света, как и карлики, сидящие на краю земли.

«Древо предела», растущее в центре мира и соединяющее все миры скандинавской мифологии, достигает своей кроной Вальхаллы, чертога Одина, расположенного в божественном граде Асгарде. Тут мы начинаем понимать, почему Асгард оказывается одновременно и на небе, и в центре мира: ведь его пронизывает мировое дерево. В Вальхалле оно именуется Лерад — «Укрытие». На крыше Вальхаллы стоит коза Хейдрун и щиплет листья ясеня, поэтому из ее вымени течет хмельной мед и наполняет каждодневно большой жбан, так что хватает напиться допьяна пирующим в зале Одина. Иггдрасиль — действительно питающее волшебным напитком медвяное Древо жизни. Целая роща волшебных деревьев растет в Асгарде у ворот Вальхаллы, Она именуется Гласир — «Блестящая», потому что все листья там из красного золота.

Кроме козы на крыше Вальхаллы стоит еще и олень Эйктюрнир — «С дубовыми кончиками рогов»; он также поедает листья, и с его рогов каплет столько влаги, что она, стекая вниз, наполняет поток Кипящий Котел, из которого берут начало двенадцать земных рек. Олень — священное животное, связанное с мировым деревом в самых разных мифологиях мира; эта связь бросалась в глаза творцам древних мифов не только потому, что олени питаются ветвями деревьев, но и потому, что их рога сами напоминают дерево. Рогам Эйктюрнира не случайно приписывались «дубовые кончики» — мы можем заподозрить, что сам олень в недошедшем до нас германском мифе выступал в качестве мирового дерева — ведь с его рогов начинались все мировые воды. В поздней исландской «Песни о солнце», написанной уже в христианскую эпоху, но в традициях языческой поэзии скальдов, говорится о солнечном олене, ноги которого стояли на земле, а рога касались неба.

Заметим, что не только змеи — хтонические существа преисподней, олени, воплощающие земной мир, и птицы — небесные создания в кроне мирового дерева, но и мифологические числа, связанные с мировым деревом и окружающими его существами, имеют особый смысл. Три рода животных, воплощающих три сферы мироздания, четыре оленя — четыре стороны света, двенадцать рек, текущих от мирового древа, и двенадцать богов, собирающихся на свой священный тинг под его кроной, — это не просто количественные параметры Иггдрасиля. Разгадать значение этих цифр помогает русская загадка о мировом дереве: «Стоит дуб, на дубу двенадцать гнезд, на каждом гнезде по четыре синицы, у каждой синицы по четырнадцать яиц, семь беленьких да семь черненьких». Двенадцать гнезд — это двенадцать месяцев, четыре синицы — это четыре времени года, яйца — семь дней и семь ночей в неделе. Мировое дерево в разных мифологиях воплощало не только пространство, но и время, Иггдрасиль соединял не только все миры — он был средоточием времени, соединял прошлое и будущее.

Прошлое и будущее встречалось у корней мирового древа, у источника норн. Но мифологическое время — особое время, когда будущее — судьба богов — уже известно и присутствует рядом с настоящим. Мифологическая история одновременно и завершена — ведь она уже рассказана в мифах — и открыта для будущего. Поэтому странные вещи случаются порой с мифологическими персонажами.

Один из них — Мировой змей Ёрмунганд — был порожден на свет тогда, когда творение уже завершилось. Злобный ас Локи стал отцом этого и других чудовищ, которые в конце времен атакуют Асгард и истребят древних врагов. Змей этот так вырос, что смог уместиться лишь в мировом океане, где он кольцом окружает землю, кусая собственный хвост. Поэтому он и называется Мидгардсорм — Змей Мидгарда, или Пояс мира. Но у него есть и другое название, Ёрмунганд, что означает «великий посох». Что общего между «посохом» и «поясом»?

Мы терялись бы в догадках, если бы историки не знали, что у соседей скандинавов — саксов, долго придерживавшихся языческих верований, была почитаема священной роща, что звалась Ирминсул. Там они поклонялись столпу, именуемому Ирмин, — ему оказывали особые почести по случаю побед, и хронист Видукинд отождествляет его с римским Марсом. Это значит, что столп — или священная колонна саксов — был связан с культом германского бога неба и войны Тиваца: у скандинавов он назывался Тюр. С именем Ирмин-Гермин связывают и название германского народа гермионы (ведь и в скандинавских мифах первая человеческая пара была сотворена из деревьев).

Но название этой колонны — Ирмин — родственно тому имени Мирового змея, которое и означало «великий посох» или столп — Ёрмунганд. Значит, Мировой змей был связан с мировым древом и даже был одной из его ипостасей: ведь это древо должно было объединять горизонтальное и вертикальное пространства. Ведь и сам Один, непосредственно связанный с мировым деревом — однажды он пригвоздил себя к нему копьем, — среди прочих прозвищ носил имя — Посох богов. Лишь когда в скандинавской мифологии возобладали эсхатологические мотивы — пророчества о конце света, — тогда этот змей стал по преимуществу враждебным миру чудовищем. Но и в конце времен этот змей будет связан с мировым древом: когда он поползет на сушу, то есть нарушит порядок космоса, ясень Иггдрасиль — мировая ось — содрогнется. Не Тюр, а потеснивший его Один стал богом Мирового древа.

Иггдрасиль — «Конь Одина» — и тайны мироздания.

Здесь пора вспомнить о том, что означало само имя Иггдрасиль. Игг — «Ужасный» — одно из имен самого Одина, любившего менять не только имена, но и обличье. Слово же «драссиль» в древнеисландском языке означает «конь»… О том, почему древо предела, проросшее в начале времен, получило имя высшего бога скандинавского пантеона, рассказывает особый миф. О нем поведал сам Один в речах — советах, обращенных к некоему Лодфафниру; в «Старшей Эдде» они именуются «Речи Высокого», и это имя бога заставляет вспомнить о другом Высоком, который вещал перед Гюльви в рассказе «Младшей Эдды».

Итак, бог, скрывающий свое настоящее имя (или имена) под именем Высокого, рассказывает, как он пригвоздил сам себя своим копьем к мировому дереву. Девять долгих ночей без еды и питья он висел меж ветвей того древа, корни которого были сокрыты в неведомых недрах, взирая на землю. Бог не просто осматривал весь мир с мирового дерева, он постигал его суть: число ночей, проведенных в мучительных бдениях — девять, — было равно числу миров (и корней мирового дерева) вселенной. В древнеанглийском заклинании девяти трав против девяти ядов Водан берет девять «ветвей славы» и поражает ими змея, так что тот распадается на девять частей — змеенышей; заговор повествует о происхождении ядовитых змей, и ветви мирового дерева в заговоре — оружие против сил хаоса, змея преисподней.

В «Речах Высокого» Один узнал девять песен от своих великанских предков: он познал магические руны, выпив священный мед из рук своего деда по матери — великана Бёльторна. Значит, бог путешествовал в прошлое, чтобы узнать о временах первотворения. Песни — поэтическое искусство — он смог познать, отведав меда поэзии из чудесного котла Одрерир (о меде поэзии еще пойдет речь). На земле же бог увидел магические знаки — руны, которыми можно было передавать сокровенное знание. Он потянулся за ними, поднял их и рухнул с дерева, освободившись от муки и обретя тайное знание.

Что заставило верховного бога принести себя в жертву, да еще самому себе (как поведал Один в «Речах Высокого»)? То же, что заставило его на коне спуститься в преисподнюю, чтобы там поднять из кургана вёльву — стремление к знанию прошлого и будущего, всех тайн мироздания. Сам Один — отец богов, — конечно, был причастен этим тайнам, но ему нужна была и магическая власть над миром. Такую власть давало не просто знание, а знание магическое, доступное только после прохождения мучительного ритуала; этот ритуал равнозначен был смерти, а значит, способности проникнуть на тот свет, в иные миры, увидеть и познать их. Мир был создан из тела древней жертвы — великана Имира, убитого самим Одином и его братьями; чтобы познать все тайны творения, последовавшего за этим жертвоприношением, нужно было самому принести себя в жертву на мировом дереве, откуда видны все миры.

Здесь мы и подходим к тайне имени мирового дерева — к тому, почему вселенский ясень назывался «Конем Игга». Испытательные ритуалы — или инициации — были главными в жизни древних обществ: прежде чем стать воином — взрослым мужчиной, — необходимо было пройти испытания, иногда тяжкие и мучительные (во многих религиях обряд обрезания сохранился как пережиток древних возрастных инициаций). Но самыми сложными были испытания, которые должен был пройти стремящийся к сверхъестественной мудрости, знанию тайн мира шаман или друид. Эти испытания приравнивались к смерти и воскресению шамана, уже наделенного на том свете сверхъестественными знаниями. Шаманы во многом напоминали Одина, ибо и они наделялись способностью проникать (в разных обличьях) во все миры мифологической вселенной, находить там души умерших (или умирающих). О своих странствиях они повествовали во время экстатических ритуалов, приходя в исступление — Один был богом вдохновенной, исступленной, магической поэзии (значение самого слова «шаман» — исступленный, впадающий в транс человек, близко значению имени Один).

Наконец, шаману нужен был волшебный помощник, который, наподобие сказочного Конька-горбунка, переносил бы его в иные миры. Таким помощником чаще всего представляли коня, или оленя (вспомним о роли оленя в скандинавской мифологии), но это были, конечно, не настоящие, а мифологические, точнее даже, символические животные. Главным «помощником» шаманов Северной Евразии — той области, где шаманские культы были особенно развиты, — был бубен, ударный инструмент, звуки которого сопровождали процесс камлания, путешествия на тот свет. Бубен и считался шаманским «конем». На бубне (и костюме шамана) изображалось мировое дерево с животными и птицами, в которые мог обращаться шаман, путешествующий по всем сферам мироздания. Мировое дерево открывало шаману путь во все миры, как Иггдрасиль — Конь Одина — открыл ему путь к познанию вселенной.

Ясень Иггдрасиль был не только древом предела, но и древом судьбы — недаром у его корней было жилище дев судьбы норн, а в кроне — небесной Вальхалле — валькирии, определявшие судьбу того, кто вступал в битву. Как уже говорилось, в мифах многих народов считалось, что в ветвях и листьях мирового древа обитают души нерожденных младенцев — может быть, не только судьба, но и сама будущая жизнь людей была связана с мировым древом жизни. Но Один, утвердивший свой престол главы богов у мирового ясеня, всматривался оттуда во все миры не для того, чтобы заботиться о будущих судьбах младенцев, — такой удел был у норн. Отец богов был поглощен иной гнетущей его заботой — о грядущих судьбах всего мира и самих богов: чудовища преисподней не только подгрызают корни мирового древа, они готовы вместе с великанами Утгарда и огненными монстрами Мусспельсхейма пойти войной на Мидгард и Асгард: мировое древо сотрясется, когда начнется эта последняя битва…

Царство богов в Мидгарде. Война асов и ванов.

Мир богов начался с убийства чудовищного великана; из его расчлененного тела, воплощавшего первобытный и нераздельный хаос, был создан космос — царство культуры, и боги-асы стали первыми культурными героями, изобретателями благ. Сразу после сотворения космоса, определения путей, которыми должны были двигаться светила, асы, собравшиеся на Идавелль-поле, само название которого могло значить «поле неустанной деятельности», стали строить высокие капища — те жилища богов, которые были одновременно и храмами (главным из них стал Чертог Радости, Глядсхейм, с двенадцатью престолами для асов и престолом для Всеотца, — дополняет «Старшую Эдду» Снорри).

Боги построили кузницу, создали клещи и другие кузнечные инструменты и стали ковать сокровища — так рассказывала Одину сама вёльва, вспоминавшая первые дни после творения. Божественные труды были вознаграждены играми на вечнозеленом лугу: боги играли в золотые тавлеи (род шашек), «все у них было только из золота» — это наивное описание золотого века, напоминающее о жажде богатств, к которым стремились германские варвары, дополнялось не столь уж наивным отношением к ремеслу, прежде всего — кузнечному, как к божественному делу. Огонь самого солнца в мифе раздувался кузнечными мехами — кузнецы у многих народов почитались сверхъестественными умельцами, обладающими магическими знаниями. Имя знаменитого эпического кузнеца, которому посвящена специальная песнь в «Старшей Эдде», — Вёлунд— сродни имени провидицы вёльвы: он кует сокровища и одновременно строит козни против пленившего его конунга (русское слово «козни» родственно слову «кузнь, кузнец»). Сами боги были кузнецами, но чаще этим ремеслом занимались черные альвы, та часть природных духов, что обитала в земных недрах и каменных жилищах (в одном из них исчез отправившийся на поиски Асгарда Инглинг): ведь руда и драгоценные металлы были скрыты в земных глубинах. Впрочем, и скандинавские знатные люди не брезговали кузнечным ремеслом. С кузнецами — изготовителями стихов — сравнивали и поэтов-скальдов. Ас Локи, породивший чудовищ, которые должны сгубить мир, на поэтическом языке именовался «кузнецом несчастья». Но пока еще боги пребывали в золотом веке и, казалось бы, ничто не предвещало их грядущей гибели.

Но и золотые тавлеи — игра богов — не беззаботное развлечение: ведь в этой игре всегда есть проигравший. Еще Тацит писал о том, что германцы относились к игре (в кости), как к важному делу, и азарт их доходил до того, что, проигравши все, они ставили на кон свою свободу и тело. Игра была в древности сродни поединку и гаданию о главном — жизни или смерти. Одна из величайших эпопей мировой литературы — индийская Махабхарата, «Великая битва» разразилась из-за соперничества двух божественных царских родов, один из которых проиграл другому царство. Ж. Дюмезиль сравнил эту битву с той войной — первой войной в созданном богами мире, — которая разразилась между асами и ванами — двумя родами богов в скандинавской традиции.

Из прорицания вёльвы мы не. знаем, чем закончилась божественная игра, знаем только, что золотой век длился недолго, и его конец связан с явлением трех великанш из Ётунхейма. Кто были эти великанши и как они вмешались в божественную игру — неясно; можно лишь догадываться, что они и были тремя норнами, прервавшими течение золотого века, — мир стал открыт грядущему. Тогда асы вернулись к божественным трудам, создали племя карликов и самих людей. Карлы были созданы чудесными умельцами, они научились создавать волшебные предметы, которые не под силу было сделать и самим богам; об этих волшебных вещах еще пойдет речь дальше. Затем боги наделили жизнью и сознанием Аска и Эмблю; тут и упоминаются в открытую норны, они стали «судить суд» и «выбирать жизнь детям людей».

Далее и следует рассказ о первой войне. Война началась тогда, когда в мир богов неведомо откуда явилась еще одна зловредная колдунья. Боги пронзали ее копьями и трижды пытались сжечь в чертоге Одина, но она вновь рождалась из пламени и творила волшбу колдовским жезлом, покоряя своим чародейством умы. Помимо имени Хейд — обычного прозвания ведьм, — она звалась еще и вёльвой: неясно, рассказывает ли пробужденная Одином провидица о самой себе — ведь она жила до начала времен. Но собственное имя колдуньи было Гулльвейг, и оно было символичным для всей эпохи германского варварства — от первых походов против Рима до эпохи викингов; оно значило: «Сила золота» или «Жажда золота».

Боги терпели ущерб от незваной пришелицы и, судя по прорицанию вёльвы, ущерб они связывали с кознями ванов, ибо, воссев на «троны могущества», они стали совещаться, брать ли им с ванов выкуп или стерпеть обиду. Стерпеть обиду означало страшное унижение для людей архаического общества, тем более на это не мог пойти воплощавший идеалы викингов Один. Он начал войну, метнув копье в войско ванов. Мы так и не поймем до конца, виноваты ли были ваны, или в распре из-за золота были виновны все боги — в «Прорицании вёльвы» нет описания этого сюжета, ведь древние слушатели (и сам Один) и так знали, из-за чего началась первая война. Мы можем лишь предполагать, что ваны подослали Гулльвейг к асам, ибо они были богами плодородия, изобилия и, стало быть, богатства; кроме того, они были сведущи в колдовстве. Вообще обычаи ванов были не те, что у асов; у этих богов плодородия существовал даже обычай брака между братьями и сестрами, среди «нормальных» людей и богов считавшийся тягчайшим преступлением — кровосмешением. Сам Ньёрд был женат на сестре, и его детьми были Фрейр и Фрейя.

В распре с этим странным родом богов потерпели поражение асы, стены Асгарда рухнули, но боги заключили мир и обменялись заложниками. Обряд, который совершили боги, заключая мир, кажется нелепым и мало аппетитным: асы и ваны подходили к чаше, плевали в нее, а чтобы этот труд и знак мира не пропал втуне, поясняет Снорри в «Младшей Эдде», они сотворили из слюны человека и прозвали его Квасир. Имя этого существа проясняет для нас суть ритуала: это имя родственно русскому слову «квас» и означает легкий хмельной напиток. Слюна была естественным ферментом, необходимым для, брожения хмельного питья. Значит, асы и ваны не просто плевали в сосуд, они готовили питье для пира, который и должен был закрепить мир. Пир — священное действо у германцев, затеять распрю на пиру считалось преступлением. «Пир на весь мир» должен был состояться после первой мировой войны — войны между асами и ванами.

Мифы древней Скандинавии

Боги сделали из деревьев людей и дали мужчине и женщине имена: Аск — Ясень и Эмбля — Ива. От них и произошел людской род, который боги поселили в стенах Мидгарда.

Мужская и женская деревянные фигурки из святилища в Шлезвиге. Ранний железный век.

Мифы древней Скандинавии

Вполне реалистическое изображение викинга вырезано древним умельцем из лосиного рога.

Мифы древней Скандинавии

На памятном камне с острова Готланд изображены битвы эйнхерпев.

Один из фризов изображает бой между пешим войском, во главе которого видна женская фигура валькирии, и экипажем корабля.

Выше — сцена жертвоприношения с изображением повешенного на дереве.

Мифы древней Скандинавии

Резьба на портале деревянной норвежской церкви XII века в Урнесе сохранила образ оленя, грызущего ветвь мирового дерева.

Мифы древней Скандинавии

На руническом камне с острова Готланд изображена ладья, переносящая умерших через волны загробного потока.

Квасир же стал мудрейшим человеком, и не было вопроса, на который он не мог бы ответить — а такая способность, как мы уже знаем, более всего ценилась средневековыми скандинавами. Квасир остался у асов — стал заложником мира.

Заложниками вообще должны были стать «лучшие люди», говорится в «Саге об Инглингах», и они должны были получить почетные места в своих новых обителях. От асов к ванам пошли Хёнир (о нем, добавляет Снорри в «Саге об Инглингах», асы сказали, что он будет хорошим вождем) и Мимир, от ванов в Асгарде поселились Ньёрд (прозванный Богатым, как уточняет Снорри), Фрейр. Вместе с братом в Асгарде оказалась и Фрейя. Но странная и даже страшная судьба ждала часть этих заложников. Мимир и Квасир считались мудрейшими среди асов и ванов. Когда Хёнир получил в Ванахейме (Жилище Ванов) причитающееся ему место вождя, Мимир стал его советником. Но когда Мимира не было рядом с Хёниром на тинге — собрании ванов, тот не мог сам принять решения. «Пусть решают другие», — говорил этот ас. Тогда ваны заподозрили, что асы обманули их и Хёнир не такой уж хороший вождь. Их гнев пал на невиновного Мимира, но такова судьба заложников: ваны отрубили Мимиру голову и отправили ее к асам. Тогда Один взял голову Мимира, набальзамировал ее и произнес заклинание, так что голова ожила, и бог мог беседовать с ней о судьбах грядущего.

Мы уже знаем, что Один умел оживлять мертвецов — он поднял из могилы вёльву, чтобы узнать о конце света. Создания, жившие в начале времен, как вёльва, обладали и тем знанием об их конце, каким не мог владеть Один, рожденный позднее; значит, и Мимир был, скорее, первобытным великаном, чем богом из асов, — отсюда его необычайная мудрость. Другой миф об Одине обнаруживает эту древнюю и даже враждебную богам природу Мимира. Мы помним, что Мимир был хозяином источника мудрости, который течет у корней ясеня Иггдрасиль. Один хотел напиться из источника, но Мимир потребовал в залог у бога его глаз и скрыл его в своем источнике. Может быть, из-за этого залога и сам Мимир оказался в заложниках у ванов и поплатился головой, но и Один ради мудрости, внутреннего, глубинного прозрения лишился части зрения внешнего.

Так или иначе, гибель Мимира не привела к очередной распре между асами и ванами. Согласно «Саге об Инглингах», Один сделал Ньрда и Фрейра жрецами у асов, так что они стали богами — днями, равными асам. Жрицей стала и Фрейя, которая научила асов колдовать. Но судьба еще одного заложника оказалась не менее драматична, чем судьба Мимира. Квасир много странствовал по свету и учил людей мудрости. Но два зловредных цверга-карлика, Фьялар и Галар, заманили его в гости, чтобы поговорить с глазу на глаз, и там убили. Мы уже знаем, что отправившийся в гости к карликам — хтоническим тварям — может пропасть, но здесь карлы решились на страшное преступление — убийство гостя. Чтобы решиться на такое и вступить в конфликт с богами, нужно было мечтать об обретении сверхъестественных ценностей. И карлики обрели такую ценность: кровь Квасира, смешанную с медом, они слили в две чаши и котел, прозванный Одрерир. Это имя значило «Приводящий дух в движение» и, стало быть, относилось к самому напитку, а не только к сосуду. Этот напиток и получил название «меда поэзии», ибо каждый, кто пробовал его, становился скальдом или ученым. «Наука» в те времена не была отделена от поэзии, знание о мире было мифологическим, а значит, поэтическим знанием, знанием священных преданий и магических заклинаний. Магия вообще оказывалась в древнем обществе сродни науке, ибо в представлении людей того времени позволяла овладеть тайнами материального мира, подчинить его себе. И в средние века поэзия, риторика были непременными предметами высшего образования: недаром сам рассказ о «меде поэзии» включен исландским ученым Снорри в раздел «язык поэзии» — часть «Младшей Эдды».

Преступные карлы завладели священным напитком и, чтобы скрыть преступление, сказали асам, что Квасир сам захлебнулся в собственной мудрости, «ибо не было человека столь мудрого, чтобы выспросить у него всю мудрость». Мы видим, что эти Хтонические твари оказались тут же наделенными языком метафор — Квасир, сам бывший воплощением напитка, содержавшего мудрость богов, действительно погиб (захлебнулся) в другом напитке, изготовленном из его крови. Это было только начало мифологической истории меда поэзии — он еще должен оказаться во власти великанов, потом, у Одина, а уж бог поделится им с людьми…

Но уже сейчас можно заметить, что отношения между разными родами мифологических существ — богов, карликов, великанов — строились на основе обмена ценностями и злодеяниями: к асам была подослана Гулльвейг, Один обменял глаз на способность провидения и получил от ванов голову Мимира. Этот обмен был связан с конфликтами и жертвами: жертвоприношение становилось и основой культа скандинавских богов.

Война асов и ванов закончилась тем, что главные ваны оказались в Асгарде. Снорри в ученой «Саге об Инглингах» помещает собственное «Жилище ванов» — Ванахейм — за Доном-Танаисом, в Азии, но эта ученая конструкция призвана приблизить страну ванов к Асгарду, расположенному на месте Трои. Там, в Азии, по рассказу Снорри, асы и ваны разоряли свои страны в первой войне, и некоторые ученые даже видят в этом рассказе отзвук событий Великого переселения народов. В действительности об этих событиях повествуют не мифы, а эпос, о котором будет рассказано дальше. Миф же продолжает рассказ о временах первотворения — о том, как после войны были разрушены стены Асгарда и нужно было заново строить крепость богов.

Строительство Асгарда.

Боги устроили свой срединный мир — Мидгард — и возвели Вальхаллу, чертог Одина, но им нужна была каменная крепость, ибо враждебные племена горных и инеистых великанов из Утгарда хотели захватить царство богов и людей. И тут к богам явился некий каменщик, который и взялся построить за три полугодия такую крепость, что ее не смогли бы взять великаны. Сам строитель должен был быть исполином: средневековые люди, глядя на древние крепости, верили, что их воздвигали из каменных глыб великаны — недаром они назывались циклопическими сооружениями. Эти крепости приписывались одноглазым монстрам — циклопам, которые были в состоянии не только двигать, но и перебрасывать каменные глыбы (обычное занятие великанов в европейском фольклоре).

Итак, сам явившийся к богам строитель был великаном. И за работу он потребовал немалую плату — богиню Фрейю в жены да солнце и месяц в придачу. Такая плата для богов была не лучше войны, и строитель явно рассчитывал на то, что враждовать с великанами лишенные крепости асы не могли; кроме того, самый могучий ас Тор как раз был на востоке, в Утгарде, и сражался там с великанами. Боги собрались на совет и решили сделать задачу строителя трудновыполнимой. Каменщик должен был построить крепость за одну зиму, и, если первым летним днем (а год у скандинавов делился на две половины — летнюю и зимнюю) строительство не будет завершено, великан не получит никакой платы. Работать же строитель должен без помощников. Тогда великан стал требовать себе коня Свадильфари. Хитроумный ас Локи посоветовал богам принять это условие.

Великан принялся за работу первым же зимним днем, а ночью его конь возил огромные глыбы, делая больше самого каменщика. Асы дивились на такую работу, но договор был скреплен многими клятвами, нарушить которые асы не могли. За зиму было построена высочайшая стена, ее невозможно было взять, приступом. До лета оставалось лишь три дня, и нужно было построить одни только ворота. Боги заняли свои священные сиденья и стали совещаться на тинге — ведь приходилось отдать великану Фрейю и лишить небо светил. Асы решили, что виноват во всем коварный советчик Локи и его следует предать смерти, если он не помешает каменщику-гиганту. Струсивший Локи поклялся, что он помешает каменщику выполнить условия богов. Он выполнил свою клятву самым постыдным с точки зрения божественной (и человеческой) морали образом.

Когда тем же вечером строитель Асгарда отправился за камнями со своим конем — чудесным помощником, откуда ни возьмись, со ржанием прискакала кобыла: в нее обратился Локи. Жеребец каменщика, порвав удила, пустился за кобылой, великан бросился догонять своего рабочего коня, но тот продолжал преследовать волшебную кобылицу. Увидев, что его обманули, строитель пришел в ярость, обнаружив свой нрав горного великана (не зря он мог таскать скалы). Но и боги, увидев, что великан готов первым нарушить договор, призвали Тора. Тот явился со своим молотом Мьёлльниром и, несмотря на принесенные богами клятвы, размозжил великану череп. Так, говорится в «Младшей Эдде», великан не только не получил обещанной платы, но и не смог вернуться в свою Страну великанов: Тор отправил его в преисподнюю, Нифльхель.

Но этим не закончилась история строительства Асгарда, и даже не ради этого благополучного конца она была рассказана Снорри; рассказ должен был ответить на вопрос любопытного Ганглери о том, откуда взялся лучший конь, — принадлежащий Одину восьминогий Слейпнир. Его принесла та самая кобыла, в облике которой Локи отвлекал трудолюбивого коня Свадильфари.

Скандинавский пантеон.

Пришла пора назвать богов Асгарда по именам, но сделать это сложно, потому что к асам могли причисляться вообще все боги, особенно те ваны, которые поселились в Асгарде как заложники. Тем не менее в «Младшей Эдде» перечисляются двенадцать асов (священное число), к которым относятся уже известные нам верховный бог Один, громовержец Тор, о них повествуют многочисленные мифы и еще не раз пойдет речь.

Меньше мифологических сюжетов связано с именами Ньёрда, Тюра, Браги, Хеймдалля, Хёда, Видара, Али (или Вали), Улля, Форсети, Снорри дает им краткие характеристики.

Бог плодородия Ньрд, связанный, как мы говорили, с древнегерманским культом близнецов и родитель божественных близнецов — Фрейра и Фрейи, был воплощением водной — морской — стихии. Имя его жилища — Ноатун, «Корабельный двор», расположенный одновременно на небе и на берегу моря, — свидетельствует о том, что этот бог — владыка моря, ему подчиняется также ветер и даже огонь, он — покровитель мореплавателей и рыбаков и распределитель морских богатств. Но у него сосредоточиваются и земные богатства, недаром его имя напоминает имя древнегерманской богини земли Нерты: этими богатствами и землями Ньрд может наделять тех, кто просит его об этом. Он назван «третьим асом» у Снорри, в «Саге об Инглингах» Ньрд наследует самому Одину и правит шведами, у которых царит мир и урожай, так что шведы стали верить, будто Ньрд дарует богатство во всем. Но по происхождению Ньрд — из рода ванов и должен вернуться к своим сородичам перед концом света.

Судьба заложника преследует Ньрда и у асов: когда боги убили проникшего в Асгард великана Тьяцци, его дочь Скади облачилась в кольчугу и шлем и отправилась мстить за отца. Асы предложили ей выкуп, и та потребовала, чтобы те дали ей в мужья прекраснейшего из богов. Самым красивым считался сын Одина Бальдр, но боги поставили перед разборчивой невестой трудную задачу — узнать жениха, глядя только на его ноги. Скади не угадала и выбрала Ньрда. Но и у нее была своя трудная задача для асов — они должны были рассмешить горюющую по отцу великаншу. За дело взялся загадочный и коварный ас Локи, он привязал один конец веревки к бороде козы, другой — к своей мошонке. Подпрыгивая и крича от боли, Локи свалился на колени Скади, и та, не выдержав, рассмеялась. Мир был заключен, а великанша-Несмеяна должна была выйти за Ньрда. В заключение Один взял глаза Тьяцци и забросил на небо, где они стали звездами; глядя на эти звезды, люди должны были вспоминать всю историю, приключившуюся в Асгарде. Такая концовка характерна для многих мифов; достоверность всего рассказа должны были подтвердить реально существующие — пусть даже на небесах — вещи и явления: мифы о происхождении этих вещей называются этиологическими.

Но история Ньрда и Скади не закончилась этими комическими и этиологическими эпизодами, она переросла в настоящую романтическую драму. Великанша хотела поселиться в жилище отца в горах, в Трюмхейме, Ньрд же не хотел оставлять морской Ноатун. Супруги договорились было, что каждые девять дней они будут менять жилище, но, вернувшись однажды с гор, Ньрд признался, что не может сменить крик лебединый на вой волков. Скади же, напротив, не давали покоя птичьи крики, и она вернулась в горы…

Не всякое столкновение богов, великанов и, прочих чудовищ кончалось миром. Следующий упомянутый Снорри ас Тюр, некогда бывший верховным богом у германских племен Европейского континента, должен был поплатиться собственной рукой за такое столкновение. Великанский волк Фенрир рос в Асгарде, и боги прознали, что в конце времен он поглотит самого Одина. Чтобы отдалить конец света, асы решили связать волка, но тот рвал все путы, которые боги пытались (якобы в шутку) надеть на него, пока они не приготовили магических пут Глейпнир. Фенрир заподозрил неладное и согласился на продолжение игры только в том случае, если в пасть ему один из богов положит свою руку. На это согласился храбрейший из асов — Тюр. Волк оказался связанным, но бог лишился правой руки (это место называется «волчий сустав» — делает этиологическое дополнение к своему рассказу Снорри).

Это увечье было не менее символичным для богов, чем кривизна Одина. Тюр был не просто храбрейшим из асов — он был богом права, справедливой войны, его следовало молить о победе (что и делали в древности саксы и другие германцы на Европейском континенте). Но победа над Фенриром, достигнутая при посредстве магии и обмана, была не вполне справедлива. Поэтому, свидетельствует Снорри, Тюра не зовут миротворцем. Там, где бог права лишен правой руки — а представление о праве, правде и правой стороне (правой руке, которую поднимают при клятве) взаимосвязаны в древнем законодательстве — не может быть справедливого и вечного мира. И боги знали это, ожидая своей судьбы — конца света.

Одна из песен «Эдды» проговаривается о том, что сам Тюр был не сыном Одина, а потомком мудрых великанов, живших на краю света. Имя этого древнего бога стало наименованием богов вообще, и сам потеснивший его Один именуется Тюром асов, или Тюром победы.

Не все асы были непосредственно связаны с мрачными событиями, предвещающими конец света. Мудрый Браги славится искусством слова, его именем называют саму поэзию и великих поэтов-скальдов. Современные ученые считают даже, что сам этот бог — обожествленный исландский скальд IX века Браги Старый, но, как это часто бывает с мифологическим персонажами, неясно, то ли имя бога произошло от первого скальда, то ли скальд был поименован в честь самой поэзии. Однако не Браги, а сам Один оставался главным богом поэтов и источником поэтического вдохновения.

Хеймдалль, «белый» или «светлейший ас», назван стражем богов, вёльва же, как мы уже говорили, именует людей детьми Хеймдалля. Странный миф повествует о том, что он был рожден от девяти матерей — сестер. Этот мотив может восходить к тем, первобытным временам, когда племя делилось на две половины, из которых брали жен и мужей; тогда все жены были сестрами, а их дети — общими детьми. Но важнее для нас число девять: в «Песни о Хюндле» в «Старшей Эдде» перечисляются имена его матерей — «Шумящая», «Бушующая», «Губительная» и т. п., — которые показывают, что речь идет о волнах с их девятью валами. Но это число, как мы видели, составляет и число миров мифологической вселенной. Недаром в той же песни говорится, что Хеймдалль взял силу земли, студеного моря и силу кабаньей жертвенной крови. Стражу богов нужна была такая тесная связь со всеми мирами — ведь днем и ночью он должен был видеть все вокруг: не приближаются ли полчища чудовищ, чтобы разрушить мир богов и людей. У него такой тонкий слух, что он слышит, как растет трава и шерсть на овцах, этот слух хранится, как и зеница Одина, под мировым древом. Снорри приводит его мифологические прозвища: Круторогий и Златозубый. Золотые зубы в мифе — не первое свидетельство протезирования, а напоминание о золотом веке, когда у богов-асов все было из золота. И конь Хеймдалля именуется Золотая Челка. Но прозвище «Круторогий», видимо, не свидетельство зооморфных черт этого божества. Главным атрибутом и символом Хеймдалля был сигнальный рог Гьяллархорн («Громкий рог»), бог должен вострубить в этот рог перед концом времен, и его звук будет слышен всем мирам. Впрочем, этот рог оказывается и питьевым — Хеймдалль и Мимир пьют мед из этого рога; значит, Гьяллархорн имеет отношение к источнику мудрости; вёльва говорит Одину, что он спрятан под корнями Иггдрасиля. Так или иначе, страж богов имеет отношение к мировому дереву. Его жилище Химинбьерг («Небесные горы») расположено у моста Биврест, где он соединяет небо и землю. Это расположение не должно удивлять нас — ведь мировое дерево растет там, где соединяются все миры. Вообще имя «Хеймдалль» истолковывается некоторыми учеными как обозначение мирового дерева. Его другой атрибут — меч, которым бог будет сражаться в конце времен с предводителем чудовищ Локи.

Хёд упоминается Снорри как слепой ас огромной физической силы. Слепота — знак ущербности, который не свидетельствует о добрых функциях этого аса. Так и случилось — Хёд стал случайным убийцей доброго бога Бальдра.

Об асе Видаре известно лишь, что он молчалив и силен, почти как бог Тор, — асы уповают на его силу. У него странный атрибут — толстый башмак; это доказательство древней связи с хтоническими или, во всяком случае, демоническими существами, хромыми или одноногими. Действительно, Видар — сын Одина и демонической великанши Грид. Но боги не напрасно рассчитывают на его силу — в последней битве он разорвет пасть Фенриру, наступив ему на челюсти своим башмаком.

Вали (или Али) — сын Одина и богини Ринд — известен как меткий стрелок. Ему суждено отомстить за сводного брата Бальдра и убить Хёда, хотя самому асу исполнится тогда лишь один день. Он, как и Видар, должен пережить конец света и стать «обитателем отчего пепелища» (таковы их кеннинги у Снорри).

Еще большей меткостью славится ас Улль. Он — сын богини Сив и пасынок Тора, покровитель охотников, и сам ходит с луком на лыжах, но владеет всяким оружием (один из его кеннингов — «ас щита») и военным искусством. Его следует призывать в поединках. Один рассказывал в «Речах Гримнира», что Улль поставил свои палаты в долине Идалир, это имя означает «Долины тисов», что не случайно — из этого дерева делали и лыжи, и луки. Об этом боге известно мало, но в языческие времена он пользовался особым почитанием, о чем свидетельствуют многочисленные названия урочищ с его именем.

Странная история, рассказанная Саксоном Грамматиком, позволяет догадываться о тех исторических переменах, которые происходили в скандинавском пантеоне. Согласно этому датскому хронисту, Один правил не в мифической Трое, а в Византии (Константинополе), надолго отлучаясь из Царьграда. Этим и пользовались авантюристы, стремящиеся занять пустующий престол. Один из них носил имя Оллер, и оно напоминает имя Улля. Его сторонники именовали Оллера Одином, но когда в Византию возвратился настоящий Один, Оллер был изгнан и бежал в Швецию. Там он попытался вернуть себе упущенную славу, но, несмотря на колдовские умения, был убит данами. Саксон повествует о его чудесной способности пересекать моря без корабля на волшебной кости с нанесенными на нее магическими рунами. Это костяные коньки, сближающие Оллера с образом лыжника Улля. Должно быть, этот рассказ средневекового книжника отражает предания о древнем культе Улля, вытесненном культом Одина.

Форсети означает по-русски «Председатель»; он действительно председательствует на тинге богов и вершит справедливый суд в своих небесных палатах с золотыми столбами, именуемыми Глитнир. Он — сын Бальдра и Нанны — относится уже к третьему поколению богов.

Наконец, Снорри причисляет к двенадцати асам Локи, которого называют позором богов и людей. Боги часто попадали из-за него в беду, но мы уже видели, что он мог и выручать их при помощи своей изворотливости. Он стал предводителем чудовищ хаоса, и в основном речь о нем будет идти ниже.

Хёнир и Мимир не названы среди двенадцати асов — они оказались в заложниках, зато к асам причисляется иногда Фрейр. Забыты и братья Одина Ве и Вили, но их деяния относятся к временам первотворения (или пребывания асов в Азии). К асам относятся также сыновья богов — Бальдр, сын Одина, Моди и Магни — сыновья Тора.

«Младшая Эдда» перечисляет и четырнадцать богинь — это асиньи Фригг, жена Одина, Сага, Эйр, Гевьон, Фулла, Фрейя, Сьевн, Ловн, Вар, Вёр, Сюн, Хлин, Снотра, Гна. О большей части богинь в мифах ничего не говорится. Главные женские персонажи скандинавской мифологии — Фригг и Фрейя, попавшая к асам вслед за своим братом Фрейром; редко упоминаются Гевьон и Фулла, зато в мифологических распрях участвуют жены богов: златовласая Сив — жена Тора, Идунн — жена Браги, хранящая молодильные яблоки, Скади — жена Ньрда.

Фригг названа славнейшей из богинь. У германцев она именовалась Фрия — «Возлюбенная». Известно, что ее отцом был некто Фьергюн, и только по его имени, означающему «Скала», «Возвышенный скалистый берег», можно предполагать, что Фригг была одним из древних космических созданий. От их брака с Одином произошел род асов — во всяком случае, такова «официальная» версия Снорри, но реальность, даже в мифологических династических браках, всегда сложнее. Ее двор чудной красоты зовется Фенсалир («Болотные палаты»). Она — покровительница брака, семейного очага и деторождения, и в этом ее божественной роли близки функции Фрейи, богини плодородия. Как супруга Отца богов Фригг отличается от любвеобильной Фрейи, но Снорри рассказывает в «Саге об Инглингах» об эпизоде, который произошел еще в Асгарде-Трое. Один надолго отлучился из своего царства, и тогда его братья Ве и Вили стали делить его наследство и оба женились на Фригг. Возвратившийся Один вернул себе жену, но зловредный Локи запомнил этот проступок и во время затеянной им перебранки на пиру богов обвинил Фригг в распутстве. Дело, конечно, не в распутстве Фригг (мы помним, что в этом ее обвинял и датский хронист Саксон Грамматик), а в той архаической форме брака, согласно которой несколько братьев могут быть мужем одной жены (т. н. полиандрия). Сам Один (как Зевс и прочие небесные боги других мифологий) в своих странствиях не хранил верности Фригг, поэтому в поэтических кеннингах она именуется «соперницей» подруг своего мужа — Ёрд, Ринд, Гуннлёд и Грид.

Фригг знает все судьбы людей, но не пророчествует о них — ведь она не вёльва, которую можно заклинаниями принудить к прорицаниям, а владычица богов. Но знание всех судеб не может отвратить предписанного норнами: Фригг пыталась уберечь от смерти и своего сына Бальдра, взяв заклятие от всех существ на земле (но упустила лишь ставшим погибельным побег омелы — ведь из этого растения нельзя сделать оружия). В древнейшем памятнике германской магической поэзии, называемым вторым Мерзебургским заклинанием и относящемся к X веку, Фрия-Фригг с сестрицей Фоллой (Фуллой), другими богинями и самим Одином-Воданом произносит заговор, чтобы вылечить вывихнутую ногу жеребца, на котором ехал Фол-Бальдр: боги не зря беспокоилась о коне Бальдра, ибо конь — вещее животное, предсказывающее несчастную судьбу хозяина.

Супруга Одина может соперничать с богом из-за своих любимцев (как соперничали греческие Зевс и Гера), каковыми были лангобарды в рассказе о происхождении их имени, и молодой Агнар в «Речах Гримнира»: женское коварство Фригг помогало им, даже если сам глава пантеона был на стороне их противников.

Асинья Сага имеет свой собственный чертог Секквабекк («Погруженная скамья»), но в «Речах Гримнира» она оказывается рядом с Одином, где они каждый день пьют из златокованых чаш. Имя богини созвучно названию исландских эпических рассказов — саг, но значение его иное, полагают, что оно означает «провидица». Может быть, это имя — эпитет Фригг, и тогда Одина нельзя упрекать в двоеженстве (впрочем, этот бог во многих отношениях был вне обычных моральных норм).

Асинья Эйр, чье имя значит «Пощада», «Милость», считается лучшей врачевательницей. Из Мерзебургского заклинания мы знаем, что магическим врачеванием занимались также Фригг и прочие богини.

О Гевьон («Дающей») Снорри говорит, что она — юная дева, и ей прислуживают те, кто умирает девственницами. Значит, покой Гевьон служит и загробным пристанищем. Умершие до замужества — не избывшие своего жизненного срока — обычно наделялись особой судьбой после смерти (в восточнославянских верованиях они становились русалками). Но в рассказах Снорри Гевьон совершает отнюдь не девичий подвиг. «Видение Гюльви» начинается с того, что к этому шведскому конунгу является некая странница из рода асов; сам Один, говорится в «Саге об Инглингах», послал ее на север в поисках земель. Гевьон своими рассказами о богах так поразила Гюльви, что тот пообещал ей дать земли в своих владениях. Сам Гюльви, как мы знаем, был не прост, и дал Гевьон трудную задачу — пообещал столько земли, сколько утащат четыре быка за день и ночь. Тут выясняется, что трудная задача вполне по плечу этой «девице»: она берет четырех богов с севера из Страны Великанов (тунхейма), а быки эти оказались ее собственными сыновьями, рожденными от великана (Гевьон не тратила зря времени в своих странствиях). Асинья запрягает быков в гигантский плуг, и те отхватывают огромный кусок земли в Средней Швеции: с тех пор там образовалось большое озеро Меларен (на нем располагался торговый порт викингов Бирка, оттуда начинался путь «из варяг в греки»). Быки потащили землю в море, пока Гевьон не создала из нее остров Зеландию (об этом рассказал в своей поэтической висе сам Браги Старый). Мы видим, что боги продолжали дело творения — творения ландшафта — и после сотворения мира; в мировом фольклоре это было под силу только великанам, и Гевьон использовала своих великанских сыновей. Современного читателя может уже не удивить то, что эти сыновья в мифе приняли обличье быков; скорее, может удивить то, что Гевьон осталась у Снорри юной девой. Впрочем, мы уже знаем, что браки между богами и великанами — малоперспективное дело; брак в тунхейме, за пределами своего мира, Асгарда, — неправильный брак, и Гевьон вполне могла считаться девицей. Правда, тот же Снорри рассказывает, что она вышла-таки замуж на созданном ею острове, и мужем богини стал сын Одина Скьёльд. От этого брака пошел род датских конунгов Скьёльдунгов. Гевьон, как и Фригг, известны судьбы всех живущих.

Следующая асинья у Снорри — тоже юная дева Фулла. Ей, конечно, более пристало это звание, ибо она — служанка Фригг, носящая за ней ларец и хранящая ее обувь. Как камеристке, ей ведомы и сокровенные помыслы Фригг. Она ходит с распущенными волосами и на голове носит золотую повязку — символ принадлежности к богам, а золото в поэтических кеннингах именуется «повязкой Фуллы». Напомним, что в Мерзебургском заклинании Фолла не служанка, а сестра Фрии-Фригг, сведущая в целительных заговорах. Ее участие в заговоре не случайно, так как само имя Фулла, Фолла означает «Полнота», «Изобилие» — она призвана восполнять потери и излечивать больные члены.

Имя асиньи Сьевн похоже на древнеисландское слово «любовь», и ее заботой считается склонять к любви сердца мужчин и женщин.

Заботы Ловн также связаны со значением ее имени, оно близко словам «позволение» и «славить». Она благосклонна к мольбам людей, которые не могут соединить свои судьбы, и добивается у Одина и Фригг позволения на их любовь, за что ее славят люди.

Имя асиньи Вар похоже на слово со значение «обет», и Снорри говорит, что она подслушивает клятвы и обеты, которыми обмениваются влюбленные. Неясно, имела ли Вар отношение к прочему собранию богинь любви, но слово «варар» — обет — сохранилось в совершенно ином, воинском контексте, к нему восходит слово «варяг», воин, принесший присягу.

Асинья Вёр, пишет Снорри, умна и любопытна, и от нее ничего не скроешь, недаром ее имя значит «Сведущая».

Заботы асиньи Сюн далеки от любовных тайн; ее имя значит «Опровержение, отказ», и к ее помощи прибегают тяжущиеся на тинге, когда нужно опровергнуть речи противников. Она же сторожит двери в палате от незваных гостей.

Асинья Хлин — «Защитница» — должна охранять тех, кого Фригг хочет спасти от опасности.

Имя тринадцатой асиньи Снотра означает «Мудрая», и это имя может в равной мере относиться к сдержанным и мудрым людям — и мужчинам и женщинам.

Четырнадцатая богиня Гна также относится к свите Фригг, та посылает ее с поручениями в разные страны. Для этого ей нужен чудесный конь, скачущий по воздуху и воде, его имя Ховварпнир, «Выбрасывающий копыта». В одной висе говорится, как боги земного плодородия — ваны — изумились, увидев полет Гны: им было несвойственно летать по воздуху.

Действительно, умение летать было необходимо обитателям небесного Асгарда — они должны были знать, что делается во всех мирах. Неслучайно полет валькирий — воинственных дев Одина — стал одним из волшебных мотивов Рихарда Вагнера, а память о «Дикой охоте» — проносящейся в рождественских бурях свите Одина-Вотана — сохранилась в фольклоре народов Европы.

Но не только скачущие по воздуху девы входили в число богинь Асгарда: к богиням относили Землю — Ёрд, мать Тора, и Ринд — известная лишь как мать Вали, мстителя за Бальдра, и Биль — воплощение времени, и Соль — деву-Солнце. Об их почитании как богинь почти ничего неизвестно. В Мерзебургском заклинании некая «Синтгунт с Сунною-сестрицей» произносят лечебный заговор вместе с другими богами; Сунна — это Солнце, Сингунт — неизвестная германская богиня, чье имя иногда трактуется как «Выезжающая на путь войны», что сближает ее с валькириями, но не с солнцем.

Богиня Сив, жена громовержца Тора, также связана с девами судьбы, если судить по значению ее ймени, оно связано с представлениями о роде. Богиня прославилась своими золотыми волосами (золото в поэтических кеннингах называется волосами Сив), которые она получила благодаря гнусным забавам Локи. Тот как-то обрезал все волосы Сив. Конечно, Тор пришел в ярость, и Локи, испугавшись, что громовник переломает ему кости, пообещал заставить черных альвов сделать Сив золотые волосы, которые росли бы как настоящие. Злые шутки Локи часто неожиданно для него самого оборачивались благом для богов, и услужливые карлики — сыновья Ивальди — изготовили не только золотые волосы, но и волшебный корабль для Фрейра, и копье для Одина.

Богинь насчитывается больше, чем богов, но неясно, все ли они были действительно почитаемы скандинавами — имели собственный культ, или Снорри мог выдать поэтические эпитеты за мифологические персонажи. Кроме того, богини сливались с многочисленным классом «низших» женских духов или божеств — персонификаций человеческой судьбы — дисами, норнами и валькириями. Дисы — существа, помогавшие при родах (у славян они назывались рожаницами), были связаны с культами Фригг и Фрейи, как и большая часть других женских персонажей скандинавского пантеона. Сама Фрейя именовалась «дисой ванов» (это имя — Ванадис — было использовано для обозначения химического элемента ванадий). Мифологические существа, связанные с рождением — началом жизни человека (как и существа, связанные с началом мира), — должны быть сведущи и в том, что произойдет с ним в жизни — в его судьбе. Поэтому богини и дисы знают судьбы людей, а норны у корней мирового древа — судьбы всего мира.

Еще два божественных существа, не относящиеся ни к асам, ни к альвам, ни к ванам, почитались в скандинавской мифологии: это морской великан Эгир и его супруга Ран. Эгир — единственный великан, у которого сложились мирные отношения с богами; он именуется «гостем богов», то есть является званым на их собрания (в отличие от незваного строителя Асгарда и прочих великанов). Боги также собираются у него на пир, и пиршество это почитается священным. Яства и питье сами появляются на пиру у Эгира. Пиршественная зала Эгира в морских глубинах освящается золотом, и золото именуется на поэтическом языке «огнем, светом или сиянием Эгира, Ран или дочерей Эгира». Сам Эгир — воплощение морских глубин; об этом свидетельствуют в «Языке поэзии» кеннинги моря — «гость богов», «муж Ран», даже «пасть Эгира»: она заглатывает тонущие корабли.

Снорри относит Ран к асиньям и, может быть, это единственный счастливый брак между великаном и невестой из божественного мира. Сама Ран ловит своей сетью всех людей, утонувших в море. «Сага о Фритьофе» рассказывает, как во время страшного шторма на море герой велел раздать экипажу своего корабля золото, чтобы не с пустыми руками явиться к Ран. Значит, жилище Эгира предназначено для умерших в море, служит им загробным миром.

У Эгира и Ран девять дочерей — морских богинь; возможно, это и есть те девять сестер-волн, что породили загадочного стража богов Хеймдалля. Но девять дочерей исландская «Песнь о Солнце» приписывает и Ньёрду — тоже морскому богу.

В поздней саге о древних временах — «Саге о Тидреке Бернском», готском короле Теодорихе, рассказывается о некоей морской женщине, которая, впрочем, встретилась герою саги на суше. Это был конунг Вилькин, мифический властитель всей Восточной Европы. Однажды в полном одиночестве он углубился в лес, где встретил неведомую красавицу и добился ее любви. Эта дева явно не относилась к человеческому роду: лес не место для нормального брака. И наш герой вскоре убедился в этом, когда вернулся к своим кораблям и отплыл при попутном ветре. Тут из моря и показалась чудовищная женщина, ухватившая корабль Вилькина за корму, и конунгу ничего не оставалось, как пригласить великаншу к себе в страну, где обещал принять ее с почестями, лишь бы она отпустила корабль.

Это морское чудище могло принимать вид привлекательной женщины на суше, и через некоторое время к Вилькину явилась его случайная подруга, которая ждала ребенка. Она родила мальчика, но не захотела оставаться на суше и исчезла.

Этот рассказ о русалке имеет длительные последствия в фантастических сагах. Рожденный ею отпрыск оказался великаном, и был отнюдь не ласков в обращении с людьми. Его имя было Ваде, и он считается предком чудесного кузнеца Вёлунда, о котором будет рассказано в свое время.

У богов же были свои чудесные кузнецы, и они относились к роду альвов.

Альвы, эльфы и сокровища богов.

Скандинавской мифологии известна целая категория мужских духов — это альвы, которых Снорри делит на темных, «чернее смолы», живущих в земле и близких хтоническим карликам-двергам (или цвергам), и светлых, «обликом прекраснее солнца». Само солнце называется Альврёдур — Светило альвов. Светлые альвы обитают в Альвхейме, на небесах, и в мифах сближаются с богами, особенно с ванами — жилище самого Фрейра также именовалось Альвхеймом. Вообще альвы — это духи природы, воспоминание о которых сохранилось в европейском сказочном фольклоре: это эльфы, в счастливом царстве которых оказалась после долгих приключений андерсеновская Дюймовочка. Как и всякие сверхъестественные существа, они могут быть опасными для людей, оказавшихся в их владениях: таков «лесной царь» в стихотворении Гете — ему полюбился младенец, которого отец ночью вез через волшебный лес, и эльф похитил его душу.

В норвежской народной балладе о маленькой Керсти рассказывается о судьбе девушки, которую полюбил лесной царь — повелитель эльфов-альвов. Керсти ждет от него ребенка и не может скрыть этого от матери. Та знает, что у эльфов не счесть сокровищ, и спрашивает, что он дал дочери за любовь.

Три дара получила девица от эльфа — шелковую рубашку, туфли с серебряными пряжками да золотую арфу. Рубашку и туфли она уже сносила, осталась лишь арфа — ее звуки призовут эльфов на помощь.

Струны арфы зазвучали в полночь, и духи пробудились в лесу (мы еще не раз вспомним об этом музыкальном инструменте, звуки которого достигают иного мира). Король эльфов велит духам седлать его коня — он слышит, как Керсти зовет его на помощь. Он является на двор к возлюбленной и велит ей собираться, прихватив с собой шкатулку с драгоценными кольцами.

Конь эльфа мчится через пропасти и сумрачные долины, а Керсти плачет в седле лесного царя. Эльф утешает ее — ведь она будет жить в золотом дворце.

Наконец перед ними поднимается гора — здесь начало царства эльфов и конец света. Там рождает Керсти ребенка — дочь эльфа, но не может забыть своей Норвегии. Тогда эльф велит дочери налить ей волшебного напитка и бросить туда три чудесных зерна. Сделав три глотка, Керсти забывает о доме, она говорит, что родилась в горе, хочет здесь жить и быть королевой эльфов.

Подобного лесному царю альва мы еще встретим, когда тот явится ночью сватать дочь самого громовержца Тора. Сейчас же вспомним об Инглинге Свейгдире, отправившемся на поиски Жилища богов, его заманил в скалу альв, и с тех пор Свейгдир сгинул — ведь альвам известен напиток забвения. Но альвы заманивали в свои каменные жилища людей не только для того, чтобы погубить их.

В другой, уже шведской балладе, говорится, как рыцарь скачет на службу к королю и встречает в дороге двух молодых девиц. Каждая из них держала серебряную чашу с напитком (так валькирии встречали героев в загробном мире). Девицы приласкали всадника и ввели в свой дом, неведомо откуда взявшийся. Там рыцарь сел за пиршественный стол, и, когда пир закончился, девы повели его к постели.

Но в постели его ждали не любовные утехи — там мучилась от родов женщина-эльф. Но тут пропел петух, и у эльфихи разорвалось сердце. Крик петуха спас героя — иначе он остался бы в жилище эльфов, в черной горе.

Эта баллада связана с популярным поверьем о том, что духи нуждаются в помощи человека при родах; так и русалка явилась к конунгу Вилькину, чтобы родить сына на суше. Но помощник, особенно если он сам вступил в любовную связь с эльфами, рискует навсегда остаться в их потустороннем царстве.

В языческих культах эти существа могли быть и покровителями не только природных урочищ — лесов и камней, но людей и их поселений. Один из потомков Фрейра — Олав Гейрстадальв — именовался Альвом Гейрстадира, хутора в норвежской области Вестфольд, где правил конунг Олав (имя другого Инглинга было просто Альв). На кургане Олава приносили жертвы, чтобы был урожай и мир — культ альвов был связан с культом Фрейра. Имя знаменитого англо-саксонского короля IX века, победителя викингов, Альфред, означает «Совет альфа» (эльфа). Это значит, что альвы могли ассоциироваться с предками не только королевских родов, но и людей вообще. Они считались благодетельными существами, живущими под курганами. Некая целительница, именуемая вёльвой в «Саге о Кормаке», излечивала раны тем, что велела приносить в жертву альвам быка, которого убивали на кургане.

Подземные жители цверги, или дверги, подобно европейским гномам, оказываются владельцами подземных сокровищ и сказочными умельцами-кузнецами. В «Младшей Эдде» рассказывается, как они сковали сокровища и чудесные предметы для богов. Цверги Брисинги изготовили золотое ожерелье для Фрейи, так что ее обладательнице завидовали не только великаны, но и боги. Не меньшим сокровищем были золотые волосы богини Сив, также выкованные чудесными кузнецами — сыновьями Ивальди. Они же изготовили волшебный корабль Скидбладнир для Фрейра и копье Гунгнир для Одина.

Мифологический провокатор Локи поспорил с другими карлами — братьями Брокком и Эйтри, — что им не сделать подобных сокровищ. Под заклад Локи поставил свою голову, и тогда карлы пришли в кузницу, положили в горн свиную кожу и стали что-то плавить. Брокк стоял на мехах и поддувал, когда на руку его села назойливая муха и стала нещадно жалить. Но кузнец не прерывал работы, пока из горна не был извлечен вепрь с золотой щетиной. Вновь Эйтри положил золото в горн и велел Брокку поддувать не прерываясь, и опять та же муха, усевшись на шею карлику-подмастерью, стала жалить его еще сильнее. Но и теперь работа была завершена, и кузнец вынул из горна золотое кольцо Драупнир. В третий раз кузнец положил в горн железо и опять велел не прерываясь работать мехами, но тут муха ужалила Брокка прямо в веко, да так, что глаз залила кровь. Кузнец быстро отогнал муху, да меха успели опасть. Однако из горна все же был вынут готовый молот, и Эйтри послал своего брата в Асгард, чтобы получить заклад.

Брокк принес свои сокровища, Локи — изделия сыновей Ивальди, и три высших бога — Один, Тор и Фрейр — сели на судейские престолы, чтобы рассудить, кто из кузнецов искуснее. Тут Локи решил уважить судей и отдал копье Одину, сказав, что оно разит, не зная преграды. Волосы достались обезображенной самим коварным асом Сив, корабль же — Фрейру, и чудесные свойства его были таковы, что стоило поднять над ним парус, как тут же начинал дуть попутный ветер, а когда кончалось плавание, можно было спрятать корабль в простой кошель.

Настал черед черных альвов показать свое искусство, и Брокк отдал Одину кольцо Драупнир: с него каждые девять ночей капало восемь таких же колец. Кольцо было под стать Одину — ведь он сам провисел девять ночей на мировом дереве, чтобы получить духовные сокровища — сокровенные знания. Фрейру достался вепрь, который мог мчаться по суше и по воде быстрее любого коня и в самой Стране мрака освещать путь своей золотой щетиной. Тор же получил молот Мьёлльнир («Молния»), который всегда поражал цель, как далеко бы она ни была, и всегда потом возвращался к своему хозяину[1]. Молот мог менять свои размеры и умещаться за пазухой у хозяина. Одна недоделка была у этого оружия — рукоять получилась слишком короткой.

Как ни старался Локи переиграть искусных карлов — ведь это он обернулся мухой и из-за него у молота громовника была короткая рукоять, — суд асов постановил, что молот — самое ценное сокровище, ибо он дает защиту от великанов. Локи и тут удалось увернуться от расплаты, и об этом будет рассказано дальше. Мы же вспомним еще раз об искусстве альвов — ведь даже злодеи Фьялар и Галар оказались достаточно искусными для того, чтобы изготовить из крови Квасира мед поэзии.

Высшие боги.

А львы были волшебными умельцами, но они не были богами. Да и о ванах, не вошедших в число асов, специально в скандинавских мифах ничего не рассказывается. В поэтических текстах (и комментариях Снорри) различаются языки асов, ванов и альвов — они по-разному называют богов и объекты мифологической вселенной. Но в религиозном культе, с которым обычно связана мифология, почитаются лишь те ваны, которые остались у асов и стали равными им богами.

Асы и ваны могут именоваться богами лишь постольку, поскольку известен их культ — жертвоприношения и мольбы, клятвы их именами и т. п.; боги должны дать что-то взамен людям (так, славянское слово «бог» означало в языческие времена «наделяющий богатством»), В мифах асы и ваны по преимуществу лишь два рода сверхъестественных существ. Поэтому христианин Снорри так легко рассказывает эти мифы — его читатели не станут поклоняться мифическим богам и совершать грех перед Богом христианским.

Но Снорри знал, что скандинавы почитали Одина и других асов как богов, приносили им жертвы, помнил и о тех святилищах, которые располагались не на небе, в мифическом Асгарде, а на земле — в реальной Швеции. Поэтому он изображал языческих богов реальными людьми, историческими правителями, которые были настолько умудрены, что в состоянии оказались внушить подданным веру в свои сверхъестественные способности.

Первым, кто должен был поверить в силу асов, был тот самый любопытствующий Ганглери, под именем которого скрывался шведский конунг Гюльви. Асы оказались мудрее Гюльви в тех словесных состязаниях, «хитростях и мороченьях», на которые он первым решился, явившись в их чудесный город и назвавшись Ганглери. Согласно «Саге об Инглингах», Гюльви пошел на мир с Одином, уступив ему земли в Швеции. Тот обосновался в месте, называемом Старыми Сигтунами, на озере, созданном великанскими быками его невестки Гевьон. Там Один построил капище и стал приносить жертвы по обычаю асов, и все свои земли он называл Сигтунами и селил там жрецов. Прочие асы получили жилища в Швеции, и Снорри дал им названия небесных жилищ Асгарда: Ньёрд поселился в Ноатуне, Хеймдалль — в Химинбьерге, Тор — в Трудванге, Бальдр — в Брейдаблике; Фрейр же поселился в Упсале.

Жилища Одина и Фрейра в Швеции не были мифическими. Сигтуна — это столица средневековой Швеции, но само название Сигтуна было действительно распространено в этой стране и связано с одним из имен Одина: «Сиг» — значит «Победа», характерное имя для бога сражений. Упсала — один из древнейших шведских городов, рядом с которым до сих пор высятся три огромных кургана, традиция приписывает их правителям из рода Инглингов; рядом с ними — еще один курган с плоской вершиной, это курган тинга, народного собрания, Фрейр, или Ингви-Фрейр, которого Снорри поселил в Упсале, был основателем династии Инглингов и над ним первым насыпали курган. Так в «Саге об Инглингах» Снорри перешел от мифической истории асов к реальной истории конунгов Швеции и Норвегии.

Фрейр, согласно Снорри, воздвиг святилище в Упсале; и это был главный храм Швеции, хорошо известный по описанию другого — латиноязычного — ученого клирика, жившего в Германии в XI веке и именовавшегося Адам Бременский. В этом храме, изукрашенном золотом, и располагался собственно скандинавский пантеон, (собрание богов, буквально — «все боги») где стояли идолы трех главных богов. Самым могущественным Адам назвал Тора, который сидел на своем престоле посреди храма. По сторонам от него сидели Водан — Один и Фрикко — Фрейр. Тор почитался как бог грома и молнии, ветра и дождя, от которого зависит хорошая погода и урожай. Имя «Водан» значит «ярость», и он вселяет в людей храбрость в битвах. Фрикко, пишет Адам, вселяет в людей сладострастие. Каждому богу присущ специальный атрибут: у Фрикко это — огромный детородный орган, Водан изображен в доспехах, как латинский Марс (вспомним, что, по Тациту, Марсу поклонялись и германцы, а Один в песнях «Старшей Эдды» именовался «блещущий доспехами»), Тор же со своим скипетром — так Адам назвал молот — напоминает Юпитера.

Может быть, датский автор назвал Тора главным среди богов как раз потому, что он напоминал этому знающему античную мифологию ученому римского царя богов Юпитера, или в Упсале почитали, прежде всего, древнего громовержца, а не новоявленного воинского бога — сказать трудно. В языческой религии — религии многобожия — вообще трудно сказать, какой бог считается безусловно главным. Ведь в разные моменты жизнедеятельности древних людей главным делом могла оказаться забота об урожае, или победа в войне, или продолжение рода. Снорри рассказывает, будто сам Один заповедал совершать жертвоприношения три раза в год: в начале зимы — за урожайный год, в середине зимы — за весеннее прорастание, и летом — когда урожай уже выращен — за победу; свой собственный культ бог войны поставил на последнее место…

Мы еще вернемся к упсальской святыне в главе 8, где речь пойдет о религиозном культе. Сейчас обратимся, наконец, к главным богам скандинавского пантеона, воплощающим три главные для разных индоевропейских народов функции: магической мудрости, божественной силы и божественного плодородия.

Один и Вальхалла: магическая мудрость и воинские культы.

Мы уже знаем, что Один — тот, кто зовется скальдами Всеотцом — отцом всех богов и людей, на самом деле не отец всем богам, что боги плодородия Ньёрд и Фрейр — вообще из другого рода. Один именуется отцом Тора — его матерью называется Ёрд, воплощение земли, которая была Одину одновременно дочерью и женою, но и это отцовство историки религии могут считать приписанным Одину. Брак неба и земли — священный брак во многих религиях, — как правило, заключается между светлым небесным богом, тем же громовержцем или другим воплощением неба, но не богом бури и боевой ярости. Древним небесным богом у скандинавов был Тюр, лишившийся руки ради спасения мира богов и людей. Его имя стало в скандинавской мифологии синонимом «бога» вообще. В многочисленных именах самого Одина, любившего менять прозвания и обличья, сохраняется это имя — бог войны может именоваться Аса-Тюр («Тюр асов»).

Вероятно, Один и Тюр дополняли друг друга как бог магической власти и бог права. Один был магом: пока его тело лежало бездыханным, дух бога (хамингья) превращался в зверя или птицу, рыбу и даже змею, чтобы проникать во все миры. Бог воспользовался этой способностью к оборотничеству, когда добывал в Стране великанов мед поэзии — и об этом будет рассказано особо. Своим словом он мог потушить огонь и усмирить море, повернуть ветер в нужную для плавания сторону. Колдовством он умел вызывать из могилы мертвецов и узнавать у них тайны иного мира, судьбы людей, насылать порчу и смерть недругам, отнимать силу у одних и передавать другим. Не брезговал он и просто ограблением древних курганов — заклинаниями он лишал силы погребенных там мертвецов и отнимал их сокровища.

Снорри писал в «Саге об Инглингах», что колдовство — это зазорное для мужей искусство: ему больше обучались женщины-жрицы. И это не приговор писателя-христианина: колдовство, как и оборотничество, не считалось занятием, достойным даже языческого бога; это был, скорее, удел нечистой силы и ведьм, превращавшихся в лошадей, волчиц, тюленей и т. п.

В эпоху бесконечных войн, знаменовавшую Переселение народов, и в завершивший эти переселения век викингов магия и воинская ярость оказались выше традиционного права. Один оттеснил благородного Тюра и стал именоваться Отцом всех богов, Богом богов и т. п.

Те, кому Один действительно стал отцом, не были богами, но присоединились к божественному миру. Он именуется Отцом павших, ибо павшие в бою становились его приемными сыновьями. Они именовались эйнхериями, и одно из многочисленных имен Одина — Херьян, Воитель — напоминает о связи бога с павшими героями. Для них Один выстроил в Асгарде два загробных чертога. Главным был Глядсхейм — Вальхалла, или Зала мертвых, другой — Вингольв, «Обитель блаженства» (она должна уцелеть и после гибели богов). Вингольвом именуется и святилище богинь на небе, что, может быть, не случайно. Одна из богинь делила поровну с Одином павших героев, и может показаться странным, что это была Фрейя, а не супруга Одина Фригг. Тем не менее именно чертог Фрейи Фолькванг означал «Поле боя», и там Фрейя решала, где сядут герои.

Участие женских персонажей в воинских культах и загробной жизни эйнхериев становится понятным, если мы вспомним, что главными помощницами Одина были девы-воительницы — валькирии. Их название означает «выбирающая мертвых», они определяли судьбу тех, кто вышел на поле боя и кому суждено на нем пасть, пополнив дружину эйнхериев. Сам Один в «Речах Гримнира» перечисляет имена своих валькирий; значение некоторых из них ясно свидетельствует о занятиях воинственных дев:

Христ и Мист
пусть рог мне подносят,
Скеггёльд и Скёгуль,
Хильд и Труд,
Хлёкк и Херфьётур,
Гёль и Гейрахед,
Рандгрид и Радгрид
И Рейнглейв тоже
цедят пиво эйнхериям.

