Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Митридат, царь Понта, человек, которого нельзя ни обойти молчанием, ни говорить о нем без внимания, в войне изощренный, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, всегда великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, а в ненависти к римлянам — Ганнибал.

Гай Веллей Патеркул.

Ведь для войны с Пирром было достаточно четырех лет, с Ганнибалом — тринадцати, Митридат же сопротивлялся сорок лет, пока не был сломлен в трех величайших войнах счастьем Суллы, храбростью Лукулла, величием Помпея.

Луций Анней Флор.

Пролог.

Митридат VI Евпатор, правитель Понта и создатель Черноморской державы, был последним великим царем эллинистического мира, который с оружием в руках встал на пути агрессивных устремлений Римской республики. С детства возненавидев это волчье племя, Митридат пронес ненависть к Риму через всю свою жизнь и до последнего дня мечтал о победе над лютым врагом. Три войны, которые он вел против этих захватчиков, полностью изменили мир, и после этого римская гегемония в ойкумене стала непререкаемой — до тех пор, пока римские легионеры не столкнулись на поле боя с парфянскими катафрактариями. Подобно Ганнибалу Митридат всю свою жизнь боролся с Римом и погиб в этой неравной борьбе, но деяния понтийского царя оставили в истории неизгладимый след. Создав Черноморскую державу, легендарный царь противопоставил ее Средиземноморской державе римлян, но судьба отвела ему очень мало времени, и он не успел скрепить ее изнутри — что в конечном итоге и явилось одной из причин его поражения. С детства привыкший к трудностям и лишениям, Митридат производил неизгладимое впечатление на современников как своей громадной физической силой, так и своим проницательным умом. Понтийский царь знал 22 языка и с любым из своих подданных мог изъясниться на его наречии, а о его доблести и выносливости при жизни ходили легенды. Талантливый полководец и грамотный администратор, он был великим политиком, прекрасно знавшим все сильные и слабые стороны своего врага. Вступая в тяжелую борьбу, при определенном раскладе Митридат имел некоторые шансы на успех, но этот успех не заключался бы в самом уничтожении республики, как того хотел Ганнибал, а лишь в том, чтобы остановить римский натиск на Восток. За смертельной битвой гигантов наблюдал весь мир, и когда победил Рим, а Митридат удалился из Азии, казалось — все кончено. Но не таков был царь, чтобы, сложив оружие, наблюдать за торжеством противника, и потому, укрепившись на Боспоре Киммерийском, он начал готовить новый поход против заклятого врага. Боспорское царство находилось на территории Керченского полуострова, и именно этот регион Митридат сделал своим оплотом в дальнейшей борьбе с Республикой. Его войско было воистину интернациональным, в нем служили представители многих народностей, в том числе и тех, которые сегодня проживают на территории нашей страны. Можно сказать и так, что пусть и косвенно, но свою лепту в борьбу с самой страшной напастью того времени, мы все же внесли. Планы царя были грандиозны, и их размах поражает воображение, но там, где бессильно железо, на первый план выступает предательство. Смерть своего самого страшного врага со времен Ганнибала в Риме восприняли с откровенной радостью и облегчением — вряд ли теперь кто с оружием в руках рискнет выступить против сыновей волчицы! Историк Юстин оставил очень яркую характеристику этого человека, которая, на мой взгляд, очень верно отображает положение вещей. «Этот последний (Митридат) впоследствии достиг такого величия, что превзошел своим могуществом всех царей не только своего времени, но и всех прежних времен : в течение сорока шести лет вел он с переменным счастьем войны против римлян. Хотя его побеждали величайшие полководцы Сулла, Лукулл и другие, наконец Гней Помпей, но он вновь подымался на бой, еще более могучий и славный, становясь после неудач еще более грозным. Он скончался, уже будучи стариком, не вражеской силой побежденный, а сам, наложив на себя руки, в дедовском своем царстве, оставив наследником сына».

* * *

В нашей стране отношение к этому историческому персонажу довольно своеобразное: с одной стороны, вроде бы на слуху — как же, царь Митридат! С другой — далеко не каждый скажет, чем знаменит и что сделал, а на ум в основном приходит гора с таким же названием в Керчи (древний Пантикапей). Известен же легендарный царь в основном благодаря замечательной дилогии Виталия Полупуднева о Северном Причерноморье «У Понта Эвксинского» и роману «Митридат» в частности. И как тут не вспомнить произведение Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», где главному герою, находившемуся в сильнейшем подпитии, в пьяных грезах является грозный понтийский царь с ножом в руках и начинает кромсать несчастного алкоголика. Вот как-то так в целом получается… Из серьезных научных работ хотелось бы отметить книги Е. А. Молева «Властитель Понта» и С. Ю. Сапрыкина «Понтийское царство», но, к сожалению, достать их теперь практически невозможно. В 2010 г. вышла работа Л. А. Наумова «Митридатовы войны», очень интересная и познавательная, где автор высказывает ряд оригинальных мыслей по поводу великого противостояния между Римской республикой и Митридатом VI Евпатором.

Если же подойти к деятельности понтийского царя с сегодняшними мерками, то можно обнаружить удивительную вещь — Митридат всю свою жизнь сражался и боролся против однополярной мировой системы, отстаивая право своего государства на самостоятельное развитие, без вмешательства извне. Он выступил против того, что и сегодня процветает в мировой политике — диктат сверхдержавы в международных отношениях, наглый грабеж, прикрытый красивыми лозунгами, свержение неугодных правителей и установление подконтрольных режимов, беззастенчивое навязывание своих ценностей народам, которые в этом абсолютно не нуждаются. Удивительно, но если его чуть-чуть подправить, то лозунг, выдвинутый Митридатом «против владычества римлян за всеобщую свободу », будет актуален и в наши дни. Впрочем, Евпатор был поборником справедливости только в той степени, в которой это касалось его лично, а также и государства, которым он правил. Всех своих соседей он железной рукой держал за горло, так же избавлялся от неугодных правителей, которые начинали представлять угрозу его интересам, и так же носился с мыслью о создании могущественной державы. Царю очень хотелось, чтобы Рим не лез в его дела, не мешал развитию и усилению Понтийской державы, ну и, конечно, Митридат спал и видел, как бы лишить Республику ее Азиатских владений, но здесь уже одно вытекало из другого. И не он один был таким на Востоке — тем же самым занимался и правитель Великой Армении Тигран II, и парфянские цари, но в том то и дело, что их интересы, так же как и интересы Евпатора, были сугубо региональные, и они явно не замахивались на мировое господство. А вот их западный сосед… И если планы Митридата никогда не простирались так далеко, чтобы его фаланги промаршировали по Лациуму, а понтийская армия разбила лагерь на берегах Тибра (за исключением последних двух лет жизни, когда война в Италии стала смыслом жизни царя), то римские сенаторы явно были не прочь увидеть легионы под стенами столицы Понта Синопы. Любое усиление независимого государства около их границ всегда вызывало в Риме сильнейшее раздражение и вело к ответным мерам, а потому столкновение между Понтом и Республикой было неизбежным. Обе стороны конфликта были хищниками, но все равно взгляд на мир у Митридата резко отличался от взгляда его римских оппонентов. Ведь если разобраться, то легендарный царь Понта нам гораздо ближе и понятнее, чем многие деятели западной истории, чьи многочисленные биографии уже навязли на зубах. Можно, конечно, умиляться и восхищаться тем, что Гай Юлий Цезарь делал несколько дел одновременно, но, на мой взгляд, уж очень он распиарен западными исследователями, возвышаясь неприступной горой над остальными деятелями эпохи. И вот в тени этой горы, а также горок поменьше, но тоже из римской истории, и оказался Митридат Евпатор, чья жизнь и борьба известны в нашей стране гораздо меньше, чем деяния римского авантюриста и иже с ним. А между тем, хоть царь и не делал нескольких дел одновременно, зато был натурой более цельной, яркой, производившей колоссальное впечатление на современников, и что самое главное, он до конца жизни придерживался определенных принципов, усвоенных в детстве, и даже в труднейшие минуты жизни им не изменял. Однако сразу оговорюсь, это мое личное мнение и навязывать его я никому не собираюсь: каждый видит ситуацию по-своему.

Так кем же он был, Великий Митридат, человек, пытавшийся изменить ход истории и оставивший в ней столь глубокий след? Но прежде чем перейти к рассказу о нем, на мой взгляд, необходимо сделать краткий экскурс немного назад и посмотреть, а как Риму удалось подчинить себе регион Средиземного моря, почему оно стало Римским озером и что несло соседям это порабощение.

* * *

Римская агрессия (III–II вв. до. н. э.) стала настоящим бедствием для народов как Восточного так и Западного Средиземноморья. От поступи легионов сотрясалась ойкумена, под их ударами рушились древние и великие царства, а высокомерный и грубый народ с берегов Тибра объявил себя вершителем судеб всех окрестных земель и их правителей. И опирался он при этом только на одно право — право силы, то самое право, которое позволяет творить что угодно и с кем угодно до тех пор, пока не появится еще более грозная сила. Так же произошло и с Римской республикой — ее полководцы и военачальники до тех пор терроризировали соседние государства в целях грабежа и захвата новых земель, углубляясь все дальше и дальше на Восток, пока не столкнулись с Парфянским царством, наследником боевых традиций империи Ахеменидов и скифов — парнов, которые его и основали. Римская армия вдребезги разбилась о сверкающую броню катафрактариев, голова полководца Марка Красса полетела к подножию трона парфянского царя, а гордые римские орлы, перед которыми трепетали страны и народы были выставлены в качестве трофея во дворце Ктесифона. Натиск на Восток был остановлен, а позор от этого поражения преследовал римлян на протяжении долгого времени. Но путь к такому великому триумфу над разбойничьим племенем из далекой Италии, которое ограбило и поработило практически все Средиземноморье, был долгим, страшным и кровавым.

Кто только не сражался против римских хищников, кто только не пытался их остановить — все было тщетно! Пирр Эпирский и Ганнибал, македонские цари Филипп V и Персей, Антиох III Великий и Аристоник Пергамский. Все эти люди жили в разное время и располагали разными возможностями, но имели одну цель — остановить римскую агрессию, однако в силу разных причин потерпели неудачу. Первым, кто по-настоящему перепугал племя наглых и агрессивных людей с берегов Тибра, был царь Эпира Пирр, блестящий стратег и тактик, двоюродный племянник Александра Македонского. Идея создания на Западе монархии, подобной той, которую создал его великий родственник на Востоке, увлекла эпирского царя, и римская агрессия против городов Великой Греции, которые процветали на юге Италии, пришлась очень кстати. Сами итальянские эллины не могли противостоять сыновьям волчицы, и, призвав на помощь лучшего полководца эпохи, имели все основания рассчитывать на успех. И Пирр сначала их надежды оправдал. Последовательный разгром римских армий, которые наводили ужас на весь Аппенинский полуостров, четко продемонстрировал всему миру, кто есть кто. Но три причины свели на нет все усилия великого полководца — во-первых, в отличие от своего двоюродного дядюшки, он не обладал должной последовательностью в достижении цели, и часто, что-то начав, бросал, не доводя до конца. Великий Македонец подобным не грешил, а выбрав себе цель, он любыми путями шел к ее достижению и пока не достигал, не останавливался. А у Пирра все было наоборот, — получив приглашение от эллинов Сицилии помочь им в борьбе против агрессии Карфагена, он посчитал свои дела в Италии законченными, и, переправившись на остров, ввязался в очередную войну. Не доведя до ума и сицилийские дела, он вновь вернулся в Италию, и, пока царь метался туда-сюда, римляне оправились от разгрома и в итоге нанесли ему поражение. Второй причиной, по которой Пирр потерпел неудачу, было то, что Эпир, служивший ему основной базой, обладал крайне скромными ресурсами для подобных мероприятий. Отправляясь на помощь Великой Греции, царь получил довольно серьезную поддержку войсками и финансами из Македонии, но это было только один раз и в дальнейшем подобная благотворительность прекратилась. А сам по себе Эпир был не в состоянии вести длительную войну с Римской республикой, материальные и людские ресурсы были просто несопоставимы. А третья причина вытекала из второй и называлась — нежелание италийских греков нести все тяготы войны. Призвав на помощь Пирра, эллины посчитали дело сделанным, но царь так не думал, а потому затребовал от них денег на ведение войны, а также стал проводить тотальную мобилизацию: собственных сил для борьбы с Римом было недостаточно, они могли лишь служить ядром будущей союзной армии. Все это в дальнейшем привело к конфликту, и Пирр, бросив в очередной раз италийские дела, метнулся на этот раз в Балканскую Грецию, где и увяз в войнах с македонцами. Реальнейший шанс остановить римскую агрессию в самом начале был упущен. Великая Греция была завоевана варварами с берегов Тибра, и теперь возник вопрос: а куда дальше эта агрессия будет направлена — на Восток или на Запад?

Римские легионы направились на Запад и вступили в противостояние с Карфагеном, во время которого Республику едва не постиг военный и политический крах. Легендарный Ганнибал, перевалив с армией через Альпы, развязал против римлян настоящий блицкриг, и, завалив их телами поле битвы у Канн, оказался в одном шаге от долгожданной цели. Но она так и осталась недостижимой — никто и никогда не ответит на вопрос, почему великий полководец не пошел на Рим и не уничтожил логово сыновей волчицы. Оставалось сделать последний шаг, но Ганнибал его не сделал, а гадать, почему он так поступил и строить всякие предположения, дело абсолютно неблагодарное — это все равно что придумывать теории на тему, зачем Марк Антоний бросил в битве своих солдат и последовал за Клеопатрой. Карфагенский военачальник мог изменить ход всей мировой истории, и тогда многие народы как на Востоке, так и на Западе Средиземноморья не испытали бы тех ужасов, которые несло с собой римское нашествие. Последствия этой ошибки сказались довольно скоро, и дальнейшая борьба Ганнибала стала просто длительной агонией — поражение в войне он потерпел не в сражении при Заме, когда впервые был разгромлен в открытом бою, а там, на поле битвы у Канн, когда упустил свой реальный шанс уничтожить Рим.

И после того, как капитулировал Карфаген, для многих государств и их правителей, для сотен тысяч людей, которые до этого просто жили своей жизнью, начался сущий кошмар, и имя ему было — Рим. Следующими, кто вступил в бой против захватчиков, были македонские цари, и римлянам пришлось вести три войны, чтобы сломить отчаянное сопротивление Македонии. Не было той низости и подлости, к которой бы не прибегли политиканы с берегов Тибра в этой борьбе, их демагогическая политика переплюнула все международные нормы, которые до этого существовали. Филипп V яростно сражался как против римлян, так и их многочисленных союзников, которые взяли Македонию в огненное кольцо, отражая их атаки с севера, юга, востока и запада. И потерпел он поражение в этой неравной борьбе не потому, что македонская военная организация была хуже римской, а потому, что на тот момент страна просто не располагала ресурсами для длительной и напряженной борьбы. Истощенная десятилетиями непрерывных войн, массовым оттоком на Восток и гибелью боеспособного населения, Македония могла рассчитывать на победу только в одном случае — если за ее спиной будет союзная Греция. Но этого не произошло и потому поражение Филиппа V становилось лишь вопросом времени. И если для многих держав той эпохи неудача в отдельно взятом сражении не значила практически ничего, то царь Македонии подобной роскоши себе позволить не мог, это было для него смерти подобно, поскольку новую армию ему было просто негде взять. И когда в битве при Киноскефалах македонцы были разбиты, Филипп был вынужден сложить оружие и согласиться на все вражеские условия.

А вот его сын Персей находился в совершенно другой ситуации, благодаря стараниям отца, который возродил страну из руин, а также очень разумной и грамотной собственной политике. Он был полностью готов к войне, располагал самой мощной армией в регионе, а сама Македония буквально ломилась от запасов оружия, продовольствия и золота. Для успешной борьбы с врагом Персей располагал всем, кроме одного — у него не было той железной воли и целеустремленности, как у его отца, царя Филиппа. Римские историки — патриоты и их подпевалы из Эллады и других стран, вылили на последнего царя Македонии столько грязи, что просто удивляешься, как такой человек вообще мог оказаться во главе великой страны. Но если отбросить всю римскую патриотическую чушь, а также личное отношение к царю греческих историков, и взглянуть на Персея непредвзятым взглядом, то мы увидим, что это был умный и толковый правитель, прекрасный администратор и хороший военачальник. В любое другое время он был бы идеальным правителем для своей страны, как полководец он мог успешно противостоять эллинистической или варварской армии, но так случилось, что ему пришлось стать у кормила власти в страшную эпоху римского нашествия. Последний царь Македонии справился бы с любым врагом, но только не с тем, самым страшным и опасным во всей ойкумене, с которым ему пришлось воевать. Все что Персей мог сделать для защиты своей Родины, он сделал, несколько раз ему даже удалось разгромить римлян в открытом бою, но тот тяжкий груз ответственности, что рухнул на плечи молодого македонского царя, буквально раздавил его. И он в итоге не выдержал — это обернулось не только его личной трагедией, но и трагедией всей страны. Сам Персей погиб в римском плену, македонская монархия была уничтожена, а некогда великое царство разделено на ряд независимых республик. Однако народ Македонии, помнивший своих великих царей и славу победоносных предков, не смирился с иноземным господством и снова поднялся на борьбу с поработителями. Восстание Андриска — самозванца, объявившего себя сыном царя Персея и поднявшего народ на борьбу с ненавистным Римом, иногда называют IV Македонской войной (150–148 гг. до н. э.). Шансов на конечный успех у македонцев практически не было, но их мужество и доблесть в этой критической ситуации вызывают уважение. Но только не у римских историков, воспевающих героическое прошлое своего народа-хищника, и их греческих коллег, сполна обогащенных римскими ценностями.

И здесь хотелось бы отметить вот какой момент — начиная с немецкого историка Т. Моммзена, многие исследователи, в том числе и современные, разве что не льют слезы умиления, восхищаясь римскими военными и политическими деятелями, которые по доброте душевной, не преследуя никаких корыстных целей, вступили в бой с македонцами за освобождение Греции. Не знаю, из чего такие исследователи исходят, но свою кровь за просто так никто проливать не будет, и особенно такой прагматичный народ, как римляне. А что же касается римских полководцев, которые преклонялись перед культурой Эллады, то это вовсе не означает, что они так же хорошо относились и к народу, который был носителем этой самой культуры. Когда грубый солдафон Муммий сровнял с землей прекрасный город Коринф, с него и взять-то было нечего, даже римский историк Веллий Патеркул открыто потешается над его неотесанностью. Другое дело — те, которые свое эллинофильство выставляли напоказ, декларируя его при всяком удобном случае, хотя их дела говорили как раз об обратном. А. П. Беликов справедливо указывал, что факты свидетельствуют о том, что приходится говорить о «преступлениях филэллинов против эллинов». Вот что он написал по поводу фигуры, вокруг которой слышатся восторженные охи и ахи некоторых историков — «Фламинин, человек греческой воспитанности, идеализировавший греков и восторженно относящийся к их культуре, разграбил Эретрию и Элатею. Греколюбивый и гуманный римлянин хотел уничтожить всю Беотию и до вмешательства ахейцев успел-таки совершить карательный поход на Коронею. Его действия не отличаются от поступков его предшественников, он охотно использовал террор, а его политику нельзя назвать новой или мягкой ». Примеров подобных действий и других римских военачальников можно найти достаточно, но это только о том, что касалось греков, культурой которых некоторые из римлян восхищались, а что пережили другие народы, перед которыми грубые завоеватели не испытывали духовного трепета? За примером ходить далеко не будем, греческий историк Полибий оставил нам довольно подробное описание того, что несла миру пресловутая римская справедливость. Речь пойдет о том, как римский консул Эмилий Павел после победы над Персеем Македонским поступил с городами Эпира, которые поддержали царя. «После этого Эмилий Павел разослал по отдельным эпирским городам центурионов. Им поручено было объявить, что они прибыли вывести из городов гарнизоны, чтобы эпироты стали такими же свободными, как македоняне. Затем от каждого города было вызвано по десять знатнейших граждан. Объявив им, что все золото и серебро должно быть собрано в общественную казну, Эмилий Павел разослал когорты во все города… Рано утром все золото и серебро снесли в общественную казну. В четвертом часу воинам был дан сигнал грабить города. Добыча оказалась столь велика, что при разделе каждому пехотинцу досталось по 200, а всаднику — по 400 денариев. 150 000 человек обратили в рабство. Стены разграбленных городов были снесены. Всего таких городов насчитывалось около 70. Вся добыча была продана, и полученные деньги розданы воинам». Это — свидетельство современника и очевидца, притом проримски настроенного и старающегося всячески затушевать негативные стороны деятельности своих римских друзей. А что же касается самого Эмилия Павла, то что потом ни болтали бы в оправдание этого «глубоко порядочного и честного человека», но перед нами цинично спланированная и осуществленная военная операция, ставшая трагедией для десятков тысяч ни в чем не повинных людей. Поражают масштабы самого мероприятия, оно должно было произвести огромное впечатление на современников, а вот человек, его осуществивший, больше смахивает на военного преступника, а не объект восхищения. И еще можно наблюдать вот какую картину — когда македонский царь Филипп V захватывает и разрушает греческие города, то многие исследователи эпохи объявляют его извергом и врагом рода человеческого, а когда тем же самым занимаются их обожаемые римляне, то они смотрят на подобные проделки мягко и снисходительно, — дескать, выбора у них не было, а глупые греки сами пользы своей не понимали. И потому погром в Сиракузах и убийство Архимеда остаются в тени, а разгром Абидоса македонским царем вспоминают при каждом удобном случае. То же самое касается и Митридата, чуть что — так он во всем виноват, а о том, что творила озверелая римская солдатня со своими военачальниками, стараются умолчать. Такие вот двойные стандарты получаются…

Страшный мировой кризис, начало которого ознаменовало восстание в Македонии, завершился в 146 г. до н. э. завоеванием Греции, а также уничтожением двух величайших городов Средиземноморья — Карфагена на Западе и Коринфа на Востоке, которые римские варвары стерли с лица земли. И потому вполне объяснима та ненависть, которую эллины всегда питали к римлянам, и не случайно они смотрели на них сверху вниз, по-прежнему считая варварами и мечтая о независимости Эллады. И именно эта самая ненависть в дальнейшем приведет греков под знамена Митридата Евпатора, а самого его эллины будут встречать как Царя-Освободителя.