Христ — «Потрясающая», Мист — «Туманная», Хильд — «Битва», Труд — «Сила», Хлёкк — «Шум (битвы)», Херфьётур — «Путы войска». В первом Мерзебургском заклинании речь идет о неких девах, именуемых идисами, которые куют оковы и останавливают войско, другие, напротив, развязывают узы — их немецкое наименование сходно со скандинавским именем «дисы», так могли называться все богини и валькирии. В «Младшей Эдде» специально говорится еще о трех валькириях — они скачут на поле боя и решают исход сражения. Их имена — Гунн («Битва»), Рота («Сеющая смятение») и Скульд («Долг») которая именуется «младшей норной».

Павших героев валькирии встречали с рогом меда в Вальхалле и, зная воинские обычаи реальных дружин викингов, которых сопровождали в походах женщины, можно представить, что валькирии не только прислуживали героям за столом. Девы Вальхаллы напоминали гурий мусульманского рая — ведь там тоже должны были наслаждаться загробной жизнью те, кто пали в священной войне. «Сага о Вёльсунгах» рассказывает о том, как валькирия ослушалась Одина и сделала так, чтобы в бою пал старый конунг, а не юный герой, и бог наказал ее за это несчастливым браком. Валькирии были возлюбленными, но не женами, скандинавских эпических героев, легендарного конунга Хельги и кузнеца Вёлунда — об этом пойдет еще речь. Значит, валькирии были ближе богине любви и плодородия Фрейе, чем богине законного брака и помощи в родах Фригг. Любовь не была запретна для дев Одина, но этим девам претило замужество и жизнь за пяльцами.

Как и другие девы судьбы — дисы и норны, — валькирии имеют отношение к пряже, прядению нитей жизни, но страшна эта пряжа. В «Песни валькирий» из исландской «Саги о Ньяле» двенадцать дев подъезжают к дому и садятся у ткацкого станка: основа ткани из человеческих кишок предвещает смерть, вместо грузил — человеческие черепа, вместо ткацких инструментов у них — копья, стрелы и мечи. Валькирии ткут боевой стяг, но не завершают работы — рвут ткань и мчатся прочь, в битву, на диких конях без седел. Песнь была знамением — этих валькирий видел некий человек перед великой битвой при Клонтарфе в Ирландии (1014), в ней погиб сам ирландский король Бриан, но он разбил войско викингов.

Эйнхерии в Вальхалле продолжают жизнь боевой дружины; днем они сражаются и гибнут в поединках, чтобы вечером воскреснуть к пиршественному столу. Чертог этот огромен — ведь он должен вместить всех павших в битвах от сотворения мира, в него ведут «пять сотен дверей и сорок еще». Историки думали даже, что на это описание Вальхаллы повлиял некогда увиденный во время войн с Римом Колизей — ведь там тоже непрестанно сражались гладиаторы.

Сам Один так описывает Вальхаллу в «Речах Гримнира»:

Легко отгадать,
где Одина дом,
посмотрев на палаты:
стропила там — копья,
а кровля — щиты
и доспехи на скамьях.

В Вальхаллу ведут ворота Вальгринд («Ворота мертвых»), запоры которых неведомы простым людям. Сам же пиршественный зал окружает бурный, вздувшийся поток Тунд — его приходится переходить вброд эйнхериям. В потоке играет некая рыба Тьодвитнира — в ней видят мирового змея, кольцом опоясавшего Мидгард. Значит, Вальхалла, построенная у мирового дерева в центре Асгарда, одновременно воплощает и Срединный мир в целом.

У Одина есть священный престол Хлидскьяльв; это название означает то ли отверзающуюся скалу или утес, то ли сторожевую башню, но главное, что с него видны все миры. Значит, этот престол сродни мировому дереву. В мифах многих народов в центре мира располагалось не космическое дерево, а гора, скала или камень, вроде античного омфала — «пупа земли». Памятные камни с острова Готланд с изображениями светил, мирового древа и самой Вальхаллы были такой «моделью» космоса. Гора Одина — распространенное название урочищ у германцев, там некогда существовали святилища бога. Вальхалла, Асгард и Мидгард — Срединный мир в целом — оказываются взаимосвязанными и даже отчасти совпадающими в мифологическом пространстве, центр которого — мировое древо. Так, слово «хейм» означает мир в целом (хеймскрингла — земной круг), отдельную страну или область мира (Альвхейм, Ванахейм, Нифльхейм) и просто дом.

С настоящим мировым деревом связан в Вальхалле нескончаемый источник меда для дружин эйнхериев, текущий из вымени козы Хейдрун. Но воинам нужно и мясо: повар Андхримнир готовит им мясо чудесного вепря Сэхримнира в котле Эльдхримнире — съеденный вечером, к утру вепрь опять цел.

Сам Один, сидящий на высоком престоле за пиршественным столом, пьет только вино и не притрагивается к еде — он бросает ее двум волкам, что вместо псов лежат у его ног. Гери и Фреки — Жадный и Прожорливый — именуются волки. На плечах у бога сидят два ворона — Хугин и Мунин — Думающий и Помнящий. Один отправляет их летать над миром — они приносят ему все вести и нашептывают их на ухо своему хозяину. Волки и вороны — животные бога смерти и на поле боя: они питаются трупами. Но другой гигантский волк висит на западной стене Вальхаллы; это Фенрир, скованный волшебной цепью, — ему суждено поглотить самого Одина в конце времен.

Это постоянное напоминание заставляет Одина своим единственным глазом пристально всматриваться во все миры — благо его престол высится у самого мирового древа, откуда должно быть видно все на свете. Но ему мало этого взгляда и мало того, что доносят вещие вороны Хугин и Мунин, — он сам странствует по всем мирам, для чего ему и нужен восьминогий конь Слейпнир. Один должен знать заранее о приближении Судьбы богов.

Один в Хель. Прорицание вёльвы.

Знаки, свидетельствующие о приближении конца света, становились для асов все зловещее. В Мерзебургском заклинании конь Бальдра спотыкается, и все боги стремятся залечить его — устранить знак беды. В «Старшей Эдде» Бальдра, прекрасного и чуждого злодеяний сына Одина и Фригг, мучают тревожные сны, они не дают покоя асам и асиньям, они предвещают смерть бога, и эта смерть предшествует концу света. В особой песни «Сны Бальдра» рассказывается, как боги собираются на тинг, чтобы разгадать вещие сны. В поисках разгадки Один отправляется к вёльве — давно умершей провидице; он седлает Слейпнира и едет вниз, в преисподнюю Нифльхель, царство богини Хель, где должны томиться все, кто не пал в битве и не стал избранным героем Одина. Ворота Хель сторожил чудовищный пес с грудью, обрызганной кровью трупов, но он не мог остановить Отца колдовства. Тот помчался дальше, к востоку от ворот, туда, где была могила вёльвы. Заклинаниями бог поднял провидицу из могилы; она назвала свое пробуждение «нелегким путем», ибо давно уже мертва, и спросила, что за неведомый воин принудил ее проделать этот путь.

Один знает, что нельзя называть своего подлинного имени, и именуется Вегтамом, «Привычным к пути»; и это не был обман, ведь Один действительно был богом-странником. Он предлагает вёльве обменяться новостями: сам расскажет ей о мире живых, от нее же узнает о том, что происходит в Хель — для кого в жилище богини смерти скамьи устланы кольчугами, а пол усыпан золотом?

Ответ провидицы страшен для бога: в загробном мире мед уже сварен для Бальдра и накрыт щитом — Хель ждет мертвого бога. Больше она ничего не скажет.

Но Один имеет власть спрашивать (в первой песни «Эдды» «Прорицание вёльвы» он подкрепляет это право подарками — ожерельями и кольцами) и поднимать из могилы мертвецов. Бог заставляет вёльву рассказать о том, кто будет убийцей Бальдра и кто отмстит за сына: без мести за родича скандинавы не мыслили жизни. Наконец, Один задает последний вопрос: какие девы будут оплакивать Бальдра, подбрасывая к небу края покрывал?

Ответ вёльвы неожидан для читателя: «Ты не Вегтам, ты, верно, сам Один!» Почему вместо ответа, вёльва вдруг раскрывает «псевдоним» бога?

Общение с существами иного мира для богов (и людей) — всегда состязание. Один силой магии заставляет вёльву отвечать на его вопросы. Последний вопрос, не касающийся собственно судьбы Бальдра, — загадка для вёльвы. Может быть, она даже знает разгадку: скорее всего, Один имеет в виду волны или дочерей Эгира — ведь погребальный костер Бальдра будет разожжен на его ладье, а та — спущена в море. Но главное для вёльвы, что Один выиграл в состязании, вынудив провидицу раскрыть свои тайны. В ответ она лишь раскрывает его собственное имя и клянется, что никто больше не явится к ней, пока не наступит гибель богов.

Один у великанов. Речи Вафтруднира.

Состязания в мудрости с существами иного мира не было для богов праздным развлечением. Победа в таком состязании подтверждала их власть над мирозданием, которому угрожали чудовища и великаны. Те же были сведущи в тайнах мироздания, ибо были причастны времени его творения. Поэтому поездка к великанам для состязания в мудрости — трудная задача, и сам Один спрашивает совета у Фригг, следует ли ему ехать к мудрейшему из ётунов — Вафтрудниру. Фригг предостерегает Отца ратей от состязания с великаном — и не напрасно: ведь само имя «ётуна» значит «Сильный в обмане, запутывании». Когда Один является в палату к Вафтрудниру и после приветствия говорит, что хочет постичь его познания — все ли ведает мудрый великан, тот гневается. Настоящее почтение к гостю неведомо великанам. Вафтруднир спрашивает, что за незваный пришелец явился испытывать его в собственном доме; он не покинет дома живым, если не выиграет в состязании.

Один знает, что нельзя называть своего подлинного имени, и называется Гагнрад — «Правящий победой». Он устал в пути и просит у ётуна приюта. Великан готов оказать гостеприимство и усадить гостя на скамью, но тот должен пройти испытание — состязание в мудрости и ответить на вопросы хозяина. Один проявляет смирение, как «бедный в доме богатого», и готов стоя отвечать великану. Это означает, что впереди — настоящий поединок, а не беседа у очага. В другой песни «Эдды» — «Речах Высокого», которые приписываются самому Одину и повествуют об обычных нормах поведения, говорится, что сначала гость должен сесть и отогреться у огня.

Тогда Вафтруднир начинает задавать вопросы, и они относятся к основам мироздания и божественной истории: как имя коню, что приносит поутру сияющий день? Какой конь приносит ночной сумрак? Что за река разделяет мир великанов — Утгард и мир богов? Наконец, как будет зваться поле, на котором великан Сурт вступит в бой с богами в последние времена?

Один знает ответы — ведь он сам участвовал в сотворении мира и выведывал у вёльвы знания о событиях последних времен. Вафтруднир вынужден признать, что гость разумен, и еще раз предлагает гостю сесть — лучше беседовать сидя. Но это не переход к мирной беседе: великан предлагает поставить головы на кон в споре о том, кто мудрее.

Пришел черед спрашивать Одину, и великан рассказывает о том, как был сотворен мир из тела Имира, кто родил солнце и месяц, день и ночь, зиму и лето, кто был древнейшим из великанов и как у него появилось потомство. Все это было ведомо Вафтрудниру, так как он сам был первобытным великаном, и первое, что он помнит: как за много зим до создания земли богами при нем положили в погребальную ладью турса Бергельмира, прародителя инеистых великанов. Он знает и откуда берется ветер: великан Хресвельг — «Пожиратель трупов» — сидит в обличье орла у края небес, вздымая крылья, он поднимает ветер.

Эти ответы относятся ко времени первотворения в земле великанов — здесь трудно состязаться с Вафтрудниром. И тогда Один задает вопросы о жизни богов: как Ньёрд появился среди асов и где каждый день происходят сражения? Но великан знает не только о том, как Ньёрд стал заложником, но и о том, что перед концом света он вернется к ванам; ему известны и обычаи эйнхериев в Вальхалле.

Настал черед Одину признать мудрость великана, которому известны все тайны богов и турсов. Но откуда они стали ведомы обитателю Утгарда? Оказывается, Вафтруднир, как и Один, проник во все девять миров и даже спускался в самые глубины царства смерти — Нифльхель.

Наконец, Один начинает выспрашивать о будущем — и в этом, должно быть, заключается тайная цель его поездки к Вафтрудниру. Великан рассказывает о том, что будет после гибели богов, какие потомки асов уцелеют, как погибнет и будет отомщен сам Один. Один нуждается в этих тайнах будущего, потому что гибель богов близится, и Бальдр уже мертв. Читатель узнает об этом из последнего вопроса, заданного богом турсу, и этот вопрос оказывается роковым для Вафтруднира: «Что шепнул Один сыну, когда Бальдр лежал на погребальном костре?».

Тут великан узнает вопрошающего и должен признать свое поражение:

Никто не узнает,
что потаенно
ты сыну сказал!
О кончине богов
я, обреченный,
преданья поведал!
С Одином тщился
в споре тягаться:
ты в мире мудрейший!

Смысл «Речей Вафтруднира», конечно, не просто в победе бога над великаном. Как и в «Прорицании вёльвы», Один постигает мудрость, принадлежащую существу иного мира, но мертвую вёльву можно было заставить говорить — поднять из могилы заклинаниями; чтобы заставить Вафтруднира поделиться мудростью, нужно было вовлечь его в состязание.

Все это относится к судьбам сверхъестественного мифологического мира. Но «Речи Вафтруднира» — песнь «Старшей Эдды» — исполнялась среди людей, также жаждавших приобщения к высшей мудрости. Эти «Речи» представляли собой диалог, состоящий из вопросов и ответов. Полагают, что в языческие времена, когда «Эдда» еще не была собранием увлекательных мифов, почти сказок, этот диалог был ритуальным: его исполняли в храме два жреца во время языческих празднеств. Как правило, такие ритуальные диалоги, описывающие основы мироздания и грядущие судьбы мира, воспроизводились во время главного годового праздника, когда начинался Новый Год, и все судьбы были открыты для будущего.

Так добытые Одином сокровенные знания доставались людям. Бог должен был делиться с ними, ибо лучшие из людей, становящиеся героями Одина, пополняли его дружину, с которой он выйдет на последнюю битву. Но нелегко давались людям эти знания и тяжкими бывали встречи с богом.

Один в мире людей. Речи Высокого и Речи Гримнира.

Судьба сводит людей с богами. Чаще всего их посещает постоянно странствующий Один. «Старшая Эдда» сохранила целый «моральный кодекс» эпохи викингов, приписанный Высокому — так именовался сам Один. «Речи Высокого» содержат всю мудрость раннего Средневековья — от советов осмотреть все входы в жилище, не скрывается ли там враг, до речении, которые напоминают библейские слова Экклезиаста, так же, как Один, «поучающего в собрании»:

Следует мужу
в меру быть умным,
не мудрствуя много;
ибо редка
радость в сердцах,
если разум велик.

В этих речениях поначалу нет ничего собственно «божественного» и даже мифологического. Кажется странным, что сам Один, обещающий воинский рай своим эйнхериям, изрекает:

Лучше живым быть,
нежели мертвым;
живой — наживает;
для богатого пламя,
я видел, сияло,
но ждала его смерть.

В «Речах Высокого» Один раскрывает себя постепенно, когда переходит от проповеди житейской мудрости и воздержания к советам о том, как вести себя с хитроумными девами. Одна из них обманула его, когда назначила свидание на ложе: пришедший на любовную встречу бог увидел лишь суку, привязанную к лежбищу. Зато бог взял свое, соблазнив деву Гуннлёд, что стерегла мед поэзии, похищенный богом; в строфах, передающих этот миф, Один именуется уже Бёльверком — Злодеем. Его клятва, данная на священном кольце, коварна, ей нельзя верить…

Только тут выясняется, что Один говорит с престола тула — жреца-прорицателя, высящегося у самого источника Урд, то есть у корней мирового дерева. Его советы обращены к некоему Лоддфафниру, и бог опять обращается к житейской мудрости, пока не доходит до повествования о том, как он сам приносит себя в жертву на мировом дереве, чтобы узнать тайную мудрость. И здесь рассудочность не оставляет бога, даже когда он говорит о жертвоприношениях:

Хоть совсем не молись,
но не жертвуй без меры,
на дар ждут ответа.

Таков закон язычества: отношения между миром людей и миром богов (как и отношения между мирами богов и великанов) строятся на основаниях обмена. Правда, сам Один делает все, чтобы этот обмен не был равноценным…

«Речи Высокого» завершаются перечислением заклинаний, известными лишь Одину. Первое — от печали, второе — для врачеванья, третье — притупляющее клинки врагов и делающее их оружие безвредным, четвертое — освобождающее от оков, пятое — отражающее стрелу, пущенную из лука, шестое — приносящее болезнь тому, кто сам собирался навести порчу при помощи кореньев, седьмое — усмиряющее пламя, восьмое (к которому редко прибегал Один) — примиряющее воинов, девятое — успокаивающее бурю на море.

Читатель, может быть, устал от этого перечисления, но в нем и даже в этой нумерации заклятий — особый смысл. Их остается еще девять, и десятое не позволяет ведьмам-оборотням вернуть их человеческое обличье. Одиннадцатое заклинание оберегает друзей в битве — Один «поет в щит», и те становятся неуязвимыми. Двенадцатое сопровождается вырезанием рун под деревом, где висит повешенный: мертвец оживет и будет рассказывать о тайнах иного мира — недаром Один зовется Богом повешенных. Тринадцатое заклятье сопровождает обряд освящения водой младенца: в очистительную силу воды скандинавы верили и до крещения, но заклинание Одина делало ребенка невредимым в битвах. Четырнадцатое раскрывало число асов и альвов и имена богов: знание имен давало особую власть над их носителями.

Пятнадцатое заклинание напел некий карлик Тьодрёрир перед дверью аса Деллинга — отца Дня; он напел силу асам, почести — альвам, а Одину — дух. Мы не знаем содержания мифа, связанного с этим заклятьем, но карлик — ночное хтоническое существо — должен был, рискуя жизнью, исполнять песнь перед родителем Дня: ведь днем он превращался в камень. Лишь эта угроза могла заставить враждебное богам существо поделиться с ними тайными знаниями. Шестнадцатым и семнадцатым заклинанием Один мог приворожить полюбившуюся деву. Восемнадцатое же Высокий не может сказать ни женам, ни девам — оно остается сокровенным.

Перечисленных заклинаний — дважды девять; это священное число, и сам поэтический перечень должен был способствовать запоминанию этой мифопоэтической системы заклятий. Недаром Высокий именовал себя тулом — жрецом-прорицателем.

В другой песни Один, оказавшийся в мире людей, представляется поначалу беспомощным стариком, он не может не только освободить себя заклинаниями от пут, но и оградить от пыток. Но в этом — смысл поведения бога, ждущего от своих почитателей той мудрости, которой учил их Высокий.

В прозаическом введении к «Речам Гримнира» из «Старшей Эдды» рассказывается, как двух детей некоего конунга — старшего Гейррёда и младшего Агнара — уносит в лодке в открытое море. Их лодка разбилась о неведомый берег, и детей приютили старик со старухой. Пока дети зимовали у них, старик ходил за Гейррёдом, старуха — за Агнаром. По весне старик дал им лодку и, провожая детей, сказал что-то с глазу на глаз своему воспитаннику. Когда лодка причалила к родной земле, Гейррёд, выскочив на берег, оттолкнул ее в море с проклятием, обращенным к брату: «Плыви туда, где возьмут тебя тролли!» Гейррёд вернулся ко двору отца, которого уже не было в живых, и был избран конунгом.

Далее рассказывается о том, что Один и Фригг сидели на престоле Хлидскъяльв в Асгарде и осматривали все миры. Один спросил супругу, видит ли она своего питомца Агнара? Он народил детей с великаншей в пещере. Питомец же Одина — конунг и правит страной.

Мы уже знаем, что соперничество свойственно этой божественной паре. Связь с дикой великаншей для отпрыска конунга и воспитанника Фригг — самое позорное деяние, хоть виновен в нем злой совет Одина (ведь он сам скрывался в облике заморского старика). Ответ Фригг не менее оскорбителен для Одина и Гейррёда — конунг, по ее словам, так скуп на еду, что морит голодом гостей, когда ему кажется, что их слишком много. Один не может смириться с этим и бьется об заклад с женой, что это — клевета. Он сам взялся проверить гостеприимство своего питомца, прикинувшись незнакомым гостем.

Тем временем Фригг отправила свою служанку Фуллу предупредить Гейррёда, что к нему явится злой колдун, и распознать его можно потому, что собаки не станут нападать на него. Конунг был радушен и гостеприимен, но колдуна, явившегося к нему в синем плаще, Гейррёд велел схватить. Когда же тот назвался колдовским именем Гримнир — «Скрывающийся под маской» — и больше не пожелал о себе рассказывать, конунг приказал пытать его, посадив между двух костров — подвергнув очистительной силе огня — и не давая пищи и питья. Так Гримнир провел восемь ночей, а Гейррёд поневоле подтвердил обвинение Фригг.

У конунга был юный сын, которого Гейррёд назвал Агнаром в честь брата: давать имена принято было в честь умерших родичей, а Агнар, отправленный к троллям, считался мертвым. Мальчик дал Гримниру напиться из полного рога и сказал, что отец поступает плохо, ибо пытает невинного — уже плащ гостя стал тлеть от огня.

Тогда Гримнир заговорил, предрекая счастье Агнару за глоток влаги — он будет властителем воинов. Далее скрывающийся под колдовским плащом бог начинает повествовать об открывающемся ему видении — он видит священную землю асов и альвов и чертоги богов, собственную Вальхаллу и мировое дерево Иггдрасиль со всеми их обитателями, колесницу солнца, которую тащат усталые кони, Имира, из тела которого создан мир, все лучшее, что есть в мире богов:

Дерево лучшее —
ясень Иггдрасиль,
лучший струг — Скидбладнир
                       (ладья Фрейра),
лучший ас — Один,
лучший конь — Слейпнир,
лучший мост — Бильрёст,
скальд лучший — Браги
и ястреб — Хаброк,
а Гарм — лучший пес.

Гарм (страж преисподней) — тот пес, лай которого в «Прорицании вёльвы» будет предвестием надвигающегося конца света. Видение Одина охватывает весь мир, поминает его начало (Имир) и конец. Один вещает на девятый день своих пыток — однажды он уже висел меж ветвей мирового древа девять дней и ночей, чтобы познать тайны мира. Теперь он передает их Агнару и всем, кто слышит его в зале Гейрёда.

Это вещее сказительство, даже его отрывочность и бессвязность напоминает камлание шамана, пребывающего в мучительном трансе и описывающего свое путешествие по мировому дереву и вселенной. Загадочная строфа этого камлания действительно обнаруживает черты шаманского ритуала: Один говорит, что Улль и все асы благословят того, кто размечет костры и поднимет котлы — тогда откроются все миры. Котлы над очагами закрывают дымовое отверстие в кровле — в шаманских ритуалах считается, что именно через него шаман отправляется в свое странствие по вселенной. Освобождение Одина — это открытие божественного мира.

Но Один сам открывает себя. Он собирается со всеми асами на более гостеприимный и священный пир к великану Эгиру. Собравшимся же у Гейррёда он открывает свои имена. Этот список имен — тула — самый длинный в древнеисландской литературе: он содержит 54 имени. Таков обычай Одина — он не называл себя божественным именем в мире великанов и людей. Перечисление же имен само по себе имело магический смысл: слово «тула» родственно наименованию жреца-прорицателя, который именовался «тул» и знал все имена, объединенные единым стихотворным ритмом. С «престола тула» у источника Урд сам Один произносит свои «Речи Высокого» — моральный кодекс, сохранившийся в «Старшей Эдде»; среди сокровенных знаний, которыми владеет только Отец всех богов, Один называет число асов и альвов, а также прозванья богов. Стало быть, Один — тул; слово «тулья» означало также глагол, передающий бормотание, монотонное говорение. Это бормотание и производил старик-нищий на пиру у Гейррёда, и слышать его мог только пожалевший измученного старика юноша Агнар. Удачлив тот, кто может разобрать эти вещие слова, и обречен тот, кто не смог распознать Одина.

Смысл многих имен Одина остается для нас неясным — как они могли быть неясны и верившим в Одина древним людям, но среди них есть уже знакомые читателю — в том числе Ганглери, Странник, сбившийся с пути, — так прозвался конунг Гюльви, явившийся на состязание к самому Одину, Высокий (Хар) и Равновысокий, как называли себя двое из троицы таинственных персонажей, представших перед этим Гюльви. Прочие относятся к божественным признакам и атрибутам Одина — он Вождь Ратей и Шлемоносец, Отец мертвых и Губитель в битве, Отец победы, Щит и Посох богов, Гаут — вождь германцев (готов), Фёльвинн — Многомудрый, но и Глапсвинн — «Мудрый обманщик», Игг — Ужасный, Бёльверк — Злодей и т. д. Одно из них — Сидхётт, «Владелец шляпы с широкими полами» — характерно, что Один часто появлялся среди людей в этой шляпе; дело было не только в том, что можно было сразу узнать одноглазого бога — не должно было видеть его взгляда. Специальные имена — Бильейг и Бальейг — означали этот мерцающий и вспыхивающий мрачным огнем взгляд единственного глаза. Бальейг — это взгляд, вспыхивающий огнем погребального костра: Один сам ввел обряд сожжения умерших — с дымом погребального костра можно было попасть к нему в Вальхаллу. Гейррёду, не узнавшему бога и поместившему его самого между костров, эти имена предвещали смерть.

Главное имя бога звучит как приговор Гейррёду: он, — говорит Гримнир, — был не в меру пьян и не понял, что былой друг — Один — его уже предал, и конунг лишен помощи Одина и эйнхериев. Бог уже видит обагренный кровью меч — Игг, Ужасный, получит пораженного мечом. Дисы разгневаны, — молвит Один, — и если конунг посмеет приблизиться, то увидит самого бога.

Гейррёд сидел с полуобнаженным мечом и, когда услышал имя Одина, вскочил. Меч выскользнул из ножен, а конунг, споткнувшись, упал на него и был пронзен собственным оружием. Конунгом стал его сын Агнар, как предсказывал Один.

Несмотря на свой гнев, верховный бог проявил великодушие по отношению к Гейррёду. Его смерть — смерть от оружия, хоть и напоминала проклятие (поражаемы собственным оружием были те, кто совершили клятвопреступление), но была одновременно жертвенной смертью, посвящением Одину.

Герои Одина. Хедин и Хильд. Хаддинг и Старкад.

В «Саге об Инглингах» Снорри наделял Одина — мудрого правителя Швеции — магическими способностями; он мог сделать врагов слепыми и глухими во время битвы, вселял в них ужас (недаром одно из его имен — Игг, Ужасный), оружие было не опаснее хворостинки. Воины же Одина приходили в боевую ярость, и об этом свойстве поклонников бога свидетельствует его главное имя — Один, Неистовствующий, Яростный. Они сражались без кольчуг, но были неуязвимы — ни огонь, ни железо не причиняло им вреда. Кусая собственные щиты, словно бешеные собаки или волки, они бросались на врага, и были сильны, как медведи и быки. Недаром их именовали берсерками — «медвежьми шкурами» или «волчьими шкурами». Имя же одного из главных германских эпических героев, происходящего из племени гаутов (геатов) победителя чудовищ, англосаксонского Беовульфа, означало «Пчелиный волк» — «Медведь».

Один считался прародителем эпических королевских династий — франкских Вёльсунгов, к которой принадлежал Сигурд, и датских Скьёльдунгов, которым служил Беовульф. Герои Одина прославили себя победами над врагами и драконами — мы расскажем о них в главе 9.

Но победы в земных битвах не были целью бога, хоть он и именовался «Отцом побед». Один собирал дружину героев в Вальхалле для битвы с самыми страшными чудовищами, которые набираются сил, чтобы погубить мир богов и людей. Ему с древних времен посвящались все убитые в сражении и пленные, принесенные в жертву. Саксон Грамматик рассказывает, что Один обещал датскому конунгу Харальду Боевой Зуб неуязвимость в бою, но за это Харальд должен был посвящать богу души тех, кого он поразил своим мечом.

Избранные герои — эйнхерии — должны были в расцвете сил вступать в чертог Одина. Поэтому бог бывал столь несправедлив с точки зрения повседневной жизни к своим любимцам — он спешил призвать их в свой загробный пиршественный зал. На это сетовал в своей песни — «Утрата сыновей» — скальд Эгиль Скаллагримсон.

В одной из поздних саг рассказывается, как Один добивался умножения своей дружины. Когда Локи похитил ожерелье Фрейи, Один пообещал вернуть его, но за это богиня должна возбудить распрю двух конунгов, чьи войска должны непрестанно сражаться. Фрейя, делившая с Одином убитых воинов, посылает валькирию Гёндуль к конунгу Хедину, и та подстрекает героя помериться силами с другим конунгом — Хёгни. Герои оказываются равны своими доблестями и становятся побратимами. У Хёгни же была красавица дочь по имени Хильд («Битва» — характерное имя валькирии). Гёндуль подговаривает Хедина похитить красавицу, зная, что Хёгни нет в стране. Она дает выпить герою волшебный напиток, от которого тот приходит в боевую ярость, сокрушает все на своем пути, убивает жену Хегни и похищает дочь. Возвратившись, конунг видит страну разоренной и узнает, что дочь уведена в плен. Он бросается с флотом в погоню и настигает Хедина у острова, что зовется Высокий.

«Младшая Эдда» повествует о том, что Хильд полюбился Хедин: она идет к отцу и даже предлагает ему ожерелье, которое скрепило бы мир (неясно, было ли это ожерелье Фрейи, но распря из-за сокровища — обычный мифологический и эпический сюжет). Но Хильд не случайно носит имя валькирии (в «Младшей Эдде» она, видимо, заменит Гёндуль) — она гордо говорит, что ее возлюбленный готов к бою. Хёгни принимает вызов, но теперь уже Хедин предлагает выкуп за мир (в саге рассказывается, что Гёндуль дала ему выпить волшебный напиток, и он осознал совершенное зло). Но оскорбленный конунг отвечает, что его противник поздно заговорил о мире. Хёгни уже обнажил свой меч — Наследство Дайна (Дайн — значит Мертвый, это имя карла), выкованный альвами. Свойство этого меча таково, что, будучи извлеченным из ножен, он должен зарубить врага, и нанесенные им раны не заживают. Хедин ответил, что конунг рано хвалится мечом — лучше похваляться победой.

Конунги рубились целый день, и ночью остатки их дружин вернулись к кораблям. Хильд же пошла на поле боя и волшебством оживила всех павших. На другой день конунги вернулись на поле боя, и их дружины вновь сошлись в смертельной схватке, и наутро павшие вновь готовы были сражаться. Так будет длиться до конца света — ночью убитые и их оружие превращаются в камни, наутро бой продолжается. Скальды называют эту битву битвой Хьяднингов.

Историю одного героя, который наблюдал эту битву, рассказал уже известный нам датский хронист XII века Саксон Грамматик в «Деяниях датчан». Он писал по-латыни и, видимо, не все понимал (и, как христианин, не все принимал) в древних сказаниях, но первые книги его хроники посвящены героям древности. Один из них — Хаддинг, сын датского конунга Грама, внук Скьёльда и, стало быть, потомок самого Одина, должен был бежать после гибели отца и воспитывался в Швеции, в стране великанов: Швеция для датчан — северная страна, и там было место для обитателей края ойкумены. Его воспитательница Хардгрепа учила Хаддинга магическому искусству, в том числе и тому, которым владел Один — некромантии, умению оживлять мертвецов и принуждать их говорить. Странную плату приходилось платить Хаддингу — он сожительствовал со своей кормилицей, но мы знаем, что вне мира богов и людей не было правильных брачных норм.

Когда кормилица Хаддинга сгинула, погибнув от рук других великанов, у героя появился новый покровитель. Он был стар и крив на один глаз. Старик свел Хадцинга с викингами, которые хотели захватить Курляндию, но были разбиты, и новый покровитель спас героя на своем коне, летящем над морем — таинственный старик укрывал его плащом, чтобы тот не испугался. Хаддингу вновь удалось собрать дружину, и он сумел, отомстив за отца, вернуть себе Датское королевство.

В те времена, пишет Саксон, был человек по имени Один, которого многие в Европе ложно принимали за бога. Автор «Деяний датчан» прямо не отождествляет таинственного покровителя Хадцинга с этим ложным богом, но всякий читатель Саксона, конечно, понимал, о ком идет речь.

Хаддинг совершил много подвигов: он избавил норвежскую принцессу от домогательств великана, убив его. Благодарная королевна смогла опознать спасшего ее героя лишь по ране на ноге, которую он получил, сражаясь с гигантом. Этот мотив нам уже знаком — по красивым ногам выбрала себе Ньёрда в мужья великанша Скади. Хаддинг также тоскует в горах, как Ньёрд, а норвежку не прельщают крики чаек — спутниц викинга.

Кроме того, вслед за волшебной проводницей герой отправился в загробный мир, чтобы увидеть там полюбившиеся плоды. Помимо хтонических богатств преисподней, Хаддинг увидел реку, воды которой состояли из потока мечей и копий. Перебравшись через нее по мосту, герой встретил два сражавшихся войска. «Это те, кто пали от меча — они вечно сражаются, убивая друг друга», — объяснила Хаддингу его спутница. Мы уже знаем об этой битве, что вечно длится по воле валькирии Хильд. Знает об этой битве и Саксон — в другом месте он рассказывает, как Хильд, увидевшая, что отец и возлюбленные погибли от нанесенных друг другу ран, жалобными песнями пробуждает их, но те снова начинают сражаться.

Битва, которую наблюдал Хаддинг, происходит в преисподней. Но другой герой — исландец Торстейн из «Книги Плоского острова» — наблюдает такую же битву не на том свете, а в кургане. Там сражаются две дружины, одетые в красное и черное. Мы уже знаем, что преисподняя и могила могут совмещаться в мифологических рассказах. Один направляется в Хель, чтобы поднять там из могилы вёльву. Торстейн был христианином и не занимался вызыванием умерших из могилы, напротив, он знал, что мертвые должны покоиться в последнем пристанище, а не сражаться друг с другом. Поэтому он и упокоил их навеки — его меч нанес обеим ратям смертельные раны. О таких расправах с живыми мертвецами нам придется еще рассказывать.

Вернемся, однако, к Хаддингу, который продолжает путешествие по иному миру и не вмешивается в жизнь его обитателей. Дальше перед путниками высилась стена, и можно было лишь догадаться, что за нею: волшебница отрубила голову петуху, который был при ней, и перекинула птицу через стену — там петух вновь закукарекал. За стеной была вечная жизнь — Хаддинг сподобился зрелища Асгарда и Вальхаллы, но не был допущен туда живым.

Тем временем на Норвегию напали враги — шведы и биармы, и Хаддинг готовился отразить их со своим флотом. Тогда он и заметил на берегу старика, прикрывающегося плащом. Он взял покровителя на борт ладьи, и тот научил героя, как строить войско: в первом ряду должно стоять двое, во втором — четверо, в третьем — восемь и т. д. Этот порядок назывался «клин» или «свинья» — его атака напоминала натиск вепря. Когда Хаддинг стал побеждать, враги — а это были жители северной страны Биармия, умелые в колдовстве, вызвали непогоду. Но старый маг был сильнее и поднял бурю. Хаддинг одержал верх, и тогда таинственный покровитель поведал ему, что герою не суждено пасть от руки врагов — он сам выберет себе смерть.

Хаддинг посадил на престол побежденной Швеции дружественного ему конунга Хундинга, сам же вернулся в свою страну, где героя ждала засада. Заговор был разоблачен — ведь Хаддингу не суждено было погибнуть от руки врага. Но до Хундинга дошли ложные вести о смерти друга, так что тот решил созвать свою знать на поминальный пир. Огромный чан с пивом был приготовлен для поминок, и шведский конунг стал сам потчевать гостей. В разгар пира он поскользнулся и упал в чан. Эта странная смерть напоминает жертвоприношение — так погиб один из Инглингов, упившийся на пиру у датского конунга Фроди; этот конунг был сам воплощением Фрейра, а Хаддинг приносил жертвы этому богу, основателю династии Инглингов. Но почти такой смертью погиб и мудрый Квасир, кровь которого стала волшебным питьем — медом поэзии. Так или иначе, узнав, что Хундинг погиб, из-за него, Хаддинг не захотел пережить друга — он повесился на глазах своего народа, выполнив завет Одина.

Круговорот странных смертей, которыми кончали жизнь первые языческие короли (и мифологические существа), поклонявшиеся ложным богам, занимал христианских писателей — им они казались отвратительными, свидетельствующими о греховной жизни, но язычники думали по-другому.

Один именовался Богом повешенных, ибо сам девять дней и ночей висел на мировом древе. Другой воспитанник Одина, описанный и хронистом Саксоном, и исландской сагой о древних временах («Сага о Гаутреке»), совершил жертвоприношение богу, повесив своего побратима. Речь идет о Старкаде, герое более загадочном, чем воин Хаддинг.

Старкад также слыл могучим воином, но он не просто воспитывался у великанов, а происходил из их рода. Недаром, по преданию, он родился чудовищем — имел шесть рук; бог Тор, главный враг великанов, отсек ему лишние руки, придав Старкаду человеческий вид. Его дед, также именовавшийся Старкад, вообще имел восемь рук, а другим его внуком был Берсерк, у которого были двенадцать сыновей — неистовых воинов. Великанское происхождение Старкада хорошо помнили составители разных саг; в одной из них Старкаду приходится сражаться с самим Сигурдом, главным героем германского эпоса, и тот поражается великанскому росту противника, его волчьим клыкам. В схватке Сигурд побеждает Старкада и выбивает у него клыки, один из них до сих пор висит на колокольном канате в городе Лунде. Это типичный народный рассказ о великанах древних времен, которые исчезли после появления настоящих человеческих героев — богатырей: так, в русских былинах Святогор нашел смерть после встречи с Ильей Муромцем.

Но сам Старкад проводит детство, похожее на молодые годы Муромца, — в бездействии, лежа в золе очага. В «Саге о Гаутреке» он в младенчестве лишается отца, и сам Один воспитывает его под именем Грани-с-Лошадиной-гривой и призывает к подвигам. Однажды со своим побратимом норвежским конунгом Викаром он собирается на кораблях в поход, но непогода не дает войску выступить. Ночью воспитатель будит Старкада, садится с ним в лодку и отправляется на некий остров, где на поляне восседают одиннадцать мужей; двенадцатым оказывается воспитатель героя, который занимает свой престол, и боги приветствуют его как Одина. Читателю уже ясно, что перед нами двенадцать диев-асов, собравшихся на суд. Один говорит, что настало время определить судьбу Старкада, и здесь в решение судьбы вмешивается Тор. Громовник не только противник всего рода великанов; оказывается, он спас некую деву, которую похитил из Альвхейма дед Старкада. Но дева, вступив в связь с великаном, зачала сына — отца нашего героя. Мстительный громовержец объявляет: коли мать героя предпочла великана Тору, у Старкада не будет потомства — род его соперника прекратится. Один не может оспаривать решения одного из асов, но зато дарует своему воспитаннику три жизненных срока. Тогда Тор предрек, что в каждой жизни он совершит по злодеянию. Один наделил героя оружием и сокровищем, Тор же сказал, что тот не приобретет земельных владений и никогда не будет довольствоваться тем, что имеет, — будет жить как викинг. Один обещал Старкаду победы и воинскую славу, Тор — тяжелые раны в каждом бою. Один наделил воспитанника искусством поэзии: он мог сочинять стихи-висы так быстро, будто это была простая разговорная речь (в современном языке это называется экспромтом). Старкад действительно стал скальдом — его стихи пересказывают Саксон Грамматик и цитирует сага. Но Тор напророчил, что сам поэт не запомнит ни одного своего стиха. Наконец, Один предрекает Старкаду почести у знати, Тор же обещает ненависть народа.

Расположение Одина Старкаду пришлось оплачивать своим первым злодеянием, которое предрек ему Тор. Но потребовал совершить это злодеяние — поднять руку на побратима — сам Один: бог велел герою послать Викара к нему — то есть убить — и дал ему копье, с виду напоминающее камышинку (но мы то знаем, что копье Одина Гунгнир — волшебное творение цвергов, от которого нет защиты). Но смерть Викара должна быть ритуализована — ведь предательское убийство или смерть на ложе обрекает умершего на загробную жизнь в преисподней, он не может попасть в героическую Вальхаллу. Для прекращения непогоды (явно вызванной Одином — ведь он был богом бурь) и выступления в поход нужно было принести человеческую жертву, и жребий пал на Викара. В саге Старкад пытается обмануть судьбу: устраивая жертвоприношение у самого высокого дерева (вспомним высочайший ясень Иггдрасиль), он просто набрасывает петлю на шею побратиму и берет в руки «камышинку», чтобы имитировать удар копьем по «завету Одина». Но когда герой произносит заклятие: «Теперь я дарю тебя Одину», — петля затягивается, а камыш превращается в копье.

Невольный убийца конунга вызвал ненависть всего народа, и вынужден был бежать как изгой в Упсалу, к Инглингам. Там он убивает 12 берсерков, которые называли его великанским отродьем и попрекали убийством конунга-побратима. Старкад совершает множество подвигов (среди них — даже поход в далекую Гардарику, Киев-Кенугард) и произносит много вис, призванных оправдать героя, но рок тяготеет над ним. Состарившийся и полуслепой, он ищет смерти от меча, чтобы попасть в Вальхаллу. Герой даже прибегает к хитрости — вешает на шею кошель с золотом, чтобы убийцы позарились на богатство. Наконец, находится некий мститель за отца, погибшего от руки Старкада, он и прекращает последний жизненный срок героя Одина. В «Старшей Эдде» он погибает в битве с другим героем из рода Вёльсунгов — Хельги.

На поддержку Одина уповали не только полумифические герои преданий о древних временах. Один был почитаем историческими конунгами, которые давали обеты богу, чтобы он даровал им победу. В исландской «Книге Плоского острова» рассказывается, как в 960 году шведский конунг Эйрик перед битвой в долине реки Фюрис (на ней стоит Упсала) пообещал, что сам принесет себя в жертву Одину и отправится в Вальхаллу по истечении десятилетнего срока, если бог даст ему победу. Его соперник Стюрбьёрн Сильный молил о помощи Тора. Перед битвой к Эйрику явился высокий старик, лицо его было скрыто под капюшоном, и дал конунгу тонкий прут. Он велел бросить прут в войско Стюрбьёрна и сказать: «Всех вас получит Один».

Эйрик бросил этот прут, и в воздухе он обратился в копье. Немедленно слепота поразила войско Стюрбьёрна и его самого. С гор же хлынула лавина, и все войско Стюрбьёрна погибло. Копье, которым пригвоздил себя Один к мировому древу, чтобы постичь в ином мире тайные знания, и копье, что бросил один в войско ванов в начале первой войны, стало символом посвящения Одину.

Мы помним о соперничестве богов из-за своих любимцев — сам Один погубил Агнара, любимца Фригг (да и античному Геркулесу суждено было совершить лишь двенадцать подвигов из-за соперничества богов). Но соперничество между Одином и Тором имеет более глубокий смысл, чем личное пристрастие. Наделенный сверхъестественной силой и даже даром поэзии герой-индивид, сам сохраняющий нечеловеческий облик великана-берсерка (у него волчьи волосы и клыки), осужден на жизнь изгоя, лишенного потомства и владений. Избранные герои Одина, призванные защищать мир от чудовищ хаоса после смерти, при жизни оказываются враждебными этому миру. С берсерками сражаются герои саг и сам громовержец Тор, защитник простых людей.

Нет мира и в царстве богов, ибо и сам его владыка — отнюдь не мирный бог, а бог раздора и распри. О его соперничестве с Тором рассказывает «Песнь о Харбарде» из «Старшей Эдды».

Один и Тор. Песнь о Харбарде.

Эта песнь «Эдды» повествует не о подвигах богов и не об их стремлении ко всеведению, не об асах на престолах могущества, а, на первый взгляд, о «быте».

Тор возвращался пешком с востока — и лишь указание этой стороны света заставляет думать, что он был в Стране великанов, Ётунхейме. Бог подошел к некоему проливу и увидел по ту сторону перевозчика с лодкой.

Тут затевается диалог, который сразу предвещает конфликт. Тор спрашивает, что за парень стоит у пролива — вопрос об имени, как мы знаем, самый естественный вопрос при встрече, тем более, что встреча эта происходит на границе Ётунхейма. Но перевозчик отвечает вопросом на вопрос — он спрашивает, что за старик кричит там, за проливом.

В этом поступке уже содержится вызов: к тому же «парень»-перевозчик явно противопоставляет себя «старику» Тору и по возрасту. Бог готов пойти на мирное продолжение переговоров и обещает «парню» еды за перевоз — сам он вдоволь наелся селедки с овсянкой (обычная еда эпохи викингов). И тут разговор принимает совершенно неожиданный оборот: «Ты хвалишься тем, что сыт сегодня, — говорит перевозчик, — а сам не ведаешь своей судьбы — даже того, жива ли твоя мать».

Тор не готов к такому повороту и возмущается тем, что готов ему напророчить перевозчик, тот же продолжает свои насмешки: с виду путник совсем не богат, едва ли владеет тремя дворами, да и одежка у него худая. Тор все же надеется на мирное завершение возникающей перебранки и спрашивает, кому принадлежит лодка. Перевозчик называет имя хозяина, но продолжает разговор в том же духе — хозяин, дескать, не велел ему перевозить бродяг и конокрадов, а брать на челнок лишь известных людей.

Тор должен назвать свое имя, хоть и понимает, что он среди врагов; он Сын Одина и отец Магни — Мощи, сам именующийся владыкой богов — громовержец Тор. Теперь, говорит бог, очередь назваться перевозчику.

Тот притворяется, что тоже отвечает откровенно: его имя Харбард.

Но Тор не так прост (как иногда думают исследователи «Песни о Харбарде»); он понимает, что это не только не настоящее имя, но и вызов на дальнейшее словесное состязание: ведь «Харбард» означает «Седобородый», а на том берегу пролива стоит «парень», а не старик. Он делает вид, что не замечает вызова, но его ответ содержит намек на возможный конфликт: скрывать имя престало тому, кто, затеяв распрю, боится расплаты.

У Харбарда готов ответ: он не боится Тора — смерть зависит только от судьбы. Громовержец, наконец, выходит из себя и говорит, что проучил бы мальчишку, если бы не ноша, которую ему неохота мочить, переправляясь вброд. Харбард продолжает издеваться и говорит, что подождет Тора на своем берегу, — ведь бог не видал таких храбрецов с тех пор, как в давние времена погиб великан Хрунгнир.

Здесь, после словесной разминки, начинается серьезный поединок, именуемый в древней Исландии «сравнением мужей»: перед битвой противоборствующим героям-богатырям принято было прославлять свои подвиги и хулить соперника.

Тор принимает вызов и вспоминает, как он убил каменноглавого турса Хрунгнира в славном бою, а вот что сделал Харбард?

Харбард же пять зим сидел на некоем острове, где убивал врагов, но больше прославился тем, что соблазнял дев, которые во всем были ему покорны, готовы были даже вить веревки из песка; он добился любви сразу семи сестер.

Настал черед Тора, и он вспомнил, как убил великана Тьяцци, а глаза его забросил на небо — две звезды, лучшие свидетели его подвига, горят там до сих пор. Если читатель помнит конец рассказа Снорри о великанском строителе Асгарда, то он поймет, что Тор здесь «присваивает» себе деяние, совершенное Одином: ведь это он превратил глаза великана в звезды. Неясно, сохранилась ли в «Старшей Эдде» другая версия мифа, или Тор решил спровоцировать соперника на то, чтобы он, наконец, раскрыл свое имя.

Но Харбард продолжает в своем духе: он соблазнял ночных наездниц — ведьм; храбрый турс Хлебард дал ему волшебный жезл, Харбард же, воспользовавшись подарком, лишил его рассудка. Такая расплата за дар была вопиющим нарушением всех архаичных норм варварского общества, и Тор не упускает случая попрекнуть Харбарда, что тот заплатил злом за подарок. Ответ Харбарда прост: «Всяк должен печься о себе — чем еще может похвалиться Тор?».

Громовник продолжает повествование о подвигах: на востоке он истреблял злобных великанш, бежавших от него в горы; там они так расплодились, что их потомство могло заполонить Мидгард. Харбард в ответ рассказал, как в Валланде (так в Скандинавии именовали Францию, но слово можно понимать и как «Страна павших в битвах») он подстрекал конунгов к битвам, не склоняя их к миру. Зато, утверждает Харбард, почти раскрывая себя, у Одина — ярлы и герои, павшие в битвах, у Тора — рабы.

Конечно, называя громовержца богом рабов, Харбард хотел унизить Тора, но за этими словами хулы мы уже видим вполне серьезные проблемы, волновавшие слушателей саг и эддической поэзии. Один действительно был богом избранных героев, Тор же — богом народа в целом: герои Одина, вроде Старкада, не внушали любви этому народу. И Тор отвечает скрывающему свое имя сопернику, что если бы он имел власть, то делил бы людей несправедливо.

Этот упрек, видимо, достигает цели, ибо Один-Харбард в ответ припоминает Тору, пожалуй, единственный случай в его мифологической биографии, когда громовник можно было попрекнуть в трусости. Замороченный колдовской силой великана Фьялара, Тор со спутниками спрятался в его рукавице.

Громовержец снова вскипает от гнева, Харбард же продолжает состязание на безопасном расстоянии, рассказывая, как он развлекался с девой и выслушивая, как Тор истреблял жен берсерков.

Здесь состязание переходит на новое тематическое поле, и Харбард говорит, что истреблять жен — это позорное дело. Громовержец оправдывается — ведь то были не женщины, а злобные ведьмы-волчицы, разбившие его лодку, прогнавшие слугу и грозившие железными палицами самому Тору. Чтобы не остаться в долгу, он вновь задает вопрос о деяниях Харбарда и слышит в ответ, что тот спешил сюда с дружиной, чтобы окровавить копье.

Это — очередная насмешка: ведь с «парнем»-перевозчиком нет никакой дружины. Харбард спешит только досадить ему, говорит Тор. За такую досаду, ответствует Харбард, он готов расплатиться кольцом, если посредники будут мирить соперников на таких условиях. Но это — не предложение о мире: Харбард утверждает (и не без основания), что он выиграл в словесном поединке, и Тор оказывается той стороной, которая нуждается в возмещении ущерба.

Тор вроде бы признает поражение и спрашивает, где научился Харбард таким глумливым речам? Ответ достоин Одина — он слышал эти речи от древних людей, что живут в домовинах под курганами. Действительно, из могильного жилища бог поднял вёльву, чтобы выведать у нее тайные знания.

Но и Тор в своем последнем ответе не остается в долгу: «Хорошо же ты придумал — называть каменные кучи курганами». Знающие погребальные обычаи скандинавов поймут, на что намекает Тор: под курганами покоятся благодетельные предки, под кучами камней — вредоносные мертвецы и колдуны; от них Харбард и набрался срамных речей.

Тор еще грозит расплатиться с обидчиком, переправившись через залив; тот взвоет пуще волка, когда отведает удар молота Мьёлльнир! Скорее, отвечает Харбард, Тору придется совершать подвиги, повстречавшись в собственном доме с любовником Сив. Пока же простой перевозчик оказался помехой на пути громовержцу. Тор сдается и просит указать дорогу к дому; отказ был быстрым, да путь будет долгим, говорит Харбард. Тору еще придется брести до Страны людей (Верланд), пока он не встретит свою мать Фьёргюн, которая и укажет ему дальнейший путь в землю Одина. На прощание Тор обещает отмстить, в ответ же слышит знакомое нам проклятие: «Да возьмут тебя тролли!» С этими словами питомец Одина Гейррёд оттолкнул лодку своего брата, оказавшегося в Стране великанов.

Исследователи этой эддической песни спорят о времени ее составления — в те языческие времена, когда еще верили в богов, или после победы христианства, когда эти боги вызывали насмешку. Безусловно, «Песнь о Харбарде» служила развенчанию языческих богов — ведь сам их глава, которого, конечно, сразу узнали читатели этой песни, признается, в грехах, равно мерзких и христианам и даже язычникам. Проблема в том, что Одину — богу распрей и вождю павших героев — действительно были присущи свойства, которые не могли быть присущи нормальному человеческому обществу. В языческую эпоху эти свойства воплощал Тор, бог всего народа, а не избранных для последней битвы героев-мертвецов.

Молот Тора; громовник Тор — защитник богов и людей.

Само происхождение бога грома и молнии в скандинавских мифах описывается по-разному: его матерью именуется то Ёрд, воплощение земли, то некая Фьёргюн, чье имя совпадает с именем отца Фригг. Имя Фьёргюн объединяет Тора с именами громовержцев других индоевропейских народов, в том числе славянского Перуна. Отцом Тора считается Один, но Снорри в прологе к «Младшей Эдде» говорит что Тор, или Трор, был первопредком всех богов (впрочем, Трором именует себя и сам Один в знаменитом перечне имен — туле из «Речей Гримнира»). Так или иначе, Тор, как и Тюр оказался потесненным на скандинавском Олимпе: Один со своей Вальхаллой занял там центральное место в эпоху викингов, хотя культ Тора оставался самым популярным — недаром его идол стоял в середине храма в Упсале.

Тор — сильнейший среди богов и людей. И его владения на небесах именуются Трудвангар — «Поля силы». Чертог бога Бильскирнир — «Сверкающий как молния» — также огромен, как Вальхалла — там «пять сотен палат и сорок еще».

Имя и самый облик Тора — рыжебородого богатыря — свидетельствовали о его главной роли: имя Тор (германское Донар) означало «Гром, Громовержец», рыжая борода была символом небесного огня — молнии. Одна исландская статуэтка, относящаяся к эпохе, когда идолов уже ниспровергали христианские правители и молиться можно было лишь «портативным» карманным божкам, изображает Тора, держащего себя за бороду, а борода эта имеет форму молота — знаменитого Мьёлльнира, Молнии, некогда выкованного искусными карлами. Потрясая своими волосами, громовержцы в разных традициях вызывали гром и молнию.

Мы помним, что не только сам Тор, но и его жена Сив обладали чудесными волосами, изготовленными альвами. Волосы в народной традиции были символом плодородия — ведь их постоянный рост воспринимался как залог вечной жизни. И.М. Дьяконов, сравнивая мифы Востока и Запада, предположил, что волосы Сив — это символ колосящихся полей. Само имя Сив, означавшее «род», говорило о том, что она была не просто супругой громовержца, но и богиней плодородия.

Мифы древней Скандинавии

Подобно другим ванам, Фрейя передвигается на колеснице, в нее запряжены кошки — животные, обычные для ближневосточных богинь любви, но непривычные для скандинавского Севера.

Роспись церкви в Шлезвиге. XII век.

Здесь изображена Фрейя в облике ведьмы верхом на коте.

Мифы древней Скандинавии

Третий по значению бог скандинавского пантеона — Фрейр.

Ему подвластны плодородные дожди и даже солнечный свет. Этого бога следует молить о плодородии и мире.

Фигурка Фрейра, бога плодородия Раллинге, Швеция. XI в.

Мифы древней Скандинавии

Бронзовая статуэтка X века из Исландии изображает Тора, сильнейшего среди богов и людей. Имя и сам облик Тора — рыжебородого богатыря — свидетельствовали о его главной роли. Имя Тор означало Громовержец, его рыжая борода — символ огня.

Мифы древней Скандинавии

Серебряные амулеты, изображающие молот Тора. Борода Тора имеет форму молнии — знаменитого Мьёлльнира, Молнии, некогда выкованного искусными карлами.

Серебряные амулеты, изображающие молот Тора.

Мифы древней Скандинавии

На памятном камне XI века изАльтуны в Швеции изображена рыбная ловля Тора.

Этот забавный сюжет о трусливом великане и мести Тора служит прелюдией к мировой драме, когда в последние времена Змей сам выползет на сушу и сразится с громовержцем.

Мифы древней Скандинавии

Всадник, которого сопровождают два ворона, изображен на серебряной пластине, украшавшей шлем шведского вождя в VIII веке. Считалось, что появление двух воронов знаменует для увидевшего их грядущую победу в битве.

Мифы древней Скандинавии

Воины в шлемах.

Изображение на бронзовой пластине VIII века. Швеция.

Мифы древней Скандинавии

На памятном камне с острова Готланд валькирия с питьевым рогом встречает всадника на восьминогом коне Слейпнире.

Рядом — другая валькирия с эйнхерием, вооруженным топором. Над ними — изображение небесного чертога — Вальхаллы. Рядом с Вальхаллой — воины в странных позах, скорее всего это воины Одина, демонстрирующие свое мастерство в технике боя, подобно римским гладиаторам в цирке.

Мифы древней Скандинавии

Ковер с изображением обрядовой процессии и колесниц.

Найден в королевском погребении в кургане Осеберг в Норвегии. XI век. Здесь была похоронена королева Аса. Предполагают, что она была жрицей Фрейи.

Тогда брак сына Земли Тора и богини земного плодородия Сив — это священный брак неба и земли. И недаром Тор так разгневался, когда Локи похитил волосы его жены — дело было не только в женской красоте, но и в этом залоге плодородия.

Дети Тора воплощали его богатырские качества: имя его дочери Труд означало «Сила», сыновья носили имена Моди и Магни, что означает «Смелый» и «Мощный».

Кроме молота Мьёлльнира у Тора есть еще два сокровища-талисмана. Это Пояс Силы, вдвое прибавляющий силы богу, и железные рукавицы, без которых невозможно держать в руках молот-молнию. Этим молотом Тор поражает своих врагов великанов, которые чувствуют его силу уже тогда, когда он еще только занесен. Поэтому они пытаются похитить Мьёлльнир, и об этом повествует особый миф.

Громовержец именуется также Эку-Тором — Тором-Колесничим, потому что разъезжает на колеснице; колесница — обычный атрибут громовников, гром — это грохот ее колес. Когда он скачет на битву с великанами, крошатся горы и пылает небо. Но в отличие от прочих богов-колесничих, Тор запрягает в свою повозку не благородных божественных животных — коней, а козлов. Их имена — Скрежещущий зубами и Скрипящий зубами — показывают, что козлы добавляют шума к грохоту колесницы. Недаром одно из имен Тора в «Эдде» — Хлориди — «Скачущий в шуме». Но роль этих животных, конечно, не в производимом ими шуме.

Специальный миф в «Видении Гюльви» рассказывает о том, как Тор отправился на восток, в Страну Великанов, на своей колеснице, взяв с собой Локи. На ночь они остановились в одном доме (он принадлежал великану Эгилю, как свидетельствует «Старшая Эдда»), где Тор сам приготовил ужин: бог зарезал своих козлов и бросил их мясо вариться в котел. На ужин Тор позвал хозяев с дочкой и сыном Тьяльви, велев им не разгрызать кости, а бросать на расстеленные шкуры. Но Тьяльви (по коварному совету Локи) расколол одну бедренную кость. Наутро Тор взял молот и освятил им шкуры: козлы тут же воскресли, но один из них хромал. Громовнику пришлось продолжить путь пешком, а виновник этого приключения Тьяльви и его сестра Рёсква должны были стать его слугами.

Козлы Тора — воскресающие звери, источник неиссякаемой божественной пищи, подобно вепрю Сэхримниру в Вальхалле. Но вместе с тем козлы в фольклорных традициях многих европейских народов — воплощения плодородия вообще, особенно плодородия полей. В восточнославянском фольклоре популярна песенка:

Где коза ходит,

Там жито родит,

Где коза ногою,

Там жито копною.

Урожай более всего зависел от воли громовника — плодородного дождя. Ему даже заплетали последний сноп «на бородку». Козлы — бородатые животные — были символом самого громовержца.

Небесный бог — сын матери-земли и супруг богини плодородия Сив — сам воплощал плодородный дождь. Недаром в одном древнеанглийском заговоре Тор — Донар именуется «Громом благодатным, вечным для народа». Имя Тора было самым распространенным компонентом мужских и женских имен в Скандинавии, а амулеты — молоточки Тора — самыми распространенными оберегами.

В стихотворном проклятии (нид), направленном против своего врага — норвежского конунга Эйрика Кровавая секира, самый знаменитый исландский скальд Эгиль Скаллагримсон (предок Снорри Стурлусона) призывал на его голову гнев Трора (Одина), некоего «Аса земли» (или края), а также Ньёрда и Фрейра: речь шла о верховных богах скандинавского пантеона, и Асом (богом) земли мог именоваться только Тор, сын богини земли Ёрд. Тор был воителем-громовержцем, главным божеством, обеспечивающим жизнь людей (и богов); он сдерживал великанов, бывших не только чудовищами, жаждавшими захватить мир людей, и воплощением первобытного холода и мрака, но и зимы, отступающей под ударами первого грома.

В «Старшей» и «Младшей Эдде» Тор, прежде всего, силач — защитник Мидгарда, недаром одно из его имен — Веор — значит «Защитник». Настойчивый странник Ганглери допытывается у таинственной троицы, правда ли, что Тору не страшна никакая сила и колдовская власть. Высокий нехотя признает, что многое стоило Тору великого труда. Но негоже рассказывать о таком — ведь каждый должен верить, что нет сильнее Тора. Лишь под угрозой того, что вопрошающий объявит их побежденными, Третий решается рассказать Ганглери историю, на которую намекал Один-Харбард, так разгневавший громовника.

Тор у Утгарда-Локи.

Вернемся же к Тору, оставшемуся без своих козлов на пути в Страну великанов. Вместе с Локи и своими слугами Тьяльви и Рёсквой он переправился через море и углубился в лес, где и вынужден был заночевать. Путники набрели на жилище немалых размеров, но только они расположились там, как началось землетрясение, и дом стал содрогаться так, что Тор со спутниками бросились в небольшую пристройку, где дрожали от страха, громовник же с молотом в руках ждал у входа, готовый защищаться. Лишь когда рассвело, Тор обнаружил храпящего в лесу великана и понял, что храп он принял за землетрясение.

Тор опоясался было Поясом силы, но тут великан проснулся и встал во весь свой рост, и говорят, что Тор впервые не решился ударить своим молотом. Громовник спросил гиганта о его имени, и тот назвался Скрюмниром, что могло означать «Хвастун», и, значит, не было настоящим именем великана. Более того, великан знал, с кем имеет дело, — перед ним сам Аса-Тор (Тор асов). Не бог ли, спросил Скрюмнир, уволок куда-то его рукавицу? Тут Тор и обнаружил, что ночью принял рукавицу за дом, а палец — за пристройку.

Скрюмнир же напросился к Тору и его спутникам в попутчики да еще свалил всю еду в свой мешок. К вечеру же великан расположился под дубом и велел Тору с его людьми приготовить ужин, сам же уснул. Громовник принялся развязывать великанскую котомку и не смог развязать ни одного узла. Тогда разъярившийся Тор схватил молот и ударил-таки спящего великана по голове. Тот проснулся и спросил, не листок ли с дерева упал ему на голову. Тор вынужден был улечься голодным и слушать великанский храп. Ночью он опять подошел к Скрюмниру и хватил его по голове так, что Мьёлльнир вошел глубоко в голову. Проснувшийся великан спросил, не желудь ли свалился с дерева. Снова посрамленный Тор дожидается, когда его незваный попутчик уснет, и изо всех сил ударяет его в висок, так что молот входит по самую рукоять. Скрюмнир же как ни в чем не бывало проводит по виску рукой и спрашивает, не сучок ли обломился под птицей.

Наконец, великан собирается продолжить путь и предупреждает своих спутников, что еще не настолько огромен: вот когда подойдут они к городу, что зовется Утгард, увидят людей повыше. Скрюмнир предупредил их, чтобы они не слишком заносились, ибо тамошние люди не терпят мелюзги. Сам же он направляется не на восток, а на север, в горы. «Не сказано, — говорится в «Младшей Эдде», — чтобы асы пожелали скоро с ним свидеться».

Тор же продолжил свой путь и вскоре увидел город среди поля с огромными стенами (такое, как мы помним, привелось увидеть и Ганглери). Решетчатые ворота были на запоре, и путники не смогли их открыть, зато смогли пройти в город прямо сквозь решетку. В городе были палаты, где действительно было много людей великанского роста, правил же там конунг Утгарда-Локи. Нас не должно смущать это совпадение имен, равно как и то, что сам ас Локи сопровождает Тора: в мифах, особенно пересказанных Снорри, все двусмысленно. Во всяком случае, в имени Утгарда-Локи были совмещены все противники божественного мира.

Путники вежливо приветствовали конунга, тот же не слишком радушно поинтересовался, не этот ли коротышка именуется Эку-Тором? Если им действительно есть чем похвастаться, пусть отличатся в каком-нибудь искусстве и хитрости.

Тут вызвался показать себя Локи и сказал, что никто не может потягаться с ним в прожорливости. Конунг же вызвал человека по имени Логи, и имя его означает «Пламя». Соперники сели с двух концов деревянного корыта, наполненного мясом, и скоро встретились посредине; при этом Локи успел обглодать все кости, Логи же сожрал мясо вместе с костями и даже корытом.

Тогда Тьяльви решил показать свое искусство скорохода, и Утгард-Локи вызывает паренька по прозванию Хуги, и это имя, напоминающее кличку одного из воронов Одина, означает «Мысль». Трижды пытается Тьяльви обогнать Мысль, но хотя сам конунг и признается, что в Утгарде не бывало еще столь быстрого человека, слуга Тора проигрывает.

Наступает черед показать свое умение самому Тору, и тот говорит, что может потягаться с кем угодно силами в питье. Тогда богу приносят штрафной рог, и Утгарда-Локи говорит, что умеющий пить осушит его с одного глотка, а уж с трех выпьет каждый. Тор, мучимый жаждой, видит, что рог не велик, хоть и длинен, и делает первый глоток, думая, что он осушил сосуд. Но питья в роге не убывало — лишь с третьего раза удалось Тору отпить заметную часть воды, так что пришлось ему бросить рог.

Тогда Утгарда-Локи предлагает громовнику уж и вовсе пустячное состязание — оторвать от земли кошку: кошка была немалых размеров, но Тор поднял ее так высоко, как мог. Однако зверь выгнулся, и богу удалось оторвать от земли только одну его лапу. Тут хозяин даже пожалел Тора — ведь он такого малого роста в сравнении с великанами. Это было уже прямое оскорбление для врага великанов, и Тор вызвал на схватку любого, кто на нее решится.

Утгарда-Локи сказал, что не видит никого, кто посчитал бы это стоящим делом — разве что старуха Элли, его воспитательница, возьмется померяться силами с богом. Она многих осилила — признается великан, и это естественно, ведь имя старухи и значит «Старость». Чем больше сил прилагал Тор, чтобы свалить с ног старуху, тем крепче стояла она на ногах. Наконец Тор упал на одно колено, и Утгарда-Локи велел прекратить поединок.

Хитроумный хозяин проявил гостеприимство, и гости получили хороший ночлег и стол на утро. Утгарда-Локи проводил гостей за ворота и тут спросил Тора, как ему понравилось его путешествие. Бог не скрывал, что оно ему не по душе. Тут хозяин раскрыл обман: это он встретил Тора в лесу, и одного удара Мьёлльнира хватило бы, чтобы убить великана, но тот подсунул вместо себя скалу. Напрасным было соревнование в прожорливости с огнем, в быстроте — с мыслью. Рог же, из которого пил громовник, концом своим был опущен в море, и Тор выпил столько воды, что с тех пор это стали называть отливом.

Кошкой, которую хотел оторвать от земли Тор, был Мировой змей, опоясавший землю. Наконец, никому не удавалось еще устоять перед старостью. Услышав об обмане, Тор хотел поразить Утгарда-Локи молотом, но тот исчез, как исчез и сам город (такое же чудо доведется пережить и Ганглери, слушающему этот рассказ). Тор же отправился к себе в Трудвангар, но вспоминал о Мировом змее — ведь ему придется еще встретиться с этим чудовищем, которое не может исчезнуть, как Утгарда-Локи.