* * *

Но это все на Балканах, а что же творилось в Малой Азии, как ее правители и народы сопротивлялись той чуме, которая наползала с Запада? Первым, кто из азиатских царей столкнулся с римлянами на поле брани, был Антиох III Великий, правитель громадной державы Селевкидов. Располагая мощнейшим флотом и могучей армией, а также превосходным военным советником в лице Ганнибала, он умудрился бездарно провалить все военные операции. Хотя сам план ведения войны, который он предложил, был довольно неплох — вести войну на чужой территории и перенести боевые действия на Балканы, а закрепившись там, организовать вторжение в Италию. Идея была хороша, но то, как она претворялась в жизнь, не выдерживает никакой критики — такое впечатление, что Антиох пустил все на самотек, а сам оставался лишь сторонним наблюдателем. Боевые действия велись в 192–188 гг. до н. э., и так называемая Сирийская война закончилась полным военным разгромом Селевкидов, что произошло не без помощи самого Антиоха. В отличие от своего македонского коллеги Филиппа V, который продемонстрировал удивительную стойкость и мужество в неравной борьбе с римской агрессией, Антиох после первых же неудач впал в уныние, запаниковал и провалил все дело. По сравнению с маленькой Македонией, держава Селевкидов располагала колоссальными ресурсами, но царю это впрок не пошло, и его молниеносный разгром потряс воображение современников. После такой катастрофы государство было вычеркнуто из числа великих держав, и неуклонно начало катиться вниз.

Еще более плачевный конец был у Пергамского царства, правители которого проводили проримскую политику в Восточном Средиземноморье и считались вернейшими псами Республики в регионе. За что в итоге и поплатились. Забыв простую истину про бесплатный сыр в мышеловке, они с помощью своих западных друзей настолько усилили свое царство за счет соседей, что мудрецы на Тибре задумались: а стоит ли продолжать в том же духе? Первый звонок прозвучал, когда для преданного союзника римлян, сражавшегося с ними плечом к плечу против Селевкидов, пергамского правителя Эвмена II был специально придуман закон, запрещающий царям вступать в Рим. Эвмен все понял, но плевок стерпел, поскольку уже поделать ничего не мог, а потому развернулся и отбыл обратно на Восток. Но в отличие от других государств, которые пали в грохоте сражений и жестоких войн, к Пергаму римляне подбирались исподтишка, незримо опутывая его своей паутиной. Апофеозом их деятельности стало убийство последнего пергамского царя Аттала III, и истолкование по праву сильного его завещания в свою пользу — дескать, все свое царство он завещал Риму! Не было в те времена пределов римской наглости, цинизму, жадности, и, присваивая себе независимое государство, они явно перешагивали все пределы допустимых норм того времени. Потому что одно дело — принять по завещанию личные владения царя, и совсем другое — наложить лапу на все царство, где проживали сотни тысяч свободных людей, которые не желали иметь ничего общего с западными варварами. Вот тогда и произошел мощнейший взрыв народного возмущения, который потряс всю Малую Азию (131–129 гг. до н. э.).

* * *

Борьбу с ненавистным врагом возглавил побочный сын пергамского царя Эвмена II и сводный брат Аттала III Аристоник. С одной стороны, он чувствовал себя обойденным, поскольку алчные римские политиканы не принимали в расчет его прав на престол, с другой стороны, население Пергамского царства не желало переходить под власть иноземцев. В итоге интересы народа и Аристоника пересеклись, и началось мощнейшее движение против римского владычества в Анатолии. Претендента на трон поддержали некоторые города Эгейского побережья, но были и такие (например Эфес), которые выступили на стороне Рима. Однако Аристоник нанес ряд поражений ополчениям этих городов, «которые из страха перед римлянами не хотели перейти на его сторону» (Юстин), и, заняв солидную территорию, уже считал себя царем освобожденного Пергама. Но все было не так просто, в результате поражения в морском бою, новый пергамский царь был отброшен от моря вглубь страны, и стало казаться, что движение захлебнется. Но Аристоник быстро нашел выход из положения и не только собрал новое войско, но и значительно расширил социальную базу восстания. По сообщению Страбона, он «быстро собрал толпы бедняков и рабов, привлеченных обещанием свободы». Но у подобного действа была и другая сторона медали, поскольку, привлекая к себе широкие массы обещаниями свободы, Аристоник настроил против себя малоазийских династов, которые в подобных действиях увидели для себя смертельную опасность. В итоге против него образовалась мощная коалиция из царей Митридата V Эвергета Понтийского, Пилимена Пафлагонийского, Ариарта V Каппадокийского и Никомеда II Вифинского, которые начали военные действия против претендента. А когда в Малой Азии высадились римские легионы под командованием Публия Лициния Красса и соединились со своими союзниками, то многим показалась, что песенка Аристоника спета. Но произошло то, чего никто не ожидал, — в битве при Лейке армия повстанцев полностью разгромила войска враждебной коалиции, а голову римского командующего фракийские наемники бросили в пыль к ногам Аристоника.

Это был неслыханный успех, но он оказался и последним. В далеком Риме давно с тревогой наблюдали за развитием событий на Востоке, но в то же время в сенате присутствовала твердая уверенность в успехе экспедиции Красса. Однако когда весть о катастрофе достигла берегов Тибра, там очнулись от благодушной дремы и начали действовать быстро и решительно. Новый консул, Перперна, снова привел в Азию легионы и, разгромив Аристоника в нескольких сражениях, заблокировал его в крепости Стратоникее. Не имея возможности овладеть ею штурмом, он голодом вынудил восставших открыть ворота и капитулировать. А потом началась расправа — Аристоника отправили в Рим и задушили по приказу сената, десятки тысяч свободных людей было продано в рабство, а бывшее некогда независимым Пергамское царство стало римской провинцией Азия. Эпоха великих царей закончилась, наступила эпоха господства сената.

* * *

Сказать, что население новой провинции Азия ненавидело римлян — значит ничего не сказать. Их не просто ненавидели, их ненавидели люто, до зубовного скрежета, ожидая лишь удобного случая, чтобы взяться за оружие и вышвырнуть завоевателей обратно за море. Некогда свободную страну римские откупщики и ростовщики накрепко опутали своей паутиной, римские купцы прихлопнули местную торговлю, а поборы и налоги римских наместников подорвали благосостояние населения. У Диодора Сицилийского мы находим интересное известие о том, как обстояли дела на территории Вифинского царства, которое было римским союзником, а не завоеванной землей: «Тогда Марий послал за помощью к царю Вифинии Никомеду, но тот ответил, что большинство вифинцев схвачены сборщиками налогов и томятся в рабстве в провинциях». Так это на территории союзной державы, а что тогда творилось на захваченных территориях? По сравнению с римским гнетом времена правления своих законных царей воспринимались местным населением едва ли не как эпоха золотого века, и потому вполне объяснимо то, как они переносили свое нынешнее положение. Да и за что было любить этих самодовольных и наглых пришельцев, которые, раздуваясь от чувства собственной значимости, нагло диктовали свою волю народам Малой Азии? Римское политическое влияние в регионе заметно усилилось, и правители соседних государств и пальцем теперь не смели пошевелить без сенатского соизволения. Римляне теперь совали свой нос везде и всюду, вмешивались во все споры и конфликты, а заодно следили за тем, чтобы, не дай бог, кто-то из царей мог бы усилиться. Это стало основной целью их дипломатии, навязчивой идеей, и местным правителям приходилось сильно изворачиваться, чтобы не вызвать подозрений у могущественного соседа. Таким был этот мир, когда в него пришел Митридат.

Глава I. Что нам известно о Митридате?

Как это ни парадоксально прозвучит, но о Митридате нам известно и слишком много, и слишком мало. Много — это когда его деятельность рассматривается через призму войн с Римом, а поскольку большую часть своей жизни он воевал с этим народом, то и освещена она достаточно хорошо в античной традиции. Мало — это потому, что сведения о его ранних годах жизни и начале царствования носят обрывочный и легендарный характер, а связного повествования о них нет. Большую часть сведений о начале правления царя Понта мы узнаем из «Географии» Страбона, где в разделах, посвященных Черноморскому региону, он касается и политической деятельности Митридата, а также походов его полководцев.

Уроженец города Амасьи Страбон (64–24 гг. до н. э.) был не только географом, но и историком. До нас дошла лишь его «География» в 17 книгах, а другая работа — «История» — не сохранилась, и об этом можно только сожалеть, потому что дед ученого по материнской линии в свое время входил в ближайшее окружение Митридата, и Страбон наверняка знал множество подробностей из жизни знаменитого царя. Тем не менее в книгах VII (Истр, Германия, Таврика, Скифия) и в XI (Кавказ, Гиркания, Парфия, Бактрия, Мидия, Армения) мы находим некоторые сведения о жизни и деятельности Евпатора. Это, прежде всего, данные о его войне со скифами в Тавриде и подчинении Боспорского царства, а также о боевых действиях на Кавказе — как уже отмечалось, этот период его жизни наименее освещен.

И совсем другую картину мы наблюдаем при изучении войн царя с Римом — Аппиан посвятил ему целую главу, а у Плутарха они изложены в биографиях Суллы, Лукулла и Помпея.

Аппиан Александрийский (ум. 70-е гг. II в. н. э.) был грек по национальности, получил права римского гражданства и в дальнейшем занимал видный пост в администрации Египта. В своей «Римской истории» он хотел показать величие Римской державы, справедливость и закономерность установления римской власти над другими народами — не он первый, не он последний, кто старался подобную идею донести до читателей. Хронология произведения охватывала период от царских времен до современной ему эпохи. Свой труд Аппиан построил довольно своеобразно — по этническому принципу, где он описывает историю различных территорий и областей до их присоединения к Риму, и в том порядке, в каком они попали под его власть. Из 24 книг до нас дошли целиком 6–8 и 12–17, а кроме того, от некоторых сохранились небольшие, а порой и довольно значительные фрагменты. Несмотря на то, что Аппиан очень добросовестно отнесся к своей работе, приводимые им факты иногда расходятся с данными других источников, в частности историк неточен с именами, датами, последовательностью событий и географическими названиями. Для нас наибольший интерес представляет глава «Митридатовы войны», где главным героем, соответственно, является понтийский царь. Сделав краткий исторический обзор состояния дел в Малой Азии накануне вооруженного столкновения между Римом и Понтом, автор затем рассматривает причины и сам ход войн.

Рассказ Аппиана прекрасно дополняют биографии Плутарха, посвященные тем римским полководцам, которые воевали против Митридата на протяжении I и III войн. Грек Плутарх, родом из Херонеи, живший в I в. н. э., был очень образованным человеком и талантливым писателем, занимал высокое положение в римской администрации. Городок Херонея, где он проживал, находится в Центральной Греции, в Беотии, где происходили ожесточенные бои во время Первой Митридатовой войны, а одна из решающих битв произошла как раз в непосредственной близи от его родного города. Не будучи знатоком военного дела и обычно не уделяющий достаточного внимания боевым операциям, эти сражения Плутарх освещает на удивление подробно и грамотно, возможно на основании местных преданий и разнообразных сведений. Ведь сам Плутарх отмечал, что пишет не историю, а биографии, откуда читатели должны черпать примеры того, чему надо подражать и чего следует избегать, он также любит пересказывать сплетни и анекдоты, но именно в его работах сохранилось множество ценных фактов, не упомянутых у других историков. Сулла, Лукулл, Помпей Великий — вот те полководцы, которые сражались с грозным царем и о которых другой римский историк — Луций Анней Флор заметил, что Митридат был побежден «счастьем Суллы, храбростью Лукулла, величием Помпея».

Другой важный источник — это Марк Юниан Юстин, римский историк III века, автор извлечения из не дошедшего до нас обширного исторического труда в 44 книгах более раннего римского историка I века Помпея Трога под заглавием «История Филиппа», и посвящено это сочинение отцу Александра, македонскому царю Филиппу II. Извлечение Юстина содержит обзор всемирной истории, но основное внимание он уделяет истории македонской, а также событиям в Малой Азии от мифических времен до I века до н. э. Повествование Юстина отличается простотой и доступностью изложения, заключает в себе много интересного, но не следует тщательной хронологической последовательности событий. Юстин, подвергнув труд Помпея Трога основательной переработке, подобно Плутарху, заостряет главное внимание на описании наиболее занимательных и поучительных фактов, часто недостоверных, но передающих колорит эпохи. А в том, что касается Митридата, то он как раз и сообщает о его молодости и начале правления, и хотя некоторые из этих известий носят легендарный характер, тем не менее, они довольно интересны. Помимо прочего, историк приводит речь царя к своим войскам, в которой излагаются причины, побудившие его к войне, а также показывает хищническую сущность римского государства — такой, какой ее видели зависимые и покоренные народы.

Также известия о Митридате есть в трудах римских историков Веллия Патеркула и Луция Аннея Флора. Веллий Патеркул, старый вояка, служивший в свое время под знаменами будущего императора Тиберия, обожал своего полководца и потому его «Римская история» преисполнена восхищения перед его деяниями. Она состояла из двух книг, в первой описывались события от основания Рима и до разрушения Карфагена и Коринфа, а во второй — от 146 г. до н. э. до битвы при Акции и завоевания Египта Октавианом. Уделил историк достаточно внимания и понтийскому царю, признавая его достойным противником Римской республики и подчеркивая его выдающиеся качества: «В войне изощренный, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, всегда великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, в ненависти к римлянам Ганнибал» . Что и говорить, довольно лестная характеристика, особенно если учесть, что она исходит от римлянина, поскольку те традиционно очень негативно отзывались о своих врагах.

Луций Анней Флор (70–140 гг.) составил обзор всех войн, что вела Республика с древнейших времен и до заключения мира с Парфией при императоре Августе, а полностью его работа называется «Эпитомы Тита Ливия». Флор родился в Африке, переехал в Рим при императоре Домициане, затем какое-то время жил и преподавал в Испании и лишь при Траяне вернулся обратно в Италию. Понтийскому царю посвящена глава «Война с Митридатом», в которой он дает краткое изложение всего противостояния, не вдаваясь однако в подробности.

Особое место занимает Гай Саллюстий Крисп (86–35 гг. до н. э.) — великий римский историк, автор исторических монографий — «О заговоре Каталины» и «Югуртинская война», а также «Истории», от которой сохранились отдельные фрагменты. В них есть упоминания и о Митридате, но помимо этого Саллюстий приводит очень важный документ — письмо царя Понта к парфянскому правителю Аршаку. Это взгляд с противоположной стороны фронта на то, как люди, против которых была направлена римская агрессия, ее воспринимали и какими методами планировали с ней бороться.

И в заключение хотелось бы отметить греческого историка Мемнона, который жил на рубеже I в. дон. э. — I в. н. э. и оставил историческую хронику «О Гераклее». Сам автор, уроженец этого города, который находился на южном побережье Черного моря, прекрасно знал то, о чем рассказывал в своем труде, используя для этого городские архивы, а также сочинения своих земляков, историков, о войнах и походах Митридата. Сочинение Мемнона сохранилось частично в выписках и извлечениях Константинопольского патриарха IX в. Фотия, но, тем не менее, из него можно узнать очень много фактов о легендарном царе, которых не упоминают остальные античные авторы.

Глава II. Явление Митридата (132–90 гг. до н. э.).

Схватка за власть.

В небе пылала комета — пылала так ярко, что людям на земле казалось, будто небо залито огнем и боги снова начали войну с гигантами. Закрывая собой четвертую часть небосвода, своим блеском звезда затмевала солнечный свет, вселяя в народы страх и отчаяние, пугая правителей и царей. Семьдесят дней горела она, предвещая великие бедствия и потрясения, гибель людей и крушение царств, но именно в эти страшные дни у понтийского царя Митридата V родился сын, которого тоже назвали Митридатом. Шел 132 г. до н. э.

* * *

Понт — это область на северо-востоке Анатолийского полуострова, которая с севера омывается волнами Понта Эвксинского (Черного моря), и если посмотреть на карту, то мы увидим, что большая часть страны покрыта горами, где природа носила дикий и первозданный характер. Само Понтийское царство граничило на западе с Вифинией, на востоке — с Великой Арменией, а на юге с Малой Арменией, Каппадокией и Галатией, что в принципе создавало определенные проблемы, поскольку граница была протяженной и соответственно доступной для вторжений врага. Сама область была богата лесом, а из полезных ископаемых — железом. Именно там проживали легендарные племена черноморских халибов, которые разрабатывали железные рудники и владели секретом халибской стали. В долинах и на прибрежных равнинах жители выращивали пшеницу и просо, а также занимались пчеловодством. Во времена Ахеменидов Понт был сатрапией, а первым понтийским царем стал Митридат I, перс царского рода, который во времена войн диадохов поддерживал Антигона Одноглазого, а затем покинул его и ушел в Каппадокию, откуда и перебрался в Понт. Это было время, когда по всей Малой Азии полыхал пожар страшной войны, тысячи людей гибли на полях сражений, когда города стирались с лица земли, а поля вытаптывались копытами вражеских коней. А на севере Анатолии было спокойно и в итоге к Митридату пришло очень много народу, который спасался от ужасов войны. Царь этим воспользовался и значительно увеличил территорию своего молодого государства. «Сильно увеличив свою власть, он передал ее своим детям, и они царствовали один за другим вплоть до шестого Митридата, который вступил в войну с римлянами» — так историк Аппиан подводит итоги деятельности этого правителя. Наследниками первого царя Понта были Ариобарзан Понтийский, Митридат II, Митридат III, Фарнак I, Митридат IV Филопатр, Митридат V Эвергет, отец Митридата VI Евпатора. Новый этап в развитии Понтийского царства связан с именем царя Фарнака I (умер в 169 г. до н. э.), присоединившего к Понту большую часть Южного Причерноморья и захватившего ряд греческих городов — Синопу, Амис, Армену, Киторос, Котиору, Керасунт, Трапезунт. В 183 г. до н. э. он перенес столицу царства из Амасии в Синопу — большой и богатый приморский город. Одновременно Фарнак вел затяжную борьбу с Каппадокией, Вифинией и Пергамом за усиление понтийского влияния в Малой Азии, но, столкнувшись с явно недоброжелательной позицией Рима, который поддержал его врагов, был вынужден отступить.

А вот его сын, Митридат V Эвергет (правил в 150–121 гг. до н. э.), вел совсем другую политику — «Так вот первым, который вступил в дружбу с римлянами и послал несколько кораблей против карфагенян с небольшим вспомогательным отрядом, был царь Понта — Митридат, получивший прозвание Эвергета». Мало того, он оказал римлянам большую услугу, поддержав их во время восстания Аристоника Пергамского, прислав на его подавление свои войска. И за это сенат вознаградил Эвергета, передав ему земли Великой Фригии — территории в центральной части Малой Азии, там, где находится современная Анкара. Влияние Митридата V в Анатолии росло, свою дочь Лаодику он выдал замуж за царя Каппадокии Ариарата VI Епифана, и теперь уже в Риме стали с опаской смотреть на усилившуюся мощь Понта. И, судя по всему, основания для этого у них были, и связаны они были с именем Дорилая Тактика — лучшего понтийского стратега и доверенного лица Эвергета, который в это время занимался вербовкой наемников для понтийской армии. Наемники Митридату V были нужны явно не для того, чтобы сидеть в казармах и протирать штаны, это очень дорогое удовольствие, и не каждый правитель мог себе такое позволить. И раз они потребовались понтийскому царю, то значит, он собирался их где-то использовать, и в Риме не без оснований полагали, что это будет в малоазийском регионе, где Республика только что аннексировала пергамское царство и завладела его территориями — ее положение было там очень шатким. Судя по всему, римские агенты проникли в ближайшее окружение Эвергета, не исключено, что в заговоре была замешана и его жена Лаодика, поскольку после смерти мужа вся верховная власть регентши при малолетних детях досталась именно ей. По сообщению Страбона, «Евергет изменнически убит в Синопе “друзьями”, составившими против него вероломный заговор». Реакция Дорилая Тактика, который в это время находился на Крите и вербовал наемников, на это событие была потрясающей — «услышав, что власть по наследству перешла к его вдове и детям, он отказался ввиду такого положения от возвращения на родину и остался в Кноссе » (Страбон). Ясно, что после смерти царя и перехода власти в руки Лаодики, которая начала проводить проримскую политику, стратег понял, что и он в лучшем случае может отправиться вслед за своим повелителем — в худшем же угодит в пыточный подвал, где ему будет задан ряд вопросов. Что же касается регентши, то при ней Понт отказывается от активной внешней политики в Анатолии, в стране усиливается римское влияние, и, в довершение всего, обещание сената отдать Митридату V Великую Фригию так и осталось пустым обещанием, поскольку его выполнения никто не требовал. Строительство новой столицы — Лаодикеи, ясно показало всем в стране, у кого власть, и страна медленно, но верно стала скатываться вниз, все крепче и крепче оказываясь пристегнутой к римской колеснице. Но были в государстве и здоровые силы, которые не хотели с этим мириться и для которых независимость и могущество своей родины не были пустым звуком. Но им был нужен лидер, который объединил бы всех недовольных существующим порядком, вдохновил на борьбу и повел за собой. И когда такой человек появился, то его поддержала вся страна — это был сын Митридата Эвергета, молодой царь Митридат VI Евпатор, которого эллины называли Новый Дионис.