Тор выглядит одураченным, как глупый черт в европейских сказках — одну из таких сказок, «О попе и о работнике его Балде», пересказал поэтическим языком Пушкин. Но у Снорри в образе одураченного персонажа выведен сам громовник и хитроумный ас Локи: сила и хитрость этих асов оказывается недейственной в Утгарде.

Поездка к великану Хюмиру и рыбная ловля Тора.

Неутомимый в своей любознательности Ганглери, выслушав рассказ об Утгарда-Локи, спросил, не отомстил ли Тор за такой обман, и узнал, что месть не заставила себя ждать.

Наступила очередь проявить хитрость Тору, и он, обратившись в юношу, один, без спутников и колесницы, отправился в Утгард. Он остановился неузнанным в доме у великана Хюмира, и, когда тот собрался на рыбную ловлю, стал проситься с ним. Великан был недоволен такой обузой — попутчик был слишком молод да невелик ростом, но гость был настойчив, и Хюмир велел ему запасаться наживкой. Тор увидел стадо коров и большого быка, прозванного Вспоровший Небеса. Ему громовник отрубил голову — это и была его наживка.

Рыбаки стали грести в море, и тут великан увидел, что гость гребет славно. Лодка удалялась от берега, и Хюмир сказал, что дальше плыть опасно — там Мировой змей. Гость же налегал на весла, невзирая на недовольство хозяина. Наконец Тор насадил наживку, и Мировой змей проглотил бычью голову. Крючок впился ему в нёбо, и чудовище рванулось с такой силой, что кулаки Тора ударились о борт ладьи. Тор разгневался и рванул леску на себя так, что ноги его пробили дно ладьи, и громовник встал на морское дно.

Тут из воды показалась изрыгающая яд голова Ёрмунганда, и Тор уже поднял свой молот, но перетрусивший Хюмир обрезал леску, и Змей погрузился в пучину. Рассказывают, что Тор все же метнул свой молот и поразил Змея, но тот остался лежать на дне океана, ожидая своей очереди на месть. Раздосадованный Тор стукнул своего незадачливого спутника в ухо, тот упал в море, а сам вброд добрался до суши.

Этот забавный сюжет о трусливом великане и мести Тора, пересказанный Снорри, служит прелюдией к грядущей мировой драме, когда в последние времена Змей сам выползет на сушу и сразится с громовержцем. Но этот миф напоминает о главных подвигах других громовержцев, которые в начале времен поразили Змея, как Зевс — Тифона, а индийский Индра — Вритру. И славянский Перун бьет молнией в землю тогда, когда от него прячется черт, которого некогда представляли в виде змея.

В изложении Снорри миф включает хорошо нам знакомые сюжеты волшебной сказки — о теремке-рукавице и глупом великане. В более древнем рассказе, сохраненном «Песнью о Хюмире» в «Старшей Эдде», у Тора на уме была не месть Мировому змею, прикинувшемуся кошкой, а другие заботы.

Трудную задачу задал Тору друг богов — морской великан Эгир, когда боги вернулись однажды с богатой охотничьей добычей и решили устроить у Эгира пир. У великана было много котлов, но не было подходящего для варки пива — его и должен был добыть громовник. Боги не знали, где добыть такой сосуд, чтобы пива хватило на всех, но Тюр подал совет, использовать который было нелегко: на востоке у края небес живет отецТюра мудрый великан Хюмир, у него есть огромный котел в версту глубиной. Тюр и взялся сопровождать громовника в этой поездке.

Мы уже знаем, что пир не был для богов простой забавой — это было священное действо: недаром боги гадали на прутьях, испещренных волшебными рунами, и даже на жертвенной крови, как им устроить этот пир. Пир должен был состояться зимой — значит, он относился к главному празднику языческого календаря, Новому году, йулю.

Тору нужно было спешить из Асгарда в Страну великанов. По дороге Тор оставил своих козлов и повозку в доме великана Эгиля (как рассказывалось в мифе о волшебных козлах громовника), а сам вместе с Тюром пошел в палаты Хюмира. Первая встреча не предвещала добра, ибо Тюра встретила его великанская бабка, у которой было девять сотен голов! Но хозяйка дома, светлобровая красавица в золотом наряде, приветила сына и вынесла гостям пива.

Здесь Тора ждало испытание, напоминающее о позорном для бога поступке, когда он со спутниками прятался в варежке Утгарда-Локи. Хозяйка советует гостям спрятаться под котлом (за которым они и явились в великанский дом), потому что муж ее злобен и скуп на еду — таков обычай великанов.

Храбрецы прячутся как раз вовремя, ибо с охоты возвращается Хюмир, и льдины сыплются с его бороды. Мать Тюра рассказывает великану о прибытии сына, но добавляет, что с ним — Веор, друг людей: они сидят за столбом, под балкой, на которой висят котлы.

Известие о Торе, враге великанов, приводит Хюмира в такую ярость, что от его взгляда столб сломался, балка треснула, а котлы рухнули. Эти разрушения прошли не без пользы для богов — лишь один котел был достаточно прочным, и не разбился: он-то и был нужен Тору. Но даже великан не может убить гостя в своем доме. Он велит приготовить еды — запечь трех быков в яме с раскаленными камнями. Тут Тор показал свою силу — он один съел двух быков.

Наутро нужно было опять добывать пищу, и великан позвал Тора на рыбную ловлю. Тогда-то Хюмир выудил двух китов, а Тор — самого Мирового Змея. Мы видим, что эта рыбная ловля — всего лишь одно из испытаний — состязаний с великаном, — в котором вновь победителем вышел Тор.

Совсем помрачневший великан велит богу дотащить двух китов до жилища или привязать челнок. Но Тор, показывая свою божественную силу, не только взваливает на плечи улов, но прихватывает и ладью, даже не вычерпав из нее воду.

Злобный турс продолжал упорствовать в испытаниях бога и задал, наконец, действительно трудную задачу. Тор показал свое умение на рыбной ловле, но сможет ли он разбить кубок великана? Громовник схватил кубок и метнул его что есть силы в каменный столб, подпиравший кровлю жилища; столб разлетелся вдребезги, но кубок остался цел. Подмога опять пришла от матери Тюра — та подсказала, что кубок надо метнуть в голову Хюмира, ведь она крепче кубка. Тору опять пришлось напрячь все свои силы, и кубок разбился о голову хозяина.

Богам осталось одно испытание: унести «корабль пива» — котел — без чьей-либо помощи. Тюр дважды пробовал поднять сосуд, но так и не сдвинул его с места. Зато Тор тут же вскинул котел на голову так, что только котельные кольца зазвенели о его пятки (ведь котел был глубиной с версту).

Но не таковы были великаны, чтобы так просто уступить свое сокровище. Недалеко удалось уйти Тору, и он увидел, что из горных утесов движется войско многоголовых гигантов. Многоголовость, равно как и упомянутая многорукость, — признак первобытных чудовищ, возникших из хаоса: Тор именуется поэтами «отрубившим девять голов Тривальди» (великана, известного только по имени). Время состязаний кончилось — настал черед битвы. Тор сбросил котел, взялся за Мьёлльнир и перебил все полчище.

С тех пор, говорится в конце песни, боги каждую зиму пили пиво у Эгира.

Пропавший Мьёлльнир. Песнь о Трюме.

Не только боги добывали блага в стране великанов. Ётуны тоже не оставляли надежд поживиться сокровищами Асгарда. Некогда могучий строитель города богов, чуть было не добыл себе Фрейю. И другой раз князь великанов был близок к той же цели, обезоружив защитника Асгарда.

Однажды Тор, пробудившись от сна, обнаружил, что пропал его молот. Разъяренный бог поведал эту страшную тайну только хитроумному Локи — земля и небо стали беззащитными. Тогда боги пошли к Фрейе, чтобы та одолжила принадлежавший ей чудесный наряд из перьев. Получивший крылатый наряд Локи помчался по воздуху в землю ётунов, где увидел их конунга Трюма, сидевшего на кургане (на курганах предков сидели конунги — законные правители) и осматривавшего свои стада.

Трюм сделал вид, что удивлен появлением Локи. Вежливости ради он спросил, что слышно у асов и у альвов, а потом уже задал вопрос о том, почему Локи явился в Ётунхейм один: мы помним, как Локи путешествовал с Тором, и вопрос великана звучал не без злорадства. Имя Трюм означает «Грохот», и великан выступал как бы дублером Тора в Утгарде.

Локи вынужден был ответить, что неладно у асов и альвов — пропал Мьёлльнир; не Трюм ли запрятал молот?

Великан тут же признался, что он упрятал оружие громовника глубоко в землю — на восемь поприщ — и отдаст Мьёлльнир лишь в обмен на Фрейю.

Локи помчался назад, к жилищу асов, где его ждал громовник. С не лучшей вестью отправились боги к жилищу Фрейи: они поведали богине, что ей придется облачиться в свадебный наряд, чтобы ехать в Ётунхейм.

Норманнская богиня красоты была сродни богатырским девам — валькириям (даром что поэты именуют ее «прекрасной в слезах богиней»); она разгневалась так, что затряслись палаты асов. Ее следовало бы назвать распутной, если она согласится на замужество в Стране великанов.

Пришлось всем асам собираться на тинг и думать, как вернуть молот. Тут провидец Хеймдалль и дал добрый совет: невестой надо нарядить самого Тора, украсив его принадлежавшим Фрейе чудесным ожерельем Брисингов, привесив на пояс ключи, как следует хозяйке, и скрыв колени силача под женским платьем.

Для громовержца это испытание было тяжелее битвы с ройском великанов: ведь для героя нарядиться женщиной — большой позор, и асы могли назвать Тора женовидным.

Но Локи напоминает, что сейчас не до соблюдения обычных норм чести: ётуны готовы захватить Асгард! Сам Локи готов прикинуться доброй служанкой, чтобы не оставлять Тора одного.

Громовник запряг своих козлов, и брачный поезд с грохотом отправился в Ётунхейм. Обрадованный Трюм велит застилать скамьи и встречать дочь Ньёрда — у него много сокровищ, и не хватает лишь Фрейи.

Путники поспели к ужину, и тут «невеста» показала недюжинный аппетит: она съела быка, восемь лососей и все, что было припасено для женщин, а запила все это тремя бочками меда.

Трюм изумился — и в Стране великанов он не видывал таких прожорливых невест. Тут и пригодилась разумная служанка, которая поведала, что Фрейя не ела восемь дней — так не терпелось ей отправиться к турсам.

Тогда пылкий жених откинул покрывало и хотел было поцеловать невесту, но отпрянул, испугавшись того, с какой яростью она на него посмотрела — пламя сверкало в ее глазах! Опять Локи приходит на выручку и говорит, что восемь ночей Фрейя провела без сна, мечтая о поездке к турсам.

Тут явилась сестра жениха и потребовала себе положенных подарков — золотых браслетов в обмен на дружбу и любовь новых родичей.

Неизвестно, чем закончилось бы дело, но сам Трюм повелел принести Мьёлльнир, чтобы положить его на колени невесте и освятить союз «десницей Вар».

Можно вспомнить, что молот громовника был не только оружием — Тор воскрешал своих козлов, освящая их шкуры Мьёлльниром. Оказывается, молот освящал и брачные узы: вар — это союз или договор (от этого слова происходит и обозначение скандинавских наемников — варяги).

Но получивший молот Тор, конечно, не собирался освящать им брачный союз: первым от удара громовника пал сам Трюм, за ним его жадная до подарков сестра и все войско исполинов.

Так Тор вернул себе молот.

Бога ждало еще одно брачное испытание, но в этом мифе жених является в дом самого громовника и сватается к его дочери, а бог оказывается отнюдь не простоватым силачом и может потягаться в хитрости с существами иных миров.

Это не великан, а карлик, и имя ему Альвис, что значит «Всеведущий». Воспользовавшись частым отсутствием Тора, он сватается к его дочери (ее имя Труд) и даже готов забрать ее в свой хтонический мир, но тут является отец невесты.

Тор видит, что лик жениха бледен — ведь он житель преисподней, а значит, не годится в мужья. Но спор в мифах выигрывает мудрейший, и карлик, называя свое имя и признавая, что его жилище — под камнем, готов пойти на брачное испытание.

Тор обещает любовь девы, если Альвис поведает правду обо всем, что есть во всех мирах. Альвис берется отвечать на вопросы громовника и перечисляет, как называется все в мире людей, у асов, у ванов, у турсов, у карликов: земля, небо, месяц, солнце, дождь, ветер, море, огонь, лес, ночь, жито, пиво…

Тор изумляется действительному всеведению карлика, но бог перехитрил хтоническое создание: пока Альвис показывал всю свою мудрость, взошло солнце, и непрошеный жених превратился в камень.

Кажется странным, почему силач громовник, сразивший строителя Асгарда, не расправился с каким-то карликом в собственном доме. Понять действия мифологических персонажей можно, если знать о жизни рассказывающих эти мифы людей больше, чем говорится в самих их рассказах. Так, мы можем догадаться, почему карлик опасен людям и богам, даже силачам, и особенно их дочерям, из древнеанглийского заговора против карлика-дворфа (дверга или цверга у скандинавов). Это существо является к девушкам в виде паука или другого кошмарного создания и может мучить их по ночам, как средневековый инкуб, лишает их здоровья. Чтобы избавить девушку от незваного любовника, нужно прочесть заговор с упоминанием зари, которая изгоняет ночные кошмары. Неслучайно и Альвис является ночью, собираясь забрать «невесту» с собой — на тот свет. Избавиться от него можно, лишь «заговорив» нечистую силу.

Этому сюжету посвящена специальная песнь «Эдды» — «Речи Альвиса», но ее суть не сводится, конечно, к прославлению находчивости громовника (который не всегда ею отличался) или заговору против выходца из преисподней. Песнь содержит целый учебник поэтического и мифологического языка, без овладения которым человек не мог постигнуть ни мира, ни поэзии.

Битвы с великанами.

Главные подвиги Тора — спасение Асгарда и богов от вторгшихся в Мидгард великанов, как было со строителем Асгарда. Не один раз приходилось Тору спешить на выручку богам из Етунхейма. Однажды сам Один стал тому виною. Об этом в «Младшей Эдде» (в разделе «Язык поэзии») поведал морскому великану Эгиру сам бог скальдов Браги.

Когда Тор уехал на восток бить великанов, Один также отправился верхом на Слейпнире в Ётунхейм. Великан Хрунгнир (его имя означает «Шум») удивился, что за всадник в золотом шлеме скачет по водам и по воздуху к его жилищу. «Конь его на диво хорош», — признался великан. Тут Один, привычный к состязаниям и распрям, говорит, что готов заложить свою голову, если в Ётунхейме отыщется такой скакун. Хрунгнир, конечно, вступает в спор и говорит, что ноги его коня, прозванного Золотая Грива, длиннее. Он бросается верхом за Одином и, хотя бог тут же скрылся из глаз, влетел за ограду Асгарда.

Хоть и незваный гость появился в палатах богов, его нужно было встречать: боги поднесли ему пива. Рассвирепевший великан одним духом выпил чаши, из которых пил сам Тор, и, захмелев, стал похваляться. Он в силах унести Вальхаллу в Ётунхейм, утопить в пучине Асгард и перебить богов, кроме Фрейи и жены Тора златовласой Сив: их он заберет с собой. Фрейя все подливала ему пива, а великан продолжал похваляться и говорил, что выпьет у богов все пиво.

Явно наставала пора звать Тора. Бог тут же явился в чертог и изумился — кому пришло в голову поить в Вальхалле великана и почему Фрейя подносит ему чашу, будто она прислуживает на пиру богов? Сам Один, отвечает великан, пригласил его в Асгард. Разгневанный громовник говорит, что Хрунгниру придется пожалеть об этом, прежде чем великан выйдет из Асгарда. Но великан знает обычаи богов и людей — Тор покроет себя позором, если убьет его безоружным. Вот если бы он не оставил дома оружия, сетует Хрунгнир, громовник мог бы попытать свое мужество в поединке.

Тор, конечно принимает вызов, и Хрунгнир мчится назад в Ётунхейм за странным вооружением: помимо щита, он берет свое каменное точило. Среди великанов же разносится слава о поездке Хрунгнира, пировавшего в самой Вальхалле да еще вызвавшего громовержца на бой. Этот бой был судьбоносным для великанов — ведь Хрунгнир слыл сильнейшим из них.

Поединок должен был состояться у неких Каменных Дворов на границе Мидгарда и Утгарда. Там великаны пошли на хитрость и слепили в помощь Хрунгниру глиняного гиганта Мёккуркальви, девяти поприщ ростом и в три поприща обхватом. Но великана нужно было оживить, и в грудь ему вложили сердце кобылы. Конечно, оно затрепетало, когда появился Тор: глиняный колосс даже обмочился при виде громовержца. Но у Хрунгнира было каменное сердце с тремя выступами, каменной была и его голова, а толстый щит также был из камня. На плече же он держал свое оружие — точило.

Хитроумный Тьяльви сопровождал Тора. Когда он увидел, что великан прикрылся щитом, то подбежал к Хрунгниру и дал ему коварный совет. Дескать, бог видел, как собирается защищаться великан, и хочет напасть на него снизу, из-под земли. Тогда Хрунгнир бросил щит и встал на него. Тут великан увидел громовержца, приближающегося сверху — по небу в блеске молний. Тор издали метнул в противника Мьёлльнир, великан же бросил навстречу свое точило. Молот расколол каменный оселок, и части его попадали на землю — из них получились скалы. Но другой кусок вонзился Тору в голову, так что бог рухнул на землю. Молот же Тора раскрошил череп Хрунгниру, и тот упал на Тора так, что одна нога придавила богу шею. Тем временем Тьяльви напал на Мёккуркальви, и трусливый гигант бесславно погиб.

Тут Тьяльви попробовал выручить Тора и поднять ногу Хрунгнира. На помощь ему пришли все асы, но их усилия были бесполезны. Тогда подоспел Магни, сын Тора: ему было всего три дня, но он был сам рожден от великанши Ярнсаксы (значит, и Тор не брезговал «невестами» из Утгарда). Младенец недаром звался «Сильный» — Магни спихнул ногу великана и посетовал, что опоздал — не то он загнал бы Хрунгнира в Хель одним кулаком. Поднявшийся на ноги Тор, конечно предрек своему отпрыску богатырское будущее. Он даже подарил было коня Золотая Грива выручившему его сыну, да тут вмешался завистливый дед: Один сказал, что не пристало отдавать такого коня сыну великанши и обходить подарком родного отца.

Тор же вернулся в свой Трудвангар, но обломок точила все еще торчал в его голове. Пришлось вызвать вёльву — провидицу — по имени Гроа, жену некоего Аурвандиля Смелого. Мы видим, что вёльвы не только замогильные пророчицы, но и ведуньи: Гроа стала говорить заклинания, чтобы вытащить точило из мощного черепа громовержца. Точило уже стало качаться, и обрадованный Тор решил отплатить вещунье, сообщив ей хорошую новость. Ведь Аурвандиль был с ним в Ётунхейме, и, переправляясь через поток Эливагар, Тор нес его в корзине за спиной. Это была истинная правда, уверял вёльву Тор, потому что ее муж высунул из корзины палец ноги и совсем его отморозил: ведь Эливагар — та ледяная река, из брызг которой возник первый инеистый великан Имир. Тор отломил отмороженный палец и забросил на небо, там он превратился в звезду, которую может теперь видеть и Гроа, ожидая скорого возвращения мужа. Палец показался знахарке небольшой потерей в сравнении с известием о возвращении супруга, и она настолько обрадовалась, что забыла все заклинания (нечего отвлекать врачей беседами!). Точило же так и торчит в голове у громовника. Поэтому существует примета: нельзя бросать оселок поперек пола — точило начинает шевелиться в голове Тора, причиняя беспокойство громовнику.

Читатель видит, что опять древний быт вторгается в мифологическое повествование; мы не можем до конца понять мифа, не зная смысла приметы, смысл же приметы, как обычно, не раскрывается. Почему Хрунгнир имел столь необычное оружие и почему его обломку суждено торчать в голове громовержца — из мифа неясно. Понятно лишь, что Тор должен был сокрушать каменные столпы, щиты и преграды, и эти события могли относиться к эпохе первотворения — ведь из обломков гигантского точила получились скалы. Оселок же был священным предметом у германцев, и это не случайно — ведь от точила зависела острота оружия, и оселок имел отношение к кузнечному искусству, родственному колдовству, козням. Но кроме того, оселок мог высекать огонь, и это имеет уже непосредственное отношение к культу громовержца, который также высекает огонь — молнию.

Но труднее всего пришлось Тору, когда он должен был сам и в собственном обличье отправиться в Ётунхейм без молота, Пояса Силы и железных рукавиц. И виноват в том был Локи. Этот ас так же, как Один и Тор, появлялся в Стране великанов, но не для того, чтобы добыть там блага и не для сражений. Однажды Локи просто забавлялся, летая в соколином оперении, которое он одолжил у Фригг (богини и валькирии — существа небесного мира — имели эти птичьи наряды). Из любопытства он залетел на двор великана Гейррёда (мы помним, что так звался и воспитанник Одина, потом наказанный самим богом). Локи увидел высокие палаты, спустился к ним и заглянул в окно. Тут и Гейррёд увидел чудную птицу и велел поймать ее. Стена была высока, и слуга с трудом карабкался за добычей, а Локи со злорадством наблюдал, как выбивается из сил бедный малый. Когда слуга великана был рядом, Локи расправил уж было крылья и собрался улететь, но оказалось, что ноги его пристали к кровле. Тогда-то Локи схватили, и Гейррёд по глазам понял, что перед ним оборотень, а не птица.

Великан велел пойманному отвечать, кто он такой, но Локи молчал. Тогда Гейррёд велел запереть его в сундук и морил Локи голодом три месяца (как его тезка держал Одина без еды и питья). Локи вынужден был признаться, кто он такой, и великан потребовал, чтобы в обмен на свободу этот ас поклялся, что приведет к нему Тора, но без молота и Пояса Силы.

Клятву не могли нарушить ни Локи, ни Тор — ведь они были одного рода. Боги отправились в Ётунхейм. По дороге Тор остановился у великанши Грид, матери аса Видура. Она и рассказала, насколько хитроумен великан и что трудно будет с ним справиться. Но как и всякая мудрая советчица, которая встречается богатырям по дороге в иное царство, Грид не только дала совет, но и снабдила Тора волшебными предметами. Она одолжила ему свой собственный Пояс Силы и свои железные рукавицы, а также посох.

Тор же направился дальше и дошел до Вимура — величайшей из рек, текущих между Мидгардом и Ётунхеймом. Пришлось богу опоясаться волшебным поясом, а посох воткнуть ниже по течению, чтобы переправиться через великанскую реку. Локи же уцепился за Пояс Силы и последовал за Тором. Но тут вода в реке стала прибывать, захлестывая Тора по плечи. Бог произнес вису-заклинание, призывая воду спадать, — иначе до небес будет расти его богатырская сила. Но тут выяснилось, что не колдовство было виной этому наводнению: гигантская дочь Гейррёда, упираясь в оба берега реки ногами, мочилась в воду. Пришлось Тору схватить огромный камень и бросить в великаншу, пошутив при этом: «Будет в устье запруда!» Камень вовремя попал в цель — Тор едва не погрузился в поток, и, только ухватившись за рябину, росшую у берега, выбрался на сушу (у исландцев с тех пор есть поговорка о рябине, спасшей Тора, похожая на русскую пословицу про тонущего, хватающегося за соломинку).

Но на этом козни Гейррёда и его семейства не кончились. Когда путники пришли к великану, им отвели не самое почетное место для ночлега — козий хлев. Там стояла скамья, на которую и уселся громовник. Тут он чувствует, что скамья под ним поднимается к самой крыше. Тогда Тор уперся в стропила посохом Грид что было силы и услышал хруст костей и крики тех, кто забрался под скамью — это были еще две дочери коварного великана.

Настал черед встретиться с самим великаном. Тот велел позвать Тора в палату позабавиться играми, и забава оказалась нешуточной. Во всей палате горели костры, и на одном из них был раскален железный брус. Гейррёд ухватил этот брус и метнул его в Тора; тут-то и пригодились громовнику его железные рукавицы, а великан сам невольно вооружил громовника привычным ему метательным оружием. Когда Тор поймал на лету раскаленное железо, Гейррёд спрятался за железный столб, но было поздно: Тор метнул свой снаряд с такой силой, что он пробил столб, великана, стену его жилища и затем ушел в землю.

Тору суждено погибнуть от яда своего извечного врага — Мирового змея — в конце времен. Но пока он сам охраняет границы Мидгарда и вторгается в Утгард, сдерживая чудовищ хаоса и отдаляя день Гибели богов.

Фрейр и Фрейя — боги плодородия и любви.

Третий по значению после Одина и Тора бог скандинавского пантеона — Фрейр, сын Ньёрда и брат Фрейи. Фрейру подвластны плодородные дожди и даже солнечный свет — не случайно в «Речах Гримнира» говорится, что боги подарили на зубок Фрейру Альвхейм, солнечную страну светлых альвов. Этого бога следует молить о плодородии и мире. Он, как и Ньёрд, бог богатства; его волшебные атрибуты — вепрь Гуллинбурсти с золотой щетиной и корабль Скидбладнир («Сложенный из тонких досточек»), которому всегда дует попутный ветер и который может вместить всех асов в полном вооружении.

Брата и сестру Фрейра и Фрейю подозревали в кровосмесительной связи, но мы уже знаем, что они принадлежали к роду ванов, а там были приняты браки между братьями и сестрами. Смысл этого запретного для нормального родоплеменного общества божественного обычая в том, что ваны призваны были гарантировать плодородие, а плодородие зависело в представлениях этого общества от сексуальных способностей богов и их жрецов. Недаром в приведенном рассказе об идоле Фрейра, разъезжающем в повозке во время календарных праздников, его должна была сопровождать земная жена — жрица.

Фрейр действительно почитался как бог телесной любви и сладострастия — в Упсале его идол был изображён с огромным детородным членом. Его любовное вожделение охватывало не только ближайшее божественное окружение, включавшее его сестру, — оно простиралось и за пределы мира богов и людей — Мидгарда. Об этом рассказывает песнь «Старшей Эдды» — «Поездка Скирнира».

Фрейр однажды сидел на престоле Хлидскьяльв, принадлежавшем Одину, и осматривал все миры. И тут он увидел на севере, в далеком Ётунхейме во дворе горного великана Гюмира, прекрасную деву Герд, от рук которой исходило сияние, освещавшее весь мир. Любовный недуг охватил Фрейра, и бог погрузился в тоску — он не спал и не ел, не говорил ни с кем ни слова.

Нет ничего страшнее тоски бога плодородия — ведь вся природа зависит от его благополучия: так в античном мифе богиня плодородия Деметра пребывала полгода в трауре по похищенной в преисподнюю дочь, и тогда наступала зима. Боги были обеспокоены тоской Фрейра, и сами Ньёрд и Скади отправили к сыну верного слугу Скирнира, который смолоду был предан Фрейру.

Слуга должен был выведать, что причинило такую печаль богу и почему целыми днями он сидит один в своих палатах.

Фрейр не сразу раскрывает Скирниру причину своей тоски: ведь его возлюбленная обитает в Стране великанов. И хотя боги не брезговали любовными связями с великаншами — сам Фрейр был сыном великанши Скади, — благословения на брак с Герд от асов и альвов ждать было трудно. Фрейр, однако, просит Скирнира сосватать ему Герд и привезти невесту, даже если на то не будет воли ее отца. Скирнир соглашается на трудную поездку, если Фрейр даст ему коня, который может проскакать сквозь мрачное пламя, отделяющее Мидгард от Ётунхейма, и волшебный меч-самосек — защиту от великанов.

Сватовство в ином мире — нелегкая задача, и Фрейр дает свату все необходимое для поездки. Герд услышала грохот копыт богатырского коня, и служанка поведала ей о приезде неведомого воина. Дева велела ввести гостя в палату, хотя и предчувствовала недоброе — приехавший издалека явно был врагом великанов и мог стать убийцей её родичей. К тому же Скирнир был не из асов, не из альвов и не из ванов — зачем он промчался через бурное пламя?

Скирнир признался, что он не относится к родам богов и альвов, он человек, но прискакал как вестник любви бога Фрейра; как свадебный дар он принес Герд одиннадцать золотых яблок. Яблоко во многих ритуалах и мифах оказывается свадебным даром, символом любовного соития (вспомним библейский миф об Адаме и Еве) и самой невесты, но в скандинавской мифологии яблоки имели особый смысл. Это были молодильные яблоки, которые принадлежали богине Идунн и которыми все время жаждали обзавестись великаны.

Но Герд отказывается от драгоценного подарка. Скирнир не может привлечь ее любви даже обещанием волшебного кольца Драупнир — гордая дева отвечает, что у ее отца достаточно сокровищ.

Скирниру остается одно — угрозами уговорить Герд. Он показывает меч с тайными рунами и говорит, что снесет им голову гордячке. Но Герд не боится и этой угрозы, больше ее страшит встреча столь настойчивого свата с отцом — им не избежать схватки.

Тут Скирнир проявляет все свое красноречие и живописует беды, которые обрушатся на Герд. Он убьет ее отца — старого турса, ее же ударит жезлом укрощения, и она окажется в его власти. Герд никогда не увидит людей и перед глазами ее будет только преисподняя — Хель; еда будет ей противней, чем змеи для людского взора; людям она будет казаться чудовищем. Скирнир обещает навести на строптивую невесту немочь и черную похоть, но выйти замуж она сможет только за трехглавого турса. Все эти обещания слуга бога завершает заклинанием, призывающим гнев верховных богов пантеона: Одина, всемогущего аса Тора и Фрейра — и вырезает магические руны, которые будут наводить порчу на Деву до тех пор, пока их не уничтожит сам заклинатель.

Перед нами — типичный любовный заговор, к которому прибегали отвергнутые влюбленные (в русской традиции такие заговоры назвались «присушкой»); он и составляет основное содержание «Песни о Скирнире».

Заговор оказал свое действие. Герд соглашается на любовную встречу с Фрейром через девять ночей (традиционный срок испытания в скандинавской мифологии). Бог встречает верного слугу и требует от него рассказа о поездке, даже не дав снять седло с коня. Скирнир обещает господину встречу с Герд через девять дней. Песнь кончается элегической речью Фрейра:

Ночь длинна,
две ночи длиннее,
как вытерплю три!
Часто казался мне
месяц короче,
чем ночи предбрачные.

Поездка Скирнира — это героическое сватовство, которое считалось большим подвигом и в мифе, и в эпосе. Вооруженный герой замещает в этой поездке самого бога-жениха. Мы еще встретимся с этим сюжетом, когда будем рассказывать о героическом сватовстве Сигурда; и этому герою, пришлось скакать на коне через огненную стену, окружающую девичий чертог, и бороться со строптивой невестой. Но любовь бога плодородия должна иметь особый смысл, и до этого смысла доискиваются исследователи эддической песни.

Некоторые из них видят в возлюбленной Фрейра Герд воплощение богини земли, а брак с ней бога понимают, как священный брак бога плодородия с землей — начало летнего календарного цикла. Имя Герд означает «женщина» в поэтическом языке, оно родственно слову «гард», обозначению огражденного пространства, и это имя интерпретируют как символ огражденного поля. Но мы видели, что Герд пребывала за совершенно иной оградой, никак не связанной с земледелием, — это была стена из пламени. Ее пребывание в Ётунхейме, на севере, и сияние, от нее исходящее, напоминает, скорее, о северном сиянии (да и имя «Скирнир» значит «Сияющий»), и тогда несчастная любовь бога к прекрасной, но холодной в буквальном смысле деве может значить не начало летнего аграрного сезона, а, напротив, относиться к зимнеи половине года. Вообще ваны — Ньёрд и Фрейр — не были очень удачливы в любви к великаншам (в эддической «Песни о Хюндле» выясняется, что отцы этих великанских дев — Гюмир и Тьяци — были родичами). Их встречи — как встречи горной лыжницы Скади и бога изобилия и богатства Ньёрда — действительно могли означать календарные встречи зимы и лета.

Эти встречи воспроизводили аграрные ритуалы, когда «бога» — идола Фрейра — должна была сопровождать жрица, призванная безотказно выполнять функции супруги (чем воспользовался хитроумный Гуннар из «Саги об Олаве Трюггвасоне»). Ведь от любовных утех бога зависел урожай. Ипостасями бога плодородия были его слуги, упомянутые в одной эддической песни — Бюггвир (чье имя родственно древнеисландскому слову «ячмень») и Бейля (чье имя может означать «Корова» или «Пчела»); они должны воплощать урожай и плодородие скота или пчел, дающих необходимый для пира хмельной напиток.

Снорри рассказывал в «Саге об Инглингах», что Ньёрд, наследовавший самому Одину как правитель Швеции, был удачлив на урожай, и его сыну Фрейру передалась удачливость отца. Когда он стал правителем Швеции после смерти Ньёрда, он велел построить капище в Упсале, где был его столица. Туда стекались к нему все богатства — дань, которую платили Фрейру шведы. Мир и благоденствие распространились тогда в северных странах — Швеции и Дании, и люди назвали это время «миром Фроди», в честь датского правители, внука Скьёльда и, стало быть, тоже потомка Одина. Это был священный мир, ибо никто не мог причинить зла другому, даже если встретишь убийцу родича. Тогда не было ни убийц, ни воров, и рассказывают, что золотое кольцо долго лежало на Ялангрсхейд-поле (возле резиденции датских конунгов в Йеллинге) — никто не брал чужого добра. Саксон Грамматик в «Деяниях датчан» добавляет к этому сюжету характеристику Фроди (Фрото) как правителя Дании. После победоносных походов в Британию и Ирландию он вернулся в Данию, и в течение тридцати лет там не было войн. Фроди покончил с грабежами и разбоями: воры так его боялись, что, когда конунг положил золотое кольцо на перекрестке дорог, никто не решался похитить сокровище.

Золотой век Фроди.

Эти рассказы напоминают миф о золотом веке в начале времен — до войны асов и ванов. Имя «Фроди» сближают с именем «Фрейр» — может быть, некогда это был один божественный персонаж. Имя «Фроди» означает «Мудрый», но вместе с тем и «Плодородный»: золото именуют «мирным ячменем Фроди»; скорее всего, Фроди — это эпитет Фрейра. Правда, в рассказах Снорри и Саксона Фроди и Фрейр — это разные правители, хотя их судьбы и судьбы их детей были связаны между собой. Оба христианских автора относили их правление к веку, который считался в латинской ученой литературе временем общего мира — царствованию римского императора Августа, когда родился христианский Спаситель.

Золотой век Фроди в «Деяниях датчан» закончился из-за коварства некоей колдуньи. Зная, что конунг уже стар и едва передвигается по стране в своей колеснице, она подговорила одного из своих сыновей похитить кольцо. Разгневанный правитель явился с дружиной, чтобы наказать похитителей. Но гнусная ведьма превратилась сначала в кобылу, а потом — в самку тюленя, детей же своих обернула в маленьких тюленей. Конунг велел дружинникам отрезать оборотням путь к морю, где они могли бы укрыться, но тут самка бросилась спасать своих детенышей и нанесла престарелому Фроди смертельную рану. Дружинники расправились с оборотнями (после смерти к ним вернулся человеческий облик, лишь головы остались тюленьими), но конунг умер.

Роковое золото погубило не один род в мифологических и эпических рассказах германцев и скандинавов — о знаменитом кольце Нифлунгов у нас еще пойдет речь в главе 9. Сейчас нужно вспомнить, что и «золотой век» богов-асов закончился тогда, когда к ним явилась злобная ведьма Гулльвейг, воплощавшая жажду золота.

Другая история о том, как прекратился золотой век — «мир Фроди» — рассказывается в «Младшей Эдде». Фроди гостил в Швеции у сына Фрейра и Герд — Фьёльнира и купил там двух великанских рабынь — Фенью и Менью. У Фроди в Дании было два огромных жернова, именовавшихся Гротти (Мельница), их подарил конунгу некто, звавшийся Хенгикьёфт. Мельница была чудесной — на ней можно было намолоть все, что пожелает способный вертеть огромные жернова. Но имя дарителя, означающее «С отвисшей челюстью», заставляет читателя усомниться в том, что подарок был сделан с добрыми намерениями: ведь под этим именем явно скрывался Один, «Бог повешенных». Да и рабыни оказались вещими женами, намоловшими, в конце концов, роковую судьбу своему хозяину.

Фроди велел Фенье и Менье молоть ему золото, мир и счастье. Рабыни принялись вертеть жернова, а Фроди не давал им ни сна, ни отдыха — разве что на то время, пока успеет прокуковать кукушка. Тогда рабыни запели «Песнь Гротти» (она сохранилась и в «Старшей Эдде»). Девы пели, что Фроди верно выбрал рабынь, которым по силе было вертеть жернова, да не проведал, откуда они родом. Их отец и Хрунгнир были храбрейшими среди великанов, разве что Тьяцци мог состязаться с ними в силе. Девять зим сестры трудились в преисподней, воздвигая великанские стены, но потом стали валькириями, сражаясь в битвах и определяя судьбы правителей. В песни не говорится, за какую провинность вещие девы стали рабынями и почему они должны были принимать муки у Фроди. Видимо, здесь не обошлось без коварства Одина: девы намололи вражеское войско, которое с моря вторглось в Данию. Морской конунг Мюсинг убил Фроди и завладел его богатствами — тогда кончился мир Фроди. Но победитель недолго торжествовал — алчность погубила и его. Мюсинг[2] взял Фенью и Менью на свой корабль; золота у него теперь было достаточно, и он велел великаншам молоть соль, считавшуюся большим богатством в средние века. Вновь рабыни принялись за работу, и вновь хозяин требовал от них без концы вращать жернова. Наконец соли стало столько, что корабль затонул, и все погибло в водовороте. С тех пор море стало соленым.

Этот миф опять заставляет нас вспомнить о конце золотого века, когда к богам пришли три вещие великанши — девы судьбы. Золотой век Фроди был прекращен благодаря козням Одина — он был богом распрей, а не мира, ведь ему нужно было пополнять дружину эйнхериев.

В одном скандинавском средневековом описании мира рассказывается даже, что когда Фроди состарился — иссякла его божественная сила, разразилась страшная буря. Затем солнце исчезло с неба, а земля задрожала так, что разрушились горы. Лишь одна огромная гора поднялась из земли, и тогда нарушились все предсказания. Этот рассказ сравнивают с описанием землетрясения и возникновением вулкана, но еще больше он напоминает описание грядущей гибели мира — судьбы богов. Нарушение предсказаний — это нарушение нормально текущего, размеренного времени, когда день сменяет ночь и лето — зима. Конец золотого века Фроди совпадал с мировой катастрофой.

Золотой век Фрейра в Упсале должен был кончиться со смертью того, кого почитали богом. Когда Фрейр умер, подобно всем асам-диям в «Саге об Инглингах», близкие к нему скрыли его смерть, а тело Фрейра спрятали в заранее возведенном кургане, в три окна которого продолжали поступать все богатства: в одно — золото, в другое — серебро, в третье — медь. Так длилось три года, и три года в стране сохранялось благоденствие и мир. Когда шведы узнали, что Фрейр умер, они не стали сжигать его, чтобы он не ушел, как Один, в далекий Асгард, а оставался в Швеции. Здесь они продолжали приносить ему жертвы.

Похожую историю рассказывает о Фроди Саксон Грамматик. Когда этот датский конунг умер, то его дружинники набальзамировали труп и три года возили тело Фрото по стране в повозке, в которой он ездил престарелым в последние годы жизни. Три года мир и благополучие сохранялись в Дании, так как все подданные думали, что конунг жив. Нам известен подобный обычай — возить изображение почитаемого божества на повозке по всей стране ради изобилия. Так шведы возили идол самого Фрейра, а германцы — богиню Нерту. Культовая повозка — колесница — была символом ванов, богов плодородия, и символом солнца, от которого это плодородие зависело не в меньшей степени. Но для поддержания этого плодородия нужны были кровавые жертвы, и этими жертвами славился культ Нерты и культ Фрейра.

Культовые животные Фрейра — конь и вепрь — были одновременно и жертвенными животными и символами плодородия. Лошадиное мясо было главной пищей на жертвенных пирах, призванных обеспечить плодородие и урожай, в скандинавских капищах. На посвященных Фрейру конях нельзя было ездить — они предназначались лишь для жертвоприношений. Когда норвежский конунг Олав Харальдсон крестил всю страну, в далеком северном углу сохранился странный обряд почитания детородного члена коня. Этот фетиш назывался Вёльси, и его выносили к пиршественному столу вместе с луком и другими травами, считавшимися священными. Хозяйка клала Вёльси на колени хозяину, а затем всем домочадцам, и все произносили заклинание, в котором призывали некое божество, именуемое Мёрнир, принять это жертвоприношение. Вероятно, этот фаллический культ был связан с культом Фрейра, и он мог именоваться Мёрнир. Растения и фаллический символ, помещенные на колени главы семьи, должны были способствовать и плодородию природы, и умножению человеческого рода.

Но то были невинные жертвы, приносимые в крестьянском хозяйстве. Культ богов требовал более жестоких обычаев.

Жертвоприношения и судьбы Инглингов.

Эта традиция жертвоприношений отразилась на судьбах Инглингов — потомков Фрейра. Жертвенный обряд напоминал смерть наследника Фрейра — Фьёльнира. Он отправился на пир к родичу Фроди. В просторных палатах датского конунга был огромный чан, куда сливали мед. Ночью перепивший Фьёльнир перепутал двери и свалился в чан, где захлебнулся. Но настоящее жертвоприношение ждало другого потомка Фрейра — конунга Домальди. При нем в Швеции был неурожай, и люди стали приносить жертвы в Упсале. В первый год они приносили в жертву быков, но голод не кончался. На вторую осень стали совершать человеческие жертвоприношения, но прекратить голод и тут не удалось. На третью осень множество шведов собралось на тинг, и их вожди решили, что в жертву должен быть принесен тот, кто обязан был гарантировать стране мир и урожай — сам правитель. Тогда кровью Домальди был окроплен алтарь в капище, построенном его мифологическим предком.

Фрейр (и его потомки Инглинги) воплощал плодородие не только земли: целые народы, вроде ингевонов, и династии возводили свое начало к этому богу, носившему также имя Ингви (как гермионы носили имя Ирмина — Тюра). Судя по «Саге об Инглингах», потомки Ингви — шведские конунги Инглинги — не порывали своих связей с ванами: внук Фрейра Свейгдир, любивший странствия и, в конце концов, пропавший в подземном жилище коварного карлика, был женат на женщине по имени Вана, родом из Ванахейма. Сына их звали Ванланди, он унаследовал шведский престол, но погиб из-за порчи, которую наслала на конунга финская колдунья.

Возможно, представления о роке, тяготевшем над потомками Фрейра Инглингами, погибавших странной смертью, сформировались тогда, когда «золотой век» язычества уже был позади. Но рок тяготел и над самим богом. Поездка Скирнира не закончилась только обретением прекрасной невесты — Фрейр лишился своего меча-самосека. Локи не зря упрекает бога в том, что он отдал за прекрасную невесту в Ётунхейм не только золото, но и свой меч. Оружия не было с богом, когда он должен был сражаться с великаном Бели — Фрейр убил его оленьим рогом; и этот рог, согласно «Песни о Солнце», Фрейру, именуемому Вигдвалинн, «Тот, кому помешали в сражении», пришлось добывать в кургане — отнимать у мертвеца. Это было не самое страшное испытание для бога — ведь в Прорицании вёльвы говорится, что в конце времен он должен будет сразиться с самим огненным великаном Суртом; тогда безоружный Фрейр падет, и Сурт спалит весь мир.

Отсутствие оружие у Фрейра символично — ведь он бог мира и благополучия. В его храмы нельзя было заходить с оружием. Но вместе с тем эта потеря богом меча напоминала поклонникам Фрейра о том, что он обрел вожделенную им деву в мире великанов.

Великаны также стремились заполучить красавиц-невест в мире богов, но обмена невестами, как мы уже знаем, не получалось. Боги не желали отдавать своих дочерей ни ётунам, ни карлам — те оказывались, в конце концов, обманутыми или побежденными.

Фрейя — богиня любви.

Едва ли не главным предметом вожделения великанов была богиня Фрейя, прекрасная сестра Фрейра. Могучий строитель Асгарда, похититель молота Тора Трюм и поймавший Локи Хрунгнир требовали себе Фрейю взамен того, чем они обладали.

В «Саге об Инглингах» рассказывается, что после смерти она оставалась единственной, кого люди именовали богиней, и продолжала совершать жертвоприношения. Она настолько прославилась, что каждую хозяйку, у которой было много добра, стали именовать Фрейей; это действительно так — ведь имя «Фрейя» и значит «Госпожа». Ей по нраву были любовные песни, и Фрейю следовало призывать на помощь в любовных делах, добавляет «Младшая Эдда».

Фрейя слыла любвеобильной, что не было странным для языческих богинь любви. В поздней исландской саге рассказывается, что она провела ночь с четырьмя умельцами-карлами, чтобы получить у них свой фетиш — ожерелье Брисингов. Это ожерелье хотел присвоить Локи, но страж богов Хеймдалль сразился с ним на некоем острове и добыл ожерелье: два бога сражались в облике тюленей (тюлени часто считались оборотнями).

Более древний миф свидетельствует о том, что это сокровище было некогда не ожерельем, а поясом, и этот атрибут больше подходил для богини плодородия. Фрейя не случайно именовалась дисой ванов — как всякая диса или норна она имела отношение к рождению младенца и должна была помогать при родах — развязывать пояс роженице.

У Фрейи, которую Локи упрекал в преступной (с точки зрения асов) связи с братом, был муж в общине асов. Он именовался Од, и это имя означает «Исступление», в том числе поэтическое; имя Один — производное от этого слова.

Супружеская пара Фрейя и Од во многом напоминают супружескую пару Одина и Фригг: функции обеих богинь близки, а Фрейя в «Речах Гримнира» поровну делит с Одином воинов, павших в битве, — она принимает их в своем чертоге Фолькванг (что и означает «Поле битвы», другое название палат Фрейи — Сессрумнир, «Вмещающий много сидений»), В ее загробный чертог имеют также доступ девушки, умершие до замужества. Это пребывание павших воинов и девушек в одном загробном мире — Фолькванге или Вальхалле, где эйнхериям служат валькирии, имеет особый смысл. И воины, павшие в битве, и девушки, умершие до замужества, не избыли своего жизненного срока. Они «доживают» его на том свете.

Эти занятия Фрейи, связанные с загробным миром, кажутся далекими от культа плодородия и любви, но в действительности она покровительствует любви и на том свете (недаром умерших девушками принято хоронить в подвенечном наряде). Кроме того, все боги скандинавского Олимпа так или иначе оказываются связанными с грядущей битвой в конце света и должны почитать эйнхерием — героев Одина.

Зато другой мифологический сюжет характерен для богов любви и плодородия во многих религиях. Од, супруг Фрейи, именуется в «Младшей Эдде» просто «человеком»; он отправился в дальние странствия, и Фрейя пошла на поиски мужа, обливаясь слезами. Слезы богини любви становились красным золотом. Разлука свойственна тем супружеским парам, когда в браке участвуют существа разного происхождения — боги и великаны, боги и люди. Эту драму переживали и ваны — Ньёрд и Фрейр. Фрейя и Од успели родить двух дочерей, имена которых свидетельствуют о том, что и Фрейя — богиня богатства. Одну из них звали Хнос, что значит «Драгоценный камень», другую — Герсими, «Сокровище».

Подобно другим ванам Фрейя передвигается на колеснице; в нее запряжены кошки — животные, обычные для ближневосточных богинь любви, вроде египетской Бает, но непривычные для скандинавского Севера. Но у Фрейи, как и у ее брата, есть другое животное, и на нем она может ездить верхом — изготовленный карликами вепрь с золотой щетиной, что зовется Хильдисвини («Боевой вепрь»). Сама богиня, странствующая в поисках Ода, меняет в разных землях свои имена (этим она подобна Одину), и одно из этих имен — Сюр, что значит «Свинья». На современный взгляд — странное имя для богини любви и красоты, но не следует забывать, что в древние времена вепрь был символом воинской доблести и плодородной мощи. Вспомним о вепре Сэхримнире — неиссякаемом источнике пищи для эйнхериев.

Песнь о Хюндле.

Другой вепрь, которого использовала для езды Фрейя, оказался оборотнем — ее возлюбленным юношей Оттаром.

Фрейя, как и все ваны, была сведуща в магии, но превращение юноши в ездового вепря не было злодеянием ведьмы. Фрейя покровительствовала этому герою, а скрыла его под сияющей кабаньей шкурой для того, чтобы выведать в Утгарде у великанши Хюндли («Собачки») подробности его знатного происхождения. Соперник Оттара Ангантюр вступил в спор из-за наследия, и валльский металл — франкское золото — достанется тому, чей род окажется древнее, и тому, кто в состоянии будет это доказать.

Хитрая богиня называет живущую в пещере великаншу подругой и даже сестрой, приглашает ее, оседлав волка, поехать в Вальхаллу, где Один раздает дары эйнхериям, обещает жертвами выпросить милость у Тора, хоть тот и не любит жен ётунов. Но Хюндля подозревает Фрейю в хитрости — она чувствует, что с ней на «дороге мертвых» милый ее сердцу Оттар (для людей путь в Утгард — дорога мертвых, ведущая на тот свет).

Богиня уверяет, что с ней только ее вепрь, на котором она приехала верхом. Оттар же — ее поклонник, воздвигший в ее честь алтарь и приносящий жертвы асиньям. Он просит рассказать о его родичах — кто лучший в Мидгарде?

Хюндля начинает повествование, и родственниками Оттара оказываются едва ли не все знатные роды, герои и даже боги — среди них Скьёльдунги и Вёльсунги, включая самого Сигурда, бог Бальдр и отмстивший за его смерть Вали… Генеалогия — главное знание, которым должен был обладать человек в родоплеменном обществе, саги об исландцах обязательно перечисляли предков своих героев. Но это главное знание было лишено смысла, если человек не представлял отношения своего рода с другими родами, в том числе сверхъестественными, не знал их начала и конца.

И Хюндля, «увлекаясь», как всякий вызванный магическим способом на вещую речь персонаж с «того света», рассказывает о начале времен, и о том, откуда ведут свой род все вёльвы и все провидцы, чародеи и ётуны. Она вещает о рождении в давние годы бога Хеймдалля и о том, как Локи стал родителем чудовищ, пророчит о явлении нового бога после битвы Одина с Волком — эти ее речи именуются «Малым прорицанием вёльвы». Но эти мифологические (и даже космологические) мотивы необходимы для того, чтобы определить место Оттара и его рода в мире — только зная свое правильное место в мифологическом мире, можно претендовать на право наследства!

Фрейя выступает здесь не только как богиня любви, но и как диса или норна — покровительница родовых традиций. Она добивается своего и уже не скрывает, что за «конь» у нее под седлом; она просит Хюндлю дать «вепрю» выпить «пива памяти», чтобы он запомнил родословную.

Великанша разражается проклят иями — Фрейя бегает по ночам, словно коза Хейдрун с козлами, и не дает ей спать. Но чародейка Фрейя грозит возвести стену из огня вокруг великанши, и та видит, как начинает гореть земля. Пусть Оттар пьет пиво, говорит она, но туда подмешан яд.

Фрейю не пугают заклятья великанши, она может испросить у богов помощи Оттару — произнести целительный заговор.

Фрейя и прочие богини скандинавского пантеона покровительствовали не только своим избранникам, они были покровительницами человеческогорода в целом. В этом отношении они были подобны низшим духам — воплощениям судьбы: дисам, норнам и валькириям.

Мифы древней Скандинавии

Резная деревянная голова дракона из погребения норвежской королевы в Осеберге.

Превращения души и воплощения человеческой судьбы. Фюльгья и Хамингья. Дисы.

Судьба и духовная сущность человека не сводилась в скандинавской мифологии к его телесному существованию — миру и благоденствию, за которые ответственны были боги плодородия из рода ванов. Недаром главой богов был Один — воплощение неистового духа, боевой ярости и поэтического вдохновения; его имя и означало этот «дух, мысль» и одновременно «бешенство, неистовство».

И другие наименования души в древнеисландском языке могли иметь то же значение — «мужество», «дух» и т. п.; кроме того, слово, равнозначное русскому «душа», могло также означать «дыхание, жизнь» (что привычно и для нас) и даже «жизнь, тело».

Все эти значения свидетельствуют о том, что для скандинавов-язычников (в отличие от христиан) важно было не различение тела и души, а духовное состояние человека. Ведь эйнхерии сражались друг с другом после смерти и даже после сожжения на погребальном костре! Они вновь и вновь убивали друг друга и воскресали для пира с валькириями — вполне телесных наслаждений в загробном мире, Вальхалле.

Сама «душа» Одина могла, принимать разные телесные формы: пока тело его лежало бездыханным, дух бога в виде разных животных странствовал по всем мирам. Да и слуги Одина — вороны Хугин и Мунин, его волки — были ничем иным, как воплощениями его духа и мысли. Недаром героические потомки Одина — Вёльсунги — не только носили «волчье» имя, но и сами превращались в волков, как берсерки, наделенные медвежьим и волчьим яростным духом. Один из таких героев, Бёдвар Бьярки, чье прозвище и означало «Медведь», мог пребывать недвижным в своей палатке во время боя: за него сражался огромный медведь — его дух-двойник, фюльгья. В «Книге о взятии земли» — заселении Исландии — рассказывается, как два поселенца поспорили о границах своих владений; соседи видели, как медведь сражался в этих владениях с быком, а наутро два соперника выглядели измученными (как выглядит шаман после борьбы с духами, которую он ведет в состоянии транса).

Итак, оборотничество было уделом не только богов, берсерков и ведьм. И странствовать по разным мирам мог дух не одного Одина. В исландской «Саге о людях из Ватнсдаля» три саама обещают герою саги отправиться из Норвегии в Исландию и найти там потерянное им изображение Фрейра. Для этого их надо на три дня запереть в хижине и не поминать их имен. Саамы действительно попали в Исландию, не покидая Норвегии, и рассказали нанявшему их герою в подробностях, что они там видели.

Мы уже знаем, что саамы, как и другие северные соседи скандинавов — финны и биармы, славились колдовскими и шаманскими способностями. В Скандинавии это было занятие ведьм. Недаром Белое море называлось в сагах Гандвик — Колдовской залив. Сам Один в «Речах Высокого» говорил, что знает заклинание, которое не позволяет ведьмам, оставившим свое тело, вернуть себе прежнее обличье. Но зооморфные двойники в верованиях скандинавов были у каждого человека. Их могли видеть люди с «двойным зрением» — провидцы, и их явление считалось знаменательным. В одной из самых знаменитых саг об исландцах — «Саге о Ньяле», герой которой был сожжен в своем доме врагами, его жена видит козла, лежащего в луже крови перед домом, она говорит об этом Ньялю, но тот не видит никакого козла. Это фюльгья — воплощение души Ньяля — предвещала его смерть.

Многим народам мира известно это поверье о внешней душе, которая могла покидать тело, пока человек спит. Знакомый нам хронист Павел Диакон рассказывал о франкском короле Гутрамне, как тот уснул в лесу, утомившись во время охоты. Он положил голову на колени слуге, и тот увидел, как изо рта спящего короля выползло некое существо, похожее на ящерицу. Ящерка хотела переползти через протекавший вблизи ручей, и верный слуга помог ей в этом, положив через ручей свой меч. Тогда зверек заполз в неглубокую щель в горе, а потом возвратился по мечу и заполз назад в рот короля. Гутрамн же, проснувшись, рассказал, что видел чудесное видение. Во сне он отправился через какую-то реку по железному мосту, поднялся на высокую гору и обнаружил там много золота. Слуга же поведал о том, как он видел странствующую душу короля. Гору разрыли, и действительно нашли там древний клад.

Мифы древней Скандинавии

На руническом камне XI века из Швеции мы видим великаншу, едущую на волке.

Изображение, видимо, связано с мифом о великанше Хюррокин. Ее имя значит «Сморщенная от огня», и она имела отношение к обряду сожжения.

Мифы древней Скандинавии

Надгробным камень с кладбища Сент-Пол в Лондоне с изображением чудовищ.

Начало XI века.

Мифы древней Скандинавии

На руническом камне XI века из Швеции привязанный Локи. Загадочный Локи, именуемый «лукавым асом», всегда был готов на предательство. Недаром самая бессовестная ложь получила название «вранье Локи» или «совет Локи».

Мифы древней Скандинавии

На готландском камне, помимо знакомых нам сцен встречи героя с валькирией и ладьи, изображен орел, подлетающий к женской фигуре с чашей.

Возможно, это Один, приносящий в Вальхаллу мед поэзии.

Мифы древней Скандинавии

Богато украшенная рукоять меча, найденного в Швеции.

Мифы древней Скандинавии

Шлем из могилы знатного воина в Гьермундбу в Норвегии. X век.

Иногда фюльгья являлась и в облике женщины и предупреждала об опасности того, кому она принадлежала как дух-хранитель. В одной саге три плачущие женщины являются во сне герою и спрашивают, к кому им следует перейти после его смерти. Тот говорит, что их должен унаследовать его сын. Недолго мы будем ему принадлежать, говорят вещие жены, предсказывая скорую смерть и сыну героя.

Три женских духа, предвещающих судьбу в саге, напоминают о трех норнах у корней мирового древа. Женский облик имел и другой дух, являющийся исландцам во снах. Он именовался хамингья и считался воплощением удачи, доли. Герой «Саги о Глуме Убийце» увидел во сне облаченную в доспехи великаншу, плечи которой касались гор в ущелье. Она шла по направлению к жилищу героя, и тот вышел пригласить ее в дом. Тут он проснулся и объяснил вещий сон: должно быть, умер его дед, и хамингья умершего теперь ищет наследника. Хамингья здесь напоминает валькирию; в сагах же слово «хамингья» часто означает просто удачу, счастливую судьбу, долю. Хамингья может передаваться не только по наследству, удачливость могущественных конунгов была такова, что их хамингья доставалась и их дружинникам. Вера в удачу конунга пережила язычество, и Олав Святой, креститель Норвегии, отправляя посольство для переговоров с шведским конунгом о мире, благословляет послов: «Я буду всей душой с вами, если это сможет вам помочь, и пусть моя удача будет со всеми вами».

Сродни хамингья — воплощению удачи, счастья, были дисы, также предрекавшие судьбу героя. В некоторых сагах три дисы являются к героям во сне, опечаленные его грядущей смертью; они напоминают трех норн, божеств судьбы у мирового дерева. Но дисы — личные или родовые духи-хранители; когда они в своих висах предрекают смерть одному герою саги, то спрашивают, куда им податься после того, как пробьет его час; герой отправляет дис к своему сыну. Дисы могли быть светлыми и темными, то есть добрыми и злыми. Скальду Гисли, герою одноименной саги, снятся две женщины, одна из которых предрекает добро, другая — зло; перед гибелью его все чаще посещали дурные сны. Но однажды на сером коне к нему явилась во сне добрая женщина и позвала его с собою в свое жилище. Герой поехал с ней в просторные палаты, где были убранные подушками скамьи и пышное ложе. «Когда ты умрешь, — предрекала ему дева, ты будешь жить здесь в довольстве и счастье».

Гисли побывал во сне в Вальхалле или, скорее, в палатах богини любви Фрейи, дисы ванов: дисы, норны и валькирии, предрекавшие гибель в этом мире, воплощали мечту о загробном счастье и любви.

Меньше повезло герою другой саги — Тидранди. Провидцу и ведуну Торх. аллю, гостившему у Тидранди, снятся зловещие сны. Однажды на пиршестве, во время осенней бури, ведун дает пирующим совет не выходить ночью во двор и не откликаться на зов. Тидранди не внимает совету — по обычаям гостеприимства, он выходит на стук в дверь, правда, берет с собой меч. Тут герой совершает ошибку и отходит далеко от хутора — гарда, «своего» огражденного пространства; он слышит, как с севера (из страны смерти, владений Хель) кто-то скачет по полю и видит девять женщин в черных одеяниях с обнаженными мечами. Затем он увидел, что и с юга скачут девы на белых конях и в белых одеждах; Тидранди уже собрался было вернуться на хутор и рассказать о чудесном видении, но черные всадницы настигли его первыми. Наутро его нашли израненным, но герой перед смертью успел рассказать о случившемся.

Ведун Торхалль объяснил случившееся грядущей сменой веры: черные дисы, приверженцы язычества, подобно валькириям, избрали себе в жертву Тидранди, предчувствуя, что люди скоро обратятся к христианству. Светлые дисы не успели защитить героя.

Мифы древней Скандинавии

Женщина, подающая брагу в роге.

Мир чудовищ и преисподняя. Утгард — «за оградой». Богиня смерти Хель и мир вредоносных мертвецов. Волк Фенрир.

Мир богов и людей — Мидгард, Срединное огороженное пространство — в скандинавской мифологии окружал Утгард, мир чудовищ и первобытных великанов, расположенный за оградой, внешнее неорганизованное, не огражденное пространство, воплощение первобытного хаоса.

Ограда Мидгарда была создана богами из век первобытного великана Имира, принесенного в жертву и расчлененного так, чтобы из этих членов создать мир богов и людей. Ледяные волны мирового океана и рек первобытного хаоса омывали этот мир; громовержцу Тору приходилось вброд переходить эти потоки, поэтому он так досадовал на злокозненного Харбарда, отказавшегося от, казалось бы, простой услуги — перевезти бога на лодке.

В мировом океане свернулся вокруг земли гигантский змей Ёрмунганд, или Мидгардом — Змей Мидгарда. Его первое имя значит «Великанский посох» и может свидетельствовать о том, что сам змей некогда воплощал мировой столп — космическое древо. Ведь мы помним, что мировой ясень Иггдрасиль, у корней которого обитают драконы и многочисленные змеи, объединял и вертикальные, и горизонтальные координаты мироздания, его корни тянулись и к небу, и к преисподней. Но мир скандинавской мифологии уже был разделен на две части — Мидгард и Утгард, и Змей Мидгарда разделял их. Тор дважды схватывался с ним — однажды с неузнанной «кошкой», которую силач-громовник пытался оторвать от земли в таинственном царстве Утгарда-Локи, другой — во время знаменитой рыбной ловли у великана Хюмира. Громовержцу не удалось тогда расправиться со своим главным противником. Но когда наступит конец света, и Мировой змей сам выползет на сушу, он поразит ядом Тора и сам погибнет от его молота.

Царство Утгарда-Локи, где рукавица казалась громовнику и его спутникам теремом, а кошка оказывалась Мировым змеем, не случайно носило такое наименование. Загадочный спутник Тора — ас Локи — был связан с двумя мирами, Мидгардом и Утгардом, одновременно. Это он породил в Утгарде с великаншей Ангрбодой самого Мирового змея и еще двух чудовищ, волка Фенрира и богиню смерти Хель.

Как мы видели, и боги не гнушались браками с великаншами, особенно если они, в отличие от безобразной старухи Ангрбоды, оказываются прекрасными девами; сам Один родил от великанш Ринд и Грид сыновей Вали и Видара — будущих мстителей, которые расправятся с чудовищами, разрушителями Асгарда. Но Ангрбода, чье имя означает «Сулящая горе», была страшной ведьмой, обитавшей в Железном лесу — к востоку от Мидгарда. Мы помним, что восток, как и север, — демонические стороны света в скандинавской мифологической картине мира: на востоке расположен Ётунхейм, Страна великанов.

В этом колдовском лесу, противопоставленном освоенному и огражденному жилому пространству, Мидгарду, Ангрбода породила Фенрира и весь род великанов, имеющих облик демонических волков. Один из них, самый огромный — Лунный Пес, — в конце времен пожрет трупы мертвецов и забрызгает кровью небосвод: речь идет о павших в битвах героях Одина.

Но самые страшные порождения Ангрбоды — Ёрмунганд, Фенрир и Хель. Когда боги узнали от вёльвы, что сулят им эти дети, когда они вырастут, Один велел привести их к нему. Он бросил змея в море, и тот вырос так, что обернулся вокруг земли и стал кусать себя за хвост.

Хель, богиню смерти, Один низверг в Нифльхейм — преисподнюю, где она стала хозяйкой загробного мира. Небесные боги часто низвергали злобных демонов с небес в преисподнюю. Там они уподоблялись богам, но в преисподней все было наоборот, не как на небе. Так и Хель в своем загробном мире, получившем ее имя (Хель или Нифльхель), принимала не героев, павших на поле боя — им был уготован воинский рай в небесной Вальхалле, — а подлых убийц и умерших от болезни или старости, а также соблазнителей чужих жен и нарушителей других норм родового права. Имя Хель в германских языках сохранилось и в названии ада, но загробный мир, где хозяйкой была эта великанша, мало напоминал христианский ад, так же как Вальхалла — рай. Не грешники, а простые мертвецы, не удостоенные участи эйнхерия, обречены были на жизнь в преисподней. Сам омерзительный вид и иссиня-черный цвет тела Хель напоминает о разлагающемся трупе, а имя первоначально и могло означать могилу.

Преисподняя Хель располагалась под одним из корней Иггдрасиля и одновременно на севере — мир великанов, Етунхейм, и загробный мир Хель как бы объединялись в Утгарде, недаром прискакавшего в Утгард Скирнира стороживший жилище великана пастух спрашивает, не дорогой ли мертвецов прибыл сюда посланец Фрейра. Река Гьёлль — «Шумная» — течет у врат Хель, к ним ведет мост через реку, который выстлан светящимся золотом; золото — это символ иного мира, будь то преисподняя, Вальхалла или подводное царство морского великана Эгира. Мертвецы, бредущие в Хель, должны вброд пересекать эту реку. Мост и въезд в Хель охраняют великанская дева Модгуд и пес преисподней. Высокие ограды и крепкие решетки отделяют мир мертвых от мира живых. У Хель в преисподней — большие селения, ведь ей надо вместить всех умерших, но безрадостна жизнь в этих селеньях. Палаты самой богини именуются Мокрая Морось. Они стоят на береге Мертвых, дверями на север, стены же их сплетены из живых змей, и яд каплет сквозь дымоход. Дракон Нидхёгг терзает в Хель трупы — представление о том, что преисподняя остается одновременно и могилой, где труп пожирают хтонические чудовища, сохраняется в мифах о Хель. «Голод — ее блюдо, Истощение — ее нож, Лежебока — слуга, Соня — служанка, Напасть — падающая на порог решетка, Одр Болезни — постель, Злая Кручина — полог ее», говорится в «Младшей Эдде».

Хель помнит о своей вражде с богами и не зря собирает у себя в преисподней полчища мертвецов. Когда наступит день Гибели богов, они воссядут на корабль Нагльфар, что построен из ногтей мертвецов, и отправятся на бой с дружиной эйнхериев.

Боги изгнали из Мидгарда двух чудовищ — Ёрмунганда и Хель, и лишь Фенрира оставили у себя. Это понятно: ведь волк, даже чудовищный, не был просто демоническим существом, он был символом боевой дружины; два волка были чудесными помощниками самого Одина. Правда, к этому волку мог подступиться и кормить его один отважный Тюр. Боги же со страхом замечали, как изо дня в день растет Фенрир. Тогда они решили изготовить волшебную цепь, чтобы сковать его. Сначала они сковали цепь, прозванную Лединг, и предложили волку надеть ее, чтобы испытать свои силы. Волк согласился на игру (ведь он был еще младенец) и, напрягшись, порвал цепь. Тогда асы изготовили другую цепь, которой тоже дали имя, — Дроми. Но волк опять рванулся так, что разлетелись звенья этой цепи. Тогда-то боги должны были вспомнить об умельцах карлах, и Один отправил Скирнира, гонца Фрейра, под землю, в страну черных альфов, с повелением изготовить цепь, зовущуюся Глейпнир. В ней мастера-карлы должны были соединить шесть сутей: шум кошачьих шагов, женскую бороду, корни гор, жилы медведя, рыбье дыханье и птичью слюну. Снорри, рассказывающий об этом в «Младшей Эдде» устами Высокого, напоминает читателю, что все это — морок, ибо не бывает шума от кошачьих шагов и бород у женщин.