* * *

Как и положено величайшему герою, рождение Митридата сопровождалось различными знамениями и пророчествами, многие из которых были составлены задним числом. Достаточно вспомнить, чего только впоследствии не насочиняли по поводу рождения Александра Македонского, и тенденция становится налицо — хотя появление кометы как раз и может быть реальным фактом. Детство и юность будущего непримиримого врага Рима овеяны различными мифами, многие из которых носят легендарный характер и могут быть навеяны преданиями Ахеменидов, потомком которых был молодой царевич. С другой стороны, ничего фантастического в них тоже нет, а потому и безоглядно отвергать их не следует. Вне всякого сомнения, Митридат получил отличное эллинское воспитание, был разносторонне образован, но все же под внешним блеском эллинистического принца скрывался настоящий Ахеменид, жестокий и непреклонный. В зависимости от ситуации он мог объявлять себя покровителем греков и наследником Александра, или же придерживаться восточных традиций и вести себя как Дарий I или Ксеркс со всеми вытекающими последствиями.

После гибели отца вся власть оказалась в руках матери Митридата, принцессы из рода Селевкидов, и, судя по всему, она с ней расставаться не собиралась. Не исключено, что регентша имела план, как избавиться от собственного сына, поскольку опекуны, которых она к нему приставила, явно не желали царевичу добра. Примеров подобного отношения матерей к своим детям в то время можно было найти немало, смогла же царица Каппадокии Лаодика из своих шестерых детей отравить пятерых. Юстин дал очень красочное описание того, как проходило детство будущего владыки Азии: «Будучи мальчиком, Митридат страдал от коварных замыслов своих опекунов: они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье. Когда эти попытки ни к чему не привели, так как Митридат был не по возрасту искусен в верховой езде, то они пытались его отравить. Но Митридат, опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия». В науке об отравляющих веществах Митридат настолько поднаторел и так приучил к ядам свой организм, что когда в конце своих дней решил добровольно уйти из жизни, то яд на него не подействовал. Но помимо отравления есть много других средств отправить человека к предкам, и, чтобы спасти будущую надежду Понта, было решено вывести царевича из дворца. О том, что происходило с Митридатом после бегства из дворца, рассказал тот же Юстин: «Опасаясь, как бы его недруги железом не совершили того, чего не могли сделать ядом, Митридат притворился увлеченным охотой. В течение семи лет он ни одного дня не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится. Он привык быстро убегать от диких зверей или преследовать их, а с некоторыми даже мерился силами. Таким способом он и козней врагов избежал, и тело свое закалил для перенесения доблестных трудов». Если присмотреться, то можно увидеть, что подобное уже происходило с другим великим царем древности — Киром Великим, который также скрывался от своих врагов, долгие годы прожив в горах, в хижине пастуха, а затем вернулся в блеске славы и расправился с недругами. А. И. Немировский выдвинул версию о том, что все эти годы Митридат скрывался на Боспоре Киммерийском, но Е. А. Молев считает, что этим местом была Малая Армения: «Царь Малой Армении Антипатр, не имеющий, по-видимому, собственных прямых наследников, вскоре принял Митридата под свое покровительство. Он позаботился о его воспитании, а когда Митридат достиг совершеннолетия, помог ему вернуть власть в отцовском царстве. При этом он добровольно передал ему и свои владения. В результате этой поддержки Антипатра Малая Армения сохраняла особое положение в составе Понтийского царства в течение всего правления Митридата Евпатора. В отличие от других районов, захваченных им в разное время, которыми управляли наместники из числа “друзей царя”, Малой Арменией перед первой войной против Рима управлял сын Митридата — Аркафий». На мой взгляд, прав Е. А. Молев, его версия более правдоподобна, поскольку именно воины из этого региона всегда оказывали в дальнейшем поддержку понтийскому царю. Во время Первой войны с Римом царевич Аркафий командовал всей армянской кавалерией из 10 000 всадников, а во время Третьей войны именно эту область Митридат сделал своей главной военной базой, где рассчитывал остановить римское нашествие. Судя по всему, именно с помощью войск царя Антипатра он и вернул себе власть в Понте в 113 г. до н. э.

* * *

Возвращение законного правителя было триумфальным, никто не захотел сражаться за регентшу, так как понтийцы видели, как власть в стране медленно, но верно прибирают к рукам римляне. Примеров того, как живут под их властью другие народы, было предостаточно, а потому отношение к римлянам было самое негативное, и обогащаться их ценностями никто не желал. И когда началась расправа над врагами молодого царя, это было воспринято как должное и не вызвало никакого возмущения. Правда, Мемнон подверг за это правителя жестокой критике, но, на мой взгляд, она не совсем конструктивна. «Митридат с детства был кровожаднейшим из людей. Захватив власть тринадцатилетним, он вскоре, бросив в тюрьму свою мать, оставленную ему отцом соправительницей царства, убил ее насилием и продолжительностью заключения. Он убил также своего брата». Таким образом, мы видим, что мать свою Митридат не убивал, а всего лишь посадил в тюрьму, изолировав не в меру активную женщину от общества и большой политики — не он первый так поступил, не он последний. А насчет убийства брата, так это при дворах эллинистических правителей было в порядке вещей, можно даже сказать нехорошей традицией, и никого этим удивить было невозможно. Разгром же проримской партии ознаменовал резкое изменение внешней и внутренней политики Понтийского царства и в Риме это сразу почувствовали, а отцы-сенаторы беспокойно заерзали на своих насиженных местах. А Митридат между тем сделал довольно хитрый ход в лучших традициях эллинистических монархов и Ахеменидов, он женился на своей сестре Лаодике, стараясь примирить таким образом враждующие партии в стране. В результате во главе государства оказался молодой, умный и деятельный царь, который прекрасно знал, что надо его стране, ради блага которой он был готов трудиться не покладая рук. Митридату было тогда всего 19 лет, он был громадного роста, необычайно силен физически и очень искусен в военных упражнениях. Царь мог править колесницей, запряженной 16 лошадьми, что само по себе было явлением уникальным, а потому и отпечаталось в сознании современников. Для своего времени Митридат был настоящим полиглотом, поскольку владел 22 языками и мог разговаривать практически с любым своим подданным, а это дано далеко не каждому, например Птолемеи так и не соизволили выучить египетский язык. Что еще поражало в Митридате, так это стремление изучить многие проблемы досконально, докопаться до сути, вникнуть во все самому и лишь потом приступить к их решению. Примером этого может служить то, как после завоевания Колхиды и Северного Причерноморья он, намереваясь бороться за гегемонию в Малой Азии и воевать с Римом в перспективе, обошел с немногими спутниками весь предстоящий театр боевых действий, изучая местность и настроения населения. Однако этот поход в какой-то степени вышел ему боком, потому что за время его долгого отсутствия в Понте произошли некоторые перемены. «Здесь он нашел младенца — сына, которого родила в его отсутствие Лаодика, сестра его и жена. Но в то время как его приветствовали с возвращением из долгих странствий и с рождением сына, Митридат опять подвергся опасности быть отравленным, так как сестра его Лаодика , считая его погибшим, унизилась до связи с некоторыми из друзей мужа , и, думая, что ей удастся как бы зачеркнуть уже совершенный проступок преступлением еще более тяжким, она приготовила для вернувшегося мужа яд. Когда Митридат узнал об этом от служанок, он отомстил виновным за преступление» (Юстин). Опять заговор и, мало того, оказывается, венценосцу наставили рога, и не просто наставили, а в грубой и публичной форме. Такие вещи не прощаются, и реакция царя была соответствующей — царицу казнили вместе со сворой ее приспешников и любовников. Но это будет значительно позже, а пока перед Митридатом стояли другие задачи, и наиглавнейшая из них была — вернуть Понтийскому царству утраченные ведущие позиции в регионе.

Первые походы.

Если у какого-либо правителя возникает желание значительно увеличить свою территорию, то важнейшим инструментом в этом сложном деле является армия. Именно от ее боевых качеств и подготовки командного состава зависит, будут ли успешными замыслы правителя или они потерпят полный крах. Поэтому, перед тем как рассмотреть ранние завоевания Митридата, есть смысл сказать несколько слов об армии Понта.

Армия Митридата была классической армией эллинистического типа, где мирно уживались македонские традиции Александра Великого и местные воинские традиции. Основной ударной силой армии Понта была фаланга, обученная и вооруженная по македонскому образцу. Вооружение воина сариссофора (фалангита) было классическим для эпохи эллинизма: длинная пика — сарисса (от 3 до 5 м в длину), короткий меч ксифос, служивший исключительно как колющее оружие, или изогнутый греческий меч копие, предназначенный только для рубящих ударов. Из защитного вооружения воин носил шлем халкидского или фригийского типа, льняной панцирь и небольшой македонский щит. В состав фаланги входили и отборные пехотные подразделения халкаспистов («медных щитов»), которые были наиболее подготовленными и надежными войсками. А вот по поводу македонских традиций в кавалерии, сказать что-либо трудно. Если у Селевкидов существовала кавалерия гетайров, о которых упоминают античные авторы, то о существовании аналогичного подразделения в армии Понта ничего не известно. Зато очень хорошо видны в этом роду войск традиции Ахеменидов, потомком которых являлся Митридат, и именно эти вековые традиции делали понтийскую конницу грозной и практически непобедимой силой. В кавалерии Митридата служило очень много выходцев из соседней Каппадокии, которые считались лучшими наездниками в Малой Азии, недаром Каппадокия переводится как «Страна прекрасных лошадей», а также всадники из Малой Армении. В дальнейшем появятся и скифы, и сарматы, но это произойдет позже, после того как эти регионы попадут в зависимость от Понта. Традиционно восточная кавалерия делилась на легковооруженную конницу и тяжелую, и именно здесь всегда были сильны особенности местной восточной тактики ведения боя. Наездники легкой кавалерии, вооруженные луками, дротиками и короткими копьями, выполняли функции разведчиков, совершали рейды по вражеским тылам, а также занимались охраной коммуникаций. Тяжелая панцирная кавалерия, где воины и кони были защищены пластинчатыми доспехами, служила для того, чтобы проломить вражеский строй на направлении главного удара и развить успех.