Но мифический мир строится на собственных реалиях — и боги получили путы, напоминающие шелковую ленту. Они заманили волка на некий остров на озере Амсвартнир и стали показывать ему ленту, пытаясь ее порвать. Волк заподозрил неладное, ибо если нельзя было порвать эту ленточку — значит, здесь не без колдовской хитрости. Но он не был лишен великанской гордости и не хотел, чтобы его обвиняли в трусости. Тут-то он и потребовал, чтобы в залог его свободы Тюр положил руку в волчью пасть. Волк стал рвать путы, но те становились все крепче и врезались в его тело. Когда волк оказался связанным, рассмеялись все боги, кроме Тюра…

Потом асы взяли один конец пут, который назывался Гельгья, протянули его сквозь каменную плиту Гьёлль (ее имя совпадает с названием реки преисподней) и закопали эту глыбу глубоко в землю. Другой конец пут они привязали к камню, именуемому Твити, и закопали его еще глубже. Мы видим, что свои собственные имена получают даже камни, зарытые в землю; такова была вера в силу имени — знавший имена мог понять все, что происходит в мире.

Несчастья Фенрира не кончились на этом, волк метался в путах и страшно разевал пасть, пытаясь загрызть коварных асов. Тогда они просунули ему в пасть меч, так что рукоять уперлась под язык, а острие — в нёбо. Связанный Фенрир дико воет, и слюна, текущая у него из пасти, превращается в реку Вон, что значит «Надежда». Надежда на освобождение сбудется для волка, но это будет гибелью для богов.

Как Фенрир, связанный на острове посреди озера, оказался в Вальхалле на западной стене, в мифах не говорится. Но мы уже знаем, что в мифологической вселенной разные точки пространства могут совмещаться в одной: двойником Фенрира оказывается пес Гарм, привязанный в пещере Гнипахеллир. Своим лаем он возвестит Гибель богов. Этот пес — страж преисподней, Хель; но и Фенрир привязан у врат загробного мира, правда, небесного, а конец его привязи — в преисподней. Связавшему Фенрира Тюру предстоит сразить Гарма и погибнуть самому. Но пока привязи еще крепки, и Жадный (как именует вёльва Фенрира) не вырвался на волю.

Обмен ценностями и конфликт в мифологическом мире.

Чудовищный волк, связанный в Вальхалле — центре божественного Асгарда и населенного людьми Мидгарда, — напоминает пирующим эйнхериям о грядущем конце света. Но и добрый бог Бальдр оказался в плену у Хель — преисподней. Отношения между разными мирами скандинавской мифологии есть отношения обмена и конфликта — так же, как и в человеческом обществе.

Мы видели, что этот обмен неравноценен: боги, по обычаю экзогамии, часто брали жен в Стране великанов, но тем так и не удалось заполучить ни Фрейю, ни Сив, ни Идунн. Все сокровища, выкованные подземными умельцами карлами или цвергами — молот Мьёлльнир и ожерелье Брисингов, остались у богов. Лишь однажды карлам и великаном удалось заполучить чудесный напиток. Об этом рассказывает самый поэтический миф.

Мед поэзии.

В «Младшей Эдде» есть раздел, посвященный поэтическому языку. В нем содержится немало мифологических рассказов: ведь язык поэзии, поэтических метафор — это и есть язык мифа.

А начинается рассказ с того, что некий Эгир, или Хлёр, человек, сведущий в колдовстве, отправляется в Асгард, и асы радушно его принимают (хотя, как и в случае с Ганглери, и здесь не обошлось без колдовских уловок). Нам уже знаком Эгир — это великан, хозяин морской стихии: ведь его имя (как и другое имя — Хлёр) и означает «море». Обычно асы собираются к нему на пир, и Тор однажды добывал огромный котел для этого пиршества в Стране великанов. Но здесь настал черед богам принимать гостя, и все они уселись на свои престолы. Один же велел внести в залу мечи, которые сверкали так, что не нужно было освещать пиршественный чертог огнем. Боги выпили немало хмельного меду, что, как известно, развязывает языки.

Рядом с Эгиром сидел бог поэзии — скальд Браги, он и поведал Эгиру о многих чудесных событиях и, конечно, о главном для Браги — откуда взялось искусство поэзии.

Браги поведал о начале времен, когда асы и ваны заключили мир, смешав слюну в одном сосуде и сделав из нее мудрого человека по имени Квасир, как злодеи карлы убили Квасира и из его крови сделали волшебный напиток. Отведавший этого напитка станет скальдом или ученым.

Но злодеяния карлов на этом не кончились. Они зазвали к себе в гости великана Гиллинга и отправились с ним в лодке в открытое море. Там карлы перевернули лодку, и не умевший плавать великан утонул. Карлам было мало совершенных преступлений, и они рассказали жене утонувшего о его гибели. Великанша принялась оплакивать мужа и тем досадила его убийцам: когда она выходила из дому, чтобы посмотреть в море, они сбросили ей на голову жернов.

Но отмщение ждало злодеев, и сын Гиллинга, великан Суттунг, уготовил им гибель, достойную той смерти, которой погиб его отец: схватив карлов, он отвез их далеко на скалу среди моря, где карлы утонули бы во время прилива. Те взмолились о пощаде, и как выкуп за отца отдали Суттунгу волшебный мед. Тот увез драгоценный напиток к себе в горы и спрятал там в скалах, что зовутся Хнитбьёрг — Сталкивающиеся скалы, а сторожить сокровище приставил свою дочь, великаншу Гуннлёд.

Один же задумал раздобыть мед поэзии. Он отправился в Ётунхейм, где увидел девять косцов, трудившихся на лугу, что принадлежал брату Суттунга Бауги. Один достал точило и поточил им косы, да так искусно, что те стали просить чудесный инструмент себе. Один принялся торговаться, каждый из косцов сам хотел получить точило и, когда ас бросил свой оселок в воздух, бросились за ним. Коварный трюк удался, и все работники полегли мертвыми, перерезав себе горло косами.

Тогда Один явился к Бауги, который сетовал на то, что лишился работников. Бог назвался достойным его именем — Бёльверк — Злодей, и предложил работать за девятерых. Платой же должен стать глоток меда Суттунга. Бауги обещал ему помощь, Один же трудился все лето. Когда же настала зима, пришла пора расплачиваться. Бауги сказал брату о своем договоре с работником, но тот и слышать не хотел о том, чтобы делиться волшебным напитком.

Тогда Один придумал хитрость. Он взял бурав, чтобы пробуравить скалы и не быть раздавленным между ними, и заставил своего былого хозяина Бауги сверлить камень. Тот согласился и сделал вид, что пробуравил скалу. Но Бёльверк дунул в отверстие, и каменная крошка полетела ему в лицо. Тут бог понял, что великан хочет его провести, и велел сверлить дальше. Наконец Бауги просверлил дыру. Тут Одину понадобилось его умение менять обличья.

Бог превратился в змею и пополз в отверг стие. Бауги же хотел проткнуть его буравом, да промахнулся. Один же проник туда, где сидела сторожившая мед Гуннлёд и, надо думать, принял более симпатичный облик — недаром в «Речах Высокого» он похвалялся своими подвигами и любовью Гуннлёд. Во всяком случае, великанская дева осталась довольна теми тремя ночами, что провел с ней Бёльверк, и дала ему выпить три глотка меда (на троне из золота, как свидетельствуют «Речи Высокого»).

С первого глотка Один осушил весь котел Одрёрир, двумя другими — сосуды Бодн и Сон. Тогда бог превратился в орла и полетел в Асгард. Но Суттунг, также в орлином обличье, бросился в погоню. Асы же увидели, что Один подлетает, и подставили во дворе чашу, в которую бог успел выплюнуть мед. Но Суттунг уже настигал Одина, и тот выпустил часть меда через задний проход. Этот мед не был собран и достался плохим поэтам — рифмоплетам. Мед же подлинной поэзии достался асам и скальдам..

В мифе не говорится, что случилось с Суттунгом. «Речи Высокого» свидетельствуют, что хримтурсы — инеистые великаны — явились к палатам Высокого, чтобы узнать об исходе состязания: вернулся ли Один к богам, или его сразил Суттунг. Один должен был дать (в который раз!) некую ложную клятву на кольце, чтобы успокоить великанов, жаждавших мщения.

Чтобы добыть этот мед — поэтическое вдохновение, — Один должен был совершить настоящее шаманское путешествие. Сначала он спустился внутрь скалы — в преисподнюю — в облике змеи, а затем должен был птицей возвращаться назад в небесный Асгард. Скала, в глубинах которой скрыт мед поэзии, напоминает о мировом дереве, у корней которого течет источник Мимира, а с ветвей капает медвяная роса, и о престоле Одина Хлидскьяльв, с которого видны все миры. На этой мировой оси и происходят основные мифологические акты обмена ценностями между богами и великанами; здесь Один закладывает свой глаз в обмен на глоток из источника великана Мимира, дающего мудрость; здесь, после шаманского жертвоприношения на Иггдрасиле, он получает магические руны и песнопения от великана Бёльторна.

Поэтическое искусство — умение скальда — почиталось высшим в Скандинавии; конунг Харальд Прекрасноволосый, объединитель Норвегии, «из всех дружинников отличал больше всего скальдов», свидетельствует сага об Эгиле — знаменитом исландском поэте. И сами конунги гордились своими поэтическими способностями — ведь быть искусными во всем обязывала их «мифологическая социология», заповеданная самим Ригом. Самый известный из скальдов-конунгов — Харальд Суровый Правитель (1015–1066) — похвалялся тем, что владеет «восемью искусствами», среди которых первое — умение «сковать мед Игга», Одина, то есть изготовлять мед поэзии, сочинять стихи. Харальд, конунг Норвегии, был христианином, но искусство скальда требовало знания и использования образов языческой мифологии. Для русского читателя интересно, что эти стихи — «Висы радости» — Харальд сочинил на Руси (в Гардарики, как называли Русь скандинавы), они посвящены его невесте, Елизавете, дочери Ярослава Мудрого.

Скандинавский Мефистофель; бог Локи между Асгардом и Утгардом.

Еще один ас, помимо Отца богов, участвует в обмене мифологическими ценностями между Асгардом и Утгардом. Это загадочный Локи, именуемый «лукавым асом».

Локи — спутник и помощник богов, Одина и Тора. Полагают, что вместе с Одином и Хёниром под «растительным» именем Лодур («Прорастающий») он принимает участие даже в сотворении людей из безжизненных обрубков деревьев. Он именуется братом Одина, хотя его отец — великан Фарбаути, а мать — Лаувей (или Наль). Может быть, речь идет о побратимстве двух асов. Как часто бывает в мифах о побратимах, Локи выступает как своеобразный двойник Одина. Оба бога способны на настоящие провокации против великанов, что иногда ставит асов в затруднительное положение: Один состязался в скачке с великаном Хрунгниром, так, что тот оказался в Асгарде, Локи же бился об заклад со строителем Асгарда, что тот не успеет возвести стены в срок, и чуть было не проиграл светила и богиню Фрейю.

Один в «Песни о Харбарде» похвалялся не лучшими с точки зрения обыденной морали подвигами, Локи же совершает поступки, считающиеся самыми позорными и в мире богов, и в мире людей. Чего стоит его превращение в кобылу, которая отвлекла чудесного жеребца, строившего Асгард! Сравнение мужа с женщиной считалось в средневековой Скандинавии худшим оскорблением, но когда бог превращается в кобылицу, да еще рожает такое поведение считается нарушением всех мыслимых и немыслимых норм. Правда, порождением Локи стал чудесный скакун Одина Слейпнир — боги приобрели, таким образом, очередное сокровище в мире великанов.

Эти проделки Локи кончались, в общем, благополучно для богов, но коварный ас всегда был готов на предательство. Недаром самая бессовестная ложь именуется «враньем Локи» или «советом Локи». Однажды, рассказывается в «Младшей Эдде», Один, Локи и Хёнир — троица демиургов — отправились в дальний путь через горы и пустыни. В одной из долин они увидели стадо быков и собрались зажарить одного из них (по старинному способу — между раскаленными камнями). Но напрасно боги разгребали костер — мясо не жарилось. Тут они и услышали, как огромный орел, сидящий на дубе, похваляется, будто по его воле не жарится мясо.

Мы уже можем догадаться, что орел — это великан-оборотень. Он потребовал у богов дать ему мяса досыта — тогда асам удастся приготовить пищу. Нечего делать, боги согласились, и орел принялся пожирать лучшие части. Тут Локи не выдержал и, схватив большую палку, ударил орла. Орел взлетел, но палка намертво пристала к нему и к рукам Локи. Несчастный ас во время полета задевал за камни и деревья, ему казалось, что руки его вот-вот оторвутся, и он взмолился о пощаде. Великан обещает Локи свободу, если тот поклянется, что выманит богиню Идунн с ее молодильными яблоками из Асгарда.

Локи поклялся, и даже он не решился нарушить клятву. Он сказал Идунн, что видел в лесу яблоки не менее замечательные, чем ее золотые. Мы-то знаем, что лес — это обитель демонов и ведьм, но Идунн пошла за Локи, чтобы сравнить свои яблоки с лесными. Тут и прилетел великан Тьяцци в обличье орла и унес богиню в свое жилище в Ётунхейм.

Асам же пришлось плохо: они тут же поседели и постарели без молодильных яблок. Началось следствие — кто видел в последний раз Идунн. Выяснилось, что видели, как она уходила из Асгарда с Локи. Коварного аса схватили и стали грозить пытками. Тот струсил и обещал вернуть Идунн, если Фрейя даст ему свое соколиное оперенье. В соколином оперенье он отправляется на север, в Страну великанов, к жилищу Тьяцци. Тот как раз отправился в море на лодке, и Локи, превратив Идунн в лесной орех, взял орех в когти и что есть духу помчался в Асгард. Тьяцци же вернулся домой и не обнаружил Идунн. Тогда он облачается в свое орлиное оперенье и гонится за Локи. Асы видят, что орел гонится за соколом-Локи и придумывают хитрость. Когда сокол падает камнем за ограду Асгарда, они выносят ворох стружек и поджигают их. Орел попадает в пламя, и его оперенье вспыхивает. Тут асы и расправляются с Тьяцци.

Что произошло дальше, мы уже знаем из рассказа о дочери Тьяцци Скади, которая потребовала себе мужа из рода асов и выбрала Ньёрда. Локи же удалось своими потешными ужимками рассмешить невесту — так был восстановлен мир.

В мифе о похищении Идунн Локи опять уподобляется Одину — он использует птичье оперенье, чтобы добыть сокровище — богиню с молодильными яблоками — в Стране великанов; но Один добывал мед поэзии, принадлежавший существам иного мира — Утгарда, Локи же должен был возвращать пропавшие по его же вине мифологические ценности. До нас дошли фрагменты мифов, где сам Один провоцирует Локи на проделки против богов: он надоумил Локи похитить у Фрейи ожерелье Брисингов, что тот и сделал, превратившись в блоху. Пришлось стражу богов Хеймдаллю сражаться с Локи возле некоего камня Сингастейн, чтобы вернуть сокровище. Оба аса обратились при этом в тюленей.

Локи иногда приобретает для богов сокровища, сам того не желая. Так, похитив волосы Сив, он, чтобы избегнуть гнева Тора, заставил черных альвов выковать чудесные предметы для богов. Потом же, когда побился с карликами об заклад, что те не изготовят лучших сокровищ, чуть было не лишился головы: ведь лучшим сокровищем, вопреки всем стараниям Локи, был признан молот Мьёлльнир, изготовленный последним. Боги должны были выдать Локи на расправу чудесному кузнецу, и, хотя у хитроумного аса были волшебные башмаки, переносящие его по воде и по воздуху, Тор — небесный громовник — поймал его. Карлик уже хотел было отрубить Локи голову, но тот заявил, что выигравшему принадлежит только голова, но не шея. Тогда карл решил наказать языкатого аса — зашить ему рот, проткнув в губах дырки. Это удалось сделать лишь с помощью чудесного шила и ремешка, но ненадолго — Локи с мясом вырвал этот ремешок (к будущему несчастью для богов).

Приобретения Локи становятся роковыми. В «Старшей Эдде», в прозаическом введении к одной из героических песен, равно как и в «Младшей Эдде», рассказывается, как та же троица — Один, Локи и Хёнир — странствовала, чтобы осмотреть весь мир. Они подошли к некоему водопаду, где в образе щуки обитал карлик Андвари. Там же плавал в облике выдры другой карл, который и звался Отр. Он как раз поймал лосося и поедал его, когда Локи швырнул в него камень и убил. Ас похвалялся своей добычей — ведь он получил сразу и выдру и лосося. Довольные асы подошли к дому некоего Хрейдмара, могущественного человека и сведущего в колдовстве. Они сказали, что у них вдоволь еды, но, увидев их добычу, Хрейдмар тут же позвал своих сыновей, Фафнира и Регина, и велел схватить асов. Выяснилось, что Отр также был его сыном.

Чтобы откупиться, асы предложили Хрейдмару столько золота, сколько назначит он сам. Тот потребовал немалое сокровище: красным золотом следовало наполнить шкуру выдры да еще покрыть ее сверху.

Тогда Один опять послал Локи к водопаду Андвари (выяснилось, что он располагался в стране черных альвов). Локи поймал щуку-Андвари и потребовал выкуп — все золото, что хранил этот карлик внутри скалы. Андвари вынужден был отдать свое богатство, но припрятал одно золотое кольцо. Локи, однако, заметил эту хитрость и велел отдать сокровище. Андвари взмолился, признавшись, что одно это кольцо дороже ему всех прочих богатств — ведь оно умножает эти богатства. Но Локи отобрал кольцо. Тогда несчастный карлик произнес свое заклятье — «кольцо будет стоить жизни всякому, кто им завладеет». Локи же ответствовал, что ему по душе это заклятье.

Когда Локи вернулся к Одину, тот сразу заметил красивое кольцо и отложил его в сторону. Остальным золотом боги набили шкуру выдры да еще засыпали ее сверху. Тогда Хрейдмар стал разглядывать, выполнено ли его условие, и заметил, что один волосок от усов выдры торчит над грудой сокровищ. Он велел прикрыть и этот волосок. Делать нечего — Один прикрыл кольцом этот волос, и выкуп был заплачен сполна. Один уже взял свое копье, а Локи — башмаки (тут мы узнаем, что у этого аса была чудесная обувь, необходимая ему в постоянных странствиях), но тут Локи повторил заклятье, произнесенное над золотом его прежним владельцем. Так и сбылось. Не только вся семья алчного Хейдмара погибла в распрях из-за золота — целые королевства и династии пали жертвой древнего заклятья. К золоту Нифлунгов — карлов, первых владельцев сокровища, мы еще вернемся в главе, посвященной героическим сказаниям.

В истории проклятого золота Локи опять выступает как двойник Одина — сеятеля раздоров. Но проделки Локи лишены того высшего смысла — подготовки к грядущей эсхатологической битве, — которым проникнуты деяния Одина. В этих проделках сам хитроумный ас попадает иногда в ловушку, как это случилось с ним у великана Гейррёда; пришлось Тору выручать Локи и отправиться в Ётунхейм без своего молота. В этих мифах боги-асы — еще единая община. Снорри — любитель античных героев Троянской войны — даже сравнивал Локи с хитроумным Улиссом-Одиссеем.

Но чем ближе гибель богов, тем разрушительнее становятся проступки Локи. Он — «свой среди чужих и чужой среди своих». Его помощь богам все более напоминает помощь лукавого беса — Мефистофеля — доктору Фаусту, которому бес взялся служить, чтобы затем погубить стремящегося к сверхъестественному знанию мага. Даже встреча Фауста с Мефистофелем в волшебном лесу (описанная в немецкой народной книге о Фаусте) напоминает встречу асов с таинственным Утгарда-Локи: бес морочит его чудесными видениями, среди которых — турниры и потешные бои на мечах и копьях (чем не Вальхалла!). В «Фаусте» Гете Мефистофель — «отец всех помех»; Локи также мешает богам (и великанам) в осуществлении их замыслов. Но этот ас наконец оказывается отцом гибельных для мира существ.

Локи обнаруживает свою сущность и становится отцом главных чудовищ — противников богов: Мирового змея Ёрмунганда, волка Фенрира и воплощения смерти — великанши Хель. Худшее из его преступлений — убийство бога Бальдра.

Смерть Бальдра.

В «Младшей Эдде» рассказывается, как Бальдру Доброму стали сниться дурные сны, предвещающие смерть. Тогда его мать Фригг и взяла клятву с огня и воды, железа и прочих металлов, камней, земли, деревьев, зверей и птиц, яда и змей, что они не причинят вреда Бальдру. Тогда асы стали забавляться с Бальдром на священном поле тинга, бросая в него оружие и камни, бог же оставался невредимым.

Эта забава пришлась не по нраву Локи — ведь он был мастер на вредные выдумки. Обратившись женщиной (этот ас не боялся позора), он явился в Фенсалир, чертог Фригг. Там гордая своей властью богиня спросила, знает ли пришелица, что за игру затеяли боги? Та подивилась, что оружие не причиняет зла Бальдру, и спросила, все ли вещи закляла Фригг. Та призналась, что не взяла клятвы с побега омелы, растущего к западу от Вальхаллы: он был слишком мал. Услышав это, незнакомка тут же исчезла.

Локи тут же вырвал побег омелы и отправился на поле тинга. В забавах богов не принимал участия один Хёд — ведь он был слеп и стоял в стороне. Коварный Локи спросил, почему бы Хёду не уважить Бальдра как все? Наивный слепец ответил, что не видит, где стоит светлый бог, и Локи вложил побег в его руку и направил бросок. Прут пронзил Бальдра, и он пал мертвым. В коварных руках и искривленный побег становится смертоносным копьем: Локи совершил с сыном Одина то же, что сам бог совершил с избранным им героем — конунгом Викаром, посоветовав Старкаду коснуться его прутом. Но убитый по совету Локи Бальдр не мог принадлежать Вальхалле — ведь он не пал в битве и не был сражен настоящим оружием, его ждала преисподняя — Хель.

Боги онемели от ужаса и горя. Они не могли даже мстить, ибо место тинга было священно, и там нельзя было проливать кровь. Когда после нескончаемых рыданий они обрели разум, Фригг, невольная виновница несчастья, спросила, кто поедет дорогой мертвых в Хель, чтобы предложить смерти-великанше выкуп за Бальдра — может быть, Хель отпустит его в Асгард. Сын Одина Хермод оседлал Слейпнира и помчался в нижнее царство мертвых.

Боги же преступили к погребению. Они вынесли тело к морю и хотели водрузить его на ладью, где должен был гореть погребальный костер. Но ладья была так велика, что они не могли столкнуть ее в море. Пришлось послать в Ётунхейм за великаншей Хюрроккин. Ее имя значит «Сморщенная от огня», и она должна была иметь отношение к обряду сожжения. Хюрроккин явилась верхом на волке, а поводьями ее «коня» были змеи. Один велел четырем берсеркам держать коня под уздцы, но те не могли удержать волка, пока не повалили его наземь. Великанша же подошла к ладье и так толкнула корабль, что искры посыпались из катков, а земля содрогнулась, ладья же закачалась на волнах. Эта услуга богам чуть было не погубила великаншу, ибо Тор разгневался и занес свой молот, но боги упросили громовника пощадить великанскую помощницу.

Тогда тело Бальдра перенесли на ладью. Увидев мужа на погребальном костре, жена Бальдра Нанна упала замертво — у нее разорвалось от горя сердце. Ее положили на погребальный костер рядом с Бальдром. Когда костер зажгли, Тор освятил его своим молотом (Мьёлльнир освящал не только брачный обряд): ведь это был символ священного небесного огня. У ног громовника пробегал некий карлик по имени Лит (Цветной), и бог толкнул его ногой в костер — Бальдру нужны были слуги на том свете. Коня Бальдра в полной узде также сожгли вместе с ним. Один положил на костер волшебное кольцо Драупнир, но что он сказал при этом на ухо сыну, не узнает никто.

Саксон Грамматик дает иную романтическую версию этого сюжета. В ней Бальдр остается полубогом — он сын Одина. Но Хёдер не брат ему, а доблестный воин и соперник — оба они враждуют из-за руки Нанны, дочери датского конунга. Хёдер встречает в лесу таинственных дев, которые предостерегают его против поединка с Бальдром; он хочет заговорить с ними, но девы тут же исчезают, и герой оказывается посреди равнины (мы знаем, что такой морок свойствен языческим богам и дисам, которых встретил Хёдер).

Тогда Хёдер идет к своему воспитателю, датскому конунгу, и просит руки Нанны. Но тот боится Бальдра, зато дает воспитаннику добрый совет, как убить Бальдра — ведь он неуязвим для оружия. Хёдеру необходимо раздобыть волшебный меч и кольцо, которые хранит в стране холода и мрака некий Миминг. Имя этого персонажа напоминает о Мимире, хранителе источника мудрости у корней мирового древа.

Хёдер снаряжает повозку, запрягает в нее северных оленей и отправляется к пещере Миминга: царство мрака и холода на севере — это преисподняя, и сам Миминг напоминает живущего в скале альва — хранителя сокровищ (Саксон именует его сатиром). Хёдер выманивает Миминга из пещеры и отбирает у него кольцо и меч.

Он совершает много подвигов, но тем временем Бальдр является с войском в Данию требовать себе руку Нанны. Но та говорит, что смертная дева не может стать женой бога. Тогда начинается битва между Хедером и Бальдром, и на стороне сына Одина выступает сам верховный бог, громовник Тори прочие божества. С Хедером его волшебный меч и панцирь, неуязвимый для оружия. Он наносит богам такой урон, на который только способен смертный. Но с Тором — его боевая палица из дуба (это древнее оружие могло принадлежать громовнику еще в те времена, когда люди не знали металла), и ею он сокрушает рать Хедера. Его войско уже готово дрогнуть, но тут Хёдер разрубает палицу. И боги бегут от людей. Христианин Саксон не упускает случая сказать, что это — не настоящие боги; для нас же интересны эти богоборческие мотивы — ведь и в Троянской войне герои осмелились выступить против богов.

Хедёр получает руку Нанны и отправляется с нею в Швецию. Его — победителя — почитают как бога простые люди. Но Бальдр берет реванш и разбивает Хёдера в битве. Ночью к победителю является призрак, имеющий облик Нанны, и от этого видения Бальдр лишается сил — он может передвигаться только в повозке (мы можем подозревать, что этот ночной кошмар — мара — результат магических действий Нанны).

Однако полубог продолжает преследовать Хёдера, и в решительной битве силы оказываются равны. Когда войска расходятся на ночь, Хёдер отправляется к лагерю врага и видит, что три девы покидают этот лагерь. Он следует за ними, но те обнаруживают его присутствие и спрашивают, кто он. Герой прикидывается певцом-министрелем и даже играет на лире (только здесь мы вспоминаем о Лот, который прикинулся старухой, чтобы выведать тайну Бальдра). Это позволяет ему увидеть колдовской ритуал — девы готовят пищу для Бальдра, добавляя в нее яд трех змей — это и делает полубога неуязвимым. Как всегда случается с норнами, одна из них оказывается воплощением злой судьбы своего подопечного: эта дева дает Хёдеру пояс, приносящий победу (мы помним, как добрая помощница дала свой пояс Тору, когда тот оказался без молота и Пояса силы).

Хёдер и ранит Бальдра в поединке. Тому является Прозерпина (она заменяет богиню Хель у латинского автора) и предвещает Бальдру смерть. Тот умирает, и над ним воздвигают огромный курган.

Один жаждал отмщения и получил пророчество, что родит мстителя от девы Ринд. Он трижды сватался к этой дочери русского конунга — первый раз, возглавив его войско и одержав великие победы, второй раз, явившись чудесным умельцем-кузнецом, третий — доблестным рыцарем, но дева всякий раз отказывала старику (тем временем некий Оллер занял престол Одина в Царьграде). Наконец Один нарядился колдуньей (и ему это было не впервой), и случилось так, что Ринд заболела. Тут ряженая ведунья и добилась своего. Вместе со спасительным зельем она предложила деве любовь. Так родился мститель по имени Бо, которому с детства внушалась мысль о неотомщенном брате. Тот действительно сразился с Хедером, и в бою погибли оба соперника.

Мотив мщения и пышных похорон объединяет повествование Снорри и Саксона. Все роды сверхъестественных существ собрались у погребального костра. Конечно, первыми были Один и Фригг, а с ними валькирии и вещие вороны Отца богов. Фрейр подъехал на колеснице, запряженной вепрем Золотая Щетина, а Хеймдалль — верхом на коне Золотая Челка. Фрейя правила повозкой, в которую запряжены были ее кошки. Явились даже инеистые великаны и горные исполины — ведь они были родичами богам. Корабль с пылающим костром отплыл в море к жилищу Хель на Береге Мертвых.

Хермод же девять ночей скакал без передышки сумрачными долинами, пока не подъехал к реке Гьёлль. Дева Модгуд, стерегущая крытый золотом мост, как положено, спросила Хермода об имени и какого он роду, — пять полчищ мертвецов не производили такого грохота, когда проезжали днем раньше по этому мосту, да и лицом всадник не похож на мертвого. Хермод отвечал, что он разыскивает Бальдра, и Модгуд говорит, что Бальдр проезжал по мосту в Хель, а дорога туда ведет вниз и к северу.

Наконец Хермод добрался до решетчатых Ворот Мертвых и пришпорил Слейпнира, чудесный конь перескочил через преграду, даже не задев ее. Тут Хермод спешился и вступил в палаты Хель, где увидел брата, сидящего на почетном месте. Бог остается богом и в преисподней — мы помним, как заботливо для него было наварено пиво и котел накрыт щитом, чтобы напиток не выдыхался. Нашлось место в покоях и для Хермода, он заночевал в мрачном жилище Хель. Наутро он принялся просить хозяйку мертвых отпустить с ним Бальдра — ведь не только боги, но и все живое оплакивает его смерть. Великанша же сказала, что отпустит бога, если действительно ни одно живое существо не воспротивится его возвращению из Хель. Бальдр проводил Хермода из палат и, как положено, передал дары в царство богов: Одину он послал его кольцо Драупнир, Нанна же отправила Фригг свой плат, а Фулле — перстень.

Хермод же пустился в обратный путь и рассказал в Асгарде о трудной задаче, которую задала ему Хель. Боги тут же разослали гонцов во все стороны, призывая весь свет оплакивать Бальдра. И правда, весь мир зарыдал — мы до сих пор можем видеть эти слезы даже на камне или металле, когда их приносишь с холода в тепло. Лишь одна старуха-великанша, сидящая в пещере, сказала, что она оплакивает Бальдра сухими слезами — он ей не нужен ни живой, ни мертвый, пусть хранит его Хель. Имя этой старухи было Тёкк, что значило «Благодарность»; на такую издевку могло быть способно лишь одно существо, умеющее менять пол, — это был Локи.

Смерть Бальдра была отомщена — сын Одина Вали убил несчастного Хда, но «убийцу советом» — Локи — не так легко было изловить.

Впрочем, он сам явился на пир богов в палаты Эгира, но там расправиться с ним было нельзя: пир — это священное действо.

Перебранка Локи.

Специальная песнь «Старшей Эдды» повествует о продолжающейся распре в царстве богов, вызванном злокозненным Локи. Она выдержана в уже знакомом нам по «Песни о Харбарде» стиле перебранки, в которой острый на язык Локи не имеет себе равных. Своим злословием он исчерпал терпение богов.

Все боги, кроме Тора, который был, как обычно, на востоке, собрались вокруг огромного котла Эгира. Там было много асов и альвов. Были и слуги Фрейра — Бюггвир и Бейля. Сверкающее золото освещало палату, и пиво само лилось в кубки. Боги не могли нахвалиться на слуг Эгира Фимафенга («Ловкий добытчик») и Эльдира — («Повар»). Похвалы были нестерпимы для Локи, и он убил Фимафенга, осквернив священный пиршественный обряд. Асы, потрясая щитами, изгнали Локи, и он скрылся в лесу.

Но вскоре он вновь явился на пир, чтобы разбавить мед мирного пиршества своей злобой.

Боги смолкли, увидев этого непрошеного гостя. Локи же прикинулся миролюбивым, измученным жаждой путником — поднесет ли кто-нибудь из богов ему меду, или он будет изгнан?

Браги, который сидел во главе стола, ответствовал, что боги не пустят незваного на свой пир. Тогда Локи обратился к самому Одину — помнит ли он, как они смешали кровь, став побратимами, и Один дал обет, что не станет пить пива, пока не нальют его названому брату?

Отец богов не мог преступить данного обета — он попросил Видара подняться, чтобы дать место Локи, иначе тот устроит нечестивую перебранку в доме Эгира. Локи же, приняв кубок от Видара, провозгласил здравицу во славу всех асов и асинь, кроме одного — Браги.

Божественный скальд предложил Локи откуп: он даст коня, меч, драгоценное кольцо — только бы зловредный ас не затевал распри во время священного пира. Но не за подарками явился Локи, он говорит, что Браги не может дать ничего, ибо дар — это привилегия героя, а Браги — самый трусливый из богов.

Браги готов был бы снести голову клеветнику, если бы не священная обязанность соблюдать мир.

Тогда Идунн попыталась примирить вспыхнувшую ссору, но Локи напоминает ей о ее собственных прегрешениях: она более всех богинь жадна до мужчин и обнимала даже убийцу брата. Тогда Гевьон пытается обратить все в шутку — ведь Локи слывет шутником, и за это его любят боги. В ответ достается и Гевьон: Локи напоминает, как некий юнец подарками добился ее любви. Из других мифологических песен «Эдды» мы ничего не знаем об этих проступках богинь — неясно, водились ли за ними эти грехи, или злоречивый Локи просто клевещет на асинь. Но в том то и заключается сила слова, что даже клевета и несправедливое оскорбление, да еще на священном пиру, совершенно нестерпимы.

Сам Один вмешивается в словесный поединок и обвиняет Локи в безумии: он вздумал гневить Гевьон — ту, которой известны все судьбы! Тут приходит черед Одина, и Локи велит ему молчать — ведь часто он несправедливо делил удачу в боях, давая победу трусам. Но Одину есть что ответить — он сам, как мы знаем, был мастером перебранки. Верховный бог напоминает Локи, как тот провел восемь зим под землей, доил там коров и рожал детей: Локи — муж женовидный.

«Бытовое» оскорбление дополняется здесь мифологическим: Локи обвиняется не просто в перемене пола — он порождает детей в преисподней, под землей, эти дети — чудовища. Оскорбление, однако, возвращается к Одину. Локи напоминает богу, как он на некоем острове бил в барабан и колдовал среди людей, — это занятие ведьм, стало быть, сам Один — муж женовидный. Колдовство с барабаном — это шаманское камлание; мы знаем, что Один не был чужд шаманизму (а в шаманских культах существует и представление о перемене полов).

Тут в разговор вступает Фригг, призывающая двух асов не поминать старого. Однако Доки немедля поминает старое в жизни самой Фригг — она обнимала обоих братьев Одина, Вили и Ве, в отсутствие мужа. Фригг может лишь посетовать, что с ней нет в палатах Эгира сына — Бальдра, иначе Локи не уйти бы без схватки. Локи же не может не похвастать в ответ тягчайшим своим преступлением — ведь из-за него Бальдр никогда не вернется к богам.

Теперь уже Фрейя пытается образумить злодея, напоминая, что и Фригг известны все судьбы. Но тут богине любви достается за распутство: она давала свою любовь всем асам и альвам и была застигнута в объятиях родного брата.

Ньёрд, которого задевают эти насмешки над обычаями ванов, сетует, что женовидный ас явился на пир богов. Локи же припоминает неизвестный нам эпизод, когда Ньёрд был заложником не у асов, а у великана Хюмира, где великанские дочери мочились ему в рот. Когда же бог напоминает насмешнику, что он родил сына, первого из асов, то Локи повторяет свое обвинение — ведь Ньёрд родил Фрейра от собственной сестры.

За честь Фрейра вступился было Тюр, да Локи напомнил ему, чем закончилась попытка бога примирить врагов: Фенрир отгрыз ему руку. Зато и Волк закован в цепи, отвечает Тюр, и порождению Локи тяжко в неволе. Последнее слово опять остается за Локи — он утверждает, что жена Тюра (о ней ничего неизвестно в других мифах) родила от Локи сына, а Тюр не расчелся за бесчестье.

Тут в перебранку вступает Фрейр, он грозит, что если Локи не замолкнет, его будет ждать судьба Волка: злоречивый ас будет закован в цепи. В ответ Локи напомнил богу о его главной потере — он отдал не только золото, но и свой меч за дочь Гюмира, чем он будет сражаться, когда огненные дети Муспелля поскачут на бой с врагами?

Слуга Фрейра Бюггвир вступается за хозяина и говорит, что на его месте растерзал бы Локи, как зловредную ворону. В отместку он получает от Локи напоминание о своем рабском статусе — ему суждено, стоя за жерновом, просить подачек у Фрейра, а во время сражений — прятаться в соломе под столами.

Хеймдалль пытается урезонить Локи — он лишился рассудка, перепив пива. Локи же отвечает, что не стражу богов с его нелегкой долей заниматься поучениями.

Скади, явившаяся в Асгард как мстительница за отца Тьяцци, не лишилась своей решительности и в перебранке, она говорит, что Локи недолго осталось резвиться, боги привяжут его кишками собственного сына к скале. Локи же напоминает, что именно он виновен в гибели Тьяцци; разгневанная великанша вновь пророчит ему гибель, Локи же припоминает ей, что она была ласковей, когда призывала его на ложе.

Тогда Сив решилась на последнюю попытку примирения и поднесла Локи кубок меду, лишь бы он не порочил ее имени. Тот выпил, но не удержался, чтобы не вспомнить, что и она не была неприступной и изменила мужу с Локи (может быть, этот эпизод имел ввиду не менее злоречивый Харбард, намекая на любовника в доме Тора).

Тут служанка Фрейра Бейля сказала, что слышит грохот в горах — то едет Тор. Он-то заставит умолкнуть бесстыдного, поносящего могучих богов. Бейле тоже достается: она — выродок среди богов, грязная скотница.

Наконец появляется Тор, который сразу прибегает к главному своему аргументу — замолчать Локи заставит его молот Мьёлльнир. Локи же пророчит ему, что громовник не будет таким храбрым в час сражения богов с Волком. Тор вновь грозит забросить Локи на восток, где он и сгинет. Тогда Локи напоминает ему, как он сам на востоке, замирая от страха, прятался в рукавице. Тор уже собирался, бросив свой молот, швырнуть Локи в Хель, к Воротам Мертвых, но тут Локи уступил — ведь Тор действительно будет сражаться. Он же высказал все асам и асиньям, а напоследок посылает проклятье дому Эгира и самому гостеприимному великану.

Прикованный Локи.

О том, что случилось с Локи дальше, рассказывается в «Младшей Эдде». Он попытался укрыться от богов на некоей горе, где построил жилище с четырьмя входами, чтобы было видно во все стороны. Днем же Локи превращался в лосося и прятался в водопаде Франангр. Мысль о грядущей мести богов не оставляла его, и он пытался представить себе те хитрости, на которые пойдут боги, чтобы изловить врага в любом обличье. В этих размышлениях он и изобрел рыболовную сеть, сплетая льняные нити. И тут он увидел приближающихся асов — Один открыл его убежище, озирая все миры с престола Хлидскъяльв. Локи успел швырнуть сеть в огонь и бросился в свой водопад.

Первым из асов вошел в дом мудрый Квасир, он и разглядел в золе пепел сети. Боги сплели такую же и пошли с ней к водопаду. Тор взял один конец, все асы — другой и трижды опускались с ней в поток. Локи скрывался меж камнями, потом перепрыгнул сеть, наконец, когда Тор стал посреди потока, попал прямо к нему в руки. Громовник сжал скользкую рыбину — с тех пор у лосося сужающийся хвост.

Пойманного Локи приволокли в некую пещеру, куда привели и его двух сыновей — Вали и Нари (или Нарви — так звали и великана, породившего Ночь). Асы превратили Вали в волка, и тот разорвал в клочья родного брата. Тогда асы просверлили три каменных плиты и к ним кишками сына привязали злосчастного Локи, после чего его путы стали железными (вспомним страшную ткань, что пряли валькирии из человеческих кишок). Скади же взяла ядовитую змею и повесила ее так, чтобы яд капал Локи на лицо. Жена Локи Сигюн пытается облегчить страдания этого аса и держит над ним чашу, в которую собирается яд. Но когда чаша переполняется и Сигюн уходит, чтобы выплеснуть яд, его капли достигают Локи, и он начинает так корчиться и рваться, что трясется земля. Это и называется землетрясением. Локи же суждено лежать в оковах до Гибели богов.

Эти события относятся к концу мифологической истории — уже погиб Бальдр и закован его погубитель. Но в том-то и особенность всякой мифологической истории, что ее конец неразрывно связан с началом, с эпохой творения и созданием культурных благ. Так Локи, на свою же несчастную долю, изобрел рыболовную сеть, а Тор придал окончательный вид лососю. Даже землетрясение объясняется корчами закованного в пещере гиганта. Неудивительно и то, что Квасир, мудрец, убитый в давние времена, чья кровь стала медом поэзии, оказывается живым и помогает богам советом. Мифологическое время — особое время, в нем нет привычной для нас линейной «исторической» последовательности.

Самой удивительной фигурой в этом мифологическом мире остается Локи. Неясно даже значение его имени. Связанные с ним мифологические сюжеты выглядят на современный взгляд довольно странно: в «Перебранке Локи» асы совершенно лишаются божественного ореола. Думают даже, что эта песнь составлена христианским клириком, осмеивающим языческих богов. Но эпизоды, упомянутые злоречивым Локи в перебранке, часто находят соответствие в других песнях и мифах: язычество имело собственную систему божественных ценностей, непохожую на христианские представления о грехе и добродетели.

Локи был частью этой системы, недаром он выступает в мифах как двойник и побратим Одина. Но его поступки, и особенно их мотивы, противоположны деяниям верховного аса. Главный подвиг Одина — самопожертвование ради обретения магической мудрости. Локи же, напротив, готов жертвовать чем угодно в мире богов, только не собой. Эти два аса заставляют вспомнить о традиционной паре архаичных культурных героев, предков племени, один из которых творит полезные вещи, другой, подражая ему, — вредные. Но Локи не укладывается в эту схему, ведь он творит не только зло, хотя чем-то он подобен библейскому Люциферу — восставшему против божественного порядка и низвергнутому из небесного жилища ангелу.

Но более всего Локи напоминает, конечно, не падшего ангела, а не менее знаменитого персонажа мировой мифологии и литературы, также прикованного к скале за восстание против божественного порядка; правда, этот герой — Прометей — приобрел для людей высшее культурное благо — огонь, похитивши его из мира богов. Локи не было присуще подобное человеколюбие. Но и он был культурным героем, участию которого боги и люди обязаны появлению многих чудесных предметов.

Пытаясь разгадать ту загадку, которую до сих пор представляет образ Локи, ученые обратили внимание на то, что этот образ напоминает не столько самого античного Прометея, сколько его «родственников» в мифах народов Кавказа. Грузинский Амирани — великан-богатырь, освобождающий из иного мира сказочную деву (как Локи спас преданную им же Идунн) и обучивший людей кузнечному искусству (Локи заставлял работать на богов чудесных кузнецов — карлов), победитель чудовищ (чем Локи прославлен не был) был прикован в пещере за то, что в гордыне восстал против Бога. Здесь сходство с Локи, действительно, разительное: Амирани прикован цепью к вбитому в пол пещеры колу (в нем распознается известный нам образ мирового дерева); он хочет разорвать узы и вырвать кол — от его усилий происходят землетрясения. Вместо преданной жены с Амирани — верный пес, который лижет цепь хозяина так усердно, что она истончается к концу года (этот пес напоминает нам о другом, связанном с Локи создании, рвущемся из пут волке Фенрире). К концу годового цикла Амирани уже готов вырваться на свободу, но тут являются посланные Богом кузнецы, что обновляют цепь и вбивают кол, а прилетающая с небес птица клюет сердце героя.

Внешнее несходство Локи — субтильного и трусоватого плута в песнях «Эдды» — и богатыря Амирани оборачивается их содержательным, мифологическим сходством: оба они по происхождению — первобытные великаны (то же происхождение имеет и титан Прометей), недаром их попытки освободиться от пут приводят к землетрясениям. Их конфликт с божественным миром словно предрешен их происхождением.

Мы видим, что миф о прикованном великане широко распространен у разных народов, не связанных прямо языковым родством. Исследователь индоевропейских мифов, написавший целую книгу о Локи, — Жорж Дюмезиль обнаружил в мифах народов Кавказа еще одного «родственника» Локи. Он также относился к роду мифических (эпических) богатырей, поколению великанов, которых на Северном Кавказе именуют нартами. Его имя — Сырдон, и в отличие от главных положительных героев нартовского эпоса, богатырей, поражающих врагов и чудовищ, он отнюдь не боец. Но нарты всегда готовы взять его с собой в поход, ибо его находчивость и острословие также нужны были в военном предприятии, как богатырская сила. Он выручал нартов и тогда, когда те попадали во власть великанов. Но не меньше он славился тем, что сеял распри внутри общины нартов. Он был виновником того, что, когда главного героя Сослана закаливали, делая его члены стальными, колода, поставленная на уголья, оказалась слишком короткой, и Сослан оказался до колен не закаленным. (Мы помним, что по вине Локи рукоять Мьёлльнира также оказалась слишком короткой — Тор не мог сразу сразить им Мирового змея.).

Далее с добродетельным героем Сосланом случилась история, которая более всего напоминает смерть Бальдра. Сослан (как и многие герои архаического эпоса) совершает героическую поездку в иной мир за чудесным растением и полудревней чает его в дар от вещей девы. Она предупреждает героя, чтобы на обратном пути он не брал ничего, что найдет на дороге (характерные запреты для тех, кто предпринимает столь рискованное путешествие). Сослан удерживается от того, чтобы подобрать попадавшиеся ему золотые предметы, но не видит беды, если возьмет валяющуюся на дороге шапку. Этой шапкой обернулся Сырдон, стремившийся выведать, есть ли у Сослана уязвимые места. Сослан оказался подвержен тому же тщеславию, что и Фригг (что женщине простительно), — он не мог не проговориться о своей уязвимости: правда, он сделал это в лесу, наедине со своим чудесным конем, но ведь при нем была и шапка-оборотень.

В результате сначала погиб конь героя (а гибель коня — знак судьбы для хозяина), а потом и сам Сослан. Откровенность героя и даже любопытство Сырдона не вполне понятно современному читателю: ведь коварный Сырдон был сам виноват, что Сослана не закалили до колен и, стало быть, знал его уязвимое место. Но в том-то и заключается мифологическое — и магическое — действие слова, что оно должно быть произнесено, имя названо, рассказано о происхождении любого явления, — тогда действия мифологических героев (и людей) будут успешными.

Успешным для Сырдона и гибельным для Сослана было его откровение в мифологическом лесу. Обратившийся в старика (или старуху) Сырдон подговаривает мифическое оружие — небесное колесо — ударить по коленям Сослана во время игры, которой тешатся нарты, проверяя неуязвимость своего героя. Нам уже приходилось говорить, что игра в мифологическом и эпическом мире — это не просто забава, но испытание и вызов судьбе. После смерти Сослана кара постигает «убийцу советом» — Сырдона, но и из могилы он продолжает сеять раздоры среди нартов.

Еще один жуткий эпизод роднит коварного Сырдона и злоречивого Локи. Один из нартов, у которого Сырдон украл корову (страшное преступление у кавказских народов), проник в его дом и убил его жену вместе с двенадцатью сыновьями. Мясо их нарт бросил в котел. Сырдон, чье горе породило творческое вдохновение, взял кисть одного из сыновей и натянул на нее двенадцать струн, сделанных из жил погибших детей. Так получилась арфа — фандыр. Локи не использовал для изобретения сети таких страшных материалов, но сам он был связан кишками своего сына…

Значит ли все это, что образ Локи находит разгадку на Кавказе? Иногда думают и так — ведь Снорри помещал прародину асов в Малой Азии, а ванов — на Дону, Танаисе, совсем поблизости от Кавказского хребта. Сырдон и Сослан — главные герои осетинского эпоса о нартах, а осетины — потомки древних скифов; Снорри называл Восточную Европу Великой Швецией, зная, что в античной традиции она именуется Великой Скифией…

Но мы должны помнить, что ученый исландец основывался в своих построениях на книжной античной традиции, а не только на дошедших до него преданиях.

Должны мы также помнить и о том, что коварство и предательство были оборотной стороной того героического быта, который был прославлен в мифах и эпических сказаниях конца родоплеменного строя. В скандинавских мифах оно было свойственно не только Локи, но и Одину — верховному богу.

Но есть в образе Локи нечто, что отличает его и от правителя Асгарда, и от прочих богов. Это — смех, который вызывают некоторые его поступки.

Смех в божественном мире.

В мифе о замужестве Скади — «царевны Несмеяны» — Локи играет роль шута, выполняя непристойные пляски с козлом. Эта непристойность характерна для свадебных ритуалов, суть их — обеспечить удачный, плодовитый брак. Но поступок Локи имеет и высший смысл — смех, которым разразилась требующая возмездия великанша, был символом примирения — мира между Асгардом и Утгардом.

Комические положения, в которые попадает Локи, — когда Тьяцци в облике орла волочит его по скалам или когда жаждущий справедливого возмездия карл зашивает ему рот — могут показаться не менее грубыми, чем танец с козой (но не более грубыми, чем оплеухи Арлекина). Но и здесь комизм — знак того, что с героем не приключится худшая беда: плут вывернется, да еще с приобретениями для божественного мира. Так и самый серьезный из богов скандинавского пантеона — Тор — оказывается в комическом положении переодетой невесты в Ётунхейме; это положение, означающее крайнюю степень бесчестья в мире богов и людей, во враждебном мире великанов было спасительным — ведь так Тор (с помощью переодетого служанкой Локи) смог вернуть свой молот.

Иное дело — комизм перебранки. В нем возникают те же мотивы — переодевания и женовидности мужей, сексуальной неразборчивости, — но используются они в соответствующих песнях «Эдды» для ритуализации распри внутри мира богов. Один-Харбард насмехается над простодушным Тором не для того, чтобы способствовать его победам над великанами. Он демонстрирует исключительность своего морального статуса Отца распрей, который, как мы видели, далек от обычных представлений о добре и зле. Смех героев Одина, который мы еще услышим в главе об их эпических подвигах, воплощает их презрение к смерти и врагу — даже победившему.

Перебранка Локи неотделима от эсхатологического конца мира богов. Брань обратила священное пиршество в подобие поля битвы, ведь это перед боем в перебранке должны были участвовать витязи противоборствующих дружин. Нарушение мира в родственном Асгарду доме Эгира привело к конфликту в мире богов, к которому принадлежал насмешник Локи.

Неудивительно, что он — единственный из асов, не имевший религиозного культа, его именем не называли священных урочищ в Скандинавии. Лишь отдельные изображения на памятных камнях могут быть отнесено к мифам о Локи, на одном из них — личина Локи, губы которого заплетены ремешком…

Мифы древней Скандинавии

Поездка Брюнхильд в Хель.

Фрагмент памятного камня с острова Готланд, Швеция.

Религиозный культ. Отношения между людьми и мифологическим миром.

Жертвоприношение и почитание богов; храм в Упсале.

Религиозный культ был направлен на установление правильных и регулярных отношений с теми персонажами сверхъестественного мира, которые, как было известно из мифологии, могли вести себя совсем неправильно даже по отношению друг к другу, не то что к людям.

Поэтому совет Одина, преподанный им в «Речах Высокого» — не жертвовать без меры, ибо на дар ждут ответа, — соответствовал не только практике отношений в мире людей, но и тем отношениям в мире сверхъестественного, где все так же строилось на основе обмена (а часто и обмана). В Исландии, где были записаны «Речи Высокого», не было пышного религиозного культа и жречества, как не существовало и особого почитания Одина — ведь в Исландии не было конунгов и ярлов, тех, кто в первую очередь поддерживали культ этого бога войны.

Тем не менее именно исландцы сохранили песни об Одине и других богах скандинавского пантеона, вошедшие в «Старшую Эдду», и они принесли с собой культ, сложившийся в Скандинавии.

«Сага о жителях Песчаного берега» рассказывает удивительную историю об этом переносе культа. Норвежец Торольв был одним из первых, кто вынужден был бежать от Харальда Прекрасноволосого в Исландию. Его имя свидетельствует о том, что он был назван в честь бога Тора. И правда, он построил в своих владениях храм этого бога, которому поклонялся и у которого даже спросил совета, должен ли он переселяться на новые земли. Тор посоветовал ему отправиться в Исландию, и Торольв со своей родней и товарищами собрал все свое добро и поместил на морской корабль. Он велел разобрать и сложенный из бревен храм Тора и взял с собой даже землю из-под престола, где помещалось изображение бога. Ведь Тор был сыном Земли, и его покровительство нужно было сохранить на новых землях.

В плавании Торольву сопутствовала удача, и он скоро оказался у берегов Исландии. Тогда переселенец велел бросить в море столбы, украшавшие храмовый престол, — на них было вырезано изображение Тора. Он сказал, что пристанет там, где столбы прибьет к берегу. Это место он назвал Храмовой бухтой. Земли и реку, впадающую в море, Торольв назвал именем Тора.

Затем переселенцы восстановили на новой земле храм, восстановили там престол и алтаре, а на алтарь положили большое серебряное кольцо, на котором следовало приносить клятвы. Там же была чаша для жертвенной крови, и вокруг алтаря были поставлены идолы богов. Все поселенцы должны были платить подати на содержание храма и устройство жертвенных пиров.

Торольв устроил место для тинга там, где к берегу были прибиты священные столбы. А самым почитаемым местом он избрал гору, прозванную Священной (Хельга): ни одному живому существу там нельзя было причинить вреда (как в чертогах Бальдра). После смерти Торольв и его родичи собирались поселиться на этой святыне.

Мы уже знаем, что гора или скала почитались наряду с мировым древом — гора соединяла землю, небо и преисподнюю (жилище черных альвов). Сам Торольв стал жрецом — годи, и должен был обеспечивать связь между людьми и богами.

Многие переселенцы высаживались на берег там, куда приплывали священные столбы. В «Саге о Глуме Убийце» рассказывается, что переселенцы, глава которых возводил свой род к конунгу Фроди, выбросили за борт кабана и свинью: они были поклонниками Фрейра и Фрейи, и последовали за их священными животными. И эти исландцы построили храм, а рядом засеяли поле; пригодных для земледелия земель было очень мало в Исландии, и не случайно поле считалось священным. Но сюжет каждой саги построен на конфликте, и герой Глум явно предпочитал бога раздоров Одина миролюбивому Фрейру. Главными семейными сокровищами он почитал полученные от деда копье и меч. Этим копьем он и убил сородича на священном поле, чем возбудил гнев Фрейра. В конце концов он был объявлен вне закона, и во сне ему явилось видение, где его умершие сородичи безуспешно пытались заступиться за него перед восседающим на престоле Фрейром.

Культом заправляли авторитетные лидеры исландских общин; хоть они и именовались «годи» — именем, родственным германскому обозначению бога, — но в быту мало отличались от прочих крестьян — бондов. Им приходилось содержать общинные святилища, где стояли идолы богов. На исландских хуторах устанавливались, скорее, личностные отношения с богами, в зависимости от того, кого из них — Тора или Фрейра — предпочитал хозяин; этим богам поклонялись на небольших капищах. В язычестве почитание одного бога не мешало другому, и человек, имя которого включало имя Тора (как внук Торольва Торгрим из «Саги о Гисли»), вполне мог считать себя приверженцем Фрейра. Для отправления этого домашнего культа им и нужны были карманные божки, статуэтки которых найдены и в Исландии, и в Скандинавии. Вот Один не был слишком популярен в Исландии — ведь там жили бонды, а не ярлы, которым покровительствовал владетель Вальхаллы.

Иное дело — скандинавские государства, где языческому культу покровительствовали конунги и ярлы. Именно их обязанностью было приносить жертвы во имя мира и урожая. Бонды сгоняли к капищу, где устраивали жертвенный пир, скот и лошадей — ведь и мясо лошадей, запретное для христиан, было священным; свозили туда и запасы пива. Кровь жертвенных животных сливалась в чаши и разбрызгивалась вениками на жертвенники и по всему капищу. Мясо же варили в котлах, что висели над очагами, и ели на пиршестве. Над огнем передавали кубки, и вождь, устраивавший пир, должен был освящать еду и пиво. Первым пили кубок Одина — за победу и власть конунга, потом — кубок Ньёрда и Фрейра за урожайный год и мир. Был также обычай пить Кубок Браги, названный так не в честь божественного скальда, а в честь «лучшего» обета, что произносился перед тем, как выпивали этот кубок. Наконец, выпивали и поминальный кубок в память умерших предков.

Самым знаменитым центром жертвоприношений был храм в Упсале, в котором стояли идолы Тора, Одина и Фрейра, а рядом располагался курган самого основателя династии Инглингов и специальный курган тинга, сохранившиеся до сих пор.

Тинг — собрание свободных мужчин племени области Уппланд — уподоблялся тингу богов на поле Идавёлль, как и сам храм был подобием Асгарда и Вальхаллы.

Это явствует из упомянутого описания Адама Бременского, которое мы здесь продолжим. Рядом с храмом росло огромное вечнозеленое древо, у корней которого течет священный источник. Мы узнаем в них мировой ясень Иггдрасиль и источник Урд. Язычники-шведы действительно узнавали из этого источника о своей судьбе: они топили в нем жертву — живого человека, и, если он не выплывет, желание народа сбудется. Храм опоясывает свешивающаяся с крыши золотая цепь, так что ее блеск виден издалека.

У каждого идола есть свои жрецы, и они приносят жертвы в зависимости от того, какое бедствие постигает страну. Если распространяются болезни и голод — жертвы приносят Тору, если угрожает война — Водану, когда же нужно справлять свадьбу — Фрейру.

Но главное жертвоприношение совершается раз в девять лет (знакомое нам священное число). В этом празднестве должны принимать участие короли и народ, и все должны слать дары в капище, особенно — христиане (их было уже не мало в Швеции во времена Адама), ибо им следовало откупаться от язычников, чтобы не участвовать в греховном для них идолопоклонстве. В жертву же приносят от всякого рода живых существ по девять особей мужского пола, чьей кровью принято умилостивлять богов. Трупы жертв вывешивают в священной роще, которая окружает храм (она напоминает о чудесной роще Гласир, что растет возле ворот Вальхаллы); собаки, лошади и люди висят там вперемежку, и один побывавший там христианин в ужасе рассказывал Адаму, что он насчитал семьдесят два таких трупа.

Адам не решается пересказывать песнопений, которые совершались во время празднества, — настолько они были непристойны с точки зрения христианина. Мы можем с большим основанием догадываться, кому был посвящен этот праздник, — тому, кто был Богом повешенных и сам девять ночей провисел на мировом древе. Конь и собака — жертвенные животные, связанные с миром смерти и тем светом: волки именуются псами Одина. Главный праздник был посвящен верховному богу скандинавского пантеона и повторял в ритуале его собственное жертвоприношение. Регулярно, раз в девять лет, обновлялись эти связи с божеством, а с ними обновлялся и весь языческий космос. Миф воплощался в земном храмовом жертвоприношении.

Нельзя не вспомнить о том, что и у соседей скандинавов — саксов, была почитаемая роща Ирминсуль, где главным культовым объектом был столп Ирмин, посвященный, правда, не Одину-Водану, а более древнему богу Тивацу-Тюру. Там же располагался и храм. Когда франкский император Карл Великий крестил саксов, он уничтожил и храм, и рощу.

В Упсале даже после введения христианства, когда на месте храма была построена церковь, народное собрание продолжало именоваться Дисатинг — тинг дис. Тогда же устраивалась и ярмарка; религия, власть и хозяйственная деятельность были так же неразрывно слиты, как в те языческие времена, когда в храме стояли Один, Тор и Фрейр, воплощавшие магию, власть народа и изобилие.

Сам Один в «Саге об Инглингах» заповедует приносить жертвы богам трижды в год — в начале зимы, чтобы был хороший урожай, в середине — за весеннее прорастание, и летом — за победу. Это странное, на первый взгляд, временнбе распределение, когда зимой следовало заботиться о будущем урожае, в действительности соответствует народной мудрости, воплощенной в календарных обрядах. Именно зимой, когда был собран урожай и не нужно было работать в поле, наступало время жертвоприношений и календарных праздников, и главный из них — новогодний йуль — был в середине зимы. Летом же викинги отправлялись в морские походы, и наступал черед молитв о победе.

Нам неизвестны подобные описания храмов в других скандинавских странах, и археологи не могут толком разыскать следы языческого капища в Упсале — ведь с введением христианства оно было разрушено, и на его месте построен христианский храм.

Описание сказочного храма в северной стране Биармии сохранилось в одной из саг о древних временах — «Саге о Стурлауге». Ее действие происходит тогда, когда в Свеаланде правил Ингви-Фрейр. Названия Биармия напоминает имя Пермской земли на севере Восточной Европы, но в саге — это фантастическая страна, и в храме, посвященном Одину, Тору, Фрейру и Фрейе, хранятся огромные богатства. Главное из них — волшебный рог Урархорн, рог волшебного зверя Единорога, блестящий как золото, но полный колдовских чар — до него нельзя дотрагиваться голыми руками. Конунг посылает Стурлауга раздобыть этот рог.

Стурлауг и его товарищи проникают в Биармию через страну хундингов, людей-собак — это один из тех народов монстров, что населяли, по средневековым поверьям, края земли. Хундинги схватили наших героев и поместили их в узилище — внутри полых камней. Мы уже знаем, что герой, отправившийся на поиски чудесной земли, может пропасть в этом каменном жилище. Но Стурлауг нашел внутри оружие, которое, наподобие бурава Одина, помогло героям выбраться наружу.

Когда они добрались до храма, то увидели идол Тора, сидящего на почетном возвышении. Пред ним стоял стол, полный серебра. Рядом лежал и Урархорн, полный яда. Принадлежностью храма были и шахматы из золота (золотые тавлеи нужны были богам и в их земном жилище). Роскошные одеяния и золотые кольца развешаны были на шестах по стенам.

Богослужением занимались тридцать женщин, одна из которых выделялась богатырским ростом и устрашающим видом — она была темно-синего цвета, как Хель. Она совершала обряд перед Тором и, увидев Стурлауга, произнесла угрожающие стихи-висы: напрасно герои мечтают поживиться кольцами и обрести рог — Стурлауг будет раздавлен мельничными жерновами. Действительно, путь к алтарю прегражден каменными плитами, но Стурлауг смог перескочить через них и схватить рог. Его друг Хрольв также смог преодолеть препятствие и взять золотые шахматы, но злобная жрица бросилась за ним и так швырнула его о плиты, что тот сломал позвоночник.

Стурлауг со своей добычей успел добежать до кораблей, и когда страшная жрица настигла его, он пронзил ее своим оружием — тем, что помогло ему выбраться из каменной тюрьмы. События, описываемые в саге, фантастичны, биармам — жителям севера Восточной Европы — приписано поклонении скандинавским богам, но в саге сохранились отголоски древних верований и культов.

Скандинавы в эпоху викингов действительно добирались до дальних стран, и описание их обряда жертвоприношения, составленное очевидцем в первой четверти X века, поможет нам приблизиться к пониманию смысла этого культа.

Арабский путешественник, отправившийся в Восточную Европу — на Волгу — с посольством самого багдадского халифа, чтобы обратить в ислам волжских болгар, Ахмед Ибн-Фадлан, встретил недалеко от города Болгара людей, прибывших по торговым делам и зовущихся русами. Он с изумлением описал поразившие его языческие и варварские обычаи.

Его изумление вызывали не только религиозные обряды, но и быт этих русов. Он видел, как целой дружине молодцов сопровождавшая их девица подносила одну лохань, и те по очереди умывались и вычесывали туда волосы, не меняя воды. «Воистину, они — грязнейшие из тварей аллаха!» — восклицал обязанный блюсти чистоту мусульманин. Конечно, для жителя Багдада, унаследовавшего древнюю традицию использования бань с паровым отоплением, это казалось дикостью. Но современные этнографы заприметили, что этот обычай — умываться «снизу» — из таза — не свойствен народам Восточной Европы, в том числе славянам — они использовали рукомойник; этот обычай присущ народам Европы Северной. Мы уже говорили о том, что русью (русами) называли себя на Востоке норманны-викинги, «гребцы», плававшие там по рекам. На своих ладьях русы приплыли и в Болгар, чтобы торговать.

Чтобы заручиться помощью в торговле русы стали приносить жертвы — поначалу мелкие приношения: хлеб, мясо, лук, молоко и некий алкогольный напиток, который араб называл набизом, но мы можем догадаться, что это было любимое скандинавами пиво. Все это, пишет Ибн-Фадлан, он подносит к длинному, воткнутому в землю бревну, увенчанному подобием человеческого лица; вокруг длинного бревна воткнуты более мелкие изображения, и таких групп несколько на капище. Эти идолы русы именуют своими господами, окружающие их болванчики — их детьми и женами. Перед главным кумиром купец отчитывается в том, зачем он прибыл и сколько товару — рабынь и мехов — привез с собой, и просит послать ему богатого купца с динарами, который был бы сговорчивым при торговле.

Если наступает затруднение в торговле, русы второй и третий раз делают подношения идолам, если не помогает и это — отправляются на поклон к их «женам и детям», чтобы те повлияли на богов. Так они и переходят от одного божка к другому, униженно кланяясь и прося их о содействии. Когда же выгодная сделка удается, рус считает необходимым отблагодарить «господина». Он закалывает овец и коров, часть мяса раздает участникам жертвоприношения, остальное кладет между «господином» и его «детьми», головы же принесенных в жертву животных вешает на специальные столбы, высящиеся позади капища.

И вот ночью, пишет араб, приходят собаки и съедают все это. Жертвователь же наутро бывает доволен — ведь «господин» принял его жертву, съевши мясо.

Это открытое капище с семьями идолов не похоже на тот храм, что стоял в Упсале, хотя мы знаем из песен «Эдды», что у скандинавских богов были жены и дети. Но может быть, святилище, описанное Ибн-Фадланом и не принадлежало самим русам — ведь они прибыли в чужую страну, подвластную чужим богам, от которых и зависела удача. Скандинавы стремились заручиться поддержкой чужих богов настолько, насколько это позволял этика викингов. В исландской «Книге о взятии земли» рассказывается о том, что первые поселенцы снимали со штевней своих ладей устрашающие головы драконов, чтобы не запугать духов-хранителей новой земли. Дружинники первых русских князей — Олега и Игоря, — заключая мирные договоры с греками, клялись по своим обычаям — на оружии и кольцах, — но именами славянских богов Перуна и Волоса: ведь они пришли из славянских земель.

Ибн-Фадлан не назвал нам имен тех идолов, которых молили об удаче в торговле русы. Он описал их мирные жертвы, не те, что приносились во время военных походов, когда пленники посвящались Одину, а викинги не оставляли вокруг себя ничего живого — ни человека, ни скота. О них мы уже рассказывали во Введении и первой главе.

Здесь же пора обратиться к не менее важному для понимания скандинавского язычества культу — погребальному. И о нем наиболее подробный отчет оставил в своих путевых записках Ибн-Фадлан.

Смерть как жертвоприношение. Путь в иной мир; погребальная ладья и жизнь под курганом.

Араб, привычный к скромному и быстрому ритуалу погребения, принятому у мусульман, с изумлением описывал те многодневные действа, которые исполняли русы, прежде чем разжечь погребальный костер.

Ибн-Фадлану пришлось побывать на похоронах русского вождя, и он видел, как сначала все его имущество делится на трети, и одна из них идет его семье, другая — на шитье дорогих погребальных одеяний, третья же — на приготовление набиза, алкогольного напитка. Этот набиз русы пьют не переставая десять дней — до похорон, так что иные из них сами умирают от перепоя прямо с кубком в руке.

После смерти вождя, рассказывает ученый араб, семья обращается к своим девушкам и отрокам с роковым вопросом — кто из них хочет умереть вместе с господином. И когда находится тот, который скажет «да», ему нельзя уже передумать: за будущей жертвой неотступно следуют специально приставленные стражи, и ей остается только наряжаться самой, пить и ублажать себя вместе со всеми, кто принимает участие в погребальном пире.

Чаще всего за своим господином следуют девушки, и это неслучайно. Красивые девушки, на которых заглядывались арабские купцы, сопровождали дружины русов; они не только прислуживали своим господам во время их трапез, но были и их наложницами, но прежде всего — товаром, который ценился во много раз дороже, чем ворохи мехов, привозимых русами на восточные рынки. Участь рабыни на Востоке, конечно, не была страшнее смерти, но ведь русские девушки были язычницами и верили, что окажутся после смерти в «раю» вместе со своим господином, — недаром избранная жертва пила и веселилась, радуясь будущему.