А вот мобильные и легковооруженные войска — лучники, пращники, метатели дротиков, формировались из местных элементов, в основном из небогатых слоев населения, часто в них служили воины из горных племен. По мере увеличения державы Митридата в рядах его армии появятся отряды колхов, иберов, албанов, меотов, и каждое из этих племен принесет что-то свое в понтийскую военную организацию. И, конечно же, в состав царского войска входили подразделения боевых колесниц с косами, которые к этому времени уже считались анахронизмом, но, что удивительно, Митридат так умело использовал этот устаревший род войск, что противник нес страшные потери. Осадной техникой, а также наведением переправ и строительством мостов ведали царские инженеры, используя все достижения эллинистической военной школы. Сам владыка Понта прекрасно понимал, что для того, чтобы армия была боеспособной, нужны хорошие военные специалисты, и нанимал таких по всему эллинскому миру, а когда представлялась возможность, то пополнял их ряды и римскими перебежчиками. «К специалистам обращались даже владыки варваров: Ганнибал призывал лакедемонянина Сосила, Митридат V и Митридат VI — Дорилая Тактика и его племянника Дорилая Младшего» (П. Левек). «Дело в том, что Дорилай, один из “друзей” Митридата Евергета, был человеком опытным в искусстве тактики. Благодаря опытности в военном деле его посылали набирать наемников, ему часто приходилось посещать Грецию и Фракию; часто бывал он также у наемников с Крита» (Страбон). Таким образом, мы видим, что в составе армии Понта служили отряды действительно высокопрофессиональных воинов, которые хорошо делали свою работу и наряду с постоянными воинскими контингентами составляли костяк царской армии. Племянник Дорилая Тактика, которого тоже звали Дорилай, был молочным братом Митридата и воспитывался вместе с царем — в дальнейшем он занимал важнейшие посты в армейском руководстве страны. И не случайно, со временем армия понтийского царя стала самой грозной военной силой в Анатолии и в течение очень длительного времени выдерживала противостояние с римской военной машиной — лучшей военной организацией своего времени.

* * *

«Когда же Митридат приступил к управлению государством , он с самого начала стал думать не о делах внутреннего управления, а об увеличении пределов своего царства» — такую характеристику дает Юстин первым годам правления молодого царя. Первый удар Митридат решает нанести по Колхиде — стране, где не было твердой власти, а также царила раздробленность и неразбериха. Готовясь к предстоящей кампании, Митридат вступил в переговоры с греческими городами побережья, которые становились его естественными союзниками в будущей войне. У эллинов были свои проблемы с местными племенами, у Митридата — свои интересы в регионе, но в какой-то момент они совпали, и обе стороны постарались извлечь из этого максимальную выгоду. Мало того, царь получил очень полезный урок на тему, как можно использовать союз с эллинами в своих целях — ив Тавриде, и во время Первой войны с Римом отношения с греками он будет ставить во главу угла. И если следовать логике развития событий, то первым шагом Митридата должно было стать укрепление на побережье Понта Эвксинского (Черного моря), а для этого в греческих городах должны были появиться понтийские гарнизоны. И в итоге они там появились, что дало возможность Митридату развивать дальнейшее наступление на племена колхов.

Опираясь на приморские города эллинов, царь предпринимает поход вглубь Колхиды и в итоге подчиняет страну, объявив себя ее правителем. Важнейший город Черноморского побережья — Диоскуриада — становится центром понтийского влияния в регионе, а в самой Колхиде появляется царский наместник. «Греческие же города побережья, вероятнее всего, вошли в состав Понтийского государства на правах самостоятельных единиц. Выпуск собственной медной монеты Диоскурией дает основание думать, что этот город получил те же права, что и города собственно Понтийского царства. Возможно, это стало следствием его особенно активной помощи Митридату в ходе войны» (Е. А. Молев). Но покорение Колхиды было лишь первым шагом на пути создания великой Черноморской державы Митридата — именно здесь он получил первый опыт в завоевании и устройстве больших территорий, который вскоре окажется востребован. Ибо пока он занимался организацией захваченных территорий, к нему явились послы из Херсонеса и стали просить помощи против скифов, чей натиск представлял для города смертельную опасность. Прогнав херсонеситов с их земель, скифский царь Палак с большой армией осадил Херсонес и начал подготовку к штурму. Шел 111 г. до н. э.

* * *

Войны Митридата в Тавриде я подробно разобрал в книге про скифов, а потому повторяться не буду и лишь вкратце обрисую ход событий. Сам Митридат в Тавриду не отправился, поскольку был занят организацией только что завоеванных земель, но, с другой стороны, точно так же он поступит и во время Первой войны с Римом, когда сам останется в только что завоеванной Малой Азии, а войну в Элладе предоставит вести своим стратегам. А здесь кандидат на выполнение столь ответственного поручения был подобран идеально — Диофант, сын Асклепиодора, воспитанник боспорского царя Перисада V, человек, который был знаком с театром военных действий и в совершенстве знал стратегию и тактику будущего противника. Под его командованием были отборные понтийские войска, основу которых составляла фаланга, а также стратег рассчитывал на военные ресурсы Херсонеса: быстро погрузив армию на корабли, Диофант отплыл. Когда понтийский флот подошел к Херсонесу, то стратег Митридата не стал высаживаться в городе, а продолжил движение на север, через Каламитский залив, держа курс на крепость Керкентиду, где находился скифский гарнизон. Это был беспроигрышный ход: видя движение понтийцев на север, скифский царь Палак должен был снять осаду города и со всей армией идти параллельно флоту, чтобы помешать высадке, и тогда цель Диофанта становилась достигнутой: он освобождал Херсонес от осады. Если же Палак часть сил оставлял под городом, а с остальными шел против Диофанта, то стратег получал возможность разгромить скифское войско по частям. Что в итоге и получилось. Разгромив кавалерию Палака во время высадки, стратег вынудил скифскую пехоту отступить от города, а после этого двинулся против тавров, которые поддерживали скифов, и в течение короткого срока подчинил их Митридату. Царь Палак с потрепанным войском ушел к Борисфену (Днепру), а Диофант после своего триумфа отправился на Боспор на встречу с царем Перисадом V.

Этот визит носил дипломатический характер, поскольку стратег отправился без войска, и суть его заключалась в том, что определенные круги на Боспоре могли оказать помощь разгромленному царю Палаку. Это были представители скифской аристократии, которые в свое время перебрались на территорию Боспорского царства и стали служить местным царям, хотя и поддерживали связи с бывшими соплеменниками. Их заветной мечтой было, чтобы во главе государства встал кто-то из знатных скифов, и тогда политическая ситуация в Тавриде резко изменилась бы. Союз между Великой Скифией и Боспором, где у власти стояли те же скифы, сделал бы реальностью смертный приговор Херсонесу и планам Митридата. Вот чтобы этим планам помешать и отправился Диофант на Боспор, и, судя по всему, достиг там очень важной договоренности: Перисад V, понимая, что не в силах больше удерживать трон, дал предварительное согласие на передачу власти Митридату. После этого стратег вернулся в Херсонес, где, пополнив ряды своей армии отрядами местного ополчения, выступил вглубь Скифии и занял ряд городов, в том числе и столицу — Неаполь Скифский. После этого, посчитав свою миссию выполненной, Диофант погрузил армию на корабли и, оставив в Херсонесе небольшой гарнизон, отплыл в Понт.

Но человек предполагает, а боги располагают. Едва в Синопе закончились торжества по случаю возвращения победоносных понтийских войск, как всех словно удар грома поразила весть — скифы вернулись и вновь держат Херсонес в осаде, а царь Палак кроме своих войск привел 50 000 сарматов из племени роксолан во главе с царем Тасием. Посланцы города умоляли Митридата срочно послать помощь, иначе город не устоит перед вражеской силой. И царь откликнулся на их призыв, невзирая на то, что в зимнее время навигация по Понту Эвксинскому считалась невозможной, он отдал приказ Диофанту снова грузить свою армию на корабли. Счастью херсонеситов не было предела, когда они увидели входящие в гавань понтийские корабли, где на палубах стояли ряды грозных воинов Митридата. Что же касается царей Палака и Тасия, то, видя, что теперь им город точно не взять, они сняли осаду и увели войска на север. Диофант же, видя вражеское отступление, выступил за ними следом во главе объединенных сил Понта и Херсонеса. Стратег хотел идти по прямой прямо на Неаполь, который снова был занят скифским гарнизоном, но этот план чуть было не закончился катастрофой — атаки скифской кавалерии и погодные условия едва не погубили понтийскую армию. Диофант отступил в Херсонес, а затем поступил так же, как и во время прошлой экспедиции: погрузил войска на корабли и стремительным броском с ходу овладел Керкентидой. А затем грянуло решающее сражение, которое навсегда изменило историю Тавриды и оказало огромное влияние на судьбу Митридата, хоть он в нем лично и не принимал участия. Страбон определяет численность армии Диофанта в 6000 бойцов и, на мой взгляд, это вполне реальная цифра, а вот с войсками союзных царей все гораздо сложнее. Географ указывает, что только роксолан, не считая скифов, было 50 000 воинов, но эта цифра мне представляется завышенной, иначе, обладая таким громадным численным перевесом, они не стали бы вступать в ближний бой, а просто отступили бы, расстреливая из луков немногочисленную вражескую армию. Но все равно численный перевес у Палака был, и был он достаточно велик, и потому сомневаться в победе оснований у него не было, поэтому царь скифов и решился на битву.

О том, как проходила эта битва, нам практически ничего не известно, сведений об этом античных авторов не сохранилось, и все, что есть в нашем распоряжении — отрывок из херсонесского декрета в честь Диофанта да пара строк из «Географии» Страбона. Вот что сообщает декрет: «когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Великий географ тоже краток: «Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой». Однако и из этой скудной информации можно сделать определенные выводы: например, о том, что Диофант заставил союзных царей принять бой там и тогда, когда это было выгодно ему. И что, используя условия местности, он заставил вражескую конницу атаковать фалангу в лоб, а это смерти подобно, оттого и такой невиданный разгром, и такие большие потери. Это был неслыханный триумф понтийского оружия, который навсегда сломил скифскую мощь и сделал Митридата властелином Тавриды. «Благодаря невероятно счастливой судьбе он покорил скифов , до него никем не побежденных, скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого, Зопириона, с тремястами тысячами воинов, которые убили царя персидского Кира и двести тысяч его воинов, которые обратили в бегство царя Филиппа Македонского» (Юстин).

* * *

После своей великой победы войска Диофанта снова заняли Неаполь и все скифские города, а сам стратег отправился на Боспор принимать царство под высокую руку Митридата. По его расчетам, это мероприятие не должно было вызвать серьезных осложнений, но Диофант жестоко просчитался. Слух о том, что государство переходит под руку иноземного царя, породил в стране массовое недовольство и произошел мощнейший социальный взрыв. Выступление против чужеземного господства возглавили местные скифы — аристократы, которые, опираясь на проживавших на территории страны своих многочисленных земляков, а также определенные городские и сельские круги населения подняли восстание. И когда повстанцев поддержала армия, то для Перисада V все было кончено — последний царь из династии Спартокидов был убит в столице Пантикапее, что сразу же делало все его договоренности с Митридатом недействительными. Новым правителем Боспора Киммерийского был провозглашен скифский аристократ Савмак, судя по всему, личность в Тавриде известная. Что же касается Диофанта, то сначала стратега никто не тронул, однако впоследствии было решено его убрать, и полководец Митридата просто чудом унес ноги, уплыв из Пантикапея на корабле херсонеситов.