Но вот наступил день похорон, и корабль умершего вытащили на берег, поместив на специальный деревянный помост. Умерший же покоился тем временем в вырытой в земле могиле, а с ним был набиз, какие-то плоды и лютня — думали, что он должен веселиться вместе со своими сородичами.

На корабле был устроен шалаш, убранный кумачовыми тканями, а потом туда же принесена скамья, покрытая стегаными матрацами и подушками из византийской парчи. Всем этим убранством и шитьем одеяний руководила старуха-богатырка, мрачная и здоровенная, она должна была убить девушку, согласную отправиться на тот свет — недаром ее именовали «ангел смерти». Конечно, «ангел смерти» — это арабская интерпретация прозвания старухи, но мы узнаем, на кого из персонажей скандинавской мифологии она походит более всего: это великанша Хель, воплощение смерти. И жрица из фантастического храма в Биармии со своими помощницами напоминает эту старуху, которой также помогали ее дочери.

Настал черед доставать умершего из временной могилы, и араб видел, как почернел труп от холода той страны. Умершего обрядили в парчовые одежды с золотыми застежками, соболью шапку и поместили в шалаш, подперев парчовыми подушками. Ему опять принесли набиз, и фрукты, и ароматические растения, а с ними — хлеб, мясо и лук: умерший продолжал пировать, как и живые.

Настал черед жертвоприношений, и первой принесли собаку, рассекли ее пополам и бросили в корабль. Потом принесли оружие умершего и положили рядом с ним. Затем привели двух лошадей и принялись гонять их вокруг ладьи; мы помним, что конские состязания устраивались и во время календарных действ, но конь и собака — обычные проводники на тот свет у многих народов. Поэтому и коней убили у погребальной ладьи, а мясо их бросили внутрь корабля. Затем настала очередь двух коров, а также курицы и петуха.

Тогда к погребальному кораблю собираются все родственники умершего — так же, как к ладье Бальдра собрались все асы, альвы и даже великаны. Они ставят вокруг свои шалаши и играют на сазах — лютнях. Девушка же, что согласилась быть убитой, в роскошном уборе ходит из шалаша в шалаш и там наслаждается любовью с родственниками умершего. При этом каждый из родичей просит ее передать умершему, что он совершил это из любви к нему.

Затем вновь убивают собаку и отрубают голову петуху, бросая ее по одну сторону корабля, а тело — по другую. Нам уже знаком этот ритуал: таинственная старуха, провожавшая героя Хаддинга на тот свет, перебросила петуха с отрубленной головой через некую стену, и он там ожил; приносимые у корабля руса жертвы должны были достичь того света и там ожить.

Наконец в пятницу, в день похорон, когда солнце стало клониться к закату, девушку подвели к подобию ворот, и русы трижды поднимали ее к этим воротам, чтобы она заглянула сквозь них, и та говорила что-то на своем языке. Любопытный араб спросил у переводчика о ее словах, и узнал, что девушке открылись видения иного мира. Первый раз она увидела своих отца и мать, второй — всех умерших родственников, наконец — своего господина. Он сидел в прекрасном саду, и с ним были его мужи и отроки — старшая и младшая дружина, он звал к себе девушку, и та велела вести ее к нему. Тогда она взяла курицу и также отрезала ей голову, швырнув за «ворота».

Мы знаем из скандинавских мифов, что за ворота вели в загробный мир, они назывались Вальгринд, и за ними была Вальхалла. Там и сидел со своей дружинои умершии рус, а вечнозеленое мировое древо, с которого текли медвяные потоки, могло и у араба вызвать ассоциации с райским садом. Вообще мусульманский рай был в чем-то близок чертогу Одина. Это тоже был воинский рай, в нем наслаждались, в первую очередь, праведники, павшие за веру Аллаха, и их услаждали вечно юные гурии, подобные валькириям Отца павших.

Но вот настало время отправляться к хозяину, и сопровождавшие девушку дочери «ангела смерти» повели ее на корабль. Та отдала два браслета страшной старухе, а два ножных кольца — своим спутницам. Русы подставили свои ладони, чтобы девушка взошла на погребальную ладью. Туда же пришли русские мужи со щитами и палками и подали девушке кубок с набизом. Та запела над кубком и выпила его, а переводчик сказал Ибн-Фадлану, что она прощается со своими подругами. Ей же поднесли другой кубок, она долго пела песню, чтобы оттянуть время, старуха же торопила ее войти в шалаш к своему господину.

Наконец старуха втолкнула девушку в палатку, и за ней последовали шесть родичей умершего. Там, прямо перед трупом, рассказывает изумленный араб, они осуществили свои права любви, а затем уложили девушку рядом с господином, держа ее за руки и за ноги. Тогда настал черед «ангела, смерти», и она затянула веревку на шее несчастной, велев двум мужам взять ее концы, сама же стала вонзать кинжал ей меж ребер. Тем временем другие мужи били палками о щиты, чтобы не слышно было предсмертных стонов и другие девушки не боялись стремиться за своими господами.

Приближался конец церемонии, и ближайший родственник умершего, раздевшись донага и пятясь задом к кораблю, зажег факелом все погребальное сооружение. Затем появились люди с вязанками дров, которые принялись разжигать костер, и все запылало — корабль, и умерший рус, и принесенная в жертву девушка. Тут налетел ветер, раздувший пламя, и соседний рус сказал переводчику пытливого араба: «Вы, арабы, глупы, ибо берете самого любимого вами человека и оставляете его в прахе, так что едят его насекомые и черви. Мы же сжигаем его, так что он немедленно входит в рай». И в подтверждение этого радостного события он рассмеялся чрезмерным смехом. Действительно, не прошло и часа, как все обратилось в золу и мельчайший пепел. И на месте этого кострища русы насыпали курган, а на вершине его установили деревянный столб, на котором написали имя умершего и имя царя русов.

Нас не удивляет чрезмерный смех, которым сопровождал участник похорон завершение ритуала. Этот смех в эпоху викингов означал не только достижение умершим рая, но и презрение к смерти. Легендарный датский викинг Рагнар Лодброк, согласно «Речам Краки» — погребальной песни «Ворона» перед смертью на поле боя уже видит дис — валькирий, посланных Одином: весело уходит он пить мед с асами на почетном сиденье и смехом встречает смерть!

Не удивляет и пьянство на похоронах — мы помним, что еще германцы были невоздержанны в потреблении пива, и даже один из Инглингов погиб, упав в пивной чан.

Непривычней для нас то, что пьяное веселье на похоронах перерастает в настоящую оргию, когда девушка вступает в любовную связь со всеми родичами умершего, которые, оказывается, таким образом намерены почтить покойного. Но таков весь образ жизни дружин русов; тот же Ибн-Фадлан с не меньшим изумлением рассказывает, что даже во время торговли рабынями русы не воздерживаются от любовных утех прямо на глазах купцов. «Девушки», сопровождавшие дружины руси не только в торговых, но и военных предприятиях, были настоящими «валькириями» — ведь они следовали за избранными ими хозяевами и на тот свет, в Вальхаллу, или к Фрейе, делившей с Одином воинов и девушек, умерших до замужества. Должно быть, сам мифологический образ валькирии восходит к этим девам, украшавшим своей любовью воинский быт еще в дружинах германцев.

Но смысл брачной оргии на похоронах не сводится к этим любовным усладам. Ведь брачный ритуал отправляли родичи умершего: смерть нарушала целостность рода, его нужно было восстановить. Силы и целостность рода восстанавливались во время описанного Ибн-Фадланом брачного пира на похоронах.

Арабские авторы свидетельствуют, что и у русов, и у славян существовал обычай самоубийства вдов на похоронах мужей, подобный индийскому сати. Один поучал в «Речах Высокого»: «Хвали жен на костре». Едва ли Высокий в своих вполне прагматических речах призывал прямо следовать этому дикому обычаю: скорее, этот носитель чисто мужской мудрости имеет ввиду те женские свойства, от которых женщины могут избавиться только после смерти. Сам Один и все боги пострадали из-за тщеславной болтливости Фригг — она поведала тайну Бальдра Локи.

Но и в сагах есть удивительная история о том, как прекратился обычай убивать жен на похоронах мужей. «Книга Плоского острова» рассказывает, как жена шведского конунга Эйрика Сигрид оставила его. Это был тот самый преданный Одину герой, который пообещал отправиться к богу через десять лет после дарованной ему победы. И знатная дама, чье имя подходило для настоящей валькирии, получившая прозвание Гордой, заявила, что не хочет последовать за ним в могилу. Она действительно пережила Эйрика и вышла замуж за датского конунга Свейна. О ее поступках еще не раз придется вспоминать — эта дама не уступала в решительности и гордости современным ей конунгам.

Но вернемся к смыслу самих погребальных действ. Ибн-Фадлан узнал, что русы считали недостойным оставлять человека в могиле на съедение червям. И это был не просто предрассудок — за этим убеждением стояла целая мифология.

В «Саге о Харальде Прекрасноволосом», знаменитом конунге из рода Инглингов, объединившем в первой трети X века Норвегию (бежавшими от него норвежцами была заселена Исландия), Снорри Стурлусон рассказывает об обычае, которого долго придерживались скандинавские конунги. Харальд ездил по всей стране по пирам (они назывались «вейцла»); это был не только праздник, сколько форма подати, — конунг с дружиной кормился так в подвластных землях. Но пришло время главного праздника середины зимы — йуля (теперь у скандинавов так называется Рождество), и конунг уже сел во главе стола, как вдруг явился некий человек, попросивший Харальда выйти к нему. Харальд разгневался было, но узнал, что это был некий финн по имени Сваей, которому конунг сам разрешил поселиться неподалеку. Он вышел к своему вассалу — и совершил ошибку. Мы знаем (в том числе из русской традиции), что новогодний праздник — святое и одновременно страшное время, время возобновления календарного цикла, когда открыты все миры, и нечистая сила выходит из преисподней. Это время гаданий и колдовства. Колдовством славились и финны, в том числе зазвавший к себе Харальда.

Харальд вошел к нему в дом, и конунга встретила красавица Снефрид, дочь Сваей, она, как и положено, поднесла конунгу кубок, полный меда. Как только Харальд выпел заговоренный напиток, он воспылал страстью к Снефрид, но Сваей потребовал, чтобы конунг обручился с финской красавицей.

Харальд женился на Снефрид и забыл с ней о своих владениях и обо всем, что престало конунгу. Она родила ему четверых сыновей, но затем умерла. Но и на смертном одре она была прекрасна, и румянец не оставил ее. В тоске конунг сидел три года у ее роскошного погребального ложа, напрасно ожидая, что она оживет. Люди боялись за его рассудок, и один из хитроумных дружинников посоветовал конунгу переменить подушки и драгоценные ткани, на которых покоилась умершая. Но как только ее подняли с ложа, страшный запах разложения распространился в покоях. Тогда, наконец, ее положили на погребальный костер, и тело красотки тут же посинело, и из него повыскакивали змеи, ящерицы, жабы и прочие гады.

Когда колдунья была сожжена, к Харальду вернулся разум, и он даже прогнал своих сыновей. Правда, потом конунг вернул неповинных детей, и в стране воцарился мир и были хорошие урожаи.

Рассказ саги о финской колдунье напоминает позднейшие рассказы о ведьмах и колдунах, которых надо было сжечь, чтобы уничтожить их вредоносную силу. Но эта вредоносная сила заключалась и в гадах, которые питались разлагающимся трупом. В мифе о происхождении карлов — не слишком дружественных богам существах — говорится, что они возникли из червей, размножившихся в теле убитого первого великана Имира. Но пожиравшие трупы чудовища преисподней — дракон Нидхёгг и прочие — были еще зловредней. Погребенные в земле — преисподней — мертвецы были их пищей и, значит, придавали им силы; те же мертвецы Хель, которая сама походила на разлагающийся труп, должны были стать союзниками чудовищ в день Гибели богов — сразиться с эйнхериями Вальхаллы.

Итак, на первый взгляд, обряд сожжения — очищения от умершего и разлагающегося тела — был обрядом небесного Асгарда, погребенные же в земле мертвецы должны были присоединиться к полчищам чудовищ.

Завет Одина.

Недаром в «Саге об Инглингах» сам Один устанавливает погребальные обряды, и главный из них — трупосожжение. Умершего нужно было сжигать вместе с имуществом (и русы в описании Ибн-Фадлана следовали этому завету), и каждый приходил в Вальхаллу с тем, что было с ним на костре или было ранее зарыто в землю — принесено в жертву. Многочисленные клады монет арабского и западноевропейского серебра, зарытые в эпоху викингов, иногда считаются не свидетельством денежного обращения в Скандинавии, а именно кладами. Пепел же следовало бросать в море или зарывать в землю, в память о знатных людях — насыпать курган, о людях, достойных памяти, ставить памятные камни.

Сам Один, пишет Снорри, умер от болезни в Швеции. Это значило, что «бог» недостоин Вальхаллы! Этого хитроумный правитель шведов, конечно, допустить не мог и велел перед смертью пометить себя острием копья — подобно тому, как некогда мифологический и бессмертный Один пригвоздил себя копьем к мировому дереву. Таким ритуалом Один не только уподобился павшему в битве, но и присвоил себе власть над всеми павшими. Он сказал, что отправляется в Асгард, где будет жить вечно и принимать там своих дружинников. Бог был сожжен на костре, и сожжение было пышным: шведы верили, что чем выше поднимется дым от погребального костра, тем выше займет на небе место умерший.

Мы видели, что русский вождь, умерший далеко на Востоке — на Волге — следовал этому завету. Ему следовали и русские языческие князья X века, огромные курганы которых, подобные курганам Инглингов в Швеции, высились возле древнерусских городов — Киева, Чернигова, Смоленска. Археологи нашли в этих курганах остатки ладейных заклепок на кострище, а в центре кургана располагался котел с костями и шкурами козла; вокруг него стояли погребальные урны, куда были сложены останки сожженных на костре, — они получили новое вечное тело и мыслились присутствующими на загробном пиршестве! Мы знаем, что это пиршество было вечным, потому что в котле не иссякала чудесная пища — залогом тому были сохраненные кости и шкуры жертвенных животных. В самом большом древнерусском кургане — Черная могила в Чернигове — рядом с таким котлом располагалась пара огромных питьевых рогов с роскошными серебряными оковками и маленькая бронзовая статуэтка божка, держащего себя за бороду. Весь этот пиршественный комплекс был накрыт грудой доспехов и представлял собой настоящую модель Вальхаллы.

На другом конце великого пути из варяг в греки, в центре Швеции — области Уппланд (столицей которой и был город Упсала) у города викингов Бирка — был раскопан большой курган одного из Инглингов, также сожженного в ладье. На кострище тоже стоял котел, но не кости воскресающего жертвенного животного были сложены в этот священный сосуд. Там хранились останки самого сожженного конунга, а сверху был положена девичья коса… Археологи обнаружили страшное свидетельство правдивости слов арабского путешественника, описавшего обряд похорон на Волге.

Неудивительно, что правители Швеции и Руси в X веке следовали завету Одина: ведь, возможно, они принадлежали одному роду — роду Инглингов, а родоначальником этого рода и почитался предок Фрейра — Один.

Удивительно другое: прямой потомок Одина, его сын Фрейр, был сожжен по всем правилам — со всем имуществом и даже с женой — на костре, разведенном на его собственной ладье, но ладья эта отправилась не в Вальхаллу (ведь сами похороны проходили в Асгарде), а в мрачную преисподнюю — Хель. Мы можем понять, почему в «Младшей Эдде» боги должны были не вытащить ладью на сушу, чтобы установить на костер, а, наоборот, спустить в море: для мифологического рассказа важна была эта идея загробного путешествия, странствия Бальдра сначала через воды мирового океана, отделявшего Асгард и Мидгард от внешнего мира чудовищ и преисподней, а потом, уже на взнузданном коне, ко двору Хель. Но значит, сожжение умершего не обязательно приводило к путешествию на небо — путь с погребального костра (или прямо с погребальным костром, уплывающим на ладье Бальдра) мог вести в преисподнюю — «вниз и к северу».

Век сожжений и век курганов.

Еще больше озадачивает смысл ритуальных действ, которые сопровождали похороны третьего мифологического правителя шведов — Фрейра. При нем наступил расцвет сказочного царства, который именовали даже золотым веком. Поэтому когда бог, воплощающий этот расцвет, заболел, его дружина обеспокоилась и скрыла от людей, что Фрейр при смерти. Как уже рассказывалось, они насыпали большой курган, сделали в нем дверь и три окна, и когда Фрейр умер, перенесли его туда, сказавши людям, что правитель жив. Так длилось три года, и три года подати поступали в курган Фрейра — в одно окно золото, в другое — серебро, в третье — медь.

Но дольше хранить тайну было невозможно, и когда люди узнали, что Фрейр мертв, а мир и урожай все равно сохраняются, они решили не сжигать его. Фрейр был провозглашен богом благоденствия, и ему стали приносить жертвы за урожай и мир. Тогда многие правители стали хоронить, а не сжигать своих родичей, и насыпать курганы, а конунг датчан Дан Гордый велел похоронить себя в кургане в полном воинском облачении, со взнузданным конем и многим другим добром. Тогда на смену веку сожжений пришел век курганов.

Еще более удивительный обряд совершили норвежцы на похоронах отдаленного потомка Ингви-Фрейра — конунга Хальвдана Черного, отца Харальда Прекрасноволосого. При нем, как и при его божественном предке, были урожайные годы, и когда Хальвдан умер, возвращаясь с празднования йуля, норвежцы из разных областей стали спорить, где должен быть похоронен конунг — ведь от этого зависело благополучие страны. Наконец решили, что тело Хальвдана будет расчленено на четыре части, и каждая похоронена под курганом в разных областях. Этот языческий культ реликвий многое объясняет в жизни архаического общества. Конунг, как воплощение удачи и благополучия, должен быть вездесущ; его разъезды по пирам (вейцлам) были не только способом прокормить дружину — они гарантировали благополучие всей стране. И после смерти сакральный правитель должен был оставаться гарантом этого благополучия: если у страны не было единого центра, следовало расчленить на «реликвии» тело умершего. Сама смерть конунга уподоблялась жертвоприношению во имя урожая (космического блага) — как в начальные времена был принесен в жертву и расчленен великан Имир во имя сотворения космоса из хаоса.

На первый взгляд, смысл похорон в кургане ясен: шведы не хотели, чтобы Фрейр после смерти покидал их страну и отправлялся на небо в Асгард, вслед за Одином, и не стали его сжигать. Он должен был оставаться гарантом мира и урожая на земле, точнее, даже — в земле, под курганной насыпью. Курган и напоминал собой жилище конунга с дверью и окнами, куда стекалась дань.

Такие курганы действительно были известны в Скандинавии в последние века язычества — в эпоху викингов. Под их насыпями устраивали просторные погребальные камеры, с полом и потолком, кухонной утварью и оружием — всем, что было необходимо для «жизни» там умершего. Но там же оказывались и взнузданные кони: легендарный конунг Дан Гордый велел похоронить себя под курганом, но одновременно он следовал и завету Одина.

Более того, в королевских курганах Норвегии, где были похоронены родственники Харальда Прекрасноволосого, в том числе в Гокстаде, там высится курган Олава Гейрстадальва, жилищем умершего становился не дом-могила, а… погребальный корабль. Целые ладьи (а в более скромных погребениях — небольшие лодки) содержали все необходимое для «жизни» — котлы прямо на котельных цепях, чтобы привешивать их над очагами, пиршественная посуда, вооружение. Самый знаменитый из таких кораблей — украшенная замечательной резьбой ладья из Осеберга — принадлежал не воину-конунгу, а королеве; имя кургана сохранило имя этой норвежской правительницы IX века — Асы или Осы, матери конунга Хальвдана Черного и бабки Харальда.

Благодаря тому, что курган был насыпан из плотной глины, дерево и другие вещи, помещенные в погребение, сохранились и были извлечены при археологических раскопках. Чего только не было в этой роскошной погребальной ладье, но, прежде всего, следует упомянуть деревянную палатку на корме — такую же, которую видел Ибн-Фадлан на корабле русского вождя (правда, тот корабль был сожжен). Даже ковер с многофигурной композицией — изображением ритуальной процессии — должен был украшать загробное жилище. Но более всего поражает обилие транспортных средств — помимо самой ладьи, погребение содержало колесницу и сани, покрытые богатой резьбой. Королева не одна обитала в своем загробном жилище — с ней была служанка; Асе необходим был королевский гардероб, и среди погребальных даров не забыли даже лишней пары обуви; это напоминает быт богини Фригг, которую сопровождала ее служанка богиня Фулла, носившая за ней ларец с украшениями и обувь.

Мы знаем, что богини не уступали самому Одину в своих правах распоряжаться в загробных чертогах: не только супруга Одина Фригг, но и Фрейя была хозяйкой собственного царства мертвых. В одной из саг хозяйка исландского хутора собирается после смерти к Фрейе — богиня, как уже говорилось, принимала у себя не только павших воинов, но и добродетельных хозяек. Мы помним, что ее имя значило «Госпожа». Но королева Аса едва ли собиралась к Фрейе: резьба на ее погребальной повозке передает сцену, связанные с культом Одина — там изображен герой, погибающий в змеином рву. Мы еще узнаем об этом герое, когда речь пойдет о кладе Нифлунгов-Нибелунгов. Пока что мы не можем решить, что должна была делать погребенная с такой пышностью королева в загробном мире — жить в комфортно обставленной ладье под курганом или отправляться в дальнее странствие на тот свет.

Чем глубже мы проникаем в смысл скандинавских мифов и культов, тем яснее становится, что над этой проблемой бились и сами скандинавы-язычники.

Баллада о мертвом женихе в век викингов.

Романтический сюжет европейских баллад о преданной невесте, ждущей ушедшего в поход жениха, пока за ней не является в полночь призрак и едва не уносит деву в могилу, восходит к тем древним временам. Тогда считалось, что жены следуют за мужьями на тот свет. Считалось, что преданность женщины можно проверить только после смерти.

В одной из героических песен «Эдды» — Второй песни о Хельги Убийце Хундинга — рассказывается о преданности жены этого героя Вёльсунга, брата Сигурда. Само имя Хельги значит «Священный», «Посвященный», И действительно вся жизнь его была посвящена деяниям, достойным Вальхаллы. Этот конунг-викинг совершил многие боевые подвиги, в которых ему помогала валькирия Сигрун, дочь конунга Хёгни. Среди жертв его боевой ярости оказался и отец Сигрун. Узнав об этом, Сигрун стала оплакивать родичей, и Хельги принялся утешать деву — такова судьба, которая велела ей стать валькирией Хильд для своих родичей. Хильд — та самая валькирия, из-за которой длится битва между ее отцом, также зовущимся Хёгни, и возлюбленным Хедином, и Сигрун отвечает Хельги, что мечтала бы оживить всех убитых и потом оказаться в его объятьях.

Имя Хильд стало нарицательным в эпической и скальдической поэзии. Сама битва в скальдических стихах описывается как брак с Хильд — глава войска разламывает кольцо, чтобы вручить ей свадебный дар, возлюбленная Хедина готовит брачное ложе для шлемоносцев… Но это ложе — поле боя!

Любителям русской словесности хорошо известна эта метафора. В «Слове о полку Игореве» битва с половцами на реке Каяле описывается как брачный пир, на нем не хватило кровавого вина, но храбрые русичи закончили пир — напоили сватов и сами полегли за Русскую землю. Русская героическая песнь исторически точна, половцы действительно были сватами русских: ведь русские князья женились на половецких ханшах. Но сравнение битвы со свадебным пиром — не просто поэтическая метафора, особенно в героическое — эпическое время. Избранник валькирии — это эйнхерий, он получал ее любовь в воинском рае. Брак с валькирией — это смерть в бою.

Но брак в народной культуре всегда уподоблялся смерти: недаром причитания невесты были сродни похоронным причетам. Для родоплеменного общества это уподобление не было поэтическим: ведь невеста должна была отправляться в чужой род, а это было все равно, что отправиться в иной мир. Сватовство было подобно вызову на бой. В эддической песни героическое сватовство Хельги привело к гибели родичей Сигрун.

Неудивительно, что человеку в его рождении на свет, браке и смерти покровительствовали одни и те же девы судьбы — дисы, норны и валькирии.

В эддической песни волшебство было уже недоступно эпической героине, Сигрун не могла воскресить родичей, но и не изменила избранному ею герою. Она стала его женой, родила ему сыновей, но Хельги не суждено было дожить до старости.

Брат Сигрун Даг приносил жертвы Одину, чтобы тот помог ему отмстить за отца. Один дал жертвователю свое волшебное копье. Даг встретил Хельги у рощи, что звалась Фьётурлюнд, и это имя значило «Роща оков»; такую рощу еще Тацит поминает как священную у германского племени семнонов — туда нельзя было входить без оков. Даг пронзил Хельги копьем — принес его в жертву Одину в священной роще. Потом он пошел ко двору сестры и рассказал ей о случившемся.

Эта эпическая песнь содержит драму распадающегося и погибающего рода: Сигрун проклинает родного брата за убийство мужа, насылая на него традиционное заклятье — пусть он погибнет от собственного оружия! Даг отвечает, что не он виною такой судьбе, виноват Один, сеятель раздоров.

Мифы древней Скандинавии

Резной нос ладьи из Осеберга, открытой во время раскопок.

В погребения помещали целые ладьи, которые содержали все необходимое для «жизни». Эта ладья, украшенная замечательной резьбой, принадлежала королеве Асе.

Мифы древней Скандинавии

Курганы Инглингов и церковь в Старой Упсале в Швеции.

Мифы древней Скандинавии

Скандинавские амулеты, найденные в Гнездове под Смоленском, на пути из варяг в греки. X век.

Мифы древней Скандинавии

Золотые и серебряные украшения из Гнездова. X век.

Мифы древней Скандинавии

Золотой клад из Мона в Норвегии. Вторая половина IX века.

Эпос о Инфлунгах сохранил предания о «вальском» — франкском — золоте. Возможно, сокровище было собрано во время похода во Францию.

Мифы древней Скандинавии

Деревянные сани из королевского погребения в Осеберге в Норвегии. IX век.

Умерших обеспечивали не только ладьей, в которой он переплывал загробный поток, но и санями. В них он мог путешествовать зимой.

Мифы древней Скандинавии

Герой в змеиной яме.

Резьба на повозке, наеденной в Осеберге. Первая половина IX века. Изображен сюжет казни Гуннара, он был погребен в могиле — змеином рву.

Мифы древней Скандинавии

Портал деревянном церкви в Хилесгаде в Норвегии украшен сценами из легенды о Сигурде, победителе дракона.

Хельги тем временем хоронят под курганом, сам же он отправляется в Вальхаллу. В песни говорится, что Один предложил своему потомку Вёльсунгу править вместе с ним. Тогда Хельги велит своему врагу и убийце отца Хундингу, который пал в битве с Хельги, но также пребывает в Вальхалле, омыть ноги эйнхериям, развести огонь, привязать собак и даже задать пойло свиньям (рабская работа!), а затем лишь думать об отдыхе. (Само имя Хундинг имеет уничижительное значение — «собака»). Мы видим, что победитель в Вальхалле оказывается вправе помыкать побежденными, как своими слугами. Но эти загробные почести уже не приносят счастья эпическому герою.

Однажды, идучи на закате возле кургана Хельги, служанка Сигрун увидела, как конунг с дружиной подъезжает к кургану. Она спросила, не настал ли конец света — ведь мертвые скачут туда, куда им не дано возвратиться. Конунг отвечает, что конец света еще не настал, и хоть загробная дружина шпорит коней, ей не дано возвратиться домой.

Служанка рассказывает хозяйке, что раскрылся курган, и Хельги вернулся. Он просит осушить его кровавые раны. И преданная Сигрун спешит к кургану. Ее радость — радость валькирии: она так счастлива видеть умершего мужа, как соколы Одина (то есть вороны) радуются, увидев еще теплые трупы убитых. Она просит Хельги снять кольчугу, но в объятиях Сигрун оказывается мертвец — его волосы покрыл иней, тело — смертная роса, руки холодны как лед. Мертвый конунг напоминает, что Сигрун сама повинна в том, что Хельги «обрызган горя росою» — ведь он пал в распрях с ее родичами! Но мертвый герой не велит запевать горестных песен, хоть он и потерял счастье и земли. Ведь с ним в кургане пребудет теперь знатная дева, «диса воинов»!

И Сигрун стелет брачное ложе в кургане — она хочет устроить герою Вальхаллу прямо в могиле. Но Хельги уже пора спешить — ему надо скакать на бледном коне по алой дороге, пока петух Сальгофнир не разбудил эйнхериев.

Хельги скачет назад в Вальхаллу, а Сигрун и ее служанка возвращаются домой. Но к ночи Сигрун вновь посылает служанку к кургану, следить, не приедет ли Хельги. Напрасно — спускается ночь, а Хельги нет. Но тут разумная служанка произносит загадочную фразу, она отговаривает хозяйку спускаться в курган — «ведь ночью сильней становятся все мертвые воины, чем днем, при солнце».

Эта фраза может означать только одно — отправившийся в Вальхаллу Хельги мыслится одновременно присутствующим в кургане — своем загробном жилище.

В народной традиции считается, что нельзя долго тосковать и оплакивать умершего жениха или мужа — иначе он явится с того света и унесет с собой тоскующую. В немецкой балладе «Ленора», вдохновившей многих поэтов-романтиков, мертвый жених, павший на поле боя в Венгрии (в Гуннской земле германского эпоса), прискакал ночью к своей невесте. Он торопит ее в свой дом на зеленом лугу, пока не пропели петухи, возвещающие рассвет. Но разумная дева отказывается скакать с ним в дальнюю дорогу — его кровать слишком узка. Ему суждено покоиться на ней одному — до Страшного Суда.

В датской балладе Оге и Эльсе мертвый жених слышит из могилы плач возлюбленной. Он берет свой гроб и является к ней в дом. Подобно Сигрун, Эльсе встречает возлюбленного и расчесывает его волосы золотым гребнем. Она спрашивает, что происходит там, в могильном мраке. И жених сначала отвечает, что в могиле так же, как в небесном царстве, — его невеста может не грустить. Но преданная Эльсе собирается последовать за женихом, и его любовь оказывается сильнее, чем привязанность к невесте. Оге признается, что в могиле темно как в преисподней, и, когда невеста оплакивает его, кровью наполняется гроб и змеи кишат у его ног. Но когда Эльсе смеется и поет, загробное жилище наполняется лепестками роз. Признание мертвеца не спасает Эльсе от тоски — она умирает.

Любовь выходца с того света — мертвеца или альва — гибельна для живых. Сигрун в песни о Хельги вскоре умерла от скорби — герой дождался своей возлюбленной в кургане. В конце песни сказано, что в древние времена люди верили, будто умершие рождаются вновь. Говорили, что обрели новое рождение и Хельги и Сигрун: герой получил при рождении прежнее имя, его возлюбленная стала валькирией Карой. Рок преследовал и эту пару. В исландских стихах рассказывается, что Кара покровительствовала Хельги в битвах, но однажды в поединке с врагом воин случайно задел мечом парящую над ним валькирию: его дух-хранитель был ранен, и сам Хельги пал в поединке.

Детективный жанр и судьбы умерших в век викингов.

Другой литературный жанр, опять-таки связанный с тем главным для конца родового строя мотивом — распрей внутри рода, это тайное убийство, оказавшееся началом драматической истории, рассказанной в исландской «Саге о Гисли».

Ее герой Гисли видит, что приходит конец традиционному миру — родовые связи гибнут в распрях, — и пытается противостоять этому. Он пробует связать ближайших к нему людей — своего брата Торкеля, шурина Вестейна и свояка Торгрима — узами побратимства. Для этого нужно было пройти специальный обряд — вырезать полосу дерна, припереть его копьями с нанесенными на них рунами, приподняв над землей, пройти под этими «воротами», затем смешать с землей собственную кровь и поклясться именами всех богов, что побратимы буду держаться вместе и мстить друг за друга, как кровные родичи. Побратимы были как бы заново рождены самой матерью-землей, их узы становились нерушимыми, и сам Один почитал эти узы побратимства.

Но Торгрим не захотел смешивать свою кровь с кровью Вестейна, и тогда Гисли не стал скреплять кровью свои узы с Тогримом. Это и предрешило дальнейший ход распри. Торкель узнал, что его жена — любовница Вестейна. В саге рассказывается, как Торгрим и Торкель позвали колдуна, сковавшего им копье, на котором были нанесены тайные руны. Тот же колдун вызвал бурю и ненастье, чтобы Гисли не мог попасть в дом своего побратима и предотвратить расправу над ним. Колдовским копьем неизвестный убийца пронзил Вестейна ночью во сне. Это считалось подлым убийством: совершившие его попадали в Хель. Гисли вынул копье из груди убитого побратима, и это было знаком того, что Гисли собирается мстить.

Тем временем люди собираются на похороны Вестейна, и туда является Торгрим. Он говорит собравшимся об обычае обувать башмаки Хель на тех, кто собирается в Вальхаллу, и завязывает обувь на ногах Вестейна. «Я не умею завязывать башмаков Хель, если эти развяжутся», — проговаривает потом Торгрим. Этот обычай упоминается только в «Саге о Гисли», хотя мы знаем, что для путешествий в иные миры нужна была волшебная обувь — такие башмаки были у Локи.

Убийца так и не был найден — очевидно, он не боялся загробного наказания и не объявил о своем деянии. Но выяснилось, что обряд совершенный Торгримом, Гисли воспринял как вызов. Ночью он является в дом Торгрима с тем же копьем: по преданию его клинок был выкован чудесным кузнецом из рода черных альвов (как и копье самого Одина). Прежде чем убить его, Гисли будит спящего хозяина — он соблюдает кодекс чести и не хочет прослыть подлым убийцей. Тем не менее Гисли не был пойман на месте преступления и мог принять участие в похоронах Торгрима. Когда умершего положили на корабль и хотели засыпать курган, Гисли взял на берегу огромный, как скала, камень и навалил его на погребальную ладью, так, что весь корабль затрещал. «Я не умею ставить корабль, если этот унесет ветром», — сказал Гисли. Все обратили внимание на то, что, совершая обряд, Гисли отплатил Торгриму за Вестейна.

Смысл этих слов становится ясным позднее: когда была отпразднована тризна по Торгриму, наступила зима, и снег покрыл все вокруг. Лишь юго-западная пола Торгримова кургана не была покрыта снегом, и люди думали, что Торгрим снискал расположение Фрейра своими жертвами — Фрейр не хотел, чтобы их разделял мороз. Фрейр, погребенный в кургане, как в загробном жилище, покровительствовал тем, кто обитал в могиле. Значит, Гисли навалил камень на ладью Торгрима, чтобы она не отплыла в Вальхаллу, а Торгрим завязал башмаки Вестейну для того, чтобы он не достиг воинского рая, остался связанным путами в кургане.

Распря продолжалась на поле обряда так же, как в словесном поединке и поединке с оружием в руках. Она продолжилась и в поединке колдовском, ибо родич Торгрима нанял колдуна, чтобы тот магическим способом лишил Гисли поддержки его друзей в Исландии. Гисли делает вид, что ничего не знает о распре и устраивает у подножия кургана игру в мяч. В ней участвует (против Гисли) родич Торгрима, и его люди оскорбляют партнера Гисли по игре. Однако мать этого партнера оказывается колдуньей, и на хутор оскорбивших ее сына людей обрушивается с гор снежная лавина. В отместку родичи Торгрима забивают колдунью камнями, а Гисли велит убить напустившего на него порчу колдуна, и того тоже заваливают камнями. Но удача оставляет Гисли, и он погибает — такова участь большинства героев саг.

Вожди, колдуны и сама природа оказываются втянутыми в родовую распрю, а мертвецы остаются членами рода — связи с ними не разрываются после смерти, они взывают к отмщению.

Мифологический оксюморон: «живые мертвецы».

Вестейн и Торгрим, корабль которого был завален скалой, не могли, подобно Хельги Убийце Хундинга, выйти из кургана и отправиться в Вальхаллу. Но исландские саги полны рассказами о мертвецах, выходящих из могилы, но не для того, чтобы отправиться в загробный мир.

Беспокойный покойник — это такой же оксюморон, как горячий лед. Но представления о бесчинствах живых мертвецов были повседневными реалиями исландского быта.

Один из них — Храпп в «Саге о людях из Лососьей долины» — при жизни был рачительным хозяином, хотя имел злобный нрав и часто нападал на соседей. И после смерти он просил, чтобы его похоронили в стоячем положении в дверях дома — так ему легче будет следить за хозяйством. Жена не осмелилась перечить своенравному мужу, и после смерти он проявил свой нрав в полной мере, перебив почти всех домочадцев и продолжая нападать на соседей, так что его хутор запустел. Храппа пришлось выкопать из его могилы под дверью, перенести подальше — туда, где редко проходили люди и скот, и могилу завалить камнями. После этого он почти перестал появляться. Однажды один из состоятельных исландцев решил переселиться на этот хутор и отправился туда на лодке со своим скарбом и домочадцами. Тут лодка налетела на камень, а сидевшие в ней увидели большого тюленя с глазами, очень похожими на человеческие: зверь не давал плыть ладье, пока не поднялась буря, так что все переселенцы утонули. Ясно, что Храпп оказался еще и оборотнем и не желал, чтобы кто бы то ни было владел его хутором.

Наконец в этой несчастливой местности поселился богатый скотом исландец. Его хлев располагался в лесу, и посланный туда работник опять столкнулся с Храппом. Хозяин сам, взявши копье, решил расправиться с мертвецом, но тот отломил наконечник и провалился сквозь, землю. Наутро исландцы пришли к могиле и раскопали ее, разбросав камни. Храпп лежал там с наконечником копья. Пришлось извлечь беспокойного мертвеца и сжечь его на костре. Пепел Храппа выбросили в море, и после этого он исчез навсегда.

Мы видим, что совершившие этот ритуал исландцы следовали завету Одина — ведь пепел умершего следовало выбросить в море. Конечно, Храпп не направился в Вальхаллу — он не был павшим героем. Ясно, что назначением обряда было удалить вредоносного покойника в иной мир, в Хель, чтобы он не убивал живых.

Не менее злобен был персонаж другой саги — о скальде Греттире. Его звали Глам, и он жил уже тогда, когда в Исландии стало распространяться христианство. Он был упорным язычником и потребовал однажды, чтобы на Рождество — йуль — во время строгого поста ему дали еды. Потом он отправился со стадом, но поднялась буря, и Глам не вернулся в рождественскую ночь. Отправились на его поиски и нашли пастуха в горах, где повсюду видны были следы страшной борьбы. Пастух был мертв, черен, как Хель и огромен, как бык. Говорили, что его убили тролли — горные великаны. Глама, который был очень тяжел, так и не смогли довезти до церкви — лошади не могли сдвинуть дроги — и закопали неподалеку, завалив камнями. Но Глам принялся вставать из могилы и бесчинствовать — нападать на людей, забираться на конек крыши и ездить на нем, будто на лошади. Он являлся на хутор и ночью, и днем. Лишь к лету, во время Высокого, он несколько приутих. Но к Рождеству сила мертвеца опять стала прибывать, и он нападал и на людей, и на скот. Наконец, сам герой саги — Греттир, на счету которого уже была расправа с могильным жителем, явился на несчастный хутор, чтобы провести там ночь и расправиться с мертвецом.

Дом к тому времени был совершенно разорен его посещениями, и Глам снова не преминул явиться и опять принялся стучать пятками по крыше, как наездник, так что весь дом сотрясался. Затем мертвец пролез в дом — он был так огромен, что голова достигала крыши. Греттир сам был силачом и попытался было повалить мертвеца, но тот сам начал тащить своего противника к выходу. Тогда герой применил хитрость и толкнул Глама наружу, так что тот повалился на спину, а Греттир — на него. Тут из-за туч вышла луна, и Греттир увидел взгляд мертвеца. Потом скальд признавался, что впервые в жизни содрогнулся от этого взгляда и не в силах был поднять меч, чтобы прикончить выходца из могилы.

В этот момент мертвец произнес свое заклятие и напророчил, что у Греттира после встречи с ним не пребудет богатырской силы: он лишится удачи, будет объявлен вне закона, и взгляд мертвеца до самой смерти будет перед его глазами. Выходцу из могилы, как и эддической вёльве, было известно будущее — он верно предсказал судьбу герою. Но Греттиру хватило сил отрубить мертвецу голову и приложить ее к обезглавленному телу между ляжек — так расправлялись с вампирами. Потом Глама сожгли, прах собрали в мешок и похоронили подальше от жилья и дорог.

Эти мифологические рассказы, именуемые быличками, свидетельствуют, что злобные люди и после смерти могли сохранять свой дикий нрав. Но будучи существами иного мира, они обретали силу великанов и чудовищ — оборотней. Их нужно было сжечь, чтобы уничтожить наделенное сверхъестественной силой тело — отправить из могилы, расположенной возле дома, в далекий загробный мир, куда нужно много дней добираться на ладье и на коне.

Но если мы вспомним о путешествии Одина в Хель, к могиле вёльвы, от которой бог хотел получить прорицание, то выяснится, что и сама могила оказывалась не возле дома — не в Мидгарде или Асгарде, а в преисподней. Вёльва же, которую поднимает из могилы Один, говорит, что бог заставил ее отправиться в «нелегкий путь». Чтобы разобраться в этих загробных странствиях, не обойтись без мифологической географии, точнее — космографии, и без того, чем представляли себе могилу скандинавы-язычники.

Выясняется, что само слово «хель» первоначально и означало могилу — укрытие, в котором хоронили труп. Собственно могила была воплощением преисподней. Вход в загробное жилище — Ворота Мертвых, за которые заглядывала девушка на похоронах руса, — это одновременно и вход в загробный мир.

Скандинавы не зря уделяли столько внимания погребальным обрядам, смерти, которой умер сородич, и его посмертной судьбе: ведь от того, к кому присоединится после смерти умерший — к дружине эйнхериев и благодетельных богов и предков, или к полчищам чудовищ и злобных мертвецов — зависел исход последней битвы. Умерший и после смерти оставался членом рода — он был естественным мифологическим посредником между людьми и миром сверхъестественного — тем светом, ВаЛьхаллой или Хель, в которых он обречен был пребывать. Залогом того, что эти связи не обрываются, и род живых составляет единство с загробной общиной предков, были «домашние курганы», родовые кладбища: тысячи этих могильных насыпей сохранились в Скандинавии (и повсюду в Европе) от эпохи язычества. На мудрость, полученную от древних людей из домашних курганов, ссылался сам Один-Харбард. Курганы — могилы предков — считались свидетельством тому, что потомки владеют этой землей по праву: языческие могилы, а в христианскую эпоху памятные рунические камни были одновременно и «межевыми столбами». Сами же предки могли в представлениях язычников сливаться с альвами — духами природы, покровителями земель-урочищ, обитателями не только «домашних курганов», но и скал.

Потомок упоминавшегося поклонника Тора из «Саги о людях с Песчаного берега», носивший имя Торстейн, однажды отправился на лодке с экипажем за провизией. Тем временем пастух, пасший овец возле Священной горы, увидел, что весь северный склон ее открыт. Оттуда доносились звуки пиршества и стук питьевых рогов. Когда пастух прислушался, он услышал, что в гору зовут Торстейна со всем экипажем занять почетное место напротив его отца. Наутро узнали, что Торстейн утонул со всеми людьми.

Жертвоприношения альвам должны были способствовать здоровью всего рода и рождению новых потомков: это был обмен дарами с «тем светом».

В «Саге об Олаве Святом» — крестителе Норвегии — рассказывается, что его мать долго не могла разродиться. Пришлось обратиться к помощи предка — Олава Гейрстадальва: из его кургана достали пояс, которым опоясали роженицу (вспомним принадлежащее Фрейе сокровище Брисингов, которое первоначально было поясом — этот талисман должен был помогать в родах). Этот языческий обряд способствовал появлению на свет первого скандинавского святого: естественно, что ему дали имя Олав — считалось, что предок возродился в потомке.

Эти кладбища оказывались «за оградой» хуторов и поселений, в «Утгарде» (потребовавший похоронить себя прямо в дверях дома Храпп оказался зловредным мертвецом), но все же это были домашние курганы. Погребения в них были устроены так, чтобы умерший мог пользоваться привычными для него домашними вещами — его личное имущество оставалось с ним в доме-могиле. У знатных людей под курганами могли оказаться большие сокровища или волшебное оружие, овладеть которым мечтали многие герои — сам Один похвалялся, что умел грабить курганы так, что могильные жители не причиняли ему вреда. Хёдер, добывающий волшебный меч у Миминга, должен спуститься в саму преисподнюю.

Знакомый нам Греттир прославился тем, что еще до встречи с Гламом спустился в курган за хранящимся там кладом — недаром по ночам над ним вспыхивал огонь. Греттир принялся раскапывать курган и к закату дошел до бревен сруба — могильного жилища. Ночью спускаться в курган было опасно, но не для нашего героя. Он раскидал бревна и, несмотря на страшное зловоние, спустился вниз. Сначала ему попались конские кости (умершего снабдили верховым конем), а потом — столбы высокого сиденья, которое принадлежало обычно знатным людям. Мертвец сидел на этом престоле, а рядом были сложены сокровища. Греттир взял богатства и двинулся было к лазу, ведущему из кургана, но мертвец схватил его сзади, тому пришлось вытащить свой меч и отрубить могильному жителю голову, приложив ее к ляжкам. Так мертвец не смог бы его преследовать.

Мы видим, что в дом-могилу, помимо привычной обстановки и даже мебели, помещали все, что было необходимо для путешествия в далекий иной мир — коней, лодку, иногда сани или просто ледоходные Шипы, чтобы умершему легче было переправляться через замерзшие проливы, прикрепив их к обуви.

Эта мифологическая диалектика, при которой умерший оказывался одновременно живущим в доме-могиле и путешествующим на тот свет, касалась и того обряда, который, казалось бы, не оставлял возможности для телесного существования предка под курганом — трупосожжения. Вопреки завету Одина, описанному Снорри, кости собирали с погребального костра, но не выбрасывали в море, а складывали в глиняный сосуд — урну, или даже котел. В бронзовом и раннем железном веке сами урны оформляли в виде домиков или человеческих фигур с личинами; они являли собой новое и вечное (ведь обожженная глина не разрушается) жилище и тело для умершего. В эпоху викингов кости собирали в простые горшки, но на плечики таких горшков часто клали железные шейные гривны с привесками амулетами — молоточками Тора: умерший в новом теле находился под покровительством самого популярного божества.

Конечно, не только любовь к предкам и вера в их мудрость была основой культа предков и погребального культа — на кровнородственных связях основывалось все архаическое общественное устройство. Вечные могильные памятники, курганы и каменные стелы, были воплощением нерушимости родовых связей и всех общественных устоев. Имена похороненных под большими курганами конунгов сохранялись в фольклорной памяти народа на протяжении столетий.

Легенды, связанные с курганами конунгов, были основой исторической памяти для целых народов. Одна из них относится к тому времени (X век), когда Харальд Прекрасноволосый объединял норвежские земли. В одной такой земле, в Наумдале на севере, правили два брата-конунга, Херлауг и Хроллауг. Три лета они сооружали курган, и когда узнали, что Харальд идет на них походом, Херлауг взял с собой много еды и питья и вошел живым в курган со своей дружиной, велев закрыть его за собой. Хроллауг, как его наследник, воссел на кургане, поставив на насыпи престол конунга. Рядом же он поместил скамейку для ярлов и, когда Харальд приблизился, пересел на эту скамейку. Он отдал себя во власть конунга Харальда, и тот сделал его своим ярлом, передав ему в управление Наумдаль. Вспомним, как русы на Волге поставили на кургане столб с именем своего вождя и «царя» — памятник был воплощением исторической памяти и, значит, свидетельством законной власти в стране. Недаром у конунгов был обычай восседать на кургане, подобно тому, как Один восседал на своем престоле Хлидскьяльв: богу с его престола были видны все миры, конунгу — вся страна.

Курган действительно был подобен престолу Одина у мирового древа: ведь оттуда открывался путь в иной мир. Поэтому в скандинавских сказаниях курган может отождествляться с иным миром: там происходит битва между мертвыми дружинами, как в Вальхалле. Наоборот, курган вёльвы, к которому Один скачет на своем Слейпнире, располагается в преисподней — Хель.

Погребальный ритуал, совершенный по всем правилам, гарантировал мир и благополучие родовому коллективу и всей стране. Чем значительнее был человек, тем пышнее были похороны и тризна. Даже в Исландии на поминки знатных людей собиралось по нескольку сот человек. Чтобы нейтрализовать действие смерти и восстановить родовые связи, на тризне устраивались даже оргии, наподобие той, что описана Ибн-Фадланом.

Но в обществе, даже самом архаичном, существовали отнюдь не только те обряды, которые были направлены на единение коллектива перед силами Хаоса и смерти. Не менее были развиты обряды колдовства и наведения порчи — использования сил Хаоса и смерти против своих врагов.

Колдовство и прорицание; миф и обряд в социальном конфликте.

Вернемся к одному из наших героев — победителю живых мертвецов Греттиру — и посмотрим, как сбылось заклятье Глама. Греттир действительно нажил немало врагов, был объявлен вне закона и скрывался на некоем острове. Его противник не мог справиться с богатырем и обратился к помощи своей воспитательницы — старой колдуньи. Та велела спрятать ее под кучей одежды в лодке и поехать к острову, где скрывался Греттир и его сторонники. Герою вновь предложили покинуть страну, но тот отказался. И тогда колдунья, не вылезая из укрытия, промолвила: «Храбры эти люди, но нет им удачи». Она предрекла, что несчастья будут преследовать Греттира до конца его жизни. И герой, не боявшийся великана-мертвеца, был поражен этими словами немощной старухи. Он, конечно, отплатил ей, швырнув в кучу тряпья на лодке обломок скалы и сломав ей бедро, но слова ведьмы удручили его. Ведь сказанному слову, особенно магическому, придавалось значение не меньшее, чем нападению с оружием.

Колдунья же не остановилась и перед делом. Перед началом зимы она попросила подвезти ее к берегу моря. Там она нашла корягу и велела отковырнуть от нее щепку. На ней ведьма начертила волшебные руны и окрасила их своей кровью. Затем, пятясь задом, обошла корягу, произнося заклинания, и приказала столкнуть ее в воду. Она заговорила дерево, чтобы оно плыло к Греттиру и принесло ему гибель. Греттир предчувствовал неладное, и хотя на острове было мало дров, пытался оттолкнуть приплывшую корягу. Наконец, слуга принес ее в убежище героя, и тот попытался разрубить дерево. Тут-то топор отскочил от коряги и поранил ногу Греттира. Эта рана, в конце концов, привела к гибели героя.

Колдунья из «Саги о Греттире» участвовала в родовой исландской распре. Но в конце языческой эпохи колдовскими действами оказались охвачены все Скандинавские страны. Уже рассказывалось, что в Скандинавии самыми могущественными считались чужие — финские колдуны и колдуньи; может быть, это было неслучайно — ведь у финнов и саамов действительно были очень развиты шаманские колдовские процедуры. В «Саге об Инглингах» рассказывается, как один из потомков Ингви-Фрейра, Ванланди, отправился в Страну финнов и женился там. Вскоре он оставил жену, обещав вернуться через три зимы, но не вернулся и через десять. Покинутая супруга позвала колдунью Хульд, чтобы та приворожила Ванланди или убила его. Ванланди был в те времена в Упсале и почувствовал, что его тянет в Страну финнов. Но дружинники отсоветовали ему покидать Швецию, считая, что это колдовство финнов. Тогда конунга стал одолевать сон, но только он заснул, как, пробудившись, сказал, что его топчет мара. Это слово, известное всем народам Европы (в современном русском языке ему соответствует слово «кошмар»), означает злого духа, который душит спящего по ночам. Люди приподняли голову больного конунга, но мара принялась топтать его ноги, так что чуть не сломала их. Когда слуги бросились к ногам, злой дух схватил Ванланди за голову так, что тот умер. Об этом сложил вису скальд Тьодольв Старый.

Но в магии сведущи были не только враждебные скандинавам колдуны. В «Пряди о Торлейве Ярловом скальде» — части большой королевской саги, все тоже начинается с того, что скальд Торлейв, как и Греттир, объявленный вне закона, должен бежать из Исландии. На корабле с товарами он прибывает к правителю Норвегии ярлу Хакону, и тот хочет купить товары. Но Торлейв отказывается участвовать в сделке с ярлом, и это кажется ему оскорблением. Дружинники Хакона разграбили и спалили судно, а товарищей Торлейва повесили между торговых палаток. Самому Торлейву удалось бежать в Данию к сопернику Хакона конунгу Свейну Вилобородому. Там он сочинил хвалебную песнь — драпу — в честь подвигов конунга, был им вознагражден и оставлен при дворе.

Между тем скальд становился все мрачнее, пока конунг не спросил его, в чем дело. Торлейв ответил, что сочинил несколько стихотворений — вис — для Хакона ярла, и назвал их «Висы о Женщине». Он попросил у конунга разрешения ехать в Норвегию и исполнить эту песнь.

Свейн разрешил скальду отправиться, хотя, конечно, понимал, что Торлейв сочинил хулительную песнь, называя ярла женщиной. Это был так называемый нид — хулительная песнь и одновременно страшное магическое проклятие. Недаром еще в мифические времена сами боги так опасались тех оскорблений, которыми осыпал их во время «перебранки» Локи.

Торлейв отправляется ко двору своего врага и прикидывается нищим калекой, опирающимся на костыли. Он приходит на пир к ярлу Хакону вечером накануне йуля (и мы уже знаем, что в эту «ночь перед Рождеством» могут происходить самые страшные вещи). Он садится на пиру среди других нищих, но устраивает там потасовку, разгоняя убогих. Ярл велит подозвать буйного старика и спросил, откуда он родом. «Нищий» говорит, что имя его — Хулитель, он сын Крикуна из Скорбных Долин в Холодной Свитьод. В молодости он принял много почестей от знатных людей, но теперь стал стар и немощен, и лишь слава Хакона, как справедливого и щедрого правителя, привела его на поиски милости ко двору ярла.

Ярл не замечает в ответе издевки — к нему действительно являлись многие скальды, желавшие прославить могущественного правителя Норвегии. Он распорядился, чтобы старику дали еды, и тут хулитель проявил недюжинный аппетит. Дело в том, что хитроумный Торлейв спрятал мешок у себя под одеждой и сметал всю еду в эту торбу. Люди ярла не могли не заметить, что нищий слишком высок да широк в поясе, а в еде знает толк.

Поведение Торлейва действительно кажется странным — ведь он демонстративно делает все, чтобы раскрыть свои вредоносные замыслы. Переодетый нищий, явившийся неузнанным на пир своих врагов, — распространенный, начиная с «Одиссеи», эпический сюжет. Слуги Хакона, конечно, не читали «Одиссеи», но они должны были знать эддическую «Песнь о Трюме», где Тор переоделся невестой и богатырский аппетит чуть было не выдал бога.

Но Хакон рассчитывает, что старик расплатится за гостеприимство, и предлагает ему исполнить свою хвалебную песнь.

Старик начинает петь, и ярлу вроде бы кажется, что песнь восславляет подвиги его и его сына, но с ним начинают происходить странные вещи. Все тело Хакона зудит и чешется, так что он велит слугам расчесывать его гребнями. Ярл, наконец, понимает, что старик исполняет не хвалебную, а хулительную песнь, и требует, чтобы тот немедленно исправил слова.

Тогда старик произносит некие Туманные Висы, и в палате становится темно, оружие слетает со стен, на которых оно было развешано, и начинает разить людей ярла. Сам Хакон упал без чувств и у него выпали борода (недаром в ниде он сравнивался с женщиной) и половина волос на голове. Нищий же хулитель тем временем исчез.

Ярл проболел всю зиму, Торлейв же вернулся в Данию и за свой подвиг получил от конунга Свейна прозвание Торлейв Ярлов скальд, а в честь наречения имени — корабль с товарами в подарок, чтобы скальд мог вернуться в Исландию. Торлейв отправился на родину, женился и зажил благополучно. Но ярл не забыл полученного оскорбления.

Ярл оставался язычником и приносил жертвы идолам. Рассказывали даже, что ради победы над викингами он принес в жертву собственного сына, и тогда поднялась буря, из-за которой викинги понесли большой урон. После наведения на него порчи ярл призывает на помощь неких женских существ — двух сестер, покровительствовавших ему (это одной из них он принес в жертву малолетнего сына). От этих покровительниц дис он получает совет, как ему расправиться с обидчиком. Он велит подобрать выброшенное прибоем дерево и сделать из него деревянного человека. При помощи заклинаний он убивает некоего мужа, и сердце его вкладывает в тело истукана. Этого скандинавского голема они называют Торгардом, дают ему одежду и сажают на корабль, идущий в Исландию, чтобы он убил Торлейва. Торлейв был в это время на тинге — народном собрании, на котором запрещены убийства и распри. Но Торгард явился на тинг и принялся поносить Торлейва, так что тот уже схватился было за меч. Колдовской монстр опередил скальда, нанеся ему удар секирой, и, не дожидаясь ответного удара, ушел под землю, так что на виду остались одни подошвы.

Торлейв обернул плащ вокруг раны и успел сказать вису о том, как сгинул колдовской турс, отправившись в Хель, — он назвал Торгарда великанским именем. После этого он рассказал людям, что произошло, сбросил плащ и мужественно принял смерть.

Но на этом история Торлейва не кончилась и не пропал навсегда его талант скальда. Герой был погребен под курганом, и некий зажиточный исландец любил проводить там время, пока неподалеку паслось его стадо. И все хотелось пастуху сложить хвалебную песнь в честь знаменитого скальда, да не досталось ему меда поэзии — он не мог придумать больше одной строчки. Наконец ночью во сне он видит, как курган раскрывается и Торлейв выходит к нему; скальд обещает научить его искусству поэзии, если пастух запомнит сказанную им вису. Тогда Торлейв потянул ученика за язык и сказал вису о том, как «сковал нид», которым воздал за разбой, — и люди долго будут об этом помнить. Пастух же стал великим скальдом.

Мы видели, как магическое слово — нид — оказывало волшебное действие на тех, против кого оно было направлено. Но видели и как миф превращался в магический ритуал: ярл Хакон со своими дисами не случайно сделал «робота» из дерева — ведь и первые люди были сделаны богами из обрубков деревьев.

В Исландии рассказывали легенду о том, как отец датского конунга Свейна Харальд захватил имущество с корабля, принадлежавшего исландцам и разбившегося у берегов Дании. Тогда исландцы решили на тинге сочинить нид против Харальда. Наместник конунга, который захватил исландское добро, именовался в этом ниде кобылой, которая услужала Харальду, принявшему обличье жеребца Слейпнира. В ответ на этот традиционный нид конунг решил прибегнуть к решительным мерам и отправиться с флотом к Исландии. На разведку он выслал колдуна, и тот поплыл к острову, превратившись в кита.

Колдун стал огибать побережье Исландии, двигаясь с запада на север, но повсюду его встречали духи — хранители острова. На севере его встретил огнедышащий дракон, а за ним следовало множество гадов — змей, жаб и ящериц, дышащих ядом. Тогда он вновь поплыл на запад, но там ему навстречу вылетела гигантская птица, крылья которой задевали за горы по обоим берегам фьорда, за ней же следовала целая стая. Тогда колдун направился к югу, но там в море со страшным ревом вошел огромный бык, а за ним — множество духов. Колдун поплыл еще дальше к южному мысу, но тут на берегу оказался великан, вооруженный. железной палицей, а за ним — целое войско великанов. Оставался лишь восток, но там были мели и сильный прибой — флоту негде было пристать. Конунг датчан так и не решился высадиться в Исландии.

Облик же дракона, орла, быка и великана приняли исландцы, которые были могущественны и пользовались в те времена почетом в Исландии. Их подвиг, несмотря на оборотничество, так свойственное представлениям о скандинавских богах и демонах, был увековечен в Исландии, и на гербе этой страны красуются ее духи-охранители.

Не только колдовской нид, но и хвалебная песнь, сочиненная скальдом в честь подвигов правителя, имела и поэтический и магический смысл — становилась ценным даром, способным прибавить удачи конунгу.

Знаменитый исландский скальд X века Эгиль Скаллагримсон, которому посвящена самая известная из саг об исландцах, был знатоком магии и рун. Однажды на пиру ему поднесли питьевой рог с подмешанным в питье ядом. Тогда Эгиль вырезал на нем руны, окрасил их своей кровью, и рог разлетелся на куски. Скальд враждовал с норвежским конунгом Эйриком Кровавая Секира, сыном Харальда Прекрасноволосого. В стычке он убил одного из сыновей Эйрика, и жена конунга Гуннхильд, сведущая в колдовстве, навела на него порчу. Эгиль не мог усидеть на месте (что было свойственно людям эпохи викингов) и не знал покоя, пока не встретится вновь с Эйриком и Гуннхильд. К тому времени Эйрик — суровый правитель — принужден был бежать из Норвегии, получил земли в лен от английского короля и принял крещение. Эгиль, побуждаемый магией к странствиям, также отправился к берегам Англии, и буря разбила его корабль. Тогда он сам отправился в Йорк — столицу Эйрика, и современные читатели саги гадают, почему он так поступил. Но мы уже можем представить, что происходит с человеком, который стал жертвой колдовства — Эгиль знал, почему его корабль был разбит бурей, и ему ничего не оставалось, как бросить вызов судьбе.

Поступок Эгиля кажется иррациональным лишь на первый и современный взгляд. Европейцы, давно пережившие времена «охоты на ведьм», с изумлением наблюдали уже в XX веке как жители колониальных стран верят в действенность магии. В некогда популярной книге Л. Райта «Свидетель колдовства» рассказывается, как некий колониальный чиновник, прибывший из Голландии в Индонезию, хотел добиться расположения местной девицы. Та не жаловала чужестранца, и он нанял местную колдунью, чтобы она приворожила девушку. Колдунья пошла со своим клиентом к дому его возлюбленной и бросила туда какие-то цветы. На этом колдовство закончилось, и наш чиновник возмутился тем, как мало старания проявила ворожея. Но та сказала, что особого колдовства и не требуется — ведь девушка знает, что ее обожатель нанял колдунью, и сама придет к нему — иначе она станет жертвой порчи. Тут наши маги промахнулись, ибо у девицы оказался местный жених, который был сам весьма сведущ в колдовстве, и несчастному влюбленному вскоре стало худо… Но вернемся к Эгилю, который бросил вызов колдовству Гуннхильд.

Эйрик по настоянию Гуннхильд хотел тут же казнить Эгиля. Лишь заступничество друга помогло отложить казнь до утра — считалось недостойным мстить сразу, а убийство ночью считалось низким убийством. За ночь Эгиль и сочинил хвалебную песнь Эйрику, назвав ее «Выкуп головы». Ночью у его окна сидела какая-то ласточка и непрерывно щебетала, не давая сосредоточиться поэту: то была колдунья Гуннхильд (она не оставила своих ведовских занятий, даже приняв христианство).

Эгиль, однако, исполнил хвалебную песнь. Это не был льстивый панегирик правителю — ведь прославлять деяния, которых на самом деле не было, считалось оскорблением и приравнивалось к ниду. Эйрик действительно был отважным воином, заслуживавшим того, чтобы Эгиль сказал:

Славу воспою
Смелому в бою.
В честь твою течет
Игга чистый мед (мед Игга —
                 Одина, мед поэзии).

Эйрик принял дар. В ответ он даровал поэту жизнь, велев ему не попадаться больше в руки ни самому конунгу, ни его сыновьям.

Эйрик недолго прожил в Англии. Он пал в битве, и Гуннхильд пришлось заказывать в его честь другую песнь — погребальную, называемую «Речи Эйрика». В ней рассказывается о том, как сам Один пробуждается в Вальхалле и спрашивает божественного скальда Браги, что за шум слышится вдали. Это Эйрик с дружиной приближается к пиршественному чертогу Одина, и верховный ас велит легендарным героям из рода Вёльсунгов — Сигмунду и Синфьетли встретить конунга. На вопрос о том, почему Один допустил, чтобы доблестный правитель пал в битве, бог отвечает: Волк дожидается у жилищ богов. Один торопится собрать эйнхериев, чтобы встретить судьбу — Рагнарёк.

Вера в судьбу и прорицание вёльвы.

Богов, эпических героев и простых людей объединял один общий и очень напряженный интерес — интерес к грядущему, к судьбам мира, рода (в том числе рода героического) и индивида. Один заставлял вещать о грядущем вёльву, поднимая ее из могилы. У простых смертных не было возможности обращаться к этому священному и потустороннему оракулу. Конечно, они ожидали советов от предков, погребенных под «домашними курганами», и рассчитывали на их поддержку на том свете.

Уже в христианскую эпоху, во времена Снорри Стурлусона, когда ученый исландец собрался переселиться из своего родового хутора на новое место, одному из его домочадцев приснился предок Снорри — скальд Эгиль Скаллагримсон. Он был недоволен поступком Снорри.

Но чаще приходилось гадать о судьбе и предназначении дис и обращаться к земным прорицательницам, которые тоже именовались вёльвами. Мы помним, что у германцев божествами судьбы и прорицательницами были женщины.

О такой вёльве рассказывается в «Саге об Эйрике Рыжем», знаменитом мореходе, открывателе северных земель. В начале XI века исландцы заселили Гренландию. Земля показалась им богатой, но вскоре наступили тяжелые и голодные времена, и многие не вернулись с морских промыслов — погибли в море.

Тогда люди решили обратиться к местной пророчице Торбьерг, которую именовали Малой Вёльвой. У нее, как и у конунгов, был обычай зимой ходить по пирам — кормиться на хуторах. За приют она предсказывала, каким должен стать будущий год и когда пройдут плохие времена. На пирах ей уготовано было почетное сидение.

Сага подробно описывает ее наряд — и это не случайно, потому что наряд был колдовским. Вёльва носила синий плащ, украшенный самоцветами, шапку и перчатки из кошачьего меха. Мы знаем, что могут означать эти перчатки — колдовские путы из шума кошачьих шагов сделали боги, чтобы сковать Фенрира. Кроме того кошка — атрибут Фрейи, а Фрейя сама сведуща в колдовстве и знает все судьбы. Вёльва носила при себе колдовской жезл или посох, украшенный самоцветами, и кошель, в котором хранились магические травы.

Хозяин попросил пришедшую к нему вёльву окинуть взглядом все его стада, хозяйство и домочадцев и предсказать будущее. Та сказала, что займется предсказаниями наутро. Тогда был приготовлен специальный помост, на котором воссела вёльва. Он напоминает нам о том помосте, на котором был водружен корабль руса, отправляющегося на тот свет; тогда на нем была другая жрица, похожая на Хель богатырка. Вёльва спросила, знает ли кто-нибудь из женщин песню, называемую вардлок, необходимую для ворожбы. Оказалось, что никто ее не помнит, кроме некоей Гудрид, которая слышала ее в детстве. Но Гудрид — христианка и не может исполнять колдовских песен.

Пришлось хозяину уговаривать девушку исполнить вардлок, и та согласилась — ведь от гадания зависело будущее всей ее родни. Женщины окружили помост вёльвы, и Гудрид мастерски исполнила песнь — так что, по свидетельству вёльвы, множество духов слетелось на ее исполнение.

Мы можем себе представить, что за заклинание исполняла Гудрид: эта была одна из песней, которая должна была содержать космогонический миф — вроде тех, что включены в «Старшую Эдду»? Для того, чтобы постичь будущее, нужно было добраться до корней мирового древа, где обитают норны, а значит — описать всю вселенную. Недаром и эддическая вёльва начинает свое прорицание не с того, что прежде всего интересует Одина — не с гибели мира, а с начальных времен, когда еще не проросло мировое древо. Колдовской посох в руках Малой Вёльвы символизировал само мировое древо, а исполнение священной песни — космогонический акт, восстановление космического порядка, нарушенного бедствиями.

После исполнения песни вёльва смогла предсказать, что весной голод прекратится, а еще раньше люди избавятся от болезни. Гудрид же пророчица предрекла, что она удачно выйдет замуж и вернется в Исландию. Так оно и случилось.

Другая провидица — Тордис из «Саги о названых братьях» — узнает обо всем происходящем, потому что ночью во сне способна носиться по свету на своем посохе. В средневековых поверьях ведьмы способны были летать на своих метлах. Но посох в скандинавских верованиях — колдовской жезл, волшебная палочка; в поэтическом древнеисландском языке слово «посох» могло также означать волка — верховое животное великанши Хюррокин — и коня. Вспомним, что и имя Мирового змея — Ёрмунганд — означает «Большой посох», этот «посох» — сродни мировому древу, «коню Игга»; подобно самому Одину, скандинавские ведуньи могли использовать свои посохи, чтобы проникать в тайны иных миров и узнавать о грядущем. Исландская провидица Тордис узнает во время ночных странствий, что убийца ее сыновей прячется на отдаленном хуторе у пары стариков. Она отправляется на поиски убийцы, но хозяйка хутора Грима, имя которой означает «Ночь, Зловещая», сама оказывается колдуньей. Она усаживает укрываемого ею убийцу на стул с изображением Тора на спинке, ставит посреди жилища котел, так что дом наполняется дымом, сама же садится мотать пряжу, бормоча какие-то заклинания, подобно норне, прядущей нить жизни. Тордис раскрывает оконные заслонки и выпускает дым, но видит посреди дома лишь сиденье с Тором, держащим свой молот — убийца остается невидимым.

В обрядах миф встречается с человеческими судьбами.

В поэзии скальдов и героическом эпосе происходит встреча мифа и истории.

Миф и история. Героический век и золото Нибелунгов.

Герои саг не были героями мифов — они были смертными людьми. Но между людьми и сверхъестественными существами не было непроходимой грани — люди могли овладеть сверхъестественными способностями, а после смерти присоединиться к божественному или демоническому миру.

Мы видели также, что ценности сверхъестественного — потустороннего — мира переставали привлекать героев: Хельги Убийца Хундинга предпочитал любовь своей земной жены пиру с избранными героями в Вальхалле.

Земная посюсторонняя жизнь оказалась настолько дорога одному из Инглингов — потомков богов — конунгу Ауну, что тот стал приносить в жертву Одину своих сыновей не во имя благополучия или победы, а чтобы продлить собственное существование. Один сам обещал ему вечную жизнь, если он будет не только приносить в жертву сыновей, но с ними отдавать богу одну из областей своего королевства. Бог, а скорее, храмовые жрецы, также не лишены были представлений о прижизненных ценностях — ведь дань от пожертвованной богу области шла в его храм. Когда Аун принес в жертву девятого своего сына, он не мог уже самостоятельно принимать пищу и всасывал ее через рожок, как младенец. Он хотел было посвятить Одину последнего сына, а с ним и саму область Уппланд, но шведы воспротивились, и Аун умер. Его курган высится в Упсале рядом с курганом Фрейра.

Другой Инглинг — Ингьяльд — в детстве уступал своим сверстникам в храбрости, и воспитатель дал ему съесть волчье сердце. Когда ему наступил черед наследовать престол в Упсале, в Швеции уже было много конунгов — потомков Ингви. Все они собрались на тризну по отцу Ингьяльда, наследник же не должен был занимать престол в палатах отца, пока он не получит Кубка Браги и не произнесет обет, достойный конунга. Ингьяльд принял кубок — большой турий рог — и произнес обет: он вполовину увеличит свою державу или умрет. Не подозревавшие коварного замысла гости уснули, захмелев, конунг же велел поджечь палату, где сгорели прочие конунги со своими людьми. Ингьяльд завладел их землями — земли стали дороже законов гостеприимства. Но враги объединились против Ингьяльда, и могучее войско мстителя выступило против коварного конунга. Тогда тот заперся в своих палатах и сжег там себя вместе со своими людьми и дочерью, и в висах Тьодольва это считалось героическим деянием: ведь Ингьяльд сам выбрал свой смертный час! Это был последний Инглинг на престоле в Упсале.

Жажда власти и жажда дающего эту власть золота — вот та страсть, что грозила миру богов, к которым в начале времен явилась ведьма Гулльвейг, и миру людей, правители которых не могли сдерживать своих губительных устремлений.

В «Саге об Инглингах» рассказывается о наследнике конунга Ванланди — того, что погубила мара. Его звали Висбур. Конунг женился на дочери некоего Ауди Богатого и получил знатное приданое — вено: три двора и золотую гривну. Но Висбур скоро бросил жену, и та с двумя сыновьями вернулась к своему отцу. Когда сыновья подросли, они потребовали у Висбура, чтобы тот вернул вено матери — это было их право, но конунг отказался. Тут оскорбленные сыновья предрекли, что гривна их матери будет причиной гибели лучшего человека из рода Инглингов. Они обратились к колдунье Хульд с тем, чтобы она помогла им расправиться с отцом. Та не только обещала помощь, но предрекла, что с этих пор в роду Инглингов будет постоянно совершаться убийство родичей. Так и случилось. Колдунья помогла братьям подстеречь Висбура и сжечь его в собственном доме. Сыном и наследником Висбура был несчастный Домальди, которого шведы принесли в жертву, чтобы миновали неурожайные годы; Аун и Ингьяльд были их потомками.

Но не только Инглинги прославились своей алчностью.

Вёлунд — кователь сокровищ.

В «Старшей Эдде» цикл героических песней открывается повествованием о чудесном кузнеце — кователе сокровищ Вёлунде, который был захвачен в плен и искалечен алчным шведским конунгом.

Конунга звали Нидуд, и у него было два сына и дочь Бёдвильд. У конунга соседней Страны Финнов были три сына — охотники и чудесные умельцы. Однажды они увидели трех прекрасных дев, прядущих лен на берегу озера, а рядом лежали их лебяжьи одежды. То были валькирии — дочери конунгов, что остановились на отдых после многих сражений. Братья семь лет наслаждались любовью чудесных подруг, но валькириям наскучила мирная жизнь, и они устремились на поиски битв в мифический темный лес Мюрквид на границе Гуннской земли. Вернувшиеся с охоты братья не обнаружили возлюбленных, и двое из них отправились на поиски дев-воительниц, третий же — кузнец Вёлунд — остался дома в Волчьей долине, поджидать, не вернется ли к нему светлая дева. Он искусно сплетал золотые украшения, вправляя в них драгоценные каменья, развешивал кольца и тем прославился — недаром он именовался властителем альвов, владельцев чудесных сокровищ.

В поздней «Саге о Тидреке Бернском», основанной на немецких преданиях о готском короле Теодорихе, правившем в Вероне, рассказывается о том, откуда у Вёлунда было много сокровищ. Оказывается, Вёлунд-Велент учился своему ремеслу в Гуннской земле у самого Мимира (мифу и эпосу неведома историческая последовательность событий: мудрец Мимир — мудрец на все времена). Там воспитывался у кузнеца Регина и великий герой Сигурд: из-за их вражды Велент должен был покинуть Гуннскую землю. Тогда отец — великан Bade — отдал его на обучение двум черным альвам — двергам: ученик должен был остаться во власти воспитателей, если отец не заберет его после обусловленного срока. Когда отец Вёлунда Bade отправился к двергам, чтобы забрать сына, по дороге он лег отдохнуть под горой и был засыпан горным обвалом (явно здесь не обошлось без магии двергов — жителей камней). Но отец успел оставить Вёлунду в наследство меч, который он вонзил в дерево; этим мечом Вёлунд убивает своих кузнецов-воспитателей и забирает их сокровища и кузнечные инструменты. Он бежит на север и оказывается в Дании у короля Нидунга-Нидуда.

Согласно эддической песни, конунг Нидуд прослышал, что у Вёлунда много сокровищ. Он узнал, что Вёлунд остался один в жилище и отправился тайно с дружиной к его дому, когда сам кузнец охотился. Воины пересчитали кольца — их было семьсот, — но Нидуду было мало завладеть сокровищем. Лишь одно кольцо конунг утаил, отдав его своей дочери (знал бы он, чем обернется этот дар!). Вёлунд же, вернувшись, заметил пропажу, но подумал — не его ли валькирия вернулась за драгоценным подарком! Должно быть, кольцо было обручальным — мы еще вспомним о таком кольце, роковом наручье Андвари. Так он и уснул в сладких мечтах, но когда очнулся, обнаружил себя связанным. Пленивший его Нидуд спрашивает кузнеца, откуда у него столько сокровищ, и Вёлунд отвечает, что с ним нет клада Нифлунгов, — он далеко, на Рейне. Значит, алчный конунг наслышан о золоте, принадлежавшем Сигурду в Гуннской земле, он жаждет рокового сокровища, но обретает лишь кузнеца, обученного умельцами двергами.

Нидуд привез пленника к себе, но жена конунга сказала, что нельзя ждать доброго от этого «пришельца из леса» — она видит перед собой альва. Кузнеца отправляют на остров Севарстёд и перерезают ему сухожилия, чтобы Вёлунд не смог бежать (так в одном из античных мифов калечат и божественного кузнеца Гефеста — сам кузнец оказывается «прикован» к своей чудесной кузнице). Там Вёлунд сидел, выковывая сокровища и вынашивая мечту о мести. Наконец двое сынов Нидуда пожелали взглянуть на изделия чудесного кузнеца. Вёлунд не велел детям рассказывать, что они собираются к нему, и когда те пришли, отрубил им головы. Из черепов их он сделал чаши, окованные в серебро, и послал их Нидуду. Глаза детей Вёлунд оправил как драгоценные камни, подарив их супруге конунга, из зубов же сделал наплечные пряжки, которые достались дочери Нидуда Бёдвильд.

Эта жестокая месть плененного мастера отнюдь не просто мифологический мотив. В житии одного из первых христианских святых, обращавшихся с проповедями к германцам еще в V веке, — Северина, рассказывается, как жестокая королева германцев-ругиев велела взять под стражу несколько золотых дел мастеров, опытных в изготовлении знаков королевского достоинства. Случилось так, что юный королевский сын, влекомый любопытством, пришел посмотреть на их работу. Кузнецы же схватили мальчика и, приставив к его груди меч, пригрозили, что убьют заложника, а затем и себя, если стражники попытаются силой освободить королевича. Лишь раскаяние королевы и данная ею клятва спасли ее сына, мастера же были отпущены на волю вместе с другими пленными.

В песни «Эдды» ничего не подозревавшая дева Бёдвильд сама пришла к кузнецу с поврежденным кольцом, и тот обещал исправить сокровище. Сам же, напоив деву пивом, коварно овладел ею.

Кузнец был отомщен, но его триумфом стало чудесное изобретение, о котором не уставали мечтать люди во все времена. Любовь лебединой девы помогла чудесному умельцу: он изготовил себе крылья (подобные тем, что были у его валькирии) и взлетел над островом.

В греческом мифе этот подвиг совершил Дедал, другой культурный герой, изобретатель ремесел, также обреченный на плен у царя Мидаса. Он построил у Мидаса на Крите знаменитый лабиринт: и странные лабиринты из камней, известные в Скандинавии, называются иногда «домами Вёлунда» (иногда — «градами Троя»). Но Дедал сделал крылья для юного Икара. У Вёлунда, согласно «Саге о Тидреке», также оказался чудесный помощник, но это был его брат, лучший стрелок из лука Эгиль.

Нидуд испытывает искусство Эгиля — он велит ему сбить стрелой яблоко с головы собственного сына. Нам известен этот подвиг — в средние века его повторил Вильгельм Телль.

Эгиль настрелял для Вёлунда птиц, и из их перьев кузнец мастерит себе птичье облаченье. Когда Вёлунд взлетает, освобождаясь из плена, конунг велит Эгилю подстрелить парящего в воздухе брата. Но братья договорились о хитрости: Вёлунд привязывает пузырь с кровью под левую мышку, в него и попадает стрела Эгиля. Так кузнец спасается.

В «Эдде» Вёлунд прилетает на двор Нидуда, уже скорбящего о своих сынах. Алчный конунг просит кузнеца рассказать, как погибли его дети, но тот требует, чтобы конунг сначала поклялся, что не сгубит его новой жены — Бёдвильд, что ждет от него ребенка. Иначе пусть потонет его корабль, щит не сможет его защитить, а собственный меч поразит Нидуда. Кузнец произносит этот нид и затем рассказывает конунгу, как он погубил его отпрысков, спрятав их тела под кузнечными мехами, и соблазнил его дочь.

Мы не знаем, нашел ли Вёлунд свою валькирию — в песни он удовлетворяется местью и обретенной свободой.

Но эту песнь можно считать лишь прелюдией той кровавой эпопеи, которая охватит весь мир, когда из-за проклятого золота погибнут целые династии и королевства.

Почему золото называют «посевом Хрольва».

Золото действительно занимало воображение скандинавов в эпоху раннего средневековья не меньше, чем мысли варваров в эпоху Великого переселения народов. В «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона есть раздел под названием «Язык поэзии». Там перечисляются поэтические наименования — кеннинги — для главных элементов мифологического мироздания; самое большое место среди этих наименований занимают кеннинги золота.

Золото называют «огнем Эгира», потому что оно освещает его морские палаты. Его именуют «листвой Гласира», потому что у врат Вальхаллы растет роща Гласир с золотыми листьями. Золото называется «волосами Сив», «слезами Фрейи» (это «дождь глаз возлюбленной Ода»), «мукою Фроди» (той, что смололи великанши Фень я и Менья), «каплями Драупнира» и множеством других наименований. Людей же принято называть «дарителями золота», ибо дар и обмен были основой существования архаического общества. Алчность и щедрость могли в равной мере характеризовать вождей того времени. Один из древних конунгов — Хрольв Жердинка (или Крака) — прославился тем, что должен был «посеять» свое золото, и этому посвящен рассказ в «Младшей Эдде».

Хрольв был сыном датского конунга Хельги (это священное имя было популярным в разных королевских родах, в том числе и в русском княжеском роде, по-русски оно звучало как «Олег»). Хельги с огромной ратью приплыл в Швецию, и тогдашний конунг из рода Инглингов, Адильс, вынужден был бежать, бросив свое богатство и жену Ирсу. Хельги женился на Ирсе, и, когда их сыну Хрольву исполнилась три года, ко двору явилась некая женщина по имени Алов. Она рассказала Ирсе, что была некогда женою Хельги, и Ирса — их дочь. Инцест — кровосмесительная связь отца и дочери — был страшным грехом в родовом обществе (он был позволителен лишь у ванов в их мифологической стране). Ирса вернулась к Адильсу в Швецию, Хельги же вскоре погиб в походе. Хрольв стал конунгом в восемь лет.

Рассказывают, что однажды в палаты конунга пришел некий мужлан и с изумлением уставился на конунга. Тот спросил, почему тот так смотрит. Парень отвечал Хрольву, что слышал, будто он — могучий конунг, а перед ним на троне сидит какая-то малая жердинка. Тогда конунг сказал, что получил от пришельца имя и будет впредь именоваться Хрольв Жердинка. Но дающий имя должен также вручить нареченному подарок, да конунг видит, что у бедного парня такого подарка нет. Придется самому конунгу одаривать пришельца. Тут Хрольв снял с запястья золотой браслет и отдал его парню. Тот на радостях восславил конунга и поклялся, что от его руки умрет всякий, кто посягнет на жизнь щедрого Хрольва. Хрольв прославился не только щедростью, но и храбростью.

Тем временем конунг Адильс должен был сразиться с норвежским правителем и прислал к своему нежданному родичу Хрольву за подмогой. Шведский конунг обещал дать за подмогу три лучших сокровища Швеции, на которые укажут сами союзники. Хрольв тогда воевал с саксами, но отправил к Адильсу двенадцать своих берсерков — бесстрашных героев.

Норвежцы были разбиты, и Адильс взял большую добычу. Берсерки же потребовали себе по три фунта золота, а Хрольву — чудесные шлем и броню, которые не брало железо, и к ним — золотое кольцо под названием Свейская Свинья, им владели Инглинги. Но Адильс пожалел сокровища (как и его предок Висбур); к тому же золотой браслет явно был фетишем Инглингов, ибо вепрь (и свинья) были священными животными их родоначальника Ингви-Фрейра.

Обманутые же берсерки вернулись к Хрольву и роптали. Тогда датский конунг собрал свои корабли и тайно подплыл к реке Фюри, на которой стояла Упсала — столица Инглингов. Конунга и берсерков радостно встретила Ирса — мать Хрольва, и повела в отдельные палаты, но не к конунгу. Перед дружиной Хрольва развели костры и принесли пива. Но тут явились люди Адильса и подбросили в огонь столько поленьев, что занялась одежда на Хрольве и его дружинниках. Люди же шведского конунга принялись насмехаться над незваными гостями и спрашивали — правда ли, что Хрольв и его берсерки не боятся ни огня, ни железа? (Мы помним, что так конунг Гейррёд испытывал Гримнира-Одина — не колдун ли он?).

Тогда Хрольв вскочил и молвил: «Добавим огня в домах Адильса!» Он бросил свой щит в огонь и, пока тот горел, перескочил через пламя. Тогда и его дружинники напали на обидчиков и побросали их самих в огонь.

Ирса же тем временем принесла Хрольву полный питьевой рог золота и кольцо «Свейская свинья». Королева просила их скорее возвращаться к войску, ибо Адильс готов напасть на них. Тогда Хрольв и берсерки вскочили на коней и поскакали к долине Фюри. И видит Хрольв, что конунг Адильс нагоняет их со всем своим войском. Тогда герой зачерпнул рукой пригоршню золота из рога и бросил на дорогу. Шведы же, соскочив с коней, принялись подбирать сокровища. Но конунг Адильс велел им продолжать погоню и сам мчался во весь опор. Тогда Хрольв взял кольцо Свейская свинья и швырнул его Адильсу, сказав, что просит принять его в дар. Адильс наклонился и поддел кольцо копьем — так принято было принимать дань. Когда Хрольв увидел это, он сказал, что заставил самого могучего из шведов склониться перед свиньей. Эта насмешка была достойным отмщением за алчность конунга шведов. Адильс не смог догнать обидчика, а золото с тех пор стало именоваться «посевом Хрольва», «ячменем Хрольва» или «посевом Фюри».

Но более знаменит рассказ о том, почему золото называют «выкупом за выдру», — рассказ о проклятом богатстве Нифлунгов, которым завладел сначала Сигурд, главный герой рода Вёльсунгов.

Герои Вёльсунги.

В начале «Саги о Вёльсунгах», каковую исландцы относили к «сагам о старых временах», то есть повествующих о событиях, которым не были свидетелями сами жители Исландии, рассказывается о сыне Одина Сиги. Он был знатен и смел — само его имя значило «Победа», да позавидовал рабу, что был более удачлив на охоте. Сиги убил раба, и за это был объявлен вне закона. Сам Один проводил его в изгнание к боевым кораблям, и тому удалось завоевать земли в Гуннской державе, жениться на королевне (из Руси — Гардарики), и сын их Рери стал прославленным воителем. Только у Рери с женой не было детей.

Фригг и Один откликнулись на мольбы тех, кому они покровительствовали, и бог послал свою валькирию Хльод с чудесным яблоком к конунгу Рери. Валькирия обрядилась в воронье оперенье и прилетела туда, где конунг сидел на кургане. Ворона уронила яблоко на колени конунгу, и тот разгадал чудесный знак. Он вошел к королеве и вкусил от чудесного плода. Королева понесла, но никак не могла разродиться. Тут настала пора Рери отправляться в поход, и он умер в походе от болезни, не дождавшись потомства.

Минуло шесть зим, и королева велела вырезать плод из чрева. Так родился богатырь Вёльсунг — говорят, он успел поцеловать мать, прежде чем она умерла. Он стал могучим правителем в Гуннской державе, и валькирия Хльод спустилась к нему с небес, чтобы стать ему женой. У них было десять сыновей и одна дочь, но более всего походили друг на друга старший сын Сигмунд и дочь Сигню, они, как и их предок, носили «победные» имена. Вёльсунг велел выстроить прекрасную палату, и в середине ее была чудесная яблоня с цветами, чья крона высилась над кровлей, оно именовалось родовым деревом, но мы не можем не заметить сходства этой палаты с Вальхаллой.

Пришло время, и могущественный конунг гаутов Сиггейр посватался к Сигню. Не по сердцу это было Сигню, да она послушалась отца. Жених прибыл на пир к Вёльсунгу, и тут среди горящих в палате костров появился неведомый старик, босой и в заплатанном плаще, широкополой шляпе, да еще кривой на один глаз (мы-то знаем, кто это, был). У него в руках был меч, и он подошел с ним к чудесной яблоне и вонзил клинок в ствол.

Тот, кто вытащит клинок из ствола, говорит таинственный старец, получит в дар это чудесное оружие.

Когда старик исчез, гости принялись тянуть меч, но достался он только Сигмунду, который без труда вытащил оружия из ствола. Тут Сиггейр стал просить у свояка отдать ему меч — он заплатит за него золотом по весу. Но Сигмунд говорит, что не судьба конунгу владеть этим мечом, и Сиггейр затаивает обиду…

Наутро Сиггейр с молодой женой собирается домой, и Сигню рассказывает отцу о дурном предчувствии — их родовой дух фюльгья пророчит о невзгодах из-за этого брака. Но расторжение брака — позор для семьи. Сиггейр же зазывает Вёльсунга к себе на пир, и тот принимает приглашение.

Вот Вёльсунг с дружиной на трех кораблях отправляются к Сиггейру, но на берегу его встречает дочь и предупреждает о засаде: Сиггейр собрал против них могучее войско. Но Вёльсунг не может бежать от смерти, он отсылает дочь к мужу, а наутро готовится к бою. Тогда пал Вёльсунг, а все его десять сыновей были схвачены врагами.

Тут Сигню и просит мужа, чтобы он не убивал братьев сразу, а заковал в колоду. Сиггейру по душе такая пытка — закованных братьев он оставляет в лесу. Там каждую ночь к пленным приходит огромная волчица и загрызает по одному из сыновей Вёльсунга, так что в живых остается только Сигмунд. Верная Сигню посылает своего человека к брату и велит, чтобы он намазал лицо свое медом, а часть меда сохранил во рту. Тут опять приходит проклятая волчица, но сначала слизывает мед с лица героя, а потом запускает язык ему в рот. Тогда Сигмунд и прикусил язык чудовища: та хочет вырваться, но только разламывает колоду. Сигмунд же откусил язык волчице, и та околела. Говорят, что это была колдунья — мать конунга Сиггейра.

Сигмунд прячется в лесу, и там, в землянке, его навещает Сигню. Сиггейр же думает, что роду Вёльсунгов пришел конец. Проходит десять зим, и у Сигню с конунгом растут двое сыновей. Их она и отправляет к брату в лес, а тот велит им замесить тесто. Но в муке что-то шевелится, и мальчики не справляются с заданием. Тогда Сигню велит убить их — ведь они духом не Вёльсунги.

Но вот однажды к Сигню приходит колдунья (вёльва) и уговаривает ее поменяться с королевой обличьями. Колдунья остается с Сиггейром, Сигню же неузнанной проводит ночь с родным братом — чего не сделаешь, чтобы восстановить свой геройский род!

Так Сигню родила от Сигмунда сына, названного Синфьётли, и пришел черед испытывать этого мальчика. Синфьётли не побоялся замесить тесто, хотя в муку Сигмунд бросил самую ядовитую змею. Сигмунд вообще не боялся яда, но Синфьётли яд не мог навредить только снаружи.

Уцелевший Вёльсунг видел, что сын Сиггейра больше похож на его родичей, потому что все время побуждал Сигмунда отмстить предавшему их конунгу. Но Синфьётли был слишком молодым для мести и не прошел еще воинского испытания. Однажды они отправились в лес за добычей и увидели в некоем доме двух спящих людей; над ними висели волчьи шкуры — то были заколдованные королевичи, превращающиеся в волков. Герои надели волчьи шкуры и тут же превратились в волков — тогда и настал час испытаний Синфьётли. Они разделились с Сигмундом, уговорившись, что будут звать на помощь, если придется вступить в схватку с людьми. Так и случилось — Сигмунд встретил в лесу семерых и позвал Синфьётли; тот же загрыз всех. Но вот Синфьётли встречает одиннадцать противников, но расправляется с ними сам.

Сигмунд пришел в ярость от того, что мальчишка не позвал его на помощь, и бросился на молодого волка, схватив его за горло. Ярость прошла, и Сигмунд стал проклинать их волчье обличье, но тут увидел двух горностаев. Один зверек укусил другого за горло, а потом принес из лесу какую-то траву и приложил к ране, так что другой горностай стал целехонек. Так поступил и Сигмунд, излечив Синфьётли. Потом они вернулись в свою землянку, и там с них слезли волчьи шкуры. Герои сожгли эти принадлежности оборотней, чтобы они больше не приносили людям вреда.

Нам уже знакомы мифы о героях в волчьих шкурах: это были берсерки, превращавшиеся в кровожадных зверей на поле боя. Боевые дружины в поэзии скандинавов именовались волчьими стаями — в их боевой ярости действительно было нечто нечеловеческое, недаром их бог — неистовый Один, был богом волков. «Волками» назывались в обычном праве германских (и многих европейских) народов также преступники — изгои; вынашивающие месть Вёльсунги, носившие родовое «волчье» имя, были сродни этим изгоям, оказавшимся в лесу, вдали от человеческого жилья. Испытания, которые выпадали на долю юношам, попадавшим в таинственный лесной дом, хорошо известны по волшебным сказкам (вспомним избушку на курьих ножках): прошедшие испытание — воинскую инициацию — становились воинами. Волшебную сказку напоминает и начало песни о Вёлунде — как три брата встретили лебединых дев — валькирий в лесном доме.

Но вернемся к героям Вёльсунгам, обретшим человеческий облик. Настал час отмщения, и Вёльсунги тайно являются в дом к Сиггейру, где их ждет Сигню. Два младенца, сына Сиггейра, видят спрятавшихся в сенях воинов и предупреждают об этом отца. Сигню велит родичам убить предателей, и Синфьётли, не раздумывая, убивает единоутробных братьев. Но дружина Сиггейра побеждает Вёльсунгов числом, и конунг опять придумывает им страшную казнь. Он велит насыпать курган и поместить туда своих врагов, а между ними поставить каменную плиту, чтобы они умирали порознь. Но Сигню успевает бросить в курган охапку сена, и в ней Сигмунд обнаруживает свой меч. Вместе с Синфьётли они мечом распиливают плиту и разрывают курган.

Герои вновь идут к палатам Сиггейра, там все спят, не чуя опасности. Тогда Вёльсунги натаскали дров к палате и подожгли ее. Сиггейр успел спросить, кто поджег палату, и Сигмунд с торжеством отвечает, что это сделали Вёльсунги — не все они умерли. Он просит сестру выйти из огня и принять от него почести. Но героиня германского эпоса не приемлет легкого торжества. Сигню рассказывает брату, что это она под видом вёльвы родила от него Синфьётли. Она отдала все силы для мести за отца Вёльсунга и дальше жить не может. Сигню погибла в огне рядом с коварным мужем — так она выполнила завет Высокого: «Хвали жен на костре».

Сигмунд же вернул себе королевство, взял в жены Боргхильд и родил с ней двух сыновей — Хельги и Хамунда. Имя Хельги означало «Священный». Норны предрекли Хельги, что он будет славнейшим из конунгов; в «Первой песни о Хельги Убийце Хундинга» в «Старшей Эдде» говорится, что норны свили свои волшебные нити, и одна из них протянулась к северу, где будут владения Хельги. Возмужав, он возглавил дружину отца, и с ним был Синфьётли.

Свой первый подвиг — убийство конунга Хундинга — он совершил когда ему исполнилось лишь пятнадцать зим. Как истинный герой Одина, он не стал платить виры — откупа — за убийство, вступил в сражение с родней Хундинга и истребил его род. Тогда, сказано в «Первой песни о Хельги», закончился золотой век — «мир Фроди».

Когда конунг возвращался с поля битвы, он увидел в лесу дружину прекрасных дев, чьи доспехи были забрызганы кровью, а копья излучали сияние. То были валькирии, и впереди ехала Сигрун, дочь конунга Хёгни. Дружина победителей заслужила отдых, и Хельги позвал на пир валькирий. Но у Сигрун была другая забота: отец обещал ее в жены Хёдбродду, сыну конунга Гранмара, но дева презрительно относилась к нелюбимому жениху, как к кошачьему (ведьмовскому) отродью. Этот род имел дурную славу и у Вёльсунгов — ведь сыном Гранмара был и Старкад, которого Сигурд при встрече поименовал псоглавцем — собакой-человеком.

Хельги решил вступиться за деву — «варварскому» германскому эпосу не чужды были мотивы рыцарского романа. Его ладьи поплыли к землям Гранмара, и девы Одина берегли их от сетей богини Ран — морских волн.

Гудмунд, младший брат Хёдбродда, спрашивает кто ведет войско. Тут и начинается знаменитая перебранка, напоминающая мифологическую встречу Тора с глумливым Харбардом. Но там боги разошлись, здесь же герои готовились к битве, и победа в словесном поединке значила для них не мало.

Синфьётли отвечает за Хельги, подняв на мачту свой червленый щит, что вопрошающему следует, накормив свиней и псов (то есть исполнив постыдную рабскую работу), сообщить, что Хельги вызывает на бой Хёдбродда. Гудмунд не намерен стерпеть оскорбление, и напоминает Синфьётли, как тот был волком и глотал падаль, — а потом стал убийцей собственных братьев. Тут наступает черед оскорблений-проклятий, и Синфьётли оказывается достойным потомком Одина-Харбарда. Он говорит, что его соперник был колдуньей и злобной валькирией, что мечтала о его, Синфьётли, любви; он противен самому Одину, потому что из-за Гудмунда в облике валькирии ссорились эйнхерии; Синфьётли же породил с ним девять волков!

Гудмунд не задерживается с ответом: Синфьётли не мог быть отцом волков, потому что его самого оскопили дочери турсов (великанов), хоть он, пасынок Сиггейра, и был волком в лесу. Перебранку прекращает сам Хельги: героям подобает вест и битва, а не бросать слова на ветер.

Тогда Хёдбродд призывает на помощь дружины Хёгни, отца валькирии Сигрун, и других конунгов, в том числе Старкада, сама же дева судьбы выступает со своими соратницами на стороне Хельги. В битве пали враги Хельги, и Сигрун досталась ему. Но конунгу и его возлюбленной, как мы знаем, не суждено было долго наслаждаться земным счастьем — ведь среди погибших был и отец Сигрун, и кровь его звала к отмщению.

Тем временем Синфьётли вновь собирается в поход и тоже встречает деву, которой хочет завладеть. Но к ней уже посватался шурин Сигмунда, и Синфьётли сражает его в поединке. Та родовая распря, что погубила Вёльсунга и Сиггейра, грозит теперь вспыхнуть в доме Сигмунда: его жена Боргхильд не хочет принимать выкупа за убитого брата и требует изгнания Синфьётли. Но Сигмунд не хочет отпускать сына — он надеется на примирение. И правда, Боргхильд собирает поминальный пир, чтобы справить тризну по брату. Как бы в знак мира она подносит пасынку питьевой рог, но Синфьтли говорит, что мутное там питье. Тогда сам Сигмунд отпивает из кубка — ведь он не боится яда. Так происходит трижды, пока, наконец, уже охмелевший Сигмунд предлагает Синфьётли смочить в напитке свои усы. Тот не может отступить и падает мертвым. С тех пор яд именуется «напитком Вёльсунгов» — так его назвал сам скальд Браги.

Потрясенный Сигмунд берет труп сына и бредет с ним неведомо куда, пока не приходит к фьорду. Там он увидел перевозчика с малым челном. Перевозчик спросил, не хочет ли Сигмунд перевезти тело на тот берег, и конунг соглашается. Но места для Сигмунда в челноке не хватало, и как только таинственный перевозчик взял Синфьётли, челн тут же исчез. То был, конечно, Один, взявший своего потомка в Вальхаллу.

Сигмунд, вернувшись, прогоняет свою королеву. Он отправляется к конунгу Эйлими, у которого на выданье прекрасная дочь Хьёрдис. Туда же прибывает и уцелевший сын Хундинга конунг Люнгви, и он хочет сватать дочь Эйлими. Тот предлагает разумной Хьёрдис самой выбрать жениха, и она отдает предпочтение старому герою Сигмунду. Значит, не миновать битвы, и враг Вёльсунгов Люнгви собирает полчища викингов, чтобы напасть на Гуннскую державу. С малой дружиной и союзником Эйлими выходит старый Сигмунд на бой, но его дисы не оставляют Вёльсунга — он рубит обеими руками, сам же остается невредим. Тут появляется на поле боя некий человек в нахлобученной шляпе, кривой на один глаз и с копьем в руке. Незнакомец занес свое копье для удара, и Сигмунд хотел отразить его своим волшебным мечом, но меч сломался. Меч героя не мог выстоять против копья самого Одина, а бог не мог ждать, когда Сигмунд умрет от старости. Удача оставила старого конунга, и он пал со своей дружиной и свояком Эйлими.

Хьёрдис со служанкой и сокровищами Сигмунда прячется в лесу, и победитель, раздающий своим людям завоеванные земли, не может найти главной добычи. Ночью королева находит на поле боя умирающего Сигмунда и узнает от него, что беременна мальчиком. Наутро герой умирает, а к полю боя со стороны моря прибывает новое войско, которое ведет Альф, сын датского конунга Хьялпрека. Уставшая от преследований Хьёрдис просит служанку поменяться с ней платьями, и Альф забирает женщин и сокровища с собой, в Данию. Там он узнает по поведению Хьёрдис, кто из женщин служанка, а кто — госпожа, и женится на королеве.

Сигурд — Убийца Фафнира.

Так в семье датских конунгов родился Сигурд — сын погибшего Сигмунда. Когда его принесли к Хьялпреку, конунг, увидев острый взгляд младенца, предсказал ему великое будущее, он станет славнее всех на севере земли.

Воспитателем же Сигурда стал некий Регин. Мы помним это имя — оно принадлежало черному альву, сыну алчного Хрейдмара, что завладел проклятым золотом. Регин был искусным умельцем-кузнецом и карлик ростом. Регин учил ребенка всему, что должен уметь конунг — игре в тавлеи, знанию рун, разным языкам. Но чаще и чаще напоминал он мальчику о том богатстве, что принадлежит ему по праву наследства. Благородный Сигурд верил своим приемным родичам, но Регин подстрекал его, внушая мальчику, что его — Вёльсунга — держат за конюха. Пусть он попросит у конунгов хотя бы собственного коня.

Конечно, датский Конунг позволяет Сигурду выбрать любого скакуна, и тот идет к табунам. По дороге в лесу он встречает незнакомца с длинной седой бородой. Он обещает юноше выбрать скакуна и указывает ему на богатырского коня серой масти. Этот конь, говорит старик, происходит от самого Слейпнира — и мы понимаем, что сам Один выбрал коня герою. Тот назвал коня Грани.

Регин же продолжал свои коварные речи и рассказал Сигурду о великом богатстве, добыть которое — значит совершить славнейший подвиг. Оно спрятано на поле Гнитахейд, и его сторожит змей по имени Фафнир. Сигурд, хоть и был молод, но слышал предания об этом сокровище и их стороже — страшнейшем из змеев. Регин продолжает подстрекательства, говоря, что Фафнир не превосходит ростом степных змеев, а вот Сигурд, видно, не пошел нравом в своих родичей Вёльсунгов.

Тогда Сигурд заставил Регина рассказать ему историю клада, и она возвращает нас к мифологическим временам, когда боги вместе странствовали по земле. Мы уже знаем эту историю золота, заклятого карликом Андвари и отданную богами отцу Фафнира и Регина Хрейдмару как выкуп за жизнь их третьего брата. Локи повторил заклятье, предрекая гибель не только семейству Хрейдмара, но и многим еще не рожденным конунгам, и оно сбылось: братья потребовали у отца своей части выкупа, тот отказался делить сокровище, и Фафнир убил Хрейдмара, один завладев золотом. Он превратился в страшного дракона и прикрылся шлемом-страшилой, наводящим страх на все живое. Регин должен был бежать от брата-оборотня. Об этом рассказывается в песни «Речи Регина» в «Старшей Эдде».

Карлик говорит, что если Регин хочет отправить воспитанника на бой с братом-драконом, пусть выкует ему меч. Кузнец согласился и дважды изготавливал для Сигурда клинок, но дважды герой разбивал его о наковальню карлика. Наконец, Сигурд пришел к матери просить обломки меча Сигмунда, и отнес их кузнецу. Когда Регин выковал меч, словно пламя било из клинка. Сигурд ударил по наковальне и разрубил ее надвое. Потом он пошел к реке и бросил комок шерсти против течения — меч был настолько острым, что разрезал шерсть. Сигурд назвал его Грам.

Но как ни торопил карлик Сигурда сразиться со змеем, тот был настоящий Вёльсунг, и не мог добывать богатства, пока его отец Сигмунд оставался неотомщенным. Но прежде чем решиться на месть, Сигурд должен был узнать свою судьбу. Он отправляется к вещему брату своей матери, конунгу Грипиру. Мудрец уже ждал его и предрек, что Сигурд совершит великие подвиги. Но Сигурд знает, что слава героя — не только в подвигах: судьба должна готовить для него тяжкие испытания. Грипир вынужден в ответ на настойчивые просьбы юного родича рассказать ему, что Сигурда ждут страшные измены, в которых сам он не будет повинен, но он погибнет от рук своих побратимов и свойственников. Пусть Сигурда утешит то, что.

здесь на земле,
под солнцем жилище,
не будет героя,
Сигурду равного!

«От судьбы не уйдешь», — ответствовал Сигурд. Он пошел к конунгу Хьяльпреку, и тот дал ему войско для мести за отца Сигмунда И деда Эйлими. Их корабли попали в бурю и боролись с ветром у некоего утеса. На утесе стоял человек, окликнувший воинов и спросивший, чьи это корабли. Сопровождавший воспитанника Регин назвал имя Сигурда и спросил, кто стоит на утесе. Тот сказал, что звался Хникаром, когда радовал ворона в битвах, сейчас же он — Человек на утесе и просит, чтобы его взяли в ладью. Как только он ступил на корабль, буря утихла, и Сигурд спросил попутчика, опытного в сраженьях, о добрых приметах. Тот дал свои советы: хороший спутник воина — ворон, и волчий вой предвещает победу; нельзя сражаться, обратившись лицом к закатному солнцу; дурная примета, если споткнешься перед битвой — коварные дисы не защитят воина, и он будет ранен. Конечно, Сигурда ждала победа — ведь сам Один сопровождал его на ладье. В битве пали конунг Люнгви и его три брата — Сигурд сам рассек их надвое мечом Грамом.

Настал черед сдержать обещание, данное Регину, и выступить против дракона. Сигурд с Регином отправились к лежбищу Фафнира, и тут Сигурд увидел следы змея. Герой понял, что воспитатель лукавил, описывая чудовище. Но Регин посоветовал Сигурду не показываться дракону — ведь у того волшебный шлем-страшило, а выкопать яму на пути к водопою и залечь в ней, снизу пронзив сердце Фафнира.

Сигурд принялся рыть яму, а Регин спрятался от большого страха. Тут, откуда ни возьмись, явился некий длиннобородый старик и сказал, что герой получил дурной совет от воспитателя: Яму нужно сделать глубокой — иначе Сигурд захлебнется в ядовитой крови змея. Вслед за тем таинственный благодетель исчез, а Сигурд выкопал большую яму и притаился в ней.

И вот задрожала вокруг земля — змей пополз к водопою, изрыгая повсюду яд. Тогда герой и вонзил Грам в сердце чудовища. Змей забил головой и хвостом, сокрушая все вокруг, но рана была смертельна, и, слабея, Фафнир спросил имя героя и откуда он родом.

Сигурд знал, что нельзя отвечать, и сказал, что не ведает рода, а имя его — Статный Зверь, отца же и матери у него нет. Тут змей обвиняет его во лжи, и Сигурд называет себя — для героя не существует тех норм, что приняты у простых людей.

Змей знает, что Сигурд воспитывался у чужих людей, при дворе датского конунга, и попрекает его этой полурабской долей; эти упреки Сигурд уже слышал от Регина: ведь он не был самостоятельным конунгом. Но Сигурду не обидны попреки чудовища — он рожден свободным и победил дракона!

Тут Фафнир предостерегает своего победителя от заклятого золота — оно погубит владельца. Сигурд дает ответ, достойный героя, — всякий владеет богатством до того дня, пока не сойдет в могилу. Сигурда волнует другое, о чем не говорит умирающий змей: что такое судьба и откуда берутся норны? Змей, как и всякое хтоническое чудовище, причастен тайнам потустороннего мира и знает будущее; он знает даже, где суждено биться богам с чудовищами в последние времена — ведь судьба мира волнует Сигурда как и его собственная судьба. Но чего не мог предугадать Фафнир — это собственного будущего: он думал, что шлем-страшило будет ему надежной защитой. В схватке с настоящим героем, говорит Сигурд, не поможет магическая защита. Это уже новая, героическая мораль — герой отрицает всесилие магии, героический дух сильнее амулетов и обрядов.

Перед смертью Фафнир еще раз предрекает, что золото погубит и Сигурда, а Регин предаст его, как предал брата.

Тут и является карлик и видит, как Сигурд вытирает окровавленный меч о траву. Он приветствует героя, как храбрейшего из людей, но напоминает, что Сигурд убил его брата, и Регин сам стал соучастникам тяжкого преступления. Тем не менее он вырезает сердце змея и пьет кровь из его раны и, напившись, хочет уснуть. Сигурд попрекает воспитателя, что тот не осмелился оставаться рядом, когда герой бился с драконом. Карлик же напоминает, что он выковал меч, поразивший Фафнира в сердце. Опять Сигурд повторяет, что не оружие, а геройство решает исход поединка.

Сигурд же принялся поджаривать сердце Фафнира на костре. Хотел он было попробовать, не готово ли блюдо, да обжег палец и поднес его ко рту. Кровь змея попала ему на язык, и он стал понимать птичью речь. Тут он услышал, как щебечут синицы: они сочли бы мудрым, если бы Сигурд сам съел сердце Фафнира и Регину отрубил бы голову — ведь тот уже мечтает отмстить за брата и захватить сокровище.

Сигурд так и сделал. Он выпил крови обоих братьев, отправленных им в Хель, и приобщился их мудрости. Вещие же птицы предсказали, что путь его лежит на юг, в Страну Франков, мимо кургана, где спит непробудным сном дева-валькирия. Тогда Сигурд отправился к логову дракона, и увидел, что его железные ворота распахнуты. Два огромных сундука с сокровищами нагрузил он на Грани, но богатырский конь не двинулся с места, пока и сам богатырь не сел на него, и тогда конь поскакал, будто не чуял ноши.

Так Сигурд стал владельцем заклятого сокровища. Оно было знаменито во всей средневековой Европе, и в германской рыцарской «Песни о Нибелунгах», сложенной немецкими певцами-шпильманами в начале XIII века. Нибелунгами звали всех владельцев этого клада, губительного для своих хозяев. В Скандинавии их именовали Нифлунгами, и это имя напоминает название преисподней — Нифльхейм. Слов «нифл» означало мрак преисподней, немецкое «нибель» — туман, что сродни мраку. И верно — первым владельцем рокового золота был карл Андвари, черный альв, выходец из преисподней, а Фафнир, предательски овладевший кладом, сам превратился в хтоническое чудовище, дракона. Сигурд, испробовавший крови этих тварей преисподней, стал причастен их роду — роду Нифлунгов. Главный герой «Песни о Нибелунгах» именовался по-немецки — Зигфрид, но и он отобрал клад и плащ-невидимку у таинственного карлика — Альбриха, а убив дракона, искупался в его крови. Новый владелец клада стал сам подобен дракону и почти неуязвим, ибо кожа его ороговела, поэтому он именовался Роговой Зигфрид.

Речи Сигрдривы.

Но вернемся к скандинавскому Сигурду — Убийце Фафнира. По дороге от логова дракона к Стране франков Сигурд увидел какое-то сияние на горе. Подъехав, обнаружил он место, окруженное стеной из пламени и щитов. Герой ступил за ограду и увидел человека в полном вооружении, спящего мертвым сном. Сигурд снял шлем со спящего и увидел, что это — прекрасная дева. Тогда своим мечом он разрезал ее кольчугу, и дева пробудилась.

Неужели Сигурд, сын Сигмунда, явился, чтобы пробудить ее от волшебного сна, спросила она? Она поднесла герою кубок, как и положено было доброй хозяйке. Дева была валькирией и звалась Сигрдрива, «Идущая к победе». Она поведала Сигурду, что по воле Одина должна была дать победу в битве старцу Хьяльму-Гуннару, его соперника Агнара никто не хотел брать под защиту, и дева пожалела его — в Битве пал Хьяльм-Гуннар. В отместку Один уколол ее шипом сна и предрек, что ей не суждена больше судьба валькирии — она станет простой женщиной и выйдет замуж. Но Сигрдрива в свою очередь дала обет, что станет женою лишь того героя, который не знает страха.

Сигурд попросил деву научить его вещему знанию, и валькирия начала свои речи. Эти «Речи Сигрдривы» сохранились и в «Старшей Эдде», и в «Саге о Вёльсунгах»: валькирия поведала герою о рунах, что надо вырезать на мече, чтобы добиться победы, дважды пометив при этом имя Тюра (вспомним об амулете с Новгородского Городища); о рунах, что нужно нанести на кубок, чтобы не выпить колдовского зелья; повивальные руны, обращенные к дисам; руны прибоя, что помогут кораблю причалить в непогоду; целебные руны и руны речи, которые надо знать, чтобы выступать на тинге, руны мысли, что ведомы лишь Хрофту — Одину. Их действие неизменно до гибели богов.

Далее же Сигрдрива спрашивает, хочет ли Сигурд знать о несчастьях, что ждут его в жизни, или предпочтет молчание? Герой не отступит, даже если увидит смерть, — отвечает Сигурд, — он последует советам мудрой девы, покуда жив.

Советы валькирии относились уже больше к житейской мудрости, чем к магическим тайнам рун, но как раз столкновение героя Вёльсунга с перипетиями быта привело его к гибели. Речи Сигрдривы коснулись всех жизненных положений, которые стали роковыми для Сигурда. Не следует враждовать с родней и давать клятвы, заведомо невыполнимые, остерегаться ведьм и красивых жен, верить клятвам тех, чей брат убит героем, наконец, следует опасаться коварства друзей — здесь валькирия видит погибель для Сигурда.

Нет человека мудрее тебя, — признает Сигурд. И тут герой приносит клятву, что женится на валькирии, и та отвечает, что это ей по сердцу. Если бы герой знал, что первый же этот его поступок противоречил советам Сигрдривы…

Сигурд и сыновья Гьюки.

Герой же продолжил свой путь, и «Сага о Вёльсунгах» рассказывает, как он прибыл к большому двору, которым владел могучий вождь Хейми. Слава о Сигурде достигла уже Греческого моря (для эпической славы не нужно специального времени, и у нее нет границ). Не было героя, равного ему — ни силой, ни ростом, ни вооружением. Когда Сигурд ехал на своем Грани, подпоясанный мечом Гламом, по полю, меч едва касался колосьев.

Конечно, Сигурд был хорошо принят Хейми и его женой Белхильд. У жены была сестра, и она была валькирией. Деву звали Брюнхильд (Хильд — Битва — обычное имя валькирий), и они с сестрой были знатного рода. Их отцом был Будли, а братом — гуннский конунг Атли, «Божий бич Аттила», как звали гуннского правителя европейские хронисты V века.

Хейми был воспитателем Брюнхильд, и она явилась, устав от битв, к нему в терем, где села со своими девами за пяльцы, вышивая золотом. Сигурд же вернулся с соколиной охоты, и его сокол залетел в девичий терем. Герой поднялся за птицей.

Дальнейшие события заставляют читателя теряться в догадках, ибо в саге сказано, что Сигурд узнал Брюнхильд — узнал, никогда не встречая прежде (или, скажем, забегая вперед, не встречая под этим именем). Сигурд стал добиваться любви прекрасной девы. Он явился к ней в терем, и дева поднесла ему золотой кубок. Сигурд взял кубок, не отпуская руки полюбившейся ему Брюнхильд, и поцеловал ее, выпив напиток. Нет женщины, прекраснее тебя, признался герой.

Любитель средневековой литературы сразу скажет, что эта куртуазная сцена напоминает рыцарский роман — и верно, «Сага о Вёльсунгах», записанная в XIV веке, испытала влияние куртуазного романа. Сигурд, как рыцари Круглого стола, оказывается очарован и сам чарует всех прекрасных дам, попадающихся ему на пути. Да и германские предания о Сигурде, названном немцами Зигфридом, стали в средневековой Европе рыцарским эпосом — это знаменитая «Песнь о Нибелунгах». Правда, в «Песни о Нибелунгах» Брюнхильд — богатырская дева, королева далекой Исландии, и Зигфрид является к ней не женихом, а сватом, но мы еще вспомним об этом богатырском сватовстве…

В «Саге о Вёльсунгах» суровый германский эпос просвечивает сквозь ткань куртуазного романа. «Не судила судьба, чтобы мы были вместе, — говорит влюбленному Сигурду Брюнхильд. Ведь она — валькирия, и ей не наскучили битвы. К тому же вещая дева знает, что Сигурду суждено взять в жены Гудрун, дочь Гьюки. Но герой добивается обещания любви, клянется в верности и дает золотое кольцо — проклятое кольцо Андвари.

После обмена клятвами Сигурд отправляется дальше, в Страну Франков — державу конунга Гьюки на Рейне. В те времена не было могущественнее конунга, кроме властителя гуннской державы Будли и его кровожадного сына Атли. Но самыми славными в королевстве были три сына Гьюки — Гуннар, Хёгни и Готторм. Их сестра Гудрун слыла красивейшей девой, мать же Гримхильд — коварной волшебницей.

Но вот Гудрун стали сниться беспокойные сны — будто сокол с золотым опереньем прилетает к ней в палаты; придворные девы утешают госпожу — это жених будет свататься к Гудрун. Но ей снятся сны еще страшнее — она видит прекрасного оленя с золотой шерстью, и все девы хотят его изловить, но удается это только ей одной. И тут богатырская дева Брюнхильд сражает оленя стрелой. Потом она дает Гудрун волчонка, и тот забрызгивает деву кровью ее братьев…

Гудрун решается поехать в терем к вещей Брюнхильд, чтобы выведать у нее смысл сновидений. Она спрашивает, кто из героев ныне первенствует по славе. Валькирия рассказывает ей о Сигурде, а потом раскрывает Гудрун роковое будущее: Сигурд будет приворожен любовным напитком, но Гудрун не будет долго наслаждаться его любовью; братья же ее погибнут в распре с Атли. Великое горе, что я это узнала, сетует Гудрун.

Тем временем Сигурд является в палаты Гьюки, и конунг принимает его с почестями. Сигурд сблизился в братьями Гьюкунгами, но во всем их превосходил. Он помнил о своей возлюбленной Брюнхильд, и это не давало покоя колдунье Гримхильд. Та стала подговаривать Гьюки, чтобы он отдал дочь за Сигурда, и конунг был не против такого брака, хотя не мог сам навязывать дочь в жены. Тогда Гримхильд и поднесла во время пира заговоренный мед Сигурду, и тот позабыл Брюнхильд. Герой увидел статную деву в пиршественной зале — то была Гудрун, и она полюбилась ему. Когда же сам Гьюки, а с ним и Гуннар предложили Сигурду деву в жены, тот согласился на свадьбу. Старшие Гьюкунги — Гуннар и Хёгни — побратались с Сигурдом и были с ним неразлучны. Герой дал Гудрун отведать сердца Фафнира, и та приобщилась его мудрости и злобе.

Гримхильд же не оставила коварных планов. Она сказала, что и Гуннару нужна жена — пусть он посватается к Брюнхильд, а Сигурд поедет сватом.

Сватовство Сигурда.

Вот скачет Сигурд и братья Гьюкунги — Гуннар и Хёгни — к палатам Хейми, воспитателя Брюнхильд, и говорят о своем сватовстве. Воспитатель же рассказывает об обете, данном воинственной девой, — на ней женится лишь тот, кто проскачет сквозь кольцо пламени, окружающее ее двор. Тут мы начинаем понимать, что Брюнхильд и валькирия Сигрдрива — одно и то же лицо, и само имя Брюнхильд — «Битва брони», должно напоминать о кольчуге, которую разрезал Сигурд, пробудив валькирию от мертвого сна.

Но Сигурд, выпивший напиток забвения, скачет к пламени, сияющему вокруг двора невесты, чтобы помочь своему побратиму и свояку. Но конь Гуннара не может перепрыгнуть пламя, побратим просит Сигурда одолжить ему Грани. Однако и богатырский конь не хочет прыгать в огонь. Тогда побратимы вспоминают совет Гримхильд — они меняются обличьями, и Сигурд в облике Гуннара садится на Грани. Почуяв седока, конь перескакивает сквозь огонь, и Сигурд видит деву, сидящую в полном вооружении в своих палатах. Он назвался Гуннаром Гьюкунгом, и сказал, что она предназначена ему в жены, — ведь он прошел ради нее сквозь огонь. Делать нечего, и Брюнхильд радушно принимает жениха. Три ночи проводят они вместе, и Сигурд кладет между собой и Брюнхильд свой меч Грани. Он забирает свое кольцо, что было на Брюнхильд, и отдает ей другое из сокровищ Фафнира.

Потом Сигурд возвращается к побратимам, печальная же Брюнхильд едет к воспитателю и делится с ним своим сомнением — ведь только Сигурд мог совершить такой подвиг и пройти сквозь пламя к возлюбленной. И еще с одной тайной просьбой обращается к воспитателю Брюнхильд: у них с Сигурдом будет дочь, Аслауг, пусть он оставит ее у себя.

У этой дочери Сигурда — своя судьба. Она станет женой знаменитого викинга Рагнара Лодброка (Кожаные штаны), и у них родятся три сына — завоеватели Англии. Один из них будет носить имя Сигурд-Змей-в-глазу — он унаследует взгляд Вёльсунгов, который не может вынести простой человек. По женской линии Аслауг считалась родоначальницей династии норвежских королей — она была прабабкой Рагнхильд, матери Харальда Прекрасноволосого.

Но читатель, возвращающийся к сюжету встречи Брюнхильд и Сигурда, вновь должен теряться в догадках— неужели меч, лежащий на брачном ложе между мнимыми женихом и невестой, так и не сослужил своей службы? Германские предания о Нибелунгах и Брюнхильд позволяют понять, что произошло во время героического сватовства Сигурда-Зигфрида. Роговой Зигфрид, спрятавший свой клад в пещере на Рейне, которую стерег побежденный им Нибелунг Альбрих, отправляется в Вормс, ко двору бургундских королей — Гунтера, Гернота и младшего Гизельхера, трех братьев Гибихунгов (так именовались Гьюкунги в Германии). Он требует себе в жены их сестру Кримхильду (в скандинавском эпосе так звали мать Гьюкунгов), иначе Зигфрид в бою победит бургундов и завладеет всем их королевством. Гибихунги согласны на мир со знаменитым героем, но Зигфрид должен выполнить трудную задачу — сосватать для короля Гунтера (Гуннара в скандинавском эпосе) исландскую королеву — богатыршу Брюнхильд. Та испытывает силу своих женихов — смогут ли они так бросать копье и прыгать в длину, как богатырская дева. Голова служит залогом для претендентов на руку богатырской красавицы.

Зигфрид соглашается выручить Гунтера— в германском эпосе он также откуда-то знает Брюнхильд и бывал в ее чудесном замке. Он называет себя вассалом Гунтера (это была благородная ложь — Зигфрид сам был королевичем, а не подданным бургундских королей), чтобы объяснить исландцам свое присутствие в свите короля-жениха. Сам же герой укрывается плащом-невидимкой, который он отобрал у карла Альбриха, и незримо поддерживает Гунтера во время испытаний — метает за него копье и прыгает вместе с ним за брошенным вдаль камнем, побеждая богатырскую деву.

На главное испытание оказывается впереди. Гунтер везет свою драгоценную добычу в Вормс, чтобы отпраздновать свадьбу. Зигфрид напоминает ему, что тот обещал своему помощнику руку сестры, и получает Кримхильд в жены. И тут Брюнхильд чувствует себя оскорблённой — ведь сестра короля, ее мужа, отдана за какого-то вассала… Тут Гунтер признается, что и Зигфрид — из славного нидерландского королевского рода (перед нами — феодальный рыцарский эпос, и сословная честь значит больше, чем в варварском обществе). Сам король не может дождаться, когда закончится праздник и завершится рыцарский турнир — так не терпится ему на брачное ложе… Но когда наступает счастливый миг, богатырская дева вновь являет свой строптивый нрав: она снимает свой пояс не для того, чтобы подарить любовь жениху, а чтобы связать его, привесив на крюк в спальне. Так несчастный король проводит первую брачную ночь, и лишь наутро Брюнхильда щадит его и развязывает, чтобы не позорить перед слугами.

Верный друг Зигфрид видит, как мрачен наутро король, и Гунтер признается герою, что не может овладеть воинственной девой. На выручку опять приходит плащ-невидимка, и во тьме королевской спальни Зигфрид укрощает Брюнхильд: герой верен своей дружбе и не посягает на честь невесты, незаметно уступая свое место!унтеру. Та лишилась своей богатырской силы, после того, как ее поборол Зигфрид. Но покидая жениха с невестой, Зигфрид берет с собой ее золотой пояс и перстень, которые и передает Кримхильде, — сам автор средневековый «Песни о Нибелунгах» недоумевает, зачем он это сделал: ведь это погубит героя…

У читателя появляются основания подозревать, что составитель рыцарского эпоса, да и исландец, записывавший «Сагу о Вёльсунгах», уже не знали древнего сюжета и не понимали архаических обычаев, а значит, и поступков, которые должны были совершать герои. Зигфрид выступает как обрядовый заместитель — дружка жениха; в свадебном обряде дружке разрешалось очень многое, и как далеко заходила его право распоряжаться свадьбой и невестой в древние времена, можно сейчас лишь предполагать. Мы помним брачную оргию на похоронах знатного руса, которую описывал арабский путешественник, — там ближайшие родичи умершего наслаждались любовью его будущей невесты. Во всяком случае, дружка имел право на свадебный дар от невесты — но дары, взятые Зигфридом (и Сигурдом) были символичны: это были обручальные дары. Но обручение Сигурда не было символическим — ведь у них с Брюнхильд должен был родиться ребенок…

Тут нужно вспомнить, что в образе немецкой Брюнхильды рыцарского эпоса, как и в образе Брюнхильд исландской саги, просвечивает облик воинственной девы — валькирии. Валькирия не помышляла о супружеской жизни — сидение за пяльцами могло быть для нее лишь кратковременным отдыхом, она стремилась к битвам. Добиться ее любви мог лишь герой, превзошедший ее силой, и, значит, это мог быть только Сигурд (Зигфрид), обручившийся с Брюнхильд после того, как преодолел огненную стену. Но романтическую любовь странствующего героя к валькирии сменил настоящий брак, для которого воинственная дева была непригодна. Назревала эпическая трагедия.

Так или иначе, и в «Саге о Вёльсунгах» пришла пора Брюнхильд отправляться на свадебный пир, и прибыли туда конунг Будли с сыном Атли. Гуннар и Брюнхильд пили доброе вино, Сигурд же вспомнил тогда о клятвах, что он дал валькирии. Но герою не к лицу было подавать вид, что он совершил роковую ошибку.

Ссора королев и смерть Сигурда.

Но прошло время свадебных торжеств, и однажды обе королевы отправились на купание к реке. И Брюнхильд зашла дальше в воду, чем Гудрун, удивив ее своим поступком. Тут и сказала Брюнхильд, что во всем она выше Гудрун, ибо ее муж совершил славный подвиг и проскакал сквозь пламя, Сигурд же был рабом у Хьяльпрека-конунга. И разгневанная Гудрун раскрыла ей тайну — это Сигурд первым познал гордую деву, и залогом тому — кольцо Андвари (знак проклятия!), что сейчас носит Гудрун. Брюнхильд увидела кольцо и смертельно побледнела…

Сам Сигурд, увидев, что Брюнхильд в гневе, почувствовал грядущую беду и запретил жене продолжать ссору. Но Гудрун вкусила сердца Фафнира. Она будто утешает Брюнхильд, уверяя ее, что Гуннар ничем не уступает Сигурду, да гордая валькирия не может простить измены. Гудрун и ее мать-ведьма околдовали Сигурда, их брак бесчестен, и Брюнхильд будет мстить.

Брюнхильд слегла после этих слов, и когда Гуннар вошел к жене, на него посыпались упреки: из-за него и его матери Гримхильд валькирия стала клятвопреступницей, ибо вышла не за храбрейшего, а за труса. Разъяренная королева готова была убить мужа, да его брат Хёгни связал ей руки. Тогда она разбила свою прялку и велела запереть двери в свои покои, не принимая ни вина, ни пищи.

Тогда Сигурд идет в покои Брюнхильд и просит ее вернуться к жизни. Он готов разделить ее любовь, но гордая королева говорит, что не может любить двух конунгов. Королева признается — она узнала Сигурда по его глазам, когда он в обличье Гуннара вошел к ней в палату, но какая-то дымка застилала ее хамингью — духа-хранителя (Сигурд был Нифлунгом — Нибелунгом, тьма окутывала его деяния). Тут Сигурд вздохнул так, что полопалась на его груди кольчуга, но ни с чем покинул он палату Брюнхильд.

Настал черед Гуннара спрашивать у жены, чем он может искупить ее обиду. И Брюнхильд отвечает, что не может жить, пока жив Сигурд, и иметь двух мужей в одних палатах. Она покинет Гуннара, вернувшись в свою Страну Гуннов, — и не было худшего позора для конунга, чем такой развод.

Тогда зовет он брата Хёгни и говорит, что должен убить Сигурда, ибо тот его обманул. Хгни напоминает о клятвах, что те дали, став побратимами. Но Гуннар говорит, что Сигурд сам нарушил клятву, посягнув на Брюнхильд; их же младший брат Готторм не давал клятвы — он молод и глуп. Они позвали Готторма и дали ему колдовского зелья из земли и волчьего мяса, изготовленного Гримхильд; ему было обещано и золото Нифлунгов.

И вот Готторм вошел в спальню Сигурда и Гудрун ранним утром, но герой не спал, и взгляд его был столь грозен, что убийца не решился занести меч. Лишь на третий раз он вонзил клинок в тело героя так, что он вошел в перину. Пробудившийся Сигурд успел выхватить свой Грам и бросить его вслед убегающему убийце: чудесный меч разрубил его пополам, так что верхняя часть туловища упала назад в горницу, а ноги продолжали бежать наружу.

Гудрун пробудилась от того, что вся была залита кровью Сигурда. Королева запричитала над героем так, что драгоценные кубки, стоявшие в горнице, загремели в ответ, а на дворе откликнулись гуси (эти домашние птицы отличают Гудрун от лебединых дев — валькирий). Сигурд нашел силы приподняться со смертного ложа и утешить жену — никто не в силах преодолеть судьбы, и свершилось то, что предсказано.

В «Старшей Эдде» есть настоящая элегия — Первая песнь о Гудрун, оплакивающей Сигурда. У нее не было слез от горя, когда она увидела мертвого конунга. Окружающие ее родственницы пытались утешить вдову, вспоминая о своих потерях — мужьях и сыновьях, павших в битвах, тяжком плене и оскорблениях, но ничто не облегчало горя Гудрун. Так и в русских похоронных плачах голосящей вдове вторят ее родственницы. Наконец ее сестра сорвала покрывало с тела Сигурда, и, увидев возлюбленного, Гудрун запричитала, так что во дворе откликнулись гуси — прекрасные птицы Гудрун. Ее Сигурд был выше братьев Гьюкунгов, как лук среди полевой травы, а воины конунга чтили ее больше, чем дев Одина (валькирий); убийц, давших ложные клятвы, самих ждет проклятие — их земля будет разорена, а золото Нифлунгов принесет им гибель.

Но причитания Гудрун вызвали смех у виновницы этой драмы — Брюнхильд. Невесел был этот смех, и Гуннар признался, что лучше бы брат Брюнхильд Атли лежал мертвым, чем им — клятвопреступникам и братоубийцам, оплакивать ныне Сигурда.

Нет покоя и Гуннару — вещий ворон, птица Одина, прокаркал о будущей гибели Гьюкунгов, как только Сигурд погиб на Рейне. И Брюнхильд снится вещий сон о смерти Нифлунгов — нарушителей клятвы побратимства. Теперь она оплакивает Сигурда — того, кто оставался этой клятве верен.

К Брюнхильд же возвращается дар предвидения — и это не случайно, ибо она собирается вслед за возлюбленным в иной мир. Атли переживет вас обоих — говорит она братьям-убийцам, — и ему отдадите вы Гудрун в жены. Ведь Гудрун не хватит смелости как валькирии последовать за мужем на тот свет! Но там, в Гуннской державе, примете вы смерть и погибнет весь ваш род.

Потом обращается она с последней просьбой к Гуннару, чтобы сложил он погребальный костер для нее и Сигурда и положил их на погребальное ложе так, как лежали они некогда в ее тереме, и меч должен так же разделять их. Человеческой кровью следовало обагрить покрывала этого ложа, ибо Брюнхильд хотела, чтобы в головах и ногах у них были по двое слуг, а с ними — соколы для любимой потехи убитого конунга. Она стала раздавать подарки — золото своим слугам, чтобы те согласились вступить в ее загробную дружину.

Гуннар и двор пытались удержать Брюнхильд, но та была полна решимости совершить свой подвиг — последовать в могилу за чужим мужем. Лишь Хёгни советовал не удерживать неистовую валькирию — от нее нечего ждать, кроме бед.

Последним жутким деянием Брюнхильд был приказ убить малолетнего сына Сигурда и Гудрун (братья не противились этому злодеянию — ведь из него должен был вырасти мститель). Валькирия не могла быть продолжательницей рода. Брюнхильд вонзила в себя меч, и все трупы взгромоздили на костер — Сигурда, его роковую любовь, несчастного младенца, неразумного убийцу — Готторма и всех слуг и служанок Брюнхильд, и пламя запылало.

Но не радостный пир в Вальхалле ждал эту дружину, и Сигурд не мог воссоединиться со своей валькирией в загробном чертоге Одина. Главному герою германского эпоса не суждено было погибнуть смертью эйнхерия — он не пал в битве, он стал жертвой подлого убийства. И он, и его убийца, и преданная ему после смерти Брюнхильд должны были отправиться в мрачную преисподнюю — Хель.

В «Старшей Эдде» есть специальная песнь «Поездка Брюнхильд в Хель». Она едет туда вслед за Сигурдом на повозке, что была сожжена на погребальном костре. Повозка проезжает мимо двора великанши, и та начинает попрекать геройскую деву: ей больше приличествовало бы заниматься ткачеством, чем следовать за чужим мужем в загробный мир. Порождение первобытного хаоса здесь оказывается носителем обычной человеческой морали, но Брюнхильд следует своей героической этике. Она рассказывает о своей судьбе валькирии, как ослушалась она Одина, и тот заклял ее непробудным сном, нарушить который мог лишь храбрейший витязь. Сигурд был ее суженым, но им не суждено было соединиться при жизни; зато теперь она не расстанется с Сигурдом, и пусть сгинет отродье великанши, препятствующее ее пути в Хель!

Гудрун же ушла из постылого дома в лес и с надеждой вслушивалась в волчий вой — ей хотелось умереть. Но смерть не суждена была несчастной вдове, и она оказалась у палат датского конунга, где была принята королевой Торой. Там она вышивала подвиги Вёльсунгов и это притупило ее горе.

Тем временем Гьюкунги унаследовали сокровище Нифлунгов. Но гуннский конунг Атли потребовал ответа за смерть сестры — Брюнхильд. И братья предложили ему отдать сестру Гудрун в жены, чтобы примириться.

Гримхильд же узнала, где скрывается дочь, и велела сыновьям — Гьюкунгам отправить к ней посольство с богатыми дарами. Этот выкуп, что предназначался Гудрун за мужа и сына, был взят из сокровищ Нифлунгов, которым завладели убийцы Сигурда. Но не золото утешило Гудрун: Гримхильд вновь принесла напиток забвения в магическом ритоне, на котором были начертаны руны, окрашенные жертвенной кровью. Гудрун выпила напиток, и мать коварными речами уговорила ее выйти за гуннского конунга Атли.

Гудрун предвидела, что не будет ей счастья от этого брака — ведь Атли был родичем Брюнхильд, и братья ее погибнут из-за замыслов Атли, но она не могла ослушаться мать. Долго ехал свадебный поезд, на конях, в ладьях и по степным дорогам, пока не прибыли они к высоким палатам гуннского конунга. Там отпраздновали брачный пир, но не было счастья в этом браке.