В течение года удерживали восставшие власть, Савмак оказался толковым правителем и прилагал все усилия, чтобы вывести страну из затяжного кризиса, в котором она пребывала. А Диофант в это время занимался подготовкой военной экспедиции на Боспор, он понимал всю сложность стоявшей перед ним задачи и готовился к предстоящим боям как никогда. Ряды его армии пополнили граждане Херсонеса, морем прибыли подкрепления от Митридата, и в 107 г. до н. э. стратег начал действовать. Но основной удар он нанес не на суше, где его поджидали войска Савмака, а с моря, внезапным ударом захватив Феодосию. Этим он сразу же разрушил весь план обороны повстанцев, внес в их ряды панику и дезорганизацию, а сам, используя создавшееся положение, форсированным маршем двинулся на Пантикапей. В результате ожесточенных боев за столицу повстанцы потерпели поражение, город был взят, а Савмак захвачен в плен. Это был очередной триумф Диофанта, новая славная победа понтийской армии, и, отложив в сторону меч, стратег занялся устройством внутренних дел страны. Трудно сказать, что произошло дальше — то ли Диофант как воспитанник последнего царя Боспора стал иметь какие-то виды на ведущую роль в управлении вновь присоединенными территориями, то ли Митридата стала смущать невероятная популярность стратега в войсках и стране, только все его триумфы и победы вышли Диофанту боком. Царь отозвал его из Тавриды, и больше о нем нет никаких упоминаний, а на место проштрафившегося полководца прибыл новый наместник — стратег Неоптолем. Он тоже оказался отличным воякой и летом разгромил пиратский флот в проливе между Меотидой (Азовским морем) и Понтом Эвксинским. А зимой на льду этого самого пролива в кавалерийском сражении он отразил последнюю попытку скифов прорваться на Боспор, окончательно замирив таким образом регион. Молниеносные и победоносные кампании понтийских полководцев произвели сильнейшее впечатление на причерноморских эллинов и заставили их задуматься о выгодах, которые сулило им подчинение власти Митридата. После этого вполне естественным было продвижение его войск на запад, где греческие города (например, Ольвия), страдая от постоянных набегов сарматов, сами попросились под могучую руку Евпатора. Громадный регион объединялся под единой властью, начинал следовать единым интересам, и царю предстоял колоссальный труд, чтобы завершить это объединение, спаять воедино все разнородные территории своего необъятного государства. Но история отпустила Митридату слишком мало времени, чтобы довести до конца эту труднейшую работу, которая требовала не одного десятилетия усиленного труда.

Блестящую характеристику этого периода деятельности Митридата дал Е. А. Молев в своей работе «Властитель Понта». «Объединение причерноморских городов и земель под властью Митридата Евпатора явилось завершающим этапом подготовлявшегося издавна процесса создания единого государственного образования в этом районе. Оно завершило собой многовековой период обособленного существования отдельных эллинских полисов. Процветание городов под властью Митридата в первые годы его правления выглядело настолько резким контрастом по сравнению с положением греческих городов, подвластных Риму, что в период успехов Митридата все греческие города римской провинции Азия встали на его сторону…

Превращение Понта Эвксинского во внутреннее море Понтийского царства представляло купцам причерноморских городов удобный и безопасный в военном отношении путь для торговых операций. Сосредоточение основных торговых интересов этих городов в бассейне Черного моря привело к тому, что внутренний рынок государства поглощал абсолютное большинство торговой продукции, производимой городами и сельскими местностями. Прочность этих внутриэкономических связей стала основным источником силы и могущества Понтийского царства. Создание объединения причерноморских городов и областей предоставило в распоряжение Митридата Евпатора мощную военно-экономическую базу. Костяком этой базы являлись античные города черноморского побережья, служившие основным источником денежных доходов понтийского царя, плацдармами для его военных наступлений и связующими пунктами всей разноплеменной империи Митридата в целом. Действуя в их интересах, Митридат имел крепкую опору. Но как только он оказался неспособным сохранить единство своих черноморских владений, города побережья один за другим покинули его, чем обрекли на полное поражение и личную гибель».

* * *

Присоединение Северного Причерноморья к Понтийскому царству сыграло ключевую роль в создании Черноморской державы Митридата, располагая ресурсами этого региона, он мог теперь себе позволить гораздо более активную внешнюю политику. И его соседи с ужасом обнаружили, что рядом с ними возникла могучая держава, которую они не только не смогут одолеть, но и не смогут даже ей противостоять. А на берегах далекого Тибра отцы-сенаторы, разбуженные громом побед понтийского оружия, очнулись от безмятежной дремы и с тревогой посмотрели на Восток: а кто это там потревожил их спокойствие? И то, что они там увидели, повергло их в состояние шока, ибо в Азии теперь появилась новая грозная сила, с которой властителям Ойкумены волей-неволей приходилось считаться. Проглядели! Прозевали!

А Митридат уже не мог остановиться, и следующий его поход был направлен в Пафлагонию, после смерти его отца, Митридата V Эвергета, вышедшую из-под понтийского контроля. Пафлагония — это древняя страна в Малой Азии на побережье Черного моря, между Вифинией, Галатией и Понтом, и со стратегической точки зрения важнейшая область региона. Но поскольку сенат теперь очень внимательно стал следить за тем, что происходит на Востоке, то требовалось соблюсти хотя бы минимум приличий и на всякий случай найти себе союзника. И такой союзник был найден в лице Вифинского царя Никомеда III, который тоже имел виды на эту область: оба правителя начали тихо и не спеша прибирать к рукам сопредельные территории, одновременно подготавливая военное вторжение. Открытая агрессия понтийской и вифинской армии в Пафлагонию началась в 104 г. до н. э. и прошла без особых затруднений, организованного сопротивления союзники не встретили. Таким образом, в период с 107 по 103 г. до н. э. два союзника, Митридат и Никомед, полностью оккупировали область Пафлагонии и разделили ее между собой таким образом, что Митридату достались прибрежные районы страны вплоть до Гераклеи Понтийской, а Никомеду — внутренние земли. Это был очередной успех Митридата, казалось, что все, за что бы он ни брался, обречено на успех, но римские сенаторы, которые наконец-то поняли всю опасность ситуации, сложившейся в Малой Азии, решили все-таки принять меры. К Никомеду III и Митридату Евпатору были отправлены посольства «с приказанием вернуть народу пафлагонскому его прежнее положение» (Юстин) — политиканы из далекого Рима вновь вернулись к исполнению роли поборников международной справедливости и навязывания своего мнения соседним правителям. Но какое же жестокое разочарование их постигло! «Так как Митридат уже считал себя равным по величию с народом римским, то он дал гордый ответ: ему досталось на долю царство, на которое имел наследственные права его отец; он удивляется, почему оспаривают у него то, чего у отца его не оспаривали. Не испугавшись угроз, он захватывает еще и Галатию» (Юстин). Это был плевок в самодовольные лица отцов-сенаторов, но что самое поразительное, что они утерлись и промолчали! Во-первых, потому, что почувствовали, что с той страшной силой, которая появилась на Востоке, просто так не справишься, нужна длительная и серьезная подготовка, а во-вторых, положение дел в самой Италии и некоторых провинциях было достаточно тревожным. Потому что в это время началось Второе восстание рабов на острове Сицилия (104–99 гг. до н. э.), а борьба с германцами достигла своего наивысшего накала: племена кимвров вторглись в Северную Италию.

Но был еще один момент, о котором упоминает Диодор Сицилийский, и момент этот достаточно интересный — не случайно Митридат всегда считал главным пороком римлян не имевшую пределов жадность. «Посланники царя Митридата прибыли в Рим, принеся с собой большую сумму денег, надеясь подкупить сенат ». Они не только надеялись его подкупить, они его действительно подкупили! Потому что когда народный трибун Сатурнин стал обвинять послов в том, что подобными действиями они оскорбляют сенат, последовала ответная реакция: «подстрекаемые сенаторами, обещавшими оказать поддержку, послы обвинили Сатурнина в своем оскорблении». Оскорбление посольства — вещь очень серьезная, а римляне, как никто другой, очень трепетно к этому относились, достаточно вспомнить, что именно убийство римского посла стало причиной войн с Иллирией и началом римской агрессии на Балканах. Сатурнину за это, по отечественным законам, грозила смертная казнь, и трибун еле-еле сумел избежать наказания, но факт остается фактом — люди Митридата развили в Риме активную деятельность и достигли определенных успехов.

Но всех насмешил Никомед III, который заявил посланцам сената, что вернет свою часть Пафлагонии законному царю, и поменял своему сыну имя на Полимена. Дело в том, что такое имя носили пафлагонские цари, и Никомед после этого стал на полном серьезе утверждать, что он вернул царство законному наследнику: «Так послы вернулись в Рим, став жертвой издевательства» (Юстин). С одной стороны, римляне проглотили все обиды и насмешки от вифинского и понтийского царей, с другой, — почуяв опасность, стали всячески противодействовать растущему влиянию Митридата в Малой Азии. С этим противодействием царь Понта и столкнулся, когда решил вмешаться в дела Каппадокийского царства.

Дела каппадокийские.

Когда начинаешь изучать борьбу Митридата за Каппадокию, то создается впечатление, что царь влез в топкое болото, увяз в нем и очень долго не мог из него выбраться, что эта топь засасывала его все глубже и глубже и что, несмотря на все усилия, выбраться из нее царь не сумел, а в итоге оказался втянут в роковую для него войну с Римом. И действительно, именно каппадокийские дела стали одной из важнейших причин, по которым конфликт между Римом и Понтом вылился в многолетнюю войну. Поэтому попробуем разобраться в том, что же действительно произошло и зачем все это было нужно Митридату.

После победоносных походов в Северное Причерноморье и полного подчинения региона, а затем присоединения Пафлагонии, взор Митридата обратился на юг, в сторону Каппадокийского царства. Подчинение этого государства Понту было необходимо по двум причинам, которые Митридат считал очень вескими. Во-первых, в случае включения Каппадокии в сферу понтийского влияния, вся восточная часть Малой Азии оказывалась под его непосредственным контролем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По обширности территории, его земли в этом случае не уступали бы азиатским владениям римлян, и царь мог бы располагать всеми ресурсами Каппадокии, а они были довольно значительными. И во-вторых, накануне грядущего столкновения с республикой, — а в том, что оно рано или поздно произойдет, Митридат не сомневался, — ему просто необходим был надежный тыл. Невзирая на то, молодой правитель Каппадокии и его младший брат были ему кровными родственниками, царь понимал, что Рим в любой момент сможет надавить на них — и те сделают так, как будет угодно отцам-сенаторам. И Евпатор начал действовать.

* * *

Еще Митридат V Эвергет, дядя по материнской линии каппадокийского царя Ариарата VI, желая подчинить племянника своей воле и установить таким образом свое влияние в Каппадокии, женил его на своей дочери Лаодике, от которой у него уже было трое детей — дочь и два сына, которых тоже звали Ариаратами. Однако его сыну, Митридату VI, этого показалось явно недостаточно, и, в преддверии начала войн в Северном Причерноморье, он, желая иметь в тылу зависимое от него государство, с помощью знатного каппадокийца Гордия организовал убийство Ариарата VI. Поскольку наследники царя были малолетними, то власть перешла к вдове покойного, сестре Митридата — Лаодике. На какое-то время сложившаяся ситуация устраивала понтийского царя, но потом она в корне изменилась, и виновником этого оказался не кто иной, как союзник Митридата — вифинский царь Никомед III. После того, как он с Митридатом разделил земли Пафлагонии, а римский сенат это стерпел, Никомед почувствовал вкус к увеличению территории своего царства и положил глаз на Каппадокию. Пока его понтийский коллега глубокомысленно размышлял над тем, как бы ему незаметно прибрать эту же территорию к рукам, не вызывая излишних подозрений на берегах Тибра, царь Вифинии решил полагаться только на грубую силу. Пользуясь тем, что во главе соседнего государства стоит женщина, он в 101 г. до н. э. вторгся в Каппадокию. Понимал ли Никомед, что тем самым он вторгается в сферу интересов Митридата и что в этом случае вооруженный конфликт с Понтом неизбежен? Прекрасно понимал и специально для этого придумал хитрый, как ему казалось, план: едва его войска заняли приграничные области Каппадокии, как он отправил посольство к царице Лаодике с предложением руки и сердца, а заодно обещал ей и стране защиту вифинской армии. Царицу такое предложение вполне устроило и, заключив соглашение с Никомедом III, она вышла за него замуж, а в каппадокийские города вошли вифинские гарнизоны. Казалось, все для Никомеда сложилось очень удачно, но он сильно недооценил своего соседа — едва вифинцы вторглись в Каппадокию, как понтийская армия была поднята по тревоге, и, пока царь занимался свадебными приготовлениями да подсчитывал выгоды от сделки, фаланги Митридата уже маршировали на юг.

Появление армии Понта было для Никомеда как гром среди ясного неба, а понтийские стратеги начали очищать территорию Каппадокии, вышибая из городов один за другим вифинские гарнизоны. Митридат на всю Анатолию объявил, что идет восстанавливать в законных правах на трон сына своей сестры Ариарата, и благодаря этому получил поддержку от каппадокийцев. Очистив Каппадокию от войск Никомеда, он провозгласил своего племянника царем этой страны, под именем Ариарата VII, а сам удалился в Понт, это был только первый этап затеянной им многоходовой комбинации по захвату соседней страны. Ну а что касается Никомеда Вифинского, то он оказался выставлен на всеобщее посмешище: в результате довольно затратной военной кампании, он не приобрел ровным счетом ничего, кроме вдовы каппадокийского царя.

* * *

Через пару месяцев, когда все улеглось и страсти успокоились, Митридат решил, что пришло время продолжить свою интригу относительно Каппадокии. Евпатору был нужен повод для вмешательства, и он его придумал, а точнее говоря, высосал из пальца. Он потребовал, чтобы Гордий, убийца отца молодого каппадокийского царя получил право вернуться на родину. Невзирая на весь цинизм и, мягко говоря, нелепость подобного требования, царь Понта в любом случае оказывался в выигрыше: откажет ему Ариарат — и он тут же поведет свои войска восстанавливать справедливость, а не откажет, то со временем Гордий уберет и его племянника. Но Ариарат отказал, и, мало того, собрав огромную армию, в которую вошли отряды правителей Софены, Коммагены, а также подкрепления, которые прислал Никомед, решил защищаться. Митридат не остался в долгу, и, по сообщению Юстина, «повел в бой восемьдесят тысяч пехотинцев, десять тысяч всадников, шестьсот боевых колесниц, снабженных серпами». Один на один царь Понта легко бы разгромил каппадокийские войска, но, благодаря поддержке соседних правителей, Ариарат VII располагал внушительными силами, да и потери в случае победы могли быть достаточно велики. Митридат не мог позволить себе такой роскоши, как терять свои проверенные в боях войска, а потому решил пойти по пути наименьшего сопротивления — устранить главного врага физически. Но была одна проблема: как это сделать, ведь его племянник, зная коварство своего дядюшки, постоянно был окружен телохранителями. И Митридат нашел решение, к тому же он с детства знал одну простую истину — если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

* * *

Обширная равнина была заполнена готовыми к бою войсками — на одной стороне стояла армия Понта, на другой — полчища Ариарата. Блестели на солнце шлемы и панцири гоплитов Митридата, ярко сияли начищенные до блеска медные щиты царских гвардейцев, грозно покачивались сариссы в руках понтийских фалангитов. В глазах рябило от пестроты одежд и вооружения горцев, которых призвали под знамена Евпатора, тысячи закованных в тяжелые панцири армянских всадников с нетерпением ожидали сигнала, когда они пойдут в атаку, сметая все на своем пути. Хищно сверкали отточенные как бритвы серпы и косы на боевых колесницах, порывы ветра развевали царские штандарты с восьмиконечной звездой и полумесяцем, которые были овеяны славой недавних побед над скифами, сарматами и другими народами. А в центре этой громады, в блеске золотых доспехов и царской тиары, стоял на колеснице непобедимый Митридат, чьи владения простирались от Синопы до Колхиды и далекой Тавриды. Царь ждал, когда вернутся его посланцы, которые должны были договориться о свидании между своим повелителем и царем Ариаратом, чтобы дядя и племянник при личной встрече уладили все разногласия. Глашатаи вернулись и сообщили, что царь Каппадокии встретится со своим державным родственником, только Митридат должен явиться на встречу без оружия, да к тому же его должны обыскать, поскольку молодой правитель ему не доверяет. Понтийский владыка только кивнул в ответ, иного он и не ожидал, а затем отстегнул меч и передал его телохранителю. Расстегнув застежки, он снял позолоченный панцирь, а затем с колесницы пересел на боевого коня и, не спеша, поехал сквозь расступавшиеся ряды своего войска навстречу группе всадников, которые медленно двигались со стороны каппадокийцев. Отъехав от понтийских шеренг, Евпатор сошел с коня и стал ждать человека, который, отделившись от людей, окружающих Ариарата, стремительно приближался к нему. Не доехав до царя, он спешился, а затем, приблизившись низко поклонился, — Митридат благосклонно кивнул, и посланец принялся его обыскивать. «Когда этот человек стал особенно тщательно ощупывать у Митридата нижнюю часть живота, Митридат сказал, что боится, как бы обыскивающий не нашел там кинжала совсем другого рода, чем тот, какой он ищет» (Юстин). Вогнав в смущение и краску человека Ариарата, Митридат дружески помахал рукой племяннику, и тот, отбросив осторожность, быстро пошел навстречу своему родственнику. Евпатор широко раскинул руки, словно собирался обнять дорогого ему человека, но когда они поравнялись, одной рукой обхватил молодого царя и крепко сжал, а другой, выхватил кинжал, спрятанный в складках одежды, и вонзил в шею Ариарата. Кровь ударила фонтаном, обрызгав лицо и руки Митридата, но царь, отшвырнув на землю бездыханное тело племянника, высоко поднял руки и издал победный клич. Понтийская армия ответила ему громогласным ревом, который вырвался из десятков тысяч глоток, а затем двинулась в наступление. Шли в атаку, подняв копья, гоплиты из понтийских городов, ощетинившись пиками, маршировала на врага фаланга, потрясая копьями и мечами, бежали по равнине отряды горцев, а рядом мчалась тяжелая армянская конница. Вся эта лавина, обтекая Митридата, накатывалась на каппадокийцев и те дрогнули, бросая оружие и снаряжение, они стали обращаться в бегство. А властелин Понта по-прежнему стоял над мертвым телом царя Ариарата, вокруг бушевала толпа его воинов, и душу Евпатора переполняло ликование — одним ударом кинжала он решил судьбу Каппадокии.

* * *

Но царь Понта допустил ошибку, которая имела далеко идущие последствия и в итоге обернулась для него многочисленными неприятностями: завоевав Каппадокию, он сразу уехал в Понт, предоставив устройство ее внутренних дел своим наместникам. Почему он так поступил? Поставив во главе приобретенных земель своего восьмилетнего сына и дав ему в соответствии с местными традициями имя Ариарата, Митридат назначил при нем регентом Гордия, которому был столь многим обязан. Очевидно, он думал, что тот сумеет обуздать его людей, но, судя по всему, Гордию было явно не до этого — вместе с наместниками он подверг несчастную страну самому беззастенчивому грабежу. Жестокость и произвол, царившие в Каппадокии, вызвали ответную реакцию у местного населения, и в результате восстания понтийские гарнизоны были изгнаны из страны, а на царство был приглашен младший брат убитого Ариарата VII, который стал править под именем Ариарата VIII. Но Митридат снова повел армию в Каппадокию, разбил на поле боя нового царя и изгнал его из страны. Молодой человек впал в нервное расстройство, заболел и вскоре умер, а на троне вновь оказался ставленник Понта.

Казалось, что вновь все закончилось благополучно для Митридата, но тут в дело вмешался Никомед Вифинский, который как огня боялся усиления своего соседа. И в итоге Никомед совершил глупость, о которой впоследствии пожалел: царь решил впутать в это дело римский сенат. Он не придумал ничего умнее, как подобрать самозванца и вместе со своей женой Лаодикой, которая выдавала последнего за своего третьего сына, отправил в Рим домогаться «царства отцов». На глупость Никомеда Митридат ответил своей наглостью: он отправил в Рим Гордия, который стал вещать, что человек, который в данный момент занимает трон Каппадокии, не кто иной, как сын Ариарата V, правившего в 163–130 г. до н. э. и воевавшего против Аристоника Пергамского. Это открытое глумление переполнило чашу терпения сенаторов, и они вынуждены были вмешаться — в итоге у Митридата отобрали Каппадокию, где к власти пришел римский ставленник Ариобарзан, который к предыдущей династии не имел ровным счетом никакого отношения. И мог бы Никомед восторжествовать, да только оправдалась поговорка: не рой другому яму, сам в нее попадешь. Вот вифинский царь и попал. Чтобы Митридату не было обидно, сенат отнял у Никомеда Пафлагонию, которую тот захватил в союзе с тем же Митридатом. Вифинская политика потерпела полный крах, а