«Песнь о Нибелунгах» по своему рассказывает о ссоре королев. Это рыцарский эпос, и уже феодальная этика не может примирить Брюнхильд с мыслью о том, что она равна Кримхильд, жене вассала. И спорят они не о том, кто имеет право на купание выше по течению, а о том, кому первой положено входить в церковь со своей свитой. И здесь Брюнхильд уверена, что Гунтер превзошел подвигами своего вассала Зигфрида, но Кримхильд показывает ей кольцо и пояс, что снял со строптивой богатырши Зигфрид, и прилюдно объявляет Брюнхильд наложницей ее мужа — ведь Зигфрид первым разделил с ней ложе.

Брюнхильд вынуждена уступить сопернице право первой войти в храм. Это оскорбление непереносимо для королевы. Гунтер и Зигфрид пытаются усмирить своих жен, и Брюнхильд с виду готова стерпеть обиду, но гордая королева находит себе помощника, готового к мести. Это родич и верный вассал бургундских королей Хаген (он замещает в немецком эпосе скандинавского Хёгни). Хаген клянется отмстить за позор своей госпожи и делится своими планами с самим Гунтером. Король смущен предательским планом, но не сдерживает вассала.

Хаген знает, что Зигфрид неуязвим — ведь он искупался в крови дракона и стал Роговым Зигфридом. Тогда он распускает ложный слух о близящихся врагах, против которых готов выступить вместе с Зигфридом. Прикрываясь заботой о друге бургундов, Хаген является к Кримхильд, чтобы вызнать, как он может прикрыть Зигфрида в бою. Нам уже знаком этот сюжет — так коварный Локи явился к Фригг, чтобы выспросить, что может погубить Бальдра. Женский язык и тут губит героя. Кримхильд, уповающая на верность вассала своих братьев, рассказывает, что когда Зигфрид купался в крови дракона, лишь один лист упал на его тело между лопаток — это единственное незащищенное место героя. Хаген уговаривает доверчивую королеву пришить знак на одежду Зигфрида, чтобы ему было видно, какое место следует прикрыть щитом.

Герои собираются в поход, но выясняется, что тревога была ложной. Тогда Гунтер и Хаген решают насладиться королевской охотой. Зигфрид совершает множество охотничьих подвигов и даже посмеивается над товарищами, спуская на них живого медведя, которого он связал и приторочил к седлу. Охота завершается роскошным пиром — да вот досада: Хаген забыл взять с собой питье. Коварный вассал предлагает выход — он знает, где поблизости протекает ручей. Чтобы продолжить геройские забавы, он даже предлагает Зигфриду бежать туда наперегонки. Зигфрид, гордящийся своей силой, пропускает соперников вперед и все равно побеждает их, оказавшись у ручья первым. И тут рыцарская учтивость не оставляет Зигфрида, и он предлагает королю и Хагену напиться первыми. Лишь затем он склоняется над ручьем… и Хаген пронзает его копьем.

Смертельно раненный, Зигфрид не может отмстить убийце, потому что Хаген заранее спрятал его оружие. Он молит лишь о том, чтобы Гунтер позаботился о Кримхильд. Затем силы оставляют его, и герой умирает. Хаген говорит, что легко можно приписать смерть Зигфрида разбойникам — ведь он любил охотиться в одиночку. Сам же вассал подбрасывает труп к дверям Кримхильд. Та видит, что супруг ее предательски убит — ведь щит его цел, он не оборонялся в бою. Она знает и убийцу, но доказательств против Хагена у королевы нет. Правда, когда Хаген подошел к телу Зигфрида в церкви, его раны раскрылись, обличая убийцу. Но Гунтер вступился за вассала.

Несчастный старый Зигмунд, отец Зигфрида, узнав о смерти сына, собрал своих родичей и готов был к отмщенью, но королева отговорила его мстить сразу…

Хаген же не уставал преследовать королеву. Он внушил Гунтеру, что той, как наследнице Зигфрида, следует забрать клад Нибелунгов. Верный страж Альбрих вынужден был отдать клад законной владелице, и с сокровищем в Вормс отправилась часть его родни — Нибелунгов. Однако и тут Хаген обманул Кримхильд: он боялся, что та раздаст сокровища мужа на помин его души, и погрузил клад в воды Рейна. Лишь он да три брата-короля знали место, где потоплено сокровище.

Тогда-то к несчастной вдове в Вормс являются послы от гуннского владыки Этцеля — Аттилы, который сам овдовел и мечтает о красавице Кримхильд. Той тяжко жить на родине убогой вдовой — она готова поддаться уговорам родни и ехать с Рейна на Дунай, в Гуннскую державу. Ее удерживает то, что Этцель — язычник, но сваты и родные говорят, что в царстве гуннов много христиан, и королева может склонить к крещению самого правителя. Один лишь Хаген против брака — он не верит ни гуннам, у которых герой в юные годы побывал в заложниках, ни Кримхильд.

Тем не менее Кримхильд отправляется в Вену на брачный пир. Она становится правительницей гуннской державы, и ее вассалами становятся двенадцать королей. Королева всех покоряет щедростью и добрым нравом, но ненависть к убийцам Зигфрида живет в ее сердце…

Смерть Нифлунгов и гибель Нибелунгов.

Согласно скандинавским сказаниям, двух сыновей родила Гудрун гуннскому конунгу, и дочь Сигурда Сванхильд жила с ними. Но тревожные сны беспокоили правителя гуннов. Однажды ему приснилось, что Гудрун вонзает в его тело меч. Гудрун толкует сновидение, успокаивая мужа: железо снится к огню, а гнев женщины предвещает пустые желания — тревогу Атли можно легко развеять. Но конунга не оставляют мысли о ночных кошмарах: он посадил во дворе побеги, но они были вырваны и сам он их съел, как съел он и сердца двух выпущенных им любимых соколов и даже мясо щенят. Этот сон — к улову рыбы, объясняет Гудрун: вечером ее обезглавят, а утром люди съедят.

Атли не верит жене, взятой из чужой земли, и брак их недружен. Нет дружбы и с бургундскими королями: Гуннар любил сестру Атли Оддрун и сватался к ней, однако гордый гуннскии конунг не дал согласия на брак тому, из-за которого погибла его другая сестра, Брюнхильд. Но другая дума не давала покоя могучему конунгу — мечта о золоте Нифлунгов, лишь часть которого была предложена в качестве вена — свадебного дара — за Одцрун. И когда соглядатаи Атли увидели свидание Гуннара и Одцрун, у жестокого конунга возник план отмщения.

Атли решил зазвать братьев на пир и послал за ними своего доверенного человека — Винги. Гудрун же почувствовала недоброе — она взяла то самое кольцо Андвари, что не раз уже служило знаком несчастья, обмотала его волчьим волосом и нарезала руны, предупреждающие о беде. Отдала она кольцо Винги, но тот прочел руны и переправил их так, будто Гудрун тоже зовет братьев на пир.

Посланник поскакал через Мюрквид — Темный лес — что разделял земли гуннов и бургундов.

Посол был принят с почестями, но его речи удивили Гьюкунгов. Атли звал их, чтобы щедро одарить подарками и землями: среди них — Гнитахейд, поле, на котором Сигурд сразил Фафнира, и даже лес Мюрквид. Но бургундские короли и сами были несметно богаты и владели сокровищем, которое Сигурд забрал из Гнитахейда. Земли же в подарок получали те, кто становился подданным более могущественного правителя. К тому же Хёгни заметил волчий волос на золотом кольце — не значило ли это, что Гудрун посылает знак и Атли таит волчьи замыслы?

Но Винги коварными речами успокоил захмелевших на пиру братьев. Конунг Атли уже немолод, а сыновья его — младенцы. Он хочет отдать Гьюкунгам в управление земли. Тогда Гуннар обещает приехать. Хёгни же говорит, что не по душе ему эта поездка, но слово брата-конунга должно быть нерушимо.

Тут и мудрая жена Хёгни, Костбера, увидела, что руны на кольце перепутаны — Гудрун хотела предупредить братьев об опасности. К тому же Костбере стали сниться вещие сны, будто ветер срывает крышу с палат Гьюкунгов, вода их заливает, круша мебель, а сами братья лишаются ног; белый медведь крушит престол конунгов, и орел терзает плоть — и кажется Костбере, что Атли обернулся этим орлом. Но Хёгни нарочито отказывается видеть в снах дурной знак, выдавая их за бабьи предрассудки.

Но и к жене Гуннара, Глаумвор, приходят еще более тревожные видения: конунг пронзен мечом, и волки воют по сторонам, являются скорбные с виду женщины и выбирают конунга себе в жены — не иначе, это его дисы. Никто не может отдалить своей кончины, отвечает Гуннар.

На пиршестве он произносит заклятье:

Пусть волки наследье
отнимут у Нифлунгов —
серые звери, —
коль я останусь!
Пусть мирные хижины
станут добычей
белых медведей,
коль я не поеду!

Песнь «Старшей Эдды», которая содержит эту клятву, называется «Гренландской песнью об Атли». Упоминание белых медведей считается свидетельством того, что песнь действительно могла быть составлена в Гренландии, колонизованной исландцами в XI в. Но и в этой полярной стране исландцы не забывали о деяниях героев, совершенных на далеком юге, а приносимые ими клятвы были больше, чем слова, пусть и героические, — за ними был вызов судьбе.

С плачем дружина проводила братьев-конунгов; дружинники героев не были слезливыми неженками — их плач был оплакиванием, погребальной песнью. Гуннар и Хёгни пускают своих коней через чашу Мюрквид, и Земля гуннов дрожит от топота богатырских скакунов. В другой песни «Эдды» — Гренландских речах Атли — говорится, что братья плыли в Страну гуннов на челне и гребли так, что разломали уключины, а причалив, не стали привязывать ладью — они готовы были к гибели.

Но первым погиб коварный посол Винги — увидев готовую к бою дружину Атли, он с торжеством признался, что заманил братьев в западню, остается лишь выбрать дерево, на котором повесят Нифлунгов. Братья не дали предателю дождаться торжества — они забили Винги обухами своих секир, и это была позорная смерть.

Тем временем Атли пил вино с дружиной, и его палаты поименованы в песни Вальхаллой; это мифологическое наименование было привлечено не ради метафоры и не ради сходства увешанной оружием палаты гуннского конунга с чертогами Одина. Эта зала должна была превратиться в поле боя, и гуннские дружинники поджидали Нифлунгов…

Гудрун встретила братьев с предупреждением, которое запоздало: они преданы, им следовало явиться во всеоружии, чтобы норны оплакивали гуннских воинов, ныне же их самих ждет страшная смерть в змеином рву. Тут Атли строит свою дружину и требует, чтобы Нифлунги отдали ему золото — ведь оно принадлежит наследнице Сигурда Гудрун. Гуннар же отвечает, что никогда не владеть гуннскому конунгу этим богатством; напротив, придется ему сражаться и щедро угостить на этом пиру волка и орла — священных зверей битвы. Тогда гунны вступили в сражение, и Гудрун с мечом в руках защищала братьев. Треть дружины Атли пала, прежде чем братья были связаны.

Тогда гунны и спросили Гуннара, не хочет ли он откупиться от смерти золотом.

Страшным было требование героя — пусть ему сначала поднесут сердце, вырванное у Хёгни! Гунны хотели схитрить и вырезали сердце у трусливого повара Хьялли, но Гуннар заметил обман: сердце Хёгни было бестрепетно, а это трепещет на блюде даже после смерти.

Когда враги подступили к Хёгни, чтобы рассечь ему грудь, герой лишь рассмеялся. Тогда Гуннар поверил, что сердце недрогнувшего Хёгни перед ним, и гордо сказал Атли: гунны никогда не узнают, где спрятан клад Нифлунгов, ибо только он после смерти Хёгни владеет этой тайной. Золото навеки останется в водах Рейна!

Вспомним первые страницы нашей книги, относящиеся к эпохе Великого переселения народов и обычаям германцев. Тогда кимвры, одержав великую победу, погрузили доставшиеся им сокровища врагов в реку, а пленных принесли в жертву. Так они благодарили бога войны. Нифлунги сокрыли свой клад уже не для того, чтобы поделиться с Одином — они хотели владеть им одни!

Тогда гуннский владыка велел готовить повозку, в которой пленник должен был быть отвезен к змеиному рву. Напрасно Гудрун напоминала о клятвах, что давал Атли Гуннару: гуннский конунг клялся солнцем, камнем (престолом) Одина и кольцом Улля. Сам Один не сдержал клятву, когда началась первая распря из-за золота…

Гуннский конунг верхом сопровождал жертву к гибельной яме, и странный дар провожал Гуннара в эту могилу, полную змей. Гудрун дала ему арфу, и, касаясь струн пальцами ног, — ибо руки были в оковах — Гуннар усыплял змей. В песнях «Эдды» говорится, что Гуннар посылал весть о себе Гудрун, или возлюбленной Одцрун, но он не смог дождаться помощи. Злобная ведьма — мать Атли — в облике змеи прогрызла грудь героя и впилась в его сердце.

Внимательный читатель заметит, что эта казнь-жертвоприношение была одновременно и погребальным обрядом: и русу, похороны которого описал Ибн-Фадлан, положили в могилу лютню, а девушка-жертва долго исполняла погребальную песнь. Арфа посылала весть в иной мир, была связана с путешествием на тот свет. Но рус отправлялся в загробный рай, к Одину, который был и богом поэзии. Не та участь была уготовлена казненному Гуннару, ведь он не был сожжен, чтобы вступить в воинский рай; он был погребен в могиле — змеином рву. Дом, сплетенный из змей на Береге Мертвых, — жилище Хель, куда должны были попадать подлые убийцы. Среди них — место Гуннару, ведь он подло убил Сигурда. Его тело должны были терзать гады — как они терзали тело финской колдуньи; но гадами некогда были и владельцы сокровища Нифлунгов — черные альвы, как черви размножившиеся в трупе Имира. Заклятье Андвари сбывалось…

Атли торжествовал победу, но нелегко далась она гуннскому владыке. Не было мира в его семье, и он предложил Гудрун выкуп за братьев. Та согласилась на мир и велела устроить поминальный пир — на пире должно было состояться примирение. Но страшные яства предложила Гудрун вкусить своему мужу.

Она убила своих детей, из черепов их сделала чаши, кровь смешала с вином и дала выпить Атли. Сердца несчастных младенцев она поджарила на вертеле и дала съесть их захмелевшему гуннскому конунгу. Гудрун сама поведала Атли, что за пир она ему устроила, и даже гуннский властитель был поражен свирепостью своей жены. Он сказал, что ее следует забить камнями и сжечь на костре, как злобную колдунью. Но Гудрун отвечала, что ее ждет другая смерть, которую приготовила она сама наутро. Гунны же продолжали пить на поминках, и Гудрун щедро раздавала им дары, но это были погребальные дары.

В тяжком похмелье опустился Атли на ложе. Тем временем юный Нифлунг, сын Хёгни, явился к Гудрун с жаждой мести. Вдвоем они проникли в его палату, и Гудрун пронзила его мечом. Обливаясь кровью, Атли стал проклинать Гудрун за предательство. Ведь он оказывал почести Гудрун и дал за нее богатое вено — брачный выкуп. Но Гудрун отвечала, что была счастлива только с Сигурдом; Атли был ничтожен в сравнении с ее первым мужем, он не видел удач, был труслив и уступчив. Умирающий Атли, могучий гуннский властитель, обвиняет ее во лжи, но это была не просто ложь; вместо погребальной песни — плача, которым Гудрун некогда восхваляла подвиги Сигурда, свирепая вдова произносит хулу — нид.

Атли остается рассчитывать только на одно — что его похоронят с почестями. И Гудрун обещает подготовить погребальную ладью и разукрашенный гроб, но и здесь коварные замыслы не оставляют ее. Она запирает засовы и поджигает палату, где справляется тризна. Остатки дружины гуннского конунга и щитоносные девы, некогда пировавшие в «вальхалле» Атли, — все погибли в пламени.

Сама же Гудрун отправилась к морю и вошла в воды, желая покончить счеты с жизнью. Но судьба не судила ей принять смерть…

Скандинавская Гудрун решилась на страшные деяния, чтобы отмстить за сородичей — братьев. Не такой была месть Кримхильд в немецком эпосе. Много лет прошло после свадьбы с Этцелем, Кримхильд родила ему сына, но ненависть к убийцам Зигфрида не оставляла королеву. Она сама подговаривает гуннского владыку отправить послов к братьям и их вассалу Хагену с приглашением навестить родню — ведь гунны именуют свою королеву «безродной», так давно она не видела братьев. Бургундские короли собираются в дорогу, лишь Хаген отговаривает их от поездки — он-то знает гуннов и понимает, что Кримхильд не могла простить ему совершенного злодеяния. Тогда один из братьев-королей, Гернот, насмехается над старым вассалом — он боится мести женщины. И Хаген в ответ сам побуждает бургундов отправляться скорее к гуннам — несмотря на то, что королеве-матери снятся дурные сны. С дружиной Нибелунгов они отправляются в гости, и Брюнхильд провожает Гунтера за Рёйн — больше о ней не говорится в Песни о Нибелунгах.

В завязке этой героической драмы читатель должен обратить внимание на один мотив: Хаген знает гуннов и противится общению с ними. Из «Песни о Нибелунгах» неясно, почему герой так относится к гуннам. Другая, более древняя поэма может объяснить нам этот мотив. В IX веке франкский монах Эккехарт записал латинскими гекзаметрами, подражая Энеиде Вергилия, эпическую песнь о герое Вальтарии (Вальтере) Могучая Рука. В ней рассказывается, как гуннский правитель Аттила покорил бургундского, аквитанского и франкского королей, захватил их богатства и взял заложников. Бургундский правитель вынужден был отдать Аттиле в заложницы свою дочь Хильдегунду, аквитанский король — сына Вальтария, франки — знатного юношу Хагена. Заложники с честью воспитываются при дворе Аттилы, но мечтают о свободе. Первым ее обретает Хаген — он бежит во Франкскую землю, где становится вассалом короля Гунтера. Здесь Гунтер именуется франком, хотя правит в Вормсе на Рейне, и это не случайно — ведь в IX веке, когда был написан «Вальтарий», Франкская империя Карла Великого объединила почти все былые германские королевства.

Вальтарий верно служит Аттиле и совершает многие подвиги, прежде чем решается бежать со своей нареченной — Хильдегундой. Беглецы берут с собой сокровища гуннов. Гунтеру рассказывают о том, что некий воин переплыл Рейн и ведет с собой девушку и груженного тяжелыми ларцами коня. Хаген с радостью узнает в нем друга по плену — Вальтария. Но Гунтера радует другая мысль — он может вернуть сокровища, что его отец Гибих отдал гуннскому владыке, Востока! Хаген пытается остановить короля, предотвратить битву с могучим Вальтарием, но получает в ответ оскорбительные упреки в трусости. Хаген вынужден следовать за дружиной Гунтера, которая преследует его друга.

Хильдегунда видит, как к ним приближается войско, и думает, что это — преследователи гунны. Но Вальтарий узнает шлем своего друга Хагена. Он понимает, почему его встречает боевая дружина, и клянется, что франкам не придется похваляться тем, как они отняли у него хотя бы часть сокровищ. Проклятое богатство остается в центре героических деяний — недаром Вальтарий называет франков «туманными людьми» — нибелунгами!

Дружина франков нападает на аквитанского героя, но Хаген не участвует в сражении. Он видит, как один за другим гибнут сражающиеся с Вальтарием франки. Король остается один, и ему приходится умолять Хагена вступить в бой. Хаген сохраняет верность своему сюзерену, они нападают на Вальтария, и бой прекращается после страшного кровопролития. Гунтер теряет ногу, бросившийсяему на помощь Хаген отрубает Вальтарию правую кисть, Вальтарий же, выхватив левой рукой кинжал, лишает былого друга правого глаза. Лишь после этого наступает примирение.

Читатель заметил, что соперники наносят друг другу «мифологические» увечья: как некогда соперничавшие на скандинавском Олимпе Тюр и Один, один из них лишается руки, другой — глаза. Но не стремление к обузданию чудовища и не жажда магических знаний приводит к этим увечьям, в эпосе вина их — жажда богатств.

Хаген остается верным своему долгу — долгу служения королю. И в «Песни о Нибелунгах» он следует за Гунтером в Гуннскую державу, хотя знает, что это не следует делать.

И вот дружина подъезжает к Дунаю, и Нибелунги видят, что река разлилась так, что ее не пересечь. Хаген вызывается найти перевозчика. Мы знаем, что означает это препятствие — за рекой или проливом располагается иной мир, переправа через реку (как путешествие Нифлунгов через реку и сумрачный лес Мюрквид) означает переправу на тот свет (вспомним готское предание о чудесной стране Ойум, расположенной где-то за Дунаем; но бургундов ждала не райская страна, а держава гуннов)…

Хаген же обнаруживает неподалеку ручей, в котором плещутся некие девы, и старый герой совершает странный поступок — он похищает их одежду. Но это была, конечно, не шалость сурового воина: Хаген понял, кого он увидел на берегу Дуная, — это были вещие девы, норны. Герой похитил их одежду, чтобы узнать у них грядущую судьбу. Чтобы вернуть себе платье, одна вещунья предрекает герою почетный прием у гуннов. Но как только наряды возвращаются к вещим девам, вторая из сестер-норн по имени Зиглинда (имя валькирии) признается, что первый раз они слукавили. Всю дружину бургундов ждет гибель в Земле гуннов, и избежит ее лишь один дворцовый капеллан. Роковое пророчество, однако, уже не может остановить Хагена, и он просит сестер еще об одной услуге — указать, где живет перевозчик.

Сестры указывают ему дом на другом берегу Дуная и предупреждают Хагена о крутом нраве перевозчика. И правда, просьба Хагена перевезти его на тот берег была встречена так же недружелюбно, как в «Песни о Харбарде» Один встречает Тора. Хаген должен был назваться чужим, но знакомым перевозчику именем и пообещать золотое кольцо, чтобы он отправился со своим челном к другому берегу. Но когда перевозчик увидел обман, Хаген чуть было не поплатился жизнью — лишь шлем спас его от удара багром. Тогда герой выхватил меч и обезглавил строптивого владельца челна.

Челн, обагренный кровью, привел Хаген по бурным водам Дуная к дружине бургундов, и весь день перевозил добро и воинов. И тут он вспомнил пророчество вещих дев: Хаген сбросил несчастного капеллана с челна, к негодованию бургундских королей. Но Бог спас священника — он выбрался на берег. Хаген же помрачнел еще больше — страшное пророчество сбывалось. Как только завершился перевоз, Хаген разбил челн на части, к изумлению дружины. Среди них не должно быть предателей, которые захотели бы спастись, оставив товарищей. Тут Хаген и рассказал бургундам о пророчестве норн.

Но дружина Нибелунгов продолжила свой путь к гуннам, и у Вены их встретил сам Дитрих Бернский, знаменитый герой германского эпоса и исторический готский король Теодорих; в «Песни о Нибелунгах» он был первым из вассалов Этцеля. Благородный Дитрих предупреждает гостей, что их ждет опасность — Зигфрид не забыт Кримхильд, и каждый день она молит Творца об отмщении.

И верно, Кримхильд обняла лишь младшего брата Гизельхера, с прочими же не стала даже здороваться. Когда Хаген с усмешкой заговорил о холодном приеме, Кримхильд спросила, где принадлежащий ей клад Нибелунгов, — им следовало привезти принадлежащее ей сокровище, чтобы ждать более ласкового обращения. Пусть сам дьявол возит вам клады, ответствовал Хаген, при нем же есть его оружие, чтобы постоять за себя.

Тут Кримхильд поняла, что кто-то предуведомил Хагена и Гунтера об опасности — они отказываются отдать оружие перед входом в пиршественную залу. Дитрих же признался, что это он предупредил гостей. И правда, Хаген сел перед дворцом Кримхильд и не встал при появлении королевы, хотя при ней уже была дружина, и броня была надета под придворные одеяния свиты. Но более всего оскорбило королеву то, что Хаген держал на коленях меч, некогда принадлежавший Зигфриду.

Кримхильд возмущена тем, что Хаген посмел явиться к ней на двор — ведь он убийца Зигфрида. И тут свирепый воин признает, что он убил героя, ибо Кримхильд нанесла оскорбление его госпоже — Брюнхильд. Убийца прилюдно объявил о своей вине, и королева может отдать его во власть дружины. Но дружина не решается напасть на могучего воина — ей ни к чему посмертные почести.

Тем временем бургундские короли дождались наконец приема в палатах Этцеля, и гуннский владыка устроил славный пир, приветствуя шурьев. Но настало время почивать, и Хаген все ночь стоял на страже, а с ним — верный шпильман Фолькер, услаждавший своими напевами слух дружины: ей подобало слушать героические песни. Стража оказалась не напрасной — королева подослала гуннов, чтобы те напали на спящих. И вновь воины Кримхильд не решились напасть на героев.

Наутро бургунды отправились в церковь, не снимая доспехов, и Этцель удивился их воинственному строю — неужели кто-то угрожает его гостям? Но Хаген и тут бросил вызов судьбе — таков обычай бургундов, сказал старый воин, три дня являться на пир во всеоружии. Хаген не дал гуннскому владыке предотвратить распрю.

Все началось с рыцарских игр — турнира, но игра стала началом распри. Храбрый шпильман Фолькер поразил насмерть красавца гунна, и его родичи воззвали к отмщению. Этцель удержал гуннов от битвы, но Кримхильд не переставала взывать к помощи вассалов. Наконец Блёдель, брат Этцеля, прельщенный подарками, пообещал обнажить свой меч за королеву.

Тем временем пир продолжался, и Этцель представил дядьям своего младенца-сына. Он хотел, чтобы, из него вырос славный рыцарь и готов был отдать наследника на воспитание бургундским королям. Но Хаген молвил, что не готов служить наследнику гуннского владыки да и чувствует он, что жить младенцу осталось недолго. Тогда и Этцель заметил, что назревает страшная распря…

Блёдель напал на бургундов и был сражен братом Хагена. Тогда завязалась битва, и Хаген подтвердил свои страшные слова — он убил сына Этцеля, бросив его голову на колени матери. Полчища гуннов рвались в пиршественную залу, где сражались бургундские короли и их вассалы, но жизни самого Этцеля и Кримхильд оказались под угрозой. Тогда благородный Дитрих договорился с Гунтером, что тот выпустит его воинов из страшного пиршественного зала, а сам, обняв гуннских короля и королеву, повел их за собою.

Пиршественная зала переполнилась телами поверженных гуннских воинов — семь тысяч трупов выбросили бургунды оттуда. У дверей стояли на страже Хаген с верным шпильманом Фолькером, и Хаген не мог не ступить в перебранку с самим Этцелем. Отважным может быть лишь тот народ, который ведет в бой сам правитель, сказал бургундский рыцарь. Хаген попрекал Этцеля трусостью, но это было не худшим из оскорблений; не потому ли Этцель так взъярился на Хагена, спрашивал неистовый воин, что он считает себя обязанным мстить за Зигфрида — ведь убитый Хагеном герой приходится Этцелю почти что родней, он первым спал с его женой…

Кримхильд с трудом удается сдержать Этцеля, рвущегося в бой. Она предлагает вассалам щит, наполненный золотом, за голову Хагена. Один за другим вступают в бой гуннские вассалы, но бургунды стоят неколебимо. Тогда Кримхильд велит поджечь палаты, где держат оборону бургундские короли с их дружиной. Гунтер, Гернот и младой Гизельхер делают последнюю попытку договориться с Этцелем о мире, но Кримхильд требует сначала выдать Хагена в заложники. Король Гернот отвечает, что скорее пожертвует тысячей братьев, чем выдаст верного вассала…

Пламя охватывает палату с осажденными бургундами, и воины изнывают от жара и жажды. Тогда Хаген велит им пить кровь поверженных врагов и приблизиться к стенам, чтобы не погибнуть под рухнувшими балками крыши. Штурм продолжается, и против бургундов должен выступить маркграф Рюдегер, что когда-то сватал Кримхильд за Этцеля, а недавно встречал трех королей и обещал выдать за младшего — Гизельхера — свою дочь. Долг вассала заставляет его сразиться с собственным зятем, но ему суждено было пасть в поединке с другим королем: Рюдегер и Гернот насмерть поражают друг друга.

Лишь дружина Дитриха Бернского и готский король отправляет своих мужей во главе со старым героем Хильдебрандом на переговоры — он хочет знать наверное, убит ли Рюдегер. Узнав о гибели друзей и родни, бернцы вступают в бой с бургундами. В сече воины истребляют друг друга — из дружины Дитриха в живых остается лишь раненный Хагеном Хильдебранд, а у бургундов уцелели два главных героя — Гунтер и Хаген.

Тогда сам Дитрих собирается свести счеты с бургундами. У него не осталось дружинников, но и враги измучены непрерывным боем. Благородный готский король предлагает врагам сдаться, обещая им жизнь. Но Хаген никогда не согласится на плен, тем более, что и врагов осталось всего лишь двое — Дитрих да Хильдебранд. Свирепый воин бросился на Дитриха с мечом Зигфрида, но готский король знал, насколько опасно это оружие, и увернулся от удара. Дождавшись, когда Хаген окончательно обессилит, Дитрих ранит его и связывает — для него немного чести добивать измученного врага. Настает черед Гунтера, и он оказывается связанным в руках врагов. Но Дитрих требует, чтобы им была оставлена жизнь, и Нибелунгов ведут в темницу. Торжествующая Кримхильд является к ним и требует у Хагена, чтобы ей было возвращено сокровище Нибелунгов. И тут верный вассал отвечает, что ей не видать клада, пока жив король Гунтер, — ведь он поклялся королю не выдавать тайны клада. Тогда Кримхильд приносит Хагену отрубленную голову короля, и Хаген торжествует — теперь никто не узнает, где спрятан клад.

В гневе Кримхильд обнажает меч и отрубает голову Хагену. Сам Этцель потрясен этим — могучий воин погиб от руки женщины. Тогда израненный Хильдебранд мстит за посмертный позор Хагена — своим мечом он рассекает Кримхильд надвое.

Таков конец Нибелунгов. Торжественный пир стал поминальной тризной после страшного побоища. Проклятое же золото Нибелунгов до сих пор покоится на дне Рейна.

Судьба Гудрун и ее детей.

Скандинавская Гудрун, которую мы оставили в волнах моря, не погибла, как немецкая Кримхильд. Волны вынесли ее к замку конунга Йонакра. Он взял ее в жены, и у них было два сына — Хамдир и Сёрли, и, кроме того, приемыш Эрп — сын наложницы. При дворе Йонакра воспитывалась, кроме того, Сванхильд, и была краше всех дев. Ее взор напоминал взор Сигурда — мало кто мог его выдержать.

Но могучий конунг Ёрмунрекк (это имя знаменитого правителя Готской державы Эрманариха или Германариха) все же решил отправить своего сына Рандвера сватом к Йонакру, чтобы получить Сванхильд в жены. В советники ему был дан дружинник Бикки.

Йонакр не отказал могущественному конунгу, и Сванхильд взошла на корабль, чтобы отправиться к мужу в Готскую державу. Тут коварный советник Бикки и сказал Рандверу, что жаль выдавать красавицу за старика — больше она подходит его наследнику. Доверчивому Рандверу полюбилась дева, но Бикки тут же рассказал Ёрмунрекку об измене сына с невестой.

Разгневанный конунг велел повесить сына. Тот успел перед казнью ощипать сокола и послать птицу отцу. Отец понял знак — сам он остался без чести и без сына, как сокол без перьев. Ёрмунрекк послал гонцов к месту казни, но Рандвер был уже мертв.

Тогда Бикки обвинил во всем Сванхильд, бедная дева была связана и вынесена к воротам. Там ее ждала страшная казнь — ее должны были растоптать готские кони. Но Сванхильд подняла к коням свой взор, и кони отпрянули от дочери Сигурда Фафниробойцы. Тогда Бикки велел набросить ей на голову мешок, и дева погибла под копытами коней.

Гудрун узнала о страшной гибели своей дочери. Тогда она и обратилась к своим сыновьям с речами, которые в «Старшей Эдде» называются «Подстрекательство Гудрун». Мы уже знаем, что именно женщины оказываются подстрекательницами и главными виновницами мифологических и эпических распрей — они нередко более всего переживают за честь рода, не щадя жизней тех, кто этот род представляет. И здесь Гудрун обвиняет своих сыновей в беспечности и бездействии, когда их сестра погибла позорной смертью. Не похожи они на Нифлунгов — Гуннара и Хёгни — те не усидели бы, узнав о гибели сестры.

Сыновья понимают, на что их обрекает мать. Хамдир даже напоминает ей, что не хвалила она Хёгни, когда тот прервал сон Сигурда смертельным ударом. Однажды она уже предала смерти своих сыновей, чтобы отмстить за братьев — теперь пришел их черед. Но лучше им погибнуть в борьбе с Ёрмунрекком, чем терпеть ее укоры.

Со смехом встретила Гудрун это признание — как настоящая валькирия она поднесла им питье в кубках и сама выбрала доспехи для свершения мести.

Но когда Хамдир и Сёрли сказали ей, что не суждено им вернуться и что следует готовить тризну по братьям и сестре, она с плачем села у ворот, от которых отъехали ее дети. Это были не слезы бессильной женщины, а эпический плач — оплакивание злой судьбы. Гудрун вспоминает о трех своих мужьях и о детях, которых пришлось ей самой обезглавить, о гибели последней своей отрады — дочери Сванхильд, о Гуннаре, Хёгни и Сигурде. Подобно Сигрун — безутешной вдове из «Второй песни о Хельги Убийце Хундинга», она призывает мертвого Сигурда прискакать на черном коне за нею из Хель, как он обещал ей на ложе. Плач Гудрун превращается в погребальную песнь.

Братья же отправились навстречу судьбе. Заговоренные доспехи дала им мать — их не могло пробить железо. В «Речах Хамдира», последней героической песни «Старшей Эдды» рассказывается, как на пути они встретили сводного брата Эрпа, и тот попрекнул их, назвав трусами. «А ты, храбрец, чем можешь нам помочь?» — спросил Хамдир. Как рука помогает руке, а нога ноге, ответил Эрп, и ответ показался братьям издевкой. Они расправились с юнцом, но затем Хамдир споткнулся (что было дурным знаком) и удержался рукою. Братья поняли, что Эрп был прав, но было поздно.

Подъезжая к палатам готского конунга, они увидели труп, висящий на виселице — то был несчастный Рандвер.

Дружинники Ёрмунрекка шумно пировали в зале и не слышали грохота копыт. Звук сигнального рога оторвал их от пира. Стража призвала готовиться к битве — прибыли мстители. Захмелевший Ёрмунрекк похвалился, что он свяжет Хамдира и Сёрли тетивами луков, но братья ринулись к престолу конунга, сокрушая на пути его дружинников — ведь копья и мечи не могли поразить их сквозь заговоренные доспехи. Они отсекли убийце сестры руки и ноги, но Ёрмунрекк успел крикнуть дружинникам, чтобы те побили братьев камнями (в «Саге о Вёльсунгах» говорится, будто некий кривой на один глаз муж посоветовал конунгу загнать героев камнями в Хель).

Сёрли успел обратиться к брату с упреком — если бы не его неразумный поступок, Эрп был бы с ними и срубил голову врагу. Дисы вмешались в их судьбу, ответствовал Хамдир, и не следует грызться, уподобляясь волкам.

Мы стойко бились, —
на трупах врагов
мы — как орлы
на сучьях древесных!
Со славой умрем
сегодня иль завтра —
никто не избегнет
норн приговора!

Братья пали, и с ними пресекся род Нифлунгов.

Миф, эпос и история.

Историки и филологи приложили немало сил, чтобы выявить исторические прототипы героев германо-скандинавского эпоса о Нифлунгах-Нибелунгах. Имя Сигурда-Зигфрида, главного героя эпоса, напоминало имя одного из правителей Франкского королевства (и сам Сигурд именовался иногда «вальским» — франкским героем); это был король из династии Меровингов Сигиберт, правивший в VI веке. Меровинги любили давать представителям своего рода «победные» имена, включавшие слово «сиг» (в том числе Сигизмунд — Сигмунд). Его женой была дочь готского короля Брунгильда. Ее распря с женой другого франкского короля Хильперика, его бывшей служанкой Фредегондой, описана в «Истории франков» Григория Турского (VI век): Сигиберт пал жертвой этой распри.

Имена многих исторических героев напоминают имена героев эпоса, но их роли не совпадают с эпическими ролями: Хьяльпрек был воспитателем Сигурда, а не правителем соседнего королевства, Брюнхильд обрекла героя на гибель, но не была его женой.

Еще больше противоречий между эпосом и историей обнаруживает последовательность событий. Франкский Сигиберт жил через столетие после того, как гунны разгромили Бургундское королевство (в 436 г.). Тогда действительно погибли король Гундихарий (Гуннар или Гунтер) со своими родичами. Но Аттила, Божий бич, возглавивший походы гуннов, умер не в результате войны с бургундами, а намного позднее, в 453 году. Готский историк VI века Иордан рассказывает другое предание о гибели Аттилы: гуннский вождь, пресыщенный роскошью и бесчисленными женами, взял в жены девушку невиданной красы по имени Ильдико. Это германское имя, напоминающее имя Хильд, вероятно, сохранилось в эпической памяти германцев, и Кримхильд стала женой Этцеля-Аттилы в «Песни о Нибелунгах» (а Хильдегунда именуется его заложницей в «Вальтарии»), Не сама эта дева с именем валькирии погубила свирепого гунна, но она действительно стала воплощением его судьбы: он умер после чрезмерного питья на брачном пире. Кровь хлынула у него горлом, и слуги обнаружили его мертвым, плавающим на брачном ложе в луже крови, а рядом — дрожащую Ильдико. Лишь в эпосе мстительная Гудрун стала виновницей его смерти.

Остготский король Теодорих Великий — Дитрих Бернский, Тидрек скандинавских саг — не мог быть вассалом Аттилы, так как родился после его смерти (он жил в 454–526 гг.) и сам был удачливым завоевателем, покорившим Италию. Его резиденцией была Верона, почему он и именуется Бернским.

Наконец, Ёрмунрекк — Эрманарих погиб задолго до рождения Аттилы, а не после его смерти, в 375 году, когда орды гуннов только приближались к его Готскому королевству. Тот же Иордан рассказал готскую легенду об участи Эрманариха. Ему были подчинены многие народы Северного Причерноморья, и среди них — народ росомонов, который готский историк именует вероломным. Эрманарих наказал женщину из этого племени по имени Сунильда (и это имя напоминает исландскую Сванхильд) за то, что она покинула своего мужа — короля. Женская измена каралась в те времена смертью, и готский правитель велел привязать ее к диким коням, пустив животных вскачь. Тогда ее братья Сар и Аммий, желая отмстить за сестру, нанесли королю рану, от которой он слег и не мог больше управлять своей державой. Узнав об этом, гунны напали на готов, и Эрманарих умер во время войны, не дожив до гибели своей державы.

Имена исторических героев сохранились в народной эпической памяти, но эпос переиначил и историю, и миф.

Действительно, эпос о Нифлунгах-Нибелунгах начинается с мифологического сюжета: странствующие по земле боги добывают золото, которое становится заклятым. Сигурд и даже Хаген еще связаны с мифом: убийца дракона Фафнира наделяется чудесными свойствами неуязвимости, а Хаген в немецких преданиях («Сага о Тидреке Бернском») именуется иногда сводным братом Гибихунгов — он сын черного альва, поэтому так свиреп и поэтому так привязан к проклятому кладу. Эти черты объединяют всех эпических героев германо-скандинавских преданий, носящих имя Хёгни-Хаген. Все Нифлунги, вкусившие драконовой крови или сердца, и их потомки, вплоть до братьев Сванхильд, отличаются этой свирепостью и неистовостью героических страстей.

Но эта причастность мифологическому миру — миру сверхъестественного — не делает их счастливыми ни в этом мире, ни на том свете. И хотя пиршественная зала Нифлунгов, как и палаты Атли, могут именоваться в эпических песнях «Вальхаллой», погибающие герои не грезят посмертным пиром в чертоге Одина. Потусторонней Вальхаллы для них уже не существует, а главный герой эпоса Сигурд не может даже претендовать на место в чертоге своего собственного предка и покровителя Одина: ведь он не пал смертью эйнхерия на поле боя и не смог соблюсти необходимых для Вальхаллы ритуалов. Его ждет Хель. Но в Хель отправляются и Гуннар с Хёгни: даже казнь, устроенная для Гуннара гуннами, напоминает о жилище Хель — доме, сплетенном из змей. Этим героям не суждено было пасть в битве — врагам они нужны были живыми, чтобы выведать, где спрятан клад Нифлунгов. Их смерть, недостойная Вальхаллы, связана с проклятым золотом; но и в жизни они совершили проступок, который делал для героев недостижимым воинский рай — они были подлыми убийцами Сигурда.

Здесь обнаруживается роковое противоречие в мифологической картине мира: не подвиги и не истинная храбрость героя вознаграждаются в Вальхалле; прежде всего, туда получает доступ тот, кто правильно соблюдает ритуал — заветы Одина — и обычные родовые нормы. Старкад был героем Вальхаллы, но Сигурд относился с ненавистью и презрением к этому полувеликану-берсерку — по преданию, он выбил ему клыки.

Ритуал и всякая обычная норма для эпических героев уже лишена подлинной ценности. Хельги Убийца Хундинга заслужил высших почестей в Вальхалле, но они не приносят ему счастья, это счастье осталось на земле, с его возлюбленной, и сам Один стал ему помехой.

Действия героев эпоса кажутся порой нелепыми до абсурда: Нифлунги и Нибелунги хорошо знают, что их ждет смерть в державе гуннов, но они не только не стремятся избежать судьбы — они делают все, чтобы эта судьба свершилась. Их усилия кажутся чрезмерными — если судьбы избежать невозможно, то зачем произносить клятвы, подтверждающие неотвратимость их решений, и разбивать челн, если известно, что им нельзя будет воспользоваться?

В том то и дело, что верящие в силу судьбы эпические герои стремятся бросить ей вызов единственным возможным для них образом. Они сами идут навстречу судьбе, сознательно выбирают свой путь и тем бросают судьбе вызов.

Герой всегда одинок, он должен принимать решение сам, и эти решения кажутся эгоистичными и даже предательскими по отношению к окружающим героя людям. Но героическая дружба не выдерживает испытаний: Сигурд помогает Гуннару, но тот не может примириться с этими благодеяниями, так как эпический герой не может терпеть рядом с собой другого, более славного подвигами. В этом смысле Сигурд при дворе Гуннара (как и Дитрих Бернский при дворе Этцеля) оказывается почти в таком же ложном положении, в котором пребывал античный Геракл, вынужденный служить трусливому Эфрисфею. Не род и не племя, а индивид становится героем эпоса.

Эпическая трагедия заключается в том, что само служение роду приводит к его гибели. Трагедия Гудрун в том, что она не может мстить за любимого Сигурда, ибо он — из чужого рода: он Вёльсунг, а не Гьюкунг. Но она должна мстить за братьев, и жертвами этой мести должны быть ее дети, ибо они принадлежат к роду убийцы — Атли. Нормы родового строя разрушают сам родовой строй.

Драма Кримхильд — это уже драма знатной дамы рыцарского — феодального — общества. Не род, а семья становится главной ценностью эпохи наряду с новыми связями — феодальными связями вассалов и сеньоров. Братья для Кримхильд теперь не столь близки, как муж: архаический эпический сюжет переворачивается в «Песни о Нибелунгах», и Кримхильд мстит братьям за убитого мужа. Родовые связи ушли в прошлое, и вассалы Этцеля вынуждены сражаться со своими родичами, верные рыцарской — вассальной присяге.

Но что заставляло скальдов и шпильманов слагать эти песни, сюжеты которых способны вызвать содрогание современного читателя? Ответ содержат сами эти песни: бравый шпильман Фолькер поет готовым к бою бургундам; так и норманнские певцы исполняли перед битвой при Гастингсе «Песнь о Роланде». Дело не в том, что отряд храброго Роланда потерпел поражение в Ронсевальском ущелье, — дело в тех подвигах, о которых не забудут потомки.

Конечно, ни у норманнов, ни у немцев не было тех утонченных эстетических представлений, которые выросли из греческой трагедии, и убивающая детей Гудрун не похожа на греческую Медею — ею руководит чувство кровной мести, а не оскорбленное достоинство. Но представления, схожие с античным понятием «катарсис», «очищение» при посредстве страха и сострадания, присутствует в песнях «Эдды». Недаром «Подстрекательство Гудрун» завершается словами:

Пусть у всех ярлов
несчастье пройдет,
пусть жены забудут
печали свои,
когда о горестях
повесть окончится!

Сказания о первых русских князьях: миф и эпос в историческом повествовании.

Мифологический мир не исчезает бесследно вместе с родоплеменным строем, мифы впитываются эпосом и хрониками, и сама всемирная история в Библии начинается с мифов о сотворении мира и человека.

Начало русской истории также связано с библейским повествованием и сказаниями о тех князьях, род которых был призван из-за Варяжского моря. Эти сказания бережно хранили сами князья и их дружинники, ибо в дописьменную эпоху устные предания и выполняли роль истории. Такие рассказы призваны были подтверждать законную власть русских князей до тех пор, пока Нестор-летописец (подобно готскому историку Иордану или франку Григорию Турскому) не записал их в «Повести временных лет», откуда они попали в другие русские летописи и дожили до «Истории» Татищева.

Эти предания, начиная с легенды о призвании трех братьев-варягов, по сюжетам очень напоминают записанные Снорри саги о норвежских королях, история которых тоже началась с прихода трех заморских братьев. Сказания о первых русских князьях называют даже «варяжскими сагами», но это наименование неточно: по стилю они не похожи на саги, и рассказывались они по-русски, ибо варяги быстро перешли на русский — славянский — язык, и только имена князей напоминают об их скандинавском происхождении.

Но писаная история Скандинавии и Руси начиналась с одинаковых сюжетов — сказаний о первых правителях и их странных, а иногда и страшных смертях. В «Начальной русской летописи» ничего не сказано о том, как умерли первые три брата — русские князья: неизвестно ничего и о могилах Рюрика, Синеуса и Трувора (лишь в позднесредневековых русских легендах упоминаются урочища, связанные с городами, где правили эти русские князья). Мы знаем, что могилы правителей — курганы — воплощали историческую память об их Деяниях и о правах на власть той династии, которую правители представляли. Иногда думают даже, что Рюрик, призванный из-за моря, вернулся на родину — недаром его имя совпадает с именем знаменитого во второй половине IX века викинга Рорика Фрисландского. Но, скорее, дело в том, что Нестор составлял летопись в Киеве, и ему были знакомы киевские — южнорусские — реалии; о них и рассказывается в преданиях о первых русских князьях — наследниках легендарного Рюрика.

Смерть вещего Олега и «Сага об Одде Стреле».

В «Повести временных лет» рассказывается, как перед смертью Рюрик передал своего малолетнего наследника Игоря «на руки» — на воспитание — родичу Олегу. Это была обычная норма у правителей раннесредневековых государств: мы помним, как и в «Песни о Нибелунгах» Этцель собирался дать на воспитание шурьям Нибелунгам своего несчастного отпрыска. Скорее всего, Олег также был шурином Рюрика и «уем» Игоря — так по-древнерусски назывался дядя с материнской стороны.

С малолетним княжичем и войском Олег отправляется из своей первой столицы — Новгорода — в Киев, где правят варяги — дружинники Рюрика — Аскольд и Дир. Он хитростью выманивает правителей из киевской крепости на торг, прикидываясь купцом, идущим из варяг в греки. Когда Аскольд и Дир подходят к его ладьям, Олег показывает им законного правителя славян — наследника призванных варяжских князей Игоря — и велит дружинникам убить киевских узурпаторов. Их могилы известны Нестору, и он описывает в летописи их местоположение, подтверждая истинность рассказанного.

Олег же подчиняет себе окрестные славянские племена, собирает войско из варягов — руси и их славянских союзников — и идет на Царьград, Константинополь, столицу Византии. Летопись относит этот поход к 907 году. Цель похода — богатство, золото и драгоценные ткани — паволоки, то, к чему стремились все «варвары». Описание похода обросло легендами: греки заперли цепью вход в пролив Золотой рог, чтобы русские ладьи не смогли подойти к городским стенам. Но Олег велел вынести ладьи на сушу, поставить на колеса и поднять паруса; греки, увидев это чудо — флот, идущий по суше, — согласились выплатить дань. Тогда Олег, показывая свою победу, прибил щит к вратам Царьграда, сам же взял дань золотом на каждую уключину своего корабля; это не случайно — ведь от силы «гребцов», руси, и зависела победа.

Коварные греки приняли с почестями победителя, и поднесли ему невиданные на Руси яства и вино. Но мудрый князь не стал пить вина — он понял, что питье отравлено. Греки еще раз подивились прозорливости князя, а на Руси его стали почитать вещим — провидцем. Недаром его имя было Олег — так по-славянски звучало знакомое нам скандинавское имя Хельги, значившее «Священный», а стало быть, обладающий даром предвидения.

Но не эта дань была настоящей целью русского князя; он заключает с греками мирный договор, и русь получает право жить в Царьграде и торговать там под защитой греческого закона. Воины Олега клянутся соблюдать договор, но в своих клятвах они не поминают Одина и Тора, княжеская дружина — русь — клянется именем Перуна, славянского громовержца (его имя и значит «Гром») и бога побед, славяне же — именем Волоса, скотьего бога и бога богатства. Варяжская русь почитала богов той страны, где она должна была жить. Таковой была вера всех язычников-скандинавов (да и язычников вообще) — боги иных народов считались настоящими богами; приближаясь к чужим землям, норманны-колонисты снимали со штевней своих кораблей изображения драконов, чтобы не оскорбить и не устрашить местных духов.

Но русь — княжеская дружина — не сливалась со славянским войском, недаром они клялись разными богами. Возвращаясь в Киев, Олег велел дать руси богатые паруса из паволок, славянам же — из простой холстины, которую разрывал ветер, и славяне роптали на свою судьбу…

Олег вернулся в Киев во славе, и все почитали его вещим, не зная, какая судьба ждет этого удачливого князя. Да и сам князь, казалось, забыл о своей судьбе, а она некогда — еще до похода на греков — была предсказана ему языческими жрецами и прорицателями — волхвами. Князь должен был принять смерть от любимого коня. Олег был язычником и верил прорицаниям, поэтому он велел отправить коня пастись на вольные пастбища. После похода он вспомнил о любимом скакуне, и пастухи сказали, что конь его умер. Тогда князь посмеялся над волхвами — их прорицания оказались ложными: конь умер, а князь жив. Торжествуя, он поехал посмотреть на его кости, увидел череп и стал на него ногой. Тогда из черепа выползла змея и ужалила князя в ногу. Олег разболелся и умер, и курган был насыпан над его могилой в Киеве.

Нестор-летописец, христианский монах, записал эту легенду в летописи, потому что хотел показать всем читателям: языческий князь не мог быть вещим, ведь он не мог предвидеть даже собственной судьбы. Но ученые, занимающиеся древнерусским язычеством, обратили внимание на другое: конский череп, равно как и сам конь, и змея — хтоническое животное, символ смерти, связаны с культом Волоса, скотьего бога, бога преисподней и хранящегося там богатства. Вещий Олег был поклонником Перуна, и Волос отмстил ему. Может быть, смерть Олега вовсе не была мифологической, и ом погиб, собирая дань у поклонявшихся Волосу славян, и те приписали смерть князя мести своего бога…

О такой мести повествует исландская «Сага об Эгиле»: ее герой, знаменитый скальд Эгиль, был из знатного рода, который враждовал с норвежским конунгом Эйриком Кровавая Секира. Эгиль должен был оставить родовые земли в Норвегии, но, покидая страну, он произнес нид — заклятье против своих врагов. Скальд взял жердь орешника, насадил на нее лошадиный череп и забрался с ней на скалистый мыс. Он повернул череп в сторону Норвегии и послал проклятье духам страны — дисам, чтобы они не находили покоя, пока не изгонят конунга и его жены из Норвегии. Потом Эгиль воткнул жердь в землю и вырезал на ней магические руны.

Название славянских жрецов — волхвов, предсказавших смерть вещему Олегу, родственно имени скотьего бога Волоса (или Велеса); но это название родственно также и скандинавскому наименованию провидицы — вёльва. Когда-то, в глубокой древности, родственные индоевропейские народы одинаково обозначали своих жрецов-провидцев, чье сверхъестественное знание было причастно тайнам преисподней. Еще одна исландская сага содержит рассказ о прорицании, совпадающий с легендой о вещем Олеге.

В «Саге об Одде Стреле» (или Орваре-Одде), которая относится к сагам о древних временах, рассказывается о могучем герое, он (как и многие герои саг и эпоса) с детства проявлял строптивый нрав, больше доверял своим силам и силе своего оружия, чем жертвоприношениям. Таких людей было немало в эпоху викингов, да и сам Один в «Речах Высокого» советовал не жертвовать без меры. Больше всего Одд славился умением изготавливать стрелы и стрелять из лука (за что и получил свое прозвище); отец подарил ему три волшебных стрелы, которые, поразив цель, возвращались к хозяину.

В те времена провидицы-вёльвы бродили из дома в дом и кормились там, совершая прорицания. Но Одд не поднялся со своего ложа, чтобы встретить вёльву, и даже пригрозил ей палкой, если та осмелится предсказывать его судьбу без согласия героя. Оскорбленная провидица все же предрекла ему долгие годы — он должен был дожить до трехсот лет (таким долголетием отличались только герои саг о древних временах или лживых саг). Он будет странствовать из страны в страну и повсюду прославится, но в конце концов вернется туда, где получил прорицания, и погибнет от змеи, что выползет из черепа коня по имени Факси.

Тогда Одд выводит из конюшни несчастного скакуна, убивает его, заваливает каменными глыбами, а сверху насыпает курган. После этого он действительно совершает множество подвигов в разных странах Восточной Европы, включая и Русь — Гардарики, где стал конунгом (как и вещий Олег), но глубоким старцем возвращается на хутор, где провел детство. Он уже насмехается над давним прорицанием, но тут замечает гигантский конский череп. Не может же это быть череп Факси — говорит он дружинникам и приподнимает его древком копья. Тут из-под черепа выползает змея и жалит героя в ногу. Тот велит дружине нести его к морю; половина мужей пусть готовит каменный гроб и дрова, чтобы сжечь его после смерти, другая половина должна слушать его предсмертную песнь о подвигах. Этой песнью кончается «Сага об Орваре-Одде».

Но со смертью Олега не кончаются сказания о первых русских князьях; не менее странной была смерть воспитанника Олега князя Игоря.

Игорь — князь-волк.

Наследник вещего Олега стал продолжателем его деяний — он подчинял себе славянские племена, в том числе древлян, которых Нестор описывает как дикое племя, живущее в лесах «зверинским образом». Совершил Игорь и поход на Царьград. Но этот поход не был таким успешным, как победоносное предприятие Олега. И договор с греками, заключенный Игорем в 944 году, не был таким выгодным, как договор Олега.

Дружинники Игоря — русь — так же клялись перед идолом Перуна, но часть дружины уже ходила на присягу в церковь Ильи в Царьграде. Обещая соблюдать мир с греками, русские дружинники произносили знакомое нам заклятье: нарушивший мир будет поражен собственным оружием. Так и униженный Хаконом ярлом скальд произнес нид, после которого оружие сорвалось со стен ярловой палаты и стало разить его дружинников.

Но дружину Игоря заботило другое — она вернулась из похода, не приобретши тех богатств, о которых рассказывали легенды, связанные с именем вещего Олега. Чтобы утолить алчность дружины, Игорь отправился за данью к древлянам. Князь уже долго кормился в их земле и дважды собрал дань, но ему было мало. Древляне прислали послов к князю с напоминанием, что он уже взял все, что ему полагалось. Но Игорь, распустив большую часть дружины по домам, с малой дружиной решил собрать еще дани. Тогда древляне поднялись с оружием и напали на князя. Греческий историк рассказывает, как они казнили захваченного в плен Игоря: его привязали к двум согнутым деревьям и, отпустив их, разорвали князя на части.

Затем восставшие отправили послов в Киев к вдове Игоря княгине Ольге; ее скандинавское имя означало то же, что и имя Олега — «Священная, Вещая», и эта дама во многом оправдала свое прозвание. Послы обратились к ней со словами: «Мы убили русского, князя, потому что он, как волк, похищал и грабил наше имение. Наши же князья — добрые пастыри, они распасли Древлянскую землю. Пойди замуж за нашего князя».

Для современного читателя кажется диким это предложение. Но Ольга, хотя и строила коварные замыслы, не подала виду, что это предложение для нее оскорбительно. «Моего мужа уже не воскресить», — сказала она, и велела древлянам готовить сватов.

Вспомним, что древляне жили племенным строем, и по племенным обычаям должны были возместить русской княгине нанесенный ущерб. Они не считали себя подлыми убийцами — ведь они сами заявили о том, что казнили Игоря. И эта казнь произошла после своеобразного судебного разбирательства, когда древляне постановили что Игорь — незаконный князь, а волк — преступник. Мы помним, что волком именовался изгой — живущий в лесу, вне человеческого общества (в волчьих шкурах скрывались в лесу лелеющие месть Вёльсунги). Волками становились и берсерки — неистовые воины, сражающиеся без правил грабители.

Но иным представление о праве было у киевской княгини Ольги. Она лишь прикидывается, что следует племенным обычаям. Древлянам же говорит, чтобы наутро явились к ней с почестями. Когда она пришлет за ними к их ладье, пусть скажут ее людям, что не желают идти ни пешком, ни на конях, но их должно нести на княж двор прямо в ладье. Сама же княгиня велит тем временем копать глубокую яму возле ее теремного двора. Когда киевляне пришли к древлянским сватам и сказали, что княгиня зовет их на великую честь, те заставили жителей Киева нести их в ладье, и горожане стенали, притворно сетуя на свою неволю. Но когда гордых послов низринули в яму, Ольга подошла к ним и спросила, довольно ли с них чести. Те отвечали, что хуже им, чем было Игорю принимать смерть. Ольга же велела закопать их живыми.

Но княгиня не насытилась местью и послала в Древлянскую землю. Она потребовала к себе следующего посольства, иначе не пустят ее киевляне за древлянского князя. И снова древляне отправляют своих лучших мужей к киевской княгине. Ольга же велела истопить баню, и когда древлянские сваты отправились мыться, заперла двери и сожгла их в бане.

Княгиня же вновь послала к древлянам и приказала им сварить меду, чтобы она могла прийти и справить тризну по Игорю. Древляне приготовили много питья — они знали русский поминальный обычай. Ольга пришла с малой дружиной и плакала у могилы Игоря в Древлянской земле. Тут древляне заподозрили недоброе и спросили, где сваты, которых они посылали прежде. «Идут с дружиной моего мужа», — спокойно отвечала Ольга. Древляне тоже успокоились и перепились на поминках. Тогда княгиня приказала своим отрокам-дружинникам перебить древлян — так погибло пять тысяч человек.

Ольга же вернулась в Киев и собрала там войско: малолетний сын Игоря Святослав со своим дядькой и воеводой сопровождали княгиню в походе на древлян. Святослав начал битву, бросив копье в сторону врагов — так посвящали противников в жертву богу войны. Но князь был еще слаб, и копье упало у ног коня. Русская дружина ринулась на древлян, те были разбиты и заперлись в своем городе Искоростене. Тут их ждала последняя месть Ольги. И осажденные, и осаждавшие изнемогали от войны, и Ольга обратилась к древлянам с притворной речью. Она уже трижды отмстила за мужа, теперь княгине нужна лишь малая дань. Она просит у древлян лишь по три голубя да по три воробья от каждого двора — ведь больше имущества у осажденных и нет. Древляне порадовались малой дани, но Ольга велела раздать птиц воинам и привязать к каждой горящую ветошь. Птицы полетели к знакомым крышам, и Искоростень запылал.

Так Ольга отмстила за мужа и покорила древлян, возложив на них тяжкую дань. Государственное право приходило на смену племенному. Но летописные легенды о мести Ольги напоминают нам сюжеты архаического эпоса — по своему неистовству месть Ольги не уступает мести Гудрун, хотя направлена эта месть против подвластного племени, а не чужого рода. Ольга использует для отмщения знакомые нам погребальные ритуалы — погребение в ладье и тризну, а также сожжение врагов, правда, не в пиршественной палате, а в бане.

Эпос и история сливаются в деяниях тех героев, что жили в эпоху гибели родоплеменного строя. Исторические деятели могли вести себя как герои эпоса. Снорри рассказывает об одной шведской королеве — младшей современнице Ольги (она жила во второй половине X века), которая поступила так же сурово со сватающимися женихами. Это упомянутая нами Сигрид. Как и Ольга на Руси, Сигрид была вдовой и владелицей многих земель, она гордилась своим могуществом и слыла провидицей (свойство, необходимое не только для богов, но и для правителей). И вот в усадьбу к ней являются женихи — один из областных норвежских конунгов и конунг из Гардарики (мы можем догадываться, что это — один из двенадцати летописных сыновей Владимира Святославича, крестителя Руси). Сигрид принимает их с почестями и размещает вместе с дружинами в одном большом доме. Когда началось пиршество, — конунги и их дружинники — в том числе и стража, которую они не забыли оставить у дверей — напились допьяна. Тогда Сигрид велела поджечь дом, а тех, кто выберется из пламени, рубить мечами. Королева сказала, что так она хочет отучить мелких конунгов приставать к ней со сватовством. С тех пор она звалась Сигрид Гордая.

Русская княгиня Ольга, расправившись со сватами и убийцами Игоря, воздала мужу необходимые языческие почести и совершила месть по языческим обрядам. Но после этого она отправилась в Царьград и приняла крещение: язычество не могло избавить княгиню от межплеменных конфликтов, ей нужна была новая религия и новый закон.

Зато сын Игоря и Ольги Святослав, первый русский князь, носивший славянское имя, мечтал о прежних воинских подвигах. Его дружина вторглась на Балканы и угрожала самому Царьграду. Там, на Дунае, где некогда была держава «божьего бича Аттилы», русский князь хотел утвердить центр своей земли. Разбитый греками, он подписал в 971 году договор о капитуляции и вынужден был отступить на Русь. Странную ошибку допустил этот могучий воитель, возвращаясь в нелюбимую им столицу. Он не послушал старого воеводу, который убеждал его не идти в ладьях по Днепру, ибо там, на порогах, в засаде сидят подкупленные греками печенеги. Святослав пошел прямо на встречу гибели. Он был убит в засаде, и печенежский хан велел сделать из его черепа чашу, похваляясь на пирах своим подвигом. Мы можем догадаться, что толкнуло Святослава на неразумный с точки зрения обычной нормы поступок: князь-воин не мог вынести позора поражения и должен был пасть в битве. Святослав заслужил Вальхаллу. Но оставленная им страна погрузилась в братоубийственные распри. Потусторонним ценностям Вальхаллы и на Руси, и в Скандинавии, наступал конец: новым государствам и их правителям нужны были другие ценности и другая религия.

Гибель богов. Прорицание провидицы. «Добро и зло». В мире языческой мифологии.

Скандинавская мифология пронизана предчувствием и даже провидением конца света. Верховный бог Один торопится собрать свою дружину эйнхериев, и герои саг сетуют на судьбу своих близких, призванных в Вальхаллу. Когда старый Квельдульв, герой «Саги об Эгиле», поклонник Одина, носивший «волчье» имя (оно значило «Вечерний волк») и сам способный превращаться в волка (наподобие Вёльсунгов), узнал о смерти сына Торольва, он сказал вису:

Торольв пал, я знаю.
Как сурова норна!
Он в дружину Одина
слишком рано позван.
Старость-великанша
Сил меня лишила:
Трудно отомстить мне,
Хоть и жажду мести.

Эти несколько строк содержат в себе всю драму традиционного общества, еще не мыслящего себе иных ценностей, кроме мифологических, но уже не способного целиком их принимать, равно как и выполнять традиционные нормы. Старый воин-скальд, напоминавший настоящего берсерка, слег в постель не только потому, что старость победила его, как старуха Элли победила самого Тора, заставив его пасть на одно колено. Квельдульв чувствовал бессилие потому, что его сын пал в битве с самим Харальдом Прекрасноволосым, могущественным объединителем Норвегии. Кровная месть — месть правителю государства — стала невозможной. Внук Квельдульва скальд Эгиль, продолжавший враждовать с родом конунга Харальда, мог произнести нид против его наследника конунга Эйрика, но когда попал в руки могущественного врага, вынужден был сочинить для него хвалебную песнь — «Выкуп головы». Время героев и богов уходило.

«Рагнарёк» — «Судьба. богов» или «Гибель богов» — должна была наступить тогда, когда станут нарушаться все родовые нормы. Вёльва прорицает, что тогда.

Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут мечи,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.

Мы узнаем этот «век мечей и секир» — это эпический век, век проклятого богатства, из-за которого люди не щадят друг друга и даже братья идут на убийство. Но в этих распрях повинен сам Один, тот, который должен охранять традиционный мир, Асгард и Мидгард. Более того, этот бог сам виновен в тех преступлениях, за которые простые люди принуждены отправляться в преисподнюю — Хель. Он похваляется в облике Харбарда, что соблазнял жен и девиц, он — зачинатель распрей и нарушитель клятв. В сагах и скальдических стихах Один все чаще именуется коварным богом, недостойным доверия, а стало быть, и веры. В этом — драма скандинавского язычества, и это делает обреченными попытки Одина защитить свой Асгард от полчищ злобных мертвецов и чудовищ в решающий день, когда наступит Рагнарёк. В этом мире властвует судьба, и преодолеть силу судьбы могут лишь славные деяния героев, превышающие все человеческие нормы. Героини эпоса все более уподобляются валькириям — женщины в героических песнях не продолжательницы рода, а его разрушительницы. В этом мире нет места для различения добра и зла — добрый бог Бальдр и славный герой Сигурд обречены томиться в преисподней — Хель. Рок тяготеет над богами.

Поэтому верховный ас пристально вглядывается единственным глазом во все миры, сидя на своем престоле в Вальхалле: Бальдр уже погиб и пребывает в Хель, а Локи и его порождение Фенрир рвутся из пут, и земля содрогается от их рывков. Скоро порвутся все цепи и оковы, сдерживающие чудовищ хаоса. Остается ждать страшного знака, когда волк Фенрир освободится, он сам или гигантский тролль из его рода, обитающий в преисподней, похитит солнце, и наступит непрекращающаяся зима. Еще один волк поглотит месяц. Вырвавшиеся чудовища начнут терзать трупы людей и зальют кровью Асгард. Наконец, Хеймдалль трубит в свой рог Гьяллахорн, возвещая начало битвы богов с чудовищами, и Один спешит прибегнуть к последнему совету — он беседует с черепом Мимира, павшего жертвой еще первой войны — войны асов и ванов.

Мифы древней Скандинавии

Большой руническим камень из Джеллинга, установленный Харальдом Синезубым, крестившим датчан.

Здесь Христос напоминает скандинавского героя в змеином рву.

Мифы древней Скандинавии

Одна из древнейших норвежских церквей в Боргунде, провинция Согн. Вторая половина XII века.

Ученые предполагают, что сходную архитектуру имели языческие храмы.

Мифы древней Скандинавии

Жилище эпохи викингов с очагом в центре.

Мифы древней Скандинавии

Маленький камень, покрытый руническими надписями, из Тиманса, остров Готланд, Швеция.

В надписи упомянуты Иерусалим и Исландия. Конец XII века.

Ясень Иггдрасиль — мировая ось — дрожит, ибо вырвался Фенрир, связанный в Вальхалле. С востока, из Ётунхейма, заслоняясь гигантским щитом, едет великан Хрюм. Мировой змей Ёрмунганд поворотился в гневе, так что море вышло из берегов, и ползет на сушу, а Локи уже правит рулем корабля Нагльфар, на котором полчища мертвецов. Корабль этот построен из ногтей мертвецов, не сожженных по завету Одина и обретавшихся в Хель — ведь ногти растут и после смерти и часто используются колдунами для черной магии.

Асы собираются на последний тинг, и даже карлики стонут у своих каменных жилищ — всех ждет конец.

Сурт, черный огненный великан, что со своим сверкающим, как солнце, мечом, стоял на страже у ворот огненной страны Муспелльсхейма, едет с юга, и от его жара рушатся горы и мрут великанши, люди же низвергаются в преисподнюю; небо раскалывается на части. Сыны Муспелля — огненной страны — скачут по мосту Биврёст на небо, и мост рушится под огненными всадниками. Вигрид именуется та равнина, где Сурт и его войско встретится с богами в последней битве, но прежде в битву вступят Фенрир, Мировой змей и Локи с полчищами мертвецов и инеистых великанов. Велико это поле боя — сто дневных переходов в каждую сторону.

Петух Золотой гребешок будит эйнхериев для последней битвы, и Один едет на поединок с Фенриром. Бог в золотом шлеме, красивой броне и со своим копьем Гунгнир. Волк уже разинул свою пасть, что верхней челюстью упирается в небо, а нижней — в землю; из глаз и ноздрей рассвирепевшего Волка пышет пламя. Близится гибель радости Фригг — Волк поглощает верховного аса.

Тор не может прийти на помощь Одину. Он вступает в свой последний поединок с Мировым змеем и разит его молотом Мьёлльнир. Но и сам бог, и все вокруг смертельно отравлено ядом чудовища — на девять шагов отступает он от поверженного змея и погибает со славой.

Фрейр выступает против Сурта, но с ним нет меча — он оставлен в Ётунхейме. Бог погибает в поединке с огненным великаном.

Тюр и гигантский пес преисподней Гарм, двойник волка Фенрира, вырвавшийся из пут, которыми он был связан в пещере Гнипахеллир, убивают друг друга. Хеймдалль вновь вступает в бой с Локи (как некогда ему пришлось биться с ним из-за ожерелья Брисингов); он сражает Локи, но и сам падает мертвым от оружия коварного аса.

Лишь Видар успевает отмстить за отца: тут ему пригождается чудесный башмак, сшитый из всех обрезков кожи, что остались от кройки обуви; люди должны выполнять особые обряды с этими обрезками, чтобы помочь асам в последней битве. Видар наступает башмаком на нижнюю челюсть Фенрира и руками разрывает пасть убийцы Одина.

После этого солнце чернеет (это затмение, которое объяснялось в древности тем, что чудовища поглощали светило), земля тонет в море, и звезды срываются с неба. «Питатель жизни» — огонь — превращается в мировой пожар, разожженный Суртом. Он поглощает вселенную — мир гибнет в хаосе, и эта гибель в обратном порядке повторяет космогонию — сотворение космоса из хаоса. Даже Ньёрд должен вернуться к ванам перед концом света: боги вновь разделяются на два рода, как было в начале времен.

Так описывает конец мира вёльва. Но ее пророчество не завершается гибелью мира. Перед вёльвой, пробужденной от могильного сна Одином, возникает новое видение. Она видит, как из моря поднимается новая земля, зеленея, как и прежде. Откуда-то прилетает орел и хочет выловить из волн рыбу. Явление этих животных символично: оно напоминает о явлении голубя с оливковой ветвью библейскому Ною после всемирного потопа. Но в скандинавских мифах орел — птица, которая обитает у вершины мирового (космического) древа: животные неба и моря, верха и низа, означают, что восстанавливаются космические связи.

Тогда на Идавёлль-поле вновь встречаются уцелевшие асы и заводят беседы о могучем «Поясе мира», вспоминают о подвигах и рунах великого бога — Одина. «Пояс мира» — это мировой змей Ёрмунганд, но асы не случайно поминают его первым: ведь, опоясывая мир в мировом океане, он был основой этого мира — опорой космоса. Можем мы представить и содержание божественных бесед — ведь это не праздные воспоминания, а ритуальные диалоги, вроде тех, что сохранили нам песни «Эдды». В этих песнях описывался весь мифологический космос, и беседы богов были одновременно космогоническими гимнами — гимнами нового творения.

Боги отыскали на лугу золотые тавлеи, и тогда вновь наступил золотой век. Хлеба стали колосится без посева, а зло стало благом. Бальдр возвращается вместе со своим невольным убийцей Хёдом из Хель. Они поселяются в жилище богов — чертоге своего отца Одина. Хёнир, древний ас, который вместе с Одином участвовал в творении, гадает о судьбах братьев в небесном жилище по жеребьевым прутьям. Сыновья Одина Видар и Вали оказываются рядом с братьями Бальдром и Хёдом, сыновья Тора Магни и Моди наследуют его молот Мьёлльнир.

В «Речах Вафтруднира» мудрый великан предсказывает Одину, что прежде чем Волк погубит Солнце, дева, воплощающая светило, родит дочь: боги умрут, но новое солнце будет следовать прежней дорогой. В некоей роще Ходдмимир от страшной стужи и жара спрячется и человеческая пара. Это Лив и Ливтрасир («Жизнь» и «Пышущий жизнью»). Они буду питаться росой и выживут после гибели мира. От них произойдет новый человеческий род.

Наконец, вёльве видится сам небесный чертог, сияющий золотом, где в вечном счастье будут пребывать верные дружины. Этот чертог сохранился на тех небесах, что уцелели от мирового пожара, спалившего вселенную, и они именуются Гимле (недаром это имя значит «Защита от огня»). Прежде там обитали светлые альвы. Отблеск Вальхаллы с ее дружиной эйнхериев видится в описании этого чертога, но вёльва пророчит о явлении нового властелина — владыки мира, и так именуют уже христианского бога.

Ученые спорят о том, насколько сильно христианская религия повлияла на представление о возрождении мира после гибели богов. Даже Бальдра сравнивали с христианским Мессией. Но смерть и второе пришествие Бальдра никак не связано с идеей Страшного Суда — абстрактные категории добра и зла остаются чуждыми скандинавской мифологии. Эта мифология до конца верна своей системе ценностей — идее ритуального обмена между мифологическими мирами. Один принес себя в жертву себе самому, чтобы постичь магические тайны иного мира. Бальдр — тоже жертва, которая была принесена в божественном мире миру преисподней и чудовищ; эта жертва и должна была стать залогом будущего возрождения после вселенской катастрофы.

Мифы древней Скандинавии

Церковь в Кинне близ Нордфьорда в епископстве Бергена, Норвегия. XII век.

Язычество и христианство в век саг. Хакон добрый и легенды об Олаве Трюггвасоне.

Поэты, исполнявшие песни «Эдды», и сказители, слагавшие саги, конечно, уже знали о христианстве, а в XI веке, когда христианство победило в Скандинавских странах, они и сами были христианами. Язычники еще упорствовали, и в Исландии рассказывали даже о том, что Тор вызвал на поединок самого Христа, но христианский Бог не ответил на вызов.

Сила языческук. богов была в прошлом — Тор должен был погибнуть вместе с Асгардом, когда наступит Рагнарёк. Но это было время, когда и в христианском мире ждали Страшного Суда — ведь кончилось первое тысячелетие христианской Истории, а тысяча лет — как один день перед лицом христианского Бога.

Христианство стало распространяться у германских народов еще в эпоху Великого переселения народов. В Англии оно победило в VII веке. Хронист Беда Досточтимый, рассказывавший легенду о том, что английские короли возводили свой род к Вотану, описал и то, как они отказались почитать этого бога. Языческие жрецы признали, что верящему в старых богов не на что рассчитывать на том свете. Один из них сам метнул копье в языческий храм, а затем капище было подожжено: со святыней Вотана расправились по завету самого этого бога!

Скандинавские конунги и их дружинники часто принимали крещение на британских островах.

Удивительные памятники эпохи викингов X века сохранились на острове Мэн в Ирландском море. На памятных камнях, которые, по завету Одина, следовало воздвигать в память о выдающихся мужах, были изображены сцены из языческой мифологии — звери, которые стоят у мирового дерева, Волк, поглощающий Одина, и Тор, поражающий молотом Змея. Но центром композиции был христианский символ — крест. Христианство давно распространилось на Британских островах, и поселившиеся там скандинавы ухитрялись сочетать новые верования и символы со старыми — языческими.

Одним из первых, кто стал проповедовать христианство в северных странах, был Хакон, младший сын Харальда Прекрасноволосого и брат Эйрика Кровавая секира. Он сам принял крещение в Англии, где воспитывался при дворе английского короля. Бонды провозгласили его конунгом Норвегии, потому что Хакон вернул им право распоряжаться своими землями, ограниченное Харальдом и его наследником Эйриком. При нем (как при Фрейре) царили урожай и мир, поэтому он именовался Хакон Добрый.

Но конунг хотел, чтобы норвежцы стали христианами, и на тинге призвал их принять новую веру, почитать Христа и новые праздники, не работать в воскресенье.

Этот обычай возмутил бондов: сельские жители, особенно в страду, при сборе урожая, не могли себе помыслить праздность — перерыв в работе. Даже рабы роптали — им нечего будет есть, если они не будут работать.

Один из уважаемых бондов произнес речь на тинге: конунг был избран ими, потому что он вернул им свободу. Теперь же он хочет сделать их рабами нового закона. Но старая вера хорошо служила им и их предкам и в век сожжений, и потом — в век курганов. А ведь предки (такова была основа веры всего родового строя) были гораздо могущественнее нынешних людей. Если конунг будет настаивать на перемене веры, они изберут нового правителя.

Хакон уступил требованиям бондов. Он прибыл на жертвенный пир, где все обильно окроплялось жертвенной кровью и подавалось мясо лошадей — жертвенных животных Фрейра — запретное для христиан. Конунг вынужден был воссесть на престоле и возглавить пир. Когда был налит первый кубок, посвященный Одину, Хакон перекрестил его. Один из пирующих возмутился и спросил, не брезгуёт ли конунг своей обязанностью — участием в жертвенном пире. Но хитроумный советник Хакона сказал, что конунг просто посвятил свой кубок Тору, совершив над ним знак молота Мьёлльнира. Тогда бонды стали требовать, чтобы конунг вкусил конины. По совету преданного ярла конунг лишь раскрыл рот над котлом с жертвенным варевом да и то дышал через платок.

Бонды остались недовольны, когда приблизился йуль, их вожди решили расправиться с христианами. Они перебили священников и сожгли церкви, которые успел построить Хакон, вынудив конунга вернуться к исполнению языческих обрядов.

Тогда в стране появились сыновья Эйрика и Гуннхильд. Хакон всегда побеждал их в битвах, но однажды был сильно изранен и почувствовал приближение смерти. Он завещал Норвегию своим племянникам и дал обет, что если останется в живых, вернется к христианам и искупит свои грехи. Если же ему суждено умереть, пусть похоронят его, как считают нужным.

Хакон умер и был погребен в полном вооружении и лучшей одежде под курганом, но с ним не положили другого добра: совершавшие обряд частично следовали христианскому обычаю. Но скальд Эйвинд сочинил песнь о том, как Хакона встречают в Вальхалле.

В этой песни — «Речах Хакона», говорится, что сам Один — Высокий посылает валькирий Гёндуль и Скёгуль избрать на поле боя достойного из рода Ингви. Угрюмы были лица сражающихся героев, но ждала их Вальхалла. Скёгуль сказала Хакону, что боги призывают его с войском к себе. Конунг попрекает валькирию, что она неправо судила — ведь он достоин победы. «Мы оставили за тобой поле боя, — отвечает шлемоносная дева, — и враг твой повержен». Валькирия собирается скакать к Одину и сообщить ему о прибытии Хакона. Один велит богам Хермоду и Браги встречать героя. Но Хакон не сразу принимает почести — ему не по сердцу нрав Одина. Лишь принимая мед од богов, он смиряется со своей участью, но велит дружине беречь доспехи (ведь главная битва — Рагнарёк — еще впереди). Люди вечно будут славить Хакона — ведь прежде вырвется из оков Фенрир, чем появится на земле равный ему конунг.

Мрут стада,
Умирают родичи,
Пустеют долы и домы,
С тех пор как пришел
К Одину Хакон,
народы многие попраны.

Эта строфа из «Речей Хакона», на первый взгляд, соответствует строфе другой, еще более знаменитой песни — «Речам Высокого»:

Гибнут стада,
родня умирает,
и смертен ты сам;
но знаю одно,
что вечно бессмертно:
умершего слава.

Однако в погребальной песни норвежского конунга слава осталась в предыдущих строфах: песнь кончается ожиданием Фенрира-волка и гибели мира.

Предчувствие конца света сближало христиан и язычников-скандинавов. Один из главных героев королевских саг, норвежский конунг Олав Трюггвасо, живший во второй половине Х века, стал одним из ярых проповедников христианства после того, как ему приснился вещий сон. Его владения в Норвегии были захвачены язычниками, и сам он оказался на Руси — в Гардах (или Гардарики) при дворе князя Владимира. А попал он к князю вот как.

В языческой Руси было много прорицателей (по-русски они звались волхвами), и они сказали князю, что в стране появились неведомые им светлые духи, принадлежащие юному, но благородному человеку. Эти духи именовались в саге об Олаве хамингья, то есть были духами-хранителями. Мудрая жена Владимира Аллогия велела собрать всех жителей страны на тинг и три дня искала того, кому могли при надлежать эти духи. Наконец, по взгляду Олава, она поняла, что юношу ждет славное будущее, и взяла его ко двору (так некогда взгляд Сигурда выдавал его геройские способности).

Олав сопровождал повсюду князя, но не входил с ним в языческое капище и не приносил жертв — он был одним из мужей, веривших лишь в собственные силы и удачу.

И вот однажды во сне его посетило удивительное видение. Он видел огромный камень, по которому он долго взбирался, пока не достиг вершины. Олаву показалось, что он стоит выше облаков, и он увидел красивые места и светлых людей, живущих там. Чудный голос говорил с ним о том, что Олав готов стать божьим человеком, ибо не поклонялся языческим богам. Но ему следует отправиться в Грецию — в Константинополь, ибо там он может узнать имя истинного Бога. Этот Бог избрал его для того, чтобы он смог обратить многие народы в истинную веру.

Настало время Олаву спускаться с камня, и тут он увидел внизу страшные места, полные огня и мучений. И среди принимавших там муки Олав узнает многих, кто поклонялся идолам, и понимает, что те же муки ждут его покровителей Владимира и Аллогию. В ужасе и слезах он пробудился и тут же велел своей дружине собираться в Грецию.

Видение, потрясшее Олава, было ему понятно — как оно было бы понятно любому человеку, знакомому со скандинавскими мифами. Камень, на который он взбирался, напоминал каменный престол — скалу Одина: ведь оттуда можно было видеть все миры — и небеса, и преисподнюю. Даже светлые обитатели чудесных селений на небесах напоминали о светлых альвах скандинавской мифологии. Но адские муки, которые терпели идолопоклонники, заставили Олава обратиться к поискам истинного Бога.

С попутным ветром он прибывает в Грецию. Там он обучается основам христианской веры и принимает предварительное крещение (в православии оно именуется оглашением). Тогда он возвращается на Русь и уговаривает князя Владимира и княгиню принять христианство.

Так рассказывает исландская «Сага об Олаве Трюггвасоне». На Руси сохранилось свое предание о крещении, записанное Нестором-летописцем. Там князь Владимир действительно сначала приносит жертвы деревянным богам, поставленным им на киевском холме. Но деревянные боги не дают мира ни внутри Руси, ни с соседями. Князь выбирает другую — истинную веру и принимает христианство из Греции — Византии. Но решение приходит к нему после того, как греческий проповедник показывает ему некую «запону» — шитую икону с изображением Страшного Суда, и Владимир хочет быть с теми, кто оказался в раю, но не с теми, кто терпит адские муки…

Олаву же суждено было вернуться в Норвегию и сразиться с Хаконом ярлом, восстановившем в стране языческие обряды. Удача оставила Хакона, ибо норвежские бонды восстали против него. Ярл спрятался от войскабондов в свинарнике, и сопровождавший его трусливый раб убил его во сне. Эта позорная смерть в хлеву предвещала конец языческому правлению в Норвегии. Олав, потомок Харальда Прекрасноволосого, был провозглашен конунгом.

Олав с дружиной ездил по стране и не только кормился у норвежских бондов — он заставлял их принимать крещение и разрушал капища. Это он видел, как крестьяне поклонялись фаллическому символу — Вёльси. Но, по сагам, его посещали и более чудные видения.

Олав является на некий остров, где сражаются два воина. Оба они разрубают друг друга мечами до пояса, и вновь поднимаются для поединка, а некая дева следит за ними из рощи. Мы узнали Хильд, что смотрит, как бьются Хёгни и Хедин. Но воин Олава вмешивается в их сражение и убивает обоих — на этом кончается вечная битва. Христианский конунг покончил с мифом Вальхаллы.

По приказу Олава все, кто занимался колдовством, должны были покинуть Норвегию. Но Олав оставался средневековым правителем и следовал не только новому христианскому закону, но и старым обычаям. В области Тунберг он созвал тинг и велел собраться там всем колдунам и чародеям. Конунг пригласил их в роскошно убранные палаты, где устроил пир; когда колдуны захмелели, Олав велел поджечь дом, так что все, кто там был, сгорели. Лишь один, самый сведущий в колдовстве, успел выбраться и обещал всячески вредить конунгу. Его звали Эйвинд Болото, и само прозвание должно было свидетельствовать о том, что он знается с нечистой силой.

Тем временем наступила весна, и конунг с дружиной готовился к пасхальному пиру. Тогда-то Эйвинд и набрал целый боевой корабль колдунов и волхвов и приплыли к хутору, где остановился Олав. Эйвинд и его спутники принялись колдовать и наколдовали себе шлемы невидимки и густой туман, чтобы незаметно подкрасться к конунгу (вспомним о колдовском плаще и тумане альвов-Нибелунгов). Но случилось чудо — на Пасху колдовство возымело обратную силу, и зрения лишились сами колдуны. Они были схвачены людьми Олава, и конунг велел, чтобы их отвезли на островок, который заливает во время прибоя — он не мог сам казнить врагов в святой день. Там Эйвинд и его чародеи погибли, а островок так и прозвался — Островом Колдунов.

Олав знал, что одним насилием не переменить традиционных обычаев. Поэтому на тингах он убеждал бондов принять новую веру. Как и положено на тинге — народном собрании — от бондов должен был выступать славящийся красноречием оратор. Такой оратор держал речь перед Хаконом Добрым, и бонды тогда отстояли веру предков. Но когда тинг созвал Олав, произошло чудо: на говорящего напали кашель и удушье. Так случилось и со вторым защитником старой веры. Для людей, у которых слово и речь имели на тенге не только юридическое, но и магическое значение, это чудо означало правоту конунга. Он победил в споре бондов — как некогда Один побеждал великанов, соревнуясь с ними в мудрости. Те согласились принять крещение.

Однажды упорствующему язычнику удалось обмануть конунга. Он привел Олава в храм Тора в Трандхейме, где посреди своего святилища бог восседал на своей повозке. В нее были запряжены козлы, и вся статуя была роскошно убрана. К рогам козлов была привязана веревка, сплетенная из серебряных нитей. И повозка и козлы были поставлены на колеса. Провожатый предложил конунгу потянуть за веревку, и статуя сдвинулась с места. Тут хитроумный язычник и сказал Олаву, что тот совершил поклонение Тору. Конечно, конунг пришел в ярость и сам разломал искусное сооружение; его воины расправились с прочими идолами.

Не одни язычники и колдуны грозили конунгу-христианину и его дружине. Однажды зимой конунг ездил по пирам, и в одном из хуторов веселье продолжалось до ночи. Когда пора было отправляться спать, конунг предупредил своих людей, чтобы ночью они не выходили по одному даже в отхожее место — эта ночь была опасна. Мы можем догадаться, что речь идет о времени Святок, которое у скандинавов язычников называлось йуль. Нечистая сила была опасна в эти ночи — отворялись врата преисподней, по небесам неслась «Дикая охота», альвы и мертвецы приходили к жилищам людей.

Мифы древней Скандинавии

Четыре капители из церкви в Нидаросе (Трондхейме), Норвегия. Первая половина XII века.

Мифы древней Скандинавии

Настенный ковер из Балдишола, Норвегия. Около 1200 года. Символическое изображение месяцев (апрель и май) в виде воинов.

Мифы древней Скандинавии

Рунический камень из Морбю, провинция Упланд, Швеция. XI век.

Камень установлен в честь женщины по имени Гиллауг. На нем изображен Мировой змей, но центром композиции является христианский символ-крест.

С Олавом был исландец по имени Торстейн. Он проснулся среди ночи, но лежавший рядом дружинник спал так крепко, что исландец не стал его будить. Он отправился в нужник и увидел, что на крайнем сиденье появился некто, хорошо знакомый каждому исландцу по сагам и рассказам-быличкам. Это был выходец с того света, бродячий покойник.

Торстейн был не робкого десятка, да и эти «живые мертвецы» не считались тогда редкостью, и исландец начал с того, с чего положено было начинать, встречая незнакомца, спросил, кто он.

Мертвец ответил, что его зовут Торкель Тощий, и он погиб вместе в Харальдом Боевым Клыком — конунгом древних времен. На вопрос, откуда он взялся, Торкель ответил, что явился прямо из Хель.

Торстейн должен был продолжать разговор, чтобы протянуть время и как-то отделаться от нечистой силы. Он и спросил, что происходит в преисподней и кто терпит там самую терпимую и самую худшую муку.

Тут мы начинаем понимать, что речь идет уже о христианском аде. И Торкель говорит, что меньше всего достается самому Сигурду Убийце Фафнира — он топит печь, в которой горят грешники.

«Кто же терпит наихудшую из мук?» — спрашивает Торстейн. Оказывается, это Старкад. Он вопит так, что даже бесам не дает покоя. «Что же это за мука, если даже гигант Старкад не может ее терпеть?» — «Он по щиколотки в огне», — объясняет Торкель. «Не такая уж это великая мука для такого героя», — говорит Торстейн. Но тут выясняется, что из огня у Старкада торчат одни лишь ступни.

Мы видим, что в этой быличке герои Одина оказываются, в лучшем случае, бесами, которым приходится мучить грешников в аду — к ним относится сам Сигурд и собеседник нашего исландца — Торкель.

Между этими разговорами, однако, выходец из преисподней подсаживался все ближе и ближе к Торстейну, и тому не миновать было лап нечистой силы, если бы не его находчивость.

Торстейн попросил нечистого крикнуть так, как вопит Старкад. Тут нечистый завопил, и у исландца перехватило дыхание от страха. Однако он превозмог ужас и спросил, самым ли громким криком кричал нечистый. Тот сказал, что это еще самый слабый крик — так вопят они, мелкие бесы. Исландец же потребовал, чтобы черт завопил во всю мощь. Тот исполнил просьбу собеседника, и на третий раз, когда Торстейн уже был готов лишиться чувств от вопля, а нечистый совсем приблизился к исландцу, зазвонил церковный колокол.

Мы помним, как Тор обманул другого выходца из преисподней — черного альва Альвиса, задержав его разговорами до утра, так что тот окаменел под первым лучом солнца. Тора интересовали в этом диалоге тайны мироздания, Торстейна (носившего, впрочем, как и бес Торкель, имя громовержца) — адские муки. Его спас церковный колокол, зовущий к заутрене. Бес, услышав его звон, провалился сквозь землю, и долго слышен был гул его падения в преисподнюю.

Наутро, после церковной службы, конунг был суров и спросил, не нарушал ли кто-нибудь его запрета. Торстейн бросился ему в ноги, признавшись в своем проступке. Конунг сказал, что все исландцы славятся своей строптивостью, но простил Торстейна. Однако он спросил исландца, зачем тот заставлял беса вопить так страшно. Торстейн сознался, что хотел этими криками разбудить конунга, чтобы тот спас его от нечистого. Олав сказал, что так оно и случилось, — он проснулся и принялся звонить в колокол; сильно ли испугался Торстейн, слушая вопли черта?

Тут находчивый исландец ответил, что не знает, что такое испуг. У него пошел лишь мороз по коже. «Что ж, — ответил конунг, — тогда ты и будешь именоваться впредь Торстейн-Мороз-по-коже». И в придачу к прозвищу, как положено, конунг дал Торстейну меч. Тот стал преданным дружинником конунга и погиб вместе с ним на его корабле Длинный Дракон.

Христианство постепенно вытесняло язычество в представлениях скандинавов о сверхъестественном, добре и зле, и наказаниях на том свете. Незавидная загробная участь героев Одина, и рассказы о бесе Торкеле, что боится церковного колокола и проваливается сквозь нужник в преисподнюю, снижало героические образы эйнхериев. Но многие древние обычаи сохранились; сохранилось и название новогодних праздников, йуль, которое стало означать Рождество. Однако скандинавы продолжали верить (как и прочие народы Европы), что в новогодних бурях проносятся полчища нечистой силы, и Один скачет во главе своей «Дикой охоты», окруженный ведьмами и колдунами.

К конунгу Олаву являлись персонажи, гораздо более серьезные, чем мелкий бес, пугавший его дружинника в отхожем месте.

Одна из «прядей» об исландцах рассказывает, как к конунгу пришел могучего вида старик, назвавшийся Гестом (это имя значит «гость», «незнакомец»). Когда все дружинники улеглись спать, осенивши себя крестным знамением, гость последовал их примеру, но конунг чувствовал что-то неладное и не уснул сразу. Он увидел, как некий альв проник в палату, хотя двери были на запоре, и стал обходить спящих; выходец из преисподней подошел, наконец, к спящему с краю старику-гостю, но и здесь не смог сделать ничего худого, сказавши, что повсюду крепкие запоры. Для черного альва не существовало запоров — ведь он мог пройти и сквозь камень, но нечистый дух не мог навредить спящим, ибо их охраняло крестное знамение.

Но конунг заметил, что альв помедлил у спящего гостя, и спросил Геста, христианин ли он или язычник. Гест признался, что в давние времена в земле саксов он принял предварительное крещение (оглашение). Гость показал Олаву золотое украшение седла, которое принадлежало самому Сигурду Убийце Фафнира. Конунг спросил, как драгоценность попала к старику, и тот поведал, что был слугой Сигурда.

Гость оказался великим скальдом и рассказал Олаву о подвигах Сигурда (в том числе и о его встрече со Старкадом), смерти Сигурда от рук побратимов, о Брюнхильд и о Гуннаре в змеином рву. Рассказал он и о том, как получил талант скальда. Он родился в доме знатных родителей, и три норны явились на пир, но одной из них не хватило места. Вещие жены предрекли младенцу славу героя и великого скальда, но разгневанная старшая провидица сказала, что жизнь его закончится тогда, когда догорит свеча, зажженная в его изголовье. Свечу немедленно задули, и герой, прозванный Норна-Гестом, уже триста лет бродил по свету, прославляя подвиги героев Одина, служил пяти конунгам, пока не прослышал об Олаве и его вере в Белого Христа.

Конунг крестил его полным крещением и возжег, как положено свечу, что Норна-Гест носил с собой. Когда свеча догорела, старый скальд испустил дух: судьба его, предреченная языческой норной, свершилась, но душа была спасена.

Но не только за спасением души являлись к конунгу Олаву гости.

Однажды к нему явился человек, очень старый и очень красноречивый — ему известно было обо всех странах. Он носил шляпу с широкими полями и был крив на один глаз. Конунгу очень понравилось беседовать с ним, и они засиделись до ночи. Олав спросил не знает ли он, кем был Эгвальд, имя которого сохранил хутор, где гостил конунг. Старик рассказал, что это был воинственный конунг и поклонялся он некоей корове, которую брал с собой в походы. Саги о древних временах рассказывают, что корова Аудумла, появившаяся в начале времен, могла своим ревом разгонять целые армии — наверное, о ней вел речь гость-сказитель. Сам конунг пал в битве и погребен недалеко от своей усадьбы, и корова была похоронена поблизости.

Много чудесных историй о древних временах рассказывал старик, и конунг заслушался так, что сам епископ должен был напомнить ему о времени вечерней молитвы и отхода ко сну. Олав улегся в постель, но гость присел рядом и продолжал свои речи. Епископ вновь напомнил о том, что пора почивать. Тогда конунг заснул, а гость исчез.

Наутро Олав спросил, где старик сказитель, но его нигде не нашли. Лишь повара рассказали, что он приходил к ним, когда те готовили для конунга, и сказал, что они варят плохое мясо: он дал два куска хорошей говядины (не зря гость рассказывал о почитании священной коровы) и велел добавить их в котел.

Тогда конунг приказал выбросить все приготовленное. Он понял, что старик хотел заставить его вкусить жертвенного мяса и вернуться к идолопоклонству. Это был не человек, а Один, в которого долго верили язычники, сказал конунг. Но Одину не удастся перехитрить меня.

Одину не удалось перехитрить конунга-христианина. Но ему суждено было пасть в битве славной смертью, почти как герою Одина. И деяния, которые он совершил, напоминают, скорее, деяния эпического героя, чем христианского подвижника.

Разоряя капища, конунг брал те богатства, что хранились там, и снимал украшения с идолов. Он решил однажды посвататься к могущественной правительнице в соседней Швеции. Это была Сигрид Гордая, сурово расправившаяся с женихами, которых считала себе неровней. Олав стал могучим конунгом, и Сигрид благосклонно приняла его сватовство и традиционный обручальный дар — золотое кольцо, что конунг взял в одном из капищ. Тут кузнецы Сигрид взяли это кольцо, и оказалось, что внутри оно из меди (сам Один учил не жертвовать без меры). Сигрид была разгневана, сказавши, что Олав обманет ее и в другой раз. Но когда Олав явился в Швецию, она согласилась на встречу. Конунг сказал, что его невеста должна принять правую веру. Но Сигрид ответила, что не собирается менять веру своих предков. Олав не был обучен куртуазным рыцарским манерам — скорее, он был викингом, умел одинаково хорошо рубить обеими руками и метать два копья сразу. И конунг ударил гордячку перчаткой по лицу. То был роковой для конунга удар. «Это может привести к твоей смерти», — сказала Сигрид. На том они расстались.

Олаву не везло с женитьбой. Он явился к одному из капищ, где язычники упорствовали в жертвоприношениях и требовали, чтобы конунг не нарушал их обычаев. Конунг вошел в капище, но вместо того, чтобы поклониться стоящим там идолам, ударил своим жезлом разукрашенный истукан Тора, так что тот упал. Дружинники конунга ниспровергли прочих кумиров и убили годи, что руководил жертвоприношениями. Так Олав показал язычникам, что их боги бессильны, — эти обрубки дерева не могут постоять за себя и своих жрецов. (О том, как дружинник Олава Гуннар изображал из себя Фрейра, мы рассказывали в начале книги).

Конунг же предложил выкуп родичам жреца и обещал жениться на его дочери Гудрун. Но невеста оправдала свое эпическое имя — в первую брачную ночь она достала кинжал и хотела убить Олава. Конунг вынужден был расстаться с невестой, верной родовым обычаям кровной мести.

Наконец он все же женился на Тюри, сестре датского конунга Свейна, но брак был совершен без согласия датчанина. Сам же Свейн женился на Сигрид Гордой, и та стада подстрекать мужа против оскорбившего ее Олава. Тогда огромный флот датчан, шведов и бежавших из Норвегии от Олава ярлов выступил против норвежского конунга. Олав бился на носу своего корабля — Длинного Дракона — но когда понял, что ему не одолеть врагов, прыгнул в морскую пучину и исчез там. Это было в 1000 году, после того, как была крещена Исландия.

Последнее явление Одина.

Сыновья закоренелого язычника Хакона ярла унаследовали Норвегию. Они приняли христианство, но не понуждали прочих следовать их закону. В Норвегии наступил мир, пока очередной конунг-викинг не заявил своих претензий на норвежский престол. Его тоже звали Олав, он был сыном Харальда и потомком Харальда Прекрасноволосого, и его деяния во многом повторяли деяния его тезки. Он был не менее рьяным проповедником христианства и уничтожал последние оплоты упорствующего язычества. Об Олаве Харальдсоне рассказывали многие саги.

В те времена язычники верили, что предок может возродиться в потомке, носящем его имя. Говорили даже, что Олав Харальдсон — это возродившийся Олав Гейрстадальв; он действительно был назван в честь этого своего предка и даже получил в наследство меч и кольцо, добытые из кургана Олава. Но когда конунга, проезжавшего мимо кургана его предка, спросили, не был ли сам Олав похоронен там, он с гневом отрицал то, что было главным для эпохи родового строя: телесное — кровное единство рода, предков и потом; ков. Он говорил, что его душа не может иметь двух тел, ни ныне, ни в день Страшного Суда и воскресения из мертвых.

К этому ревнителю христианской веры и пожаловал однажды бородатый старик, назвавшийся просто Гостем — Гестом. Поведение его было вызывающим, а одет был он странно, и надвинутый капюшон не позволял разглядеть его лица. Его облик насторожил конунга, но речи старика были так завораживающи, что перед сном Олав велел ему приблизиться к его постели и потешить своими рассказами.

Гест принялся рассказывать и вел речи о подвигах конунгов древних времен. Наконец он спросил у Олава, кем из древних конунгов хотел бы тот быть, если бы у него было право выбора. «Я не хотел бы быть никем из язычников, будь то конунг или простолюдин», — отвечал Олав. Тогда Гест уточнил вопрос — на кого хотел бы походить Олав? «Я хотел бы более всего походить на благородного Хрольва Жердинку, но сохранял бы при этом свою веру», — сказал конунг. Тут Гест и спросил, почему Олав хочет уподобиться Хрольву, но не тому из правителей, кто никогда не знал поражений и кому не было равных в Северных странах?

И Олав узнал, кто перед ним. «Никогда я не пожелал бы стать тобою, проклятый Один!» — воскликнул конунг и запустил в своего собеседника молитвенником. Незваный гость исчез, и Олав понял, что то был нечистый дух, принявший облик древнего бога, чтобы своим мороком смутить его веру.

Прошло время, и при сыне Олава Святого конунге Магнусе исландский епископ Йон уже мог сказать: «Благодаренье Богу, эти страны стали христианскими, и Норвегия, и Исландия, ибо прежде бродили вперемежку и люди, и демоны, а нынче дьявол остерегается показываться нам на глаза».

Другие герои пришли на смену Одину и его валькириям. В одной исландской «пряди» рассказывается, как конунг Магнус повел свое войско на датчан. Мысли его были заняты не предстоящей битвой, а местью за убитого дружинника. Тогда во сне ему явился отец — Олав — и упрекнул конунга, что тот думает о какой-то безделице, в то время как уже дует попутный ветер. Магнус пробуждается и велит выступать в поход. Он одержал над врагом славную победу, и говорят, что в его войске видели Олава Святого…

Вместо заключения. Место древнего мифа в современной цивилизации.

Олав Харальдсон — последний, кто видел Одина, — стал первым скандинавским святым. Он пал в 1030 году в битве с войсками Кнута Могучего, датского конунга, который объединил Данию, Англию и Норвегию под своим владычеством. Скальд Сигват, прославлявший геройскую смерть Олава, сказал, что «у Олава взяли жизнь в пляске Скёгуль».

Скёгуль — это валькирия. Но скальд, конечно, не хотел оскорбить память главного противника Одина: он просто использовал кеннинг — «пляска Скёгуль» это всякая битва, и павший в ней вовсе не считался избранным валькирией.

Оба крестителя Норвегии неслучайно так заслушивались рассказами их таинственного гостя: Один оставил людям «мед поэзии». Когда скальд-язычник Эгиль Скаллагримсон исполнял перед Эйриком Кровавая секира свою хвалебную песнь «Выкуп головы», конунга-христианина не смущало то, что перед ним «течет Игга чистый мед» — поэзия скальдов не считалась языческой, не была связана с культом древних богов. Снорри Стурлусон в XIII веке составлял учебник для скальдов, собирая и систематизируя древние мифы, приводя многочисленные примеры кеннингов и хейти — мифологических названий, когда люди уже не верили в Одина как в бога. Для христиан он стал уже предводителем нечистой силы, проносящейся в бурях во время йуля.

Поэтические метафоры, кеннинги уже были лишены мифологического смысла: «норной» в скальдических стихах могла именоваться просто женщина, а одно из имен Одина мог носить любой мужчина, не прославленный особыми доблестями или коварством. И конунг Олав — христианский святой — мог именоваться «Бальдром битвы» и «Одином воя стрел» — то есть военачальником, командующим в битве (вой стрел). Выросшая из мифологии поэзия становилась надгробным памятником языческого мифа.

Но мы знаем, что памятники значат очень много (неслучайно есть и понятие «литературных памятников» — в этой издательской серии были опубликованы и переводы «Старшей» и «Младшей Эдды», «Круга Земного — Хеймскринглы» и др.). Они воплощают память, без которой невозможно существование ни отдельного человека, ни общества.

Скандинавы-язычники не мыслили себе мира без памятников — курганов предков (и до сих пор археологические памятники бережно охраняются в Скандинавских странах). Эти памятники нужны были даже для того, чтобы доказать свои права на наследство. Скальдические стихи также были памятниками — они хорошо запоминались теми, кто знал правила, по которым они составлялись, — язык поэзии. Не случайно древнейшим дошедшим до нас скальдическим произведением был «Перечень Инглингов» Тьодольфа из Хвинира: генеалогия правителей была древнейшей формой истории. Не случайно и исландский ученый Снорри уже в XIII веке составлял учебник поэтического языка — «Младшую Эдду»: понимание древнего скальдического языка исчезало в новую христианскую эпоху.

Новые христианские ценности вытесняли древнюю культуру; языческие боги становились магами и обманщиками, или бесами, проносящимися с «Дикой охотой». Валькирии, вера в которых сохранялась на Севере Европы, были внесены христианским епископом в черный список грешников — колдунов и ведьм. Великий конунг Харальд Прекрасноволосый и великий скальд Эгиль Скаллагримсон, умершие язычниками, были перезахоронены своими христианскими потомками по новому обычаю. Зато древние герои и их деяния, которые были вызовом судьбе, предопределенности человеческого существования, оставались близкими средневековому человеку. Подвиги Сигурда украшали резные порталы норвежских церквей, а история Нибелунгов стала рыцарским эпосом.

Но и средневековая христианская культура была преходящей: потомки германских варваров, принимая крещение, разрушавшие памятники античной цивилизации, в эпоху Возрождения стали считать античные руины высшим достижением человечества. В эту эпоху и Шекспир нашел у Саксона Грамматика древнюю сагу о Гамлете — мстителе за убитого отца (у Саксона тот сжигает убийцу в его же доме).

Возрождение древней германской и скандинавской культуры началось позднее, в начале XIX века, когда немецкие ученые Вильгельм и Якоб Гриммы стали собирать немецкие сказки, а Якоб Гримм написал свою «Немецкую мифологию». Их последователем в России был А.Н. Афанасьев, собравший русские народные сказки и написавший труд с характерным поэтическим названием — «Поэтические воззрения славян на природу».

Живой интерес и даже любовь к сказкам и мифам в современной европейской культуре — не просто детская привязанность или дань древней традиции. Сказки и мифы сохраняют образ иной культуры с иным взглядом на мир. Способность и необходимость понимать другого, насущная потребность в этом понимании — та наука, к которой с трудом приходит современное человечество.

Ученые XX века написали много глубоких и увлекательных книг о том, насколько древние люди и их взгляд на мир отличались от наших современников и их представлений. В этой книге тоже немало свидетельств таким отличиям. Поступки богов и героёв настолько иррациональны, что приводят к самоистреблению героического рода и самого мира языческих богов. Их можно истолковать, как вызов судьбе, но понять до конца невозможно, как невозможно узнать, что сказал Один на ухо Бальдру, когда тот лежал на погребальном костре.

Не только поступки мифического Одина, но и смертного героя — сурового Хёгни или Хагена из «Песни о Нибелунгах» — кажется, воздвигают мифологическую стену непонимания между ними и современным человеком. Но этот взгляд будет все же односторонним.

Эгиль Скаллагримсон, внук Квельдульва — волка-оборотня, и сын берсерка Скаллагрима, скальд и знаток магических рун, проведший жизнь, достойную избранного героя Одина, состарился и потерял в битвах сыновей. В своей самой знаменитой песни, которая так и называется — «Утрата сыновей», Эгиль готов попенять Одину — ведь Судья побед нарушил их дружбу.

Он готов гордо отвергнуть главу богов, но друг Мимира дал ему дивный дар, возмещая все несчастья — это мед поэзии. Исландцы запомнили и последнюю вису, сказанную старцем Эгилем Скаллагримсоном. Она завершалась словами:

Пятки мои,
что две вдовы —
холодно им…

Едва ли кто-нибудь решится настаивать, что этот скальд, потомок оборотня, не принадлежит и современной поэтической культуре.

Мифы древней Скандинавии

Норвежский фьорд.

Указатель.

А.

Агнар, конунг, питомец Фригг 127,154,156–159,171,286,356.

Али (Вали), бог из асов 117,122.

Альвис, карлик 198–199,436.

Альврёдур, Солнце, светило альвов 132.

Альвхейм, жилище альвов и Фрейра 132,167,206.

Альвы, духи природы 104,132,135–136,282,380,422,433.

Анар, муж Ночи 80.

Ангантюр, соперник Оттара 221.

Ангрбода, ведьма-великанша 235–236.

Андвари, карлик-колдун 248–249,334,352,355,360,365,374,380.

Андхримнир, повар в Вальхалле 147.

Асгард, небесное обиталище богов-асов 52,56–59,63,68–69,71-73,85,91–92,98,100,104,106,108,113,116–120,126,129–132,137,139–140,144,147,157,166,174,193,195–197,199-201,215,218,233,239–240,243,245–248,254,260,265,274–276,281,300–301,303,305,322,446–447,453.

Аск, первый мужчина 86,107,431, ил. 109.

Асы, группа богов, возглавляемая Одином 25,36,56–57,63,89,105,107–108,113,116–117,120-121,123,139–140,159,189,197,202,236–237,240,248–252,267-268,292,450.

Ауд, сын Ночи 80.

Аудумла, чудесная корова 72,469.

Аурвандиль Смелый, супруг Гроа 203.

Аургельмир, другое имя великана Имира 72.

Б.

Бальдр, сын Одина 58,119,123–125,127,131,140,148–149,152,222,239,252–255,259-260,263,268,272,279,292,297,303,395,446–447,451-452.

Бауги, великан 241–242.

Бёдвар Бьярки, герой 225.

Бейля, служанка Фрейра 211,261,265.

Бели, великан 218.

Бёльверк, другое имя Одина — «Злодей» 154,160,242.

Бёльторн, великан, дед Одина 102,244.

Бергельмир, прародитель инеистых великанов 73,151.

Берсерк, герой 168,354.

Бестла, дочь великана, жена Бора 73.

Биврёст, мост асов, соединяющий небо и землю 92,448.

Биль, богиня, воплощение времени; месяц на ущербе 80, 131,158.

Бильскирнир, чертог Тора 178.

Бор, отец бога Одина 72–73,78,86.

Браги, бог поэзии, покровитель скальдов 118,121–122,125,158,200,240,261–262,281,339,346,367,457.

Браги Старый, скальд 66,122,128.

Брисинги, цверги 137.

Брокк, цверг 137–138.

Бури, предок богов 72.

Бюггвир, слуга Фрейра 211,261,265.

В.

Вали (Али), бог из асов 119,124,131,222,267,451.

Вали, сын Локи 232,260.

Вальгринд, врата Вальхаллы 146,294.

Валькирии, божественные девы, спутницы Одина 98,104,135,144–145,163,165,204,220,229,258,267,296297,309–310,312,348,352,364–366,376-378,387,391,393,410,423, ил. 110.

Вальхалла, чертог Одина 63,142,144,146–147,178,234,252,294,456.

Вана, супруга Свейгдира 52,113,217.

Ванадис, другое имя Фрейи 132.

Ванахейм, жилище ванов 113,116,147,217.

Ванланди, сын Свейгдира и Ваны 217,330,347.

Ваны, группа богов плодородия 52,108,113,116,118,130,139,207,211,220–221,240.

Вар, богиня из асов 125,129–130,198.

Вафтруднир, мудрейший из етунов 150–153,451.

Ве, брат Одина 57,73,86,94,125–126.

Вёлунд, эпический кузнец 105,134,145,347–353,363.

Вёльва, прорицательница 10,322,341–342,445.

Вёльсунги 222,225,357,361–362,369,438.

Веор, прозвище Тора 187,194.

Вёр, богиня из асов 130.

Вигдвалинн, другое имя Фрейра 218.

Видар, бог из асов, сын Одина и Грид 119,123–124,232,261–262,449,451.

Видур, бог из асов, сын Грид 204.

Видфинн 78.

Викар, конунг 168,170,253.

Вили, брат Одина 57,73,86,94,125–126,263.

Вимур, река между Мидгардом и Ётунхеймом 205.

Вингольв, «Обитель блаженства» — чертог эйнхериев 69,144.

Водан, имя Одина у германцев 37,40–41,84,102,127,141,282–283.

Вон, река из слюны Фенрира 237.

Высокий — обычный эпитет-прозвище Одина 64–65,69-70,74,77,86,93,160.

Г.

Галар, цверг-карлик 114,138.

Ганглери 63–64,70,95,118,140,160,187,189,191,240.

Гарм, пес, страж преисподней 158–159,237-238,449.

Гаут, одно из имен Одина 32–33,97,160,168.

Гевьон, богиня-дева из асов 125,128–129,140,262.

Гейрахед, валькирия 144.

Гейррёд, конунг, питомец Одина 157–161,177,356.

Гейррёд, великан 204–206,251.

Гёль, валькирия 144.

Гёндуль, валькирия 163,456.

Герд, богиня 207–210,213.

Гери, волк Одина 147.

Герсими, дочь Фрейи 221.

Гиллинг, великан 240-241.

Гимле, небеса, уцелевшие после конца мира 69,451.

Гисли, скальд, герой саги 228–229,280,314-318.

Гласир, чудесная роща у ворот Вальхаллы 98,282,354.

Глейпнир, магические путы — цепь Фенрира 121,236.

Глядсхейм, чертог радости асов 105,144.

Глен 78.

Гна, богиня из свиты Фригг 125,130.

Гнипахеллир, пещера Фенрира 237,449.

Грам, датский конунг 60,124,126,162,164,169,212,215,255,370,373–373,389,478.

Грид, великанша, подруга Одина 123,126,204–205,232.

Гримнир 93,124,127,144,146,153,156,158,161,178,206,220,356.

Гроа, провидица 202–203.

Гротти, чудесная мельница 213–214.

Гуллинбурсти, вепрь Фрейра 206.

Гулльвейг, злая колдунья 107–108,115,213,347.

Гунгнир, копье Одина 137,170,448.

Гунн, валькирия («Битва») 145.

Гуннлёд, великанша, подруга Одина 126,154,241–242.

Гюльви, конунг, отправившийся к магам и мудрецам 56–57,63-64,68–73,78,80,82,84,86,91–93,95,101,128,140,160,185.

Гюмир, великан 207,211,264.

Гьёлль, «Шумная», река у врат Хель 234,237,259.

Гьяллахорн, рог Хеймдалля 447.

Д.

Данн, цверг 163.

Дан, датский конунг 90,304, 306.

Данп, датский конунг 90.

Дверги, карлики, то же, что цверги 136.

Деллинг, бог-ас, муж Ночи 81,156.

Дисы, духи, помогающие при родах 132,145,228–230,310,367,372,400.

Домальди, конунг, потомок Фрейра 217,334.

Донар, громовник (Тор) 11–12,24,26,178,186.

Драупнир, золотое кольцо Одина 137–138,209,253,257,339.

Дроми, цепь Фенрира 238.

Ё.

Ёрд, богиня — Земля 126,131,142,177,187.

Ёрмунганд, Мировой змей 100–101,192,234,236–237,248,328,416,420.

Ётуны, великаны 70,80,194,222.

Ётунхейм, обиталище великанов-ётунов 80,85,93,106,172,196–198,200-204,206,210,216,235,240,245,250,252,269,416,418.

И.

Ивальди, отец чудесных кузнецов 131,135,137.

Игг, одно из имен Одина 98,160–161,244,327,329,444.

Иггдрасиль, «мировое дерево» — ясень 91,95,98–99,101–102,112,158,170,234,272,416.

Идавёлль, поле асов 90,273,420.

Идунн, богиня, хранительница молодильных яблок 125,208,240,245–247,257,263.

Имир, великан 10,70,72–74,82-84,101,151,158–159,201,234,288,292,380.

Ингви, другое имя Фрейра 10,12,56,58,140,217,277,293,318,331,339,425.

Инглинги, династия первых королей 56,59,217,334,338.

К.

Карл, первый крестьянин 88.

Квасир, мудрец 108,111,113–115,138,166,241,262-263.

Квельдульв, герой «Саги об Эгиле» 412–413,447.

Л.

Лаувей (Наль), мать Локи 243.

Лединг, цепь Фенрира 236.

Лерад, «укрытие», мировое дерево в Вальхалле 98.

Лив и Ливтрасир, человеческая пара, спасшаяся во время конца мира 420.

Лит, карлик 253.

Лови, богиня из асов 125,129.

Логи, персонаж мифа о Локи 189.

Лоддфафнир 155.

Лодур, бог (другое имя Локи) 86–87,243.

Локи, злокозненный бог из племени асов 8,86,98,104,115,117–118,120,123,125–126,131,135,137–138,161,183,185–187,189-192,194,196–197,202,204–205,216-217,219,222–223,243,245–253,257-266,268–270,287,307,321,352,371,414,417,420,429, ил. 228.

М.

Магни, сын Тора 125,171,183,202,420.

Мёккуркальви, глиняный гигант 201–202.

Менья, рабыня-великанша 339.

Мёрнир, божество, связанное с культом Фрейра 216.

Мидгард, «средняя» земля, обитаемая человеком 84–86,91,100,104–105,116,146–147,173,185,198, 201,203,206–208,220,232,234–238.

Мимир, великан 55,93,111–112,114,121,125,242,253,335,417,446.

Мист, валькирия («Туманная») 144.

Модгуд, великанша, страж Хель 235,256.

Моди, сын Тора 125,183,420.

Мунин, ворон Одина 147,223.

Мусспель (Мусспельсхейм), огненная страна 69,104.

Мундильфари, мифологический человек 76.

Мьёлльнир, молот Тора 116,138,176,178,183,188–189,195-196,198,200,240,246,251,260,266,418,420,426.

Мюсинг, морской конунг 21,214.

Н.

Нагльфар, корабль из когтей мертвецов 237,417.

Нагльфари, человек, муж Ночи 80.

Наль (Лаувей), мать Локи 243.

Нанна, богиня, жена Бальдра, мать Форсети 251,255.

Нари (Нарви), сын Локи 261.

Нерви (Нарви), Ночь, дочь великана 80.

Нарви, великан, породивший Ночь 80,261.

Нерта, германская богиня земли и плодородия 15,24.

Нидавеллир, обиталище карликов 73.

Нидхёгг, дракон в Хель 97,237,288.

Нифльхейм, бездна, царство мертвых 70,92–93,147,234,355.

Нифльхель, преисподняя 69,116,148,150,236.

Ноатун, жилище Ньёрда 117,120.

Норны, девы судьбы 94–95,97,105,130,145,232,296,330,347,355,378,383,438.

Ньёрд, морской бог из группы ванов, отец Фрейра и Фрейи 15,23–24,55-56,58,106,111,131,140,142,151–152,165,185,197,206–207,209,211,220,247,260,274,419.

О.

Один, верховный бог 13–14,23-25,28–29,32-33,35–36,39-41,55–63,65,67,69–71,79-80,82,84,86,88,90–91,93-95,97–98,100–106,108,113–116,118-131,136–178,185,187,189,198,200–202,204,206–207,209,211,213–215,219-222,224–226,235-236,239–240,242-250,252–260, 262,264, 266,268,270–271,273-274,276–278,281,283,286–288,290-292,294–296,298,305–307,309,311,313–314,316-318,327–328,330-333,339,341–343,346,348–350,352,354,357–358,361,367,370–371,378-380,382,385,387,395,397–398,401,405,410,413–414,417,419–423,425-427,429–430,434,437–438,440-441,443–445,447, ил. 110,183,229.

Одрёрир, чудесный котел, в котором изготовлен мед поэзии 243.

Оттар, возлюбленный Фрейи 221–223.

Р.

Рагнарёк, конец мира 326,411–412,424,427.

Радгрид, валькирия 144.

Рандгрид, валькирия 144.

Регин, сын Хрейдмара 247,335,351-356.

Рейнглейв, валькирия 144.

Рёсква, персонаж мифа о Торе 184.

Ринд, богиня, мать Али (Вали) 122,126,129,235,255.

Рота, валькирия («Сеющая смятение») 143.

С.

Сага, богиня из асов 125,127.

Свадильфари, конь 115,118.

Свейгдир, внук Фрейра 57,73,135,217.

Секквабекк, чертог Саги 127.

Сессрумнир, чертог Фрейи 218.

Сив, богиня, жена Тора 55,122,125,129,135–136,176,178,183,186,200,240,246,261,339.

Сигурд, герой 160,168,208,222,296,335–336,342,348,351–364,366-371,375–376,378,380–381,389-390,392–399,414,428,435–436,438,446, ил. 304.

Сигюн, жена Локи 263.

Симуль, коромысло — лунный луч 78.

Сингастейн, камень, место битвы Локи и Хеймдалля 246.

Сингунт, германская богиня 129.

Скади, великанша 119–120,125,165,207–209,247,261,267.

Скеггёльд, валькирия 144.

Скёгуль, валькирия 144,425,444.

Скидбладнир, корабль Фрейра 13,135,158,206.

Скирнир, слуга Фрейра 207–210,216,235–236.

Скрюмнир, великан 186–187,189.

Скульд, норна, дева судьбы 94,143.

Скьёльд, сын Одина 127,164,211.

Скьёльдунги, датские конунги 222.

Слейпнир, конь Одина 118,146,148,158,198,244,252,256,318,323,350,ил. 183.

Снорри Стурлусон, ученый и поэт 49,51–52,54-60,62–65,67-71,77–81,85,91,94,105,108,111,113–114,118-126,128–132,134,137,139–143,161,174,177,185,189,191–193,211-212,238,250,254,268,288,290,314,328,337,400,408,444–445, ил. 53.

Снотра, богиня из асов 125,128.

Снёр, жена Карла 88.

Соль, богиня, дева-Солнце 128.

Сунна, германская богиня (Солнце) 129.

Старкад, потомок великанов 161,166,168–170,175,250,346–347,397,435–436.

Сурт, огненный великан 71,148,218,419–421.

Суттунг, великан, сын Гиллинга 240,242–243.

Сьевн, богиня из асов 125,129.

Сэг, ведро — море 78.

Сэхримнир, чудесный вепрь в Вальхалле 147,184,221.

Сюн, богиня из асов 125,128.

Сюр, другое имя Фрейи 218.

Т.

Тёкк, великанша — «Благодарность», другое обличье Локи 257.

Тир, первая рабыня 86.

Тор (Трор), бог-громовник 13–14,24-26,46,53,55–56,58,62,66,115–116,118,123–125,129,135,137–138,140-142,166–167,169-178,183,185–206,208,217,220,234–235,239,243,246,248,252–256,261-263,266,269–270,272-278,320,329,348,385,401,411,420,424–426,430,436,438, ил. 181.

Торольв, герой «Саги об Эгиле» 270,272–274,412.

Тривальди, великан 195.

Труд, валькирия («Сила») 144.

Труд, дочь Тора 183.

Трудвангар (Трудхейм), владения Тора 176,191,202.

Трэль, первый раб 86,89.

Трюм, конунг ётунов («Грохот») 195–198,217,322.

Трюмхейм, жилище Тьяцци 120.

Тул, жрец-прорицатель 154,156,159–160.

Тунд, поток у Вальхаллы 146.

Турсы (хримтурсы), великаны 243.

Тьодвитнир, чудесная рыба у Вальхаллы 146.

Тьодрёрир, цверг 154.

Тьяльви, спутник Тора 184,187,189–190,201-202.

Тьяцци, великан 119–120,172,212,244,246,261,267.

Тюр, бог из асов 12,24,31,34,36,100,118,120–121,142-143,176,191,193–195,217,236,238–239,260-261,276,356,384,418, ил. 22.

У.

Улль, бог из асов 122,157.

Утгард, окраинная зона земли 82,104,116–117,149-150,187,189–192,196,201–202,206,221–222,232-233,235,243,247,250,267,315.

Утгарда-Локи, персонаж мифа о Локи 187,189–192,232, 250.

Урд, источник мудрости (Судьба) 94,97,154,159,273.

Ф.

Фарбаути, великан, отец Локи 243.

Фафнир, сын Хрейдмара 247,349–350,352-353,355–357,360,362,364,376,390,396,435,438.

Фенрир, гигантский волк 120–121,123,146,232–234,237-239,249,260,265,329,414,417,419–420,427-428.

Фенсалир, чертог Фригг 124,251.

Фенья, рабыня-великанша 339.

Фимафенг, слуга Эгира («Ловкий добытчик») 256.

Фолькванг, чертог Фрейи 142,218.

Форсети, бог из асов 117,123.

Франангр, водопад, где прячется Локи 262.

Фрейр, бог растительности и урожая 15,17–18,23-24,41,54,56,58–61,106,111–112,117,125,131–132,136-142,158,167,185,206–218,220,225,235–236,254,256,261–262,271-277,290–291,294,309,318,331,339,418,425–426,439.

Фрейя, богиня плодородия, красоты и любви 55,58,106,111–112,117,125,130,142,160,197–198,200-201,206,218–221,223,254,258,294,329.

Фреки, волк Одина 147.

Фригг (Фрия), богиня супружества из группы асов 27, 55, 57, 61–62,93,125–127,129-130,132,142,145,148,155,157–158,171,177,202,218,248,250,254255,258,265,287,295–296,340,371,418.

Фроди (Фрото), эпитет Фрейра, датский конунг 57,167,211–215,217,271,339,346, ил. 214.

Фулла (Фолла), богиня из асов, служанка Фригг 125, 127,295.

Фьёльнир, наследник Фрейра 58,213,215.

Фьергюн, отец Фригг 124.

Фьёргюн, отец Тора 24,175,177.

Фьялар, цверг-карлик 114,138,175.

Фюльгья, воплощение души 222,224,229,342.

Х.

Хаброк, ястреб 158.

Хаддинг, воспитанник Одина 161,164–168,282.

Хамингья, женский дух удачи, счастья 141,229,231,428.

Харальд Прекрасноволосый, конунг 162,216,244,270,288–289,293-295,317–318,324-326,361,411,413,425,430,435,440,442,444, ил. 415.

Харбард, перевозчик, имя Одина 170–171,173-177,187,234,245,256,261,268,314,348–349,385,412.

Хёгни, конунг 161,163,295,346–347,360-362,368,376–377,392-393,395,397,429,447.

Хедин, конунг 161,163–164,295,429.

Хейд, ведьма 107.

Хейдрун, коза Одина 98,147,221.

Хеймдалль, бог-ас, страж богов 87,90,120–121,140,195,219,254,261,417,420.

Хель, преисподняя 69–70,92,146,148–149,164,202,207,232,234–237,239-240,250,256–257,260,278,292,308,310,313–314,318,322,356,370–371,380,391–392,397,412,414,417,420,435, ил. 270.

Хёд, слепой бог из асов 123,251,420.

Хенгикьёфт, одно из имен Одина 213.

Хёнир, бог-творец из асов 55, 86,110,125,243–244,248,420.

Хермод, сын Одина 252,256–257,427.

Херсир, тесть Ярла 89.

Херфьётур, валькирия («Путы войска») 144–145.

Хильд, валькирия («Битва») 144,161,163–165,295,359–360,395,429.

Хильдисвини, боевой вепрь Фрейи 219.

Химинбьерг, жилище Хеймдалля 121,140.

Хлёкк, валькирия («Шум битвы») 144.

Хлёр, другое имя Эгира 239.

Хлидскьяльв, престол Одина 145,242,316.

Хлин, богиня из свиты Фригг 125,128.

Хлориди, прозвище Тора 185.

Хнос, дочь Фрейи 219.

Ховварпнир, конь богини Гны 130.

Хрейдмар, колдун 247,249,351—352.

Хресвельг, великан — «Пожиратель трупов» 151.

Хримтурсы, инеистые великаны 243.

Христ, валькирия («Потрясающая») 144.

Хрунгнир, великан 172,198–199,201-203,212,217,245.

Хрюм, великан 417.

Хуги, персонаж мифа о Локи 189.

Хугин, ворон Одина 147–148,223.

Хундинг, конунг 165,167,278,296,303,310,332,347–348,350,391,396.

Хюмир, великан 191–195,233,260.

Хюндля, ведьма-великанша 220,222.

Хюрроккин, великанша — «Сморщенная от огня» 252.

Хьюки, молодой месяц 78,80.

Ц.

Цверги, карлики 136–137.

Э.

Эгиль, великан 336,404–405,411.

Эгиль Скаллагримсон, скальд 26–27,95,162,185, 324,328,444,447.

Эгир, морской великан 130–131,149,159,191,195,198,235,239,257–258,260,262,268, 337.

Эйктюрнир, олень у Вальхаллы 98–99.

Эйнхерии, павшие воины 25,144,162,224,347.

Эйр, богиня из асов 125,127.

Эйрик Кровавая секира, конунг 32,57,64,169,186,287–288,324-325,327–329,404,411,425–426,444.

Эйтри, цверг 137.

Эку-Тор, имя Тора 185,189.

Эливагар, ледяная река 70,201.

Элли, старуха («старость») 190,411.

Эльдир, слуга Эгира («Повар») 256.

Эмбля, первая женщина 84, ил. 107.

Эрна, супруга Ярла 89.

Я.

Ярл, первый вождь-конунг 87,89,91,320–323,430.

Что читать о германской и скандинавской мифологии.

Тацит. Сочинения в двух томах. Л., 1969.

Иордан. О происхождении и деяниях готов. Пер. Е.Ч. Скржинской. М., 1960.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. Библиотека Всемирной литературы. М., 1975.

Древнеисландская Песнь о Солнце (пер. М.В. Раевского)// Атлантика. Записки по исторической поэтике. Вып. 3. М., 1997.

Исландские саги. Под редакцией М.И. Стеблин-Каменского. М., 1956.

Исландские саги: Ирландский эпос. Библиотека всемирной литературы. М., 1972.

Исландские саги. Перевод с древнеисландского языка, общая редакция и комментарии A.B. Циммерлинга. М., 2000.

Корни Иггдрасиля. Эдда. Саги. Скальды. Приложения. Составитель O.A. Смирницкая. М., 1997.

Снорри Стурлусон. Круг земной. Издание подготовили А.Я. Гуревич, Ю.К. Кузьменко, O.A. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М., 1980.

Младшая Эдда. Издание подготовили O.A. Смирницкая и М.И. Стеблин-Каменский. Л., 1970.

Песнь о Нибелунгах. Литературные памятники. Л., 1972.

Повесть временных лет. Подготовка текста Д.С. Лихачева. Изд. 2-е. СПб., 1996.

Поэзия скальдов. Издание подготовили С.В. Петров и М.И. Стеблин-Каменский. Л., 1979.

Прядь о Торлейве Ярловом Скальде (пер. Е.А. Гуревич): в кн. Корни Иггдрасиля.

Сага о Вёлсунгах. Перевод, примечания и предисловие Б.И. Ярхо. М.-Л., 1934.

Сага о Греттире. Перевод О.А. Смирницкой. М., 1976. Скандинавская баллада. Издание подготовили Г.В. Воронкова, Игн. Ивановский, М.И. Стеблин-Каменский. Л., 1978.

Старшая Эдда. Под редакцией М.И. Стеблин-Каменского. М.-Л., 1963.

Г.В. Глазырина. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996.

А.Я. Гуревич. История и сага. М., 1972.

А.Я. Гуревич. «Эдда» и сага. М., 1979.

Е.А. Гуревич, И.Г. Матюшина. Поэзия скальдов. М., 2000.

И.М. Дьяконов. Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990.

Ж. Дюмезиль. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986. Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987. Е.М. Мелетинский. «Эдда» и ранние формы эпоса. М., 1969.

Е.М. Мелетинский. Избранные статьи. Воспоминания. М., 1998.

Е.А. Мельникова. Меч и лира. Англосаксонское общество в истории и эпосе. М., 1987.

Е.А. Рыдзевская. Древняя Русь и Скандинавия. М., 1978. Славяне и скандинавы. Под редакцией Е.А. Мельниковой. М., 1986.

О.А. Смирницкая. Стих и язык древнегерманской поэзии. Т. 1–2. М., 1994.

М.И. Стеблин-Каменский. Миф. Л., 1976.

М.И. Стеблин-Каменский. Древнескандинавская литература. Л., 1979.

М.И. Стеблин-Каменский. Мир саги. Становление литературы. Л., 1984.

Т.В. Топорова. Семантическая структура древнегерманской модели мира. М., 1994.

Т.В. Топорова. Язык и стиль древнегерманских заговоров. М., 1996.

М. Элиаде. Мефистофель и андрогин. СПб., 1998.

Примечания.

1.

В античной мифологии молнию Зевса — перун также куют существа из подземного мира, циклопы.

2.

Имя Мюсинг означает, что этот морской конунг имел «мышиное» происхождение. В Европе известны многочисленные легенды о полчищах мышей, съевших жадного правителя; неслучайно «мышиное» имя дано и Мюсингу — ведь мыши, пожирающие зерно, были главными врагами мельников, а Фроди велел без перерыва молоть себе богатство.

Оглавление.

Мифы древней Скандинавии. Германские боги. Переселенческие сказания. Мифы древней Скандинавии. Миф и средневековая культура. Почему скандинавы сохранили свои языческие мифы. Снорри Стурлусон. Мир реальный и мир мифологический. Пространство и время: начало вселенной и космическая жертва. Мир богов и мир людей. Небесный Асгард и земной Мидгард. Сотворение человека. Песнь о Риге — мифологическая социология. Мировое дерево. Иггдрасиль — «Конь Одина» — и тайны мироздания. Царство богов в Мидгарде. Война асов и ванов. Строительство Асгарда. Скандинавский пантеон. Альвы, эльфы и сокровища богов. Высшие боги. Один и Вальхалла: магическая мудрость и воинские культы. Один в Хель. Прорицание вёльвы. Один у великанов. Речи Вафтруднира. Один в мире людей. Речи Высокого и Речи Гримнира. Герои Одина. Хедин и Хильд. Хаддинг и Старкад. Один и Тор. Песнь о Харбарде. Молот Тора; громовник Тор — защитник богов и людей. Тор у Утгарда-Локи. Поездка к великану Хюмиру и рыбная ловля Тора. Пропавший Мьёлльнир. Песнь о Трюме. Битвы с великанами. Фрейр и Фрейя — боги плодородия и любви. Золотой век Фроди. Жертвоприношения и судьбы Инглингов. Фрейя — богиня любви. Песнь о Хюндле. Превращения души и воплощения человеческой судьбы. Фюльгья и Хамингья. Дисы. Мир чудовищ и преисподняя. Утгард — «за оградой». Богиня смерти Хель и мир вредоносных мертвецов. Волк Фенрир. Обмен ценностями и конфликт в мифологическом мире. Мед поэзии. Скандинавский Мефистофель; бог Локи между Асгардом и Утгардом. Смерть Бальдра. Перебранка Локи. Прикованный Локи. Смех в божественном мире. Религиозный культ. Отношения между людьми и мифологическим миром. Жертвоприношение и почитание богов; храм в Упсале. Смерть как жертвоприношение. Путь в иной мир; погребальная ладья и жизнь под курганом. Завет Одина. Век сожжений и век курганов. Баллада о мертвом женихе в век викингов. Детективный жанр и судьбы умерших в век викингов. Мифологический оксюморон: «живые мертвецы». Колдовство и прорицание; миф и обряд в социальном конфликте. Вера в судьбу и прорицание вёльвы. Миф и история. Героический век и золото Нибелунгов. Вёлунд — кователь сокровищ. Почему золото называют «посевом Хрольва». Герои Вёльсунги. Сигурд — Убийца Фафнира. Речи Сигрдривы. Сигурд и сыновья Гьюки. Сватовство Сигурда. Ссора королев и смерть Сигурда. Смерть Нифлунгов и гибель Нибелунгов. Судьба Гудрун и ее детей. Миф, эпос и история. Сказания о первых русских князьях: миф и эпос в историческом повествовании. Смерть вещего Олега и «Сага об Одде Стреле». Игорь — князь-волк. Гибель богов. Прорицание провидицы. «Добро и зло». В мире языческой мифологии. Язычество и христианство в век саг. Хакон добрый и легенды об Олаве Трюггвасоне. Последнее явление Одина. Вместо заключения. Место древнего мифа в современной цивилизации. Указатель. А. Б. В. Г. Д. Ё. И. К. Л. М. Н. О. Р. С. Т. У. Ф. Х. Ц. Э. Я. Что читать о германской и скандинавской мифологии. Примечания. 1. 2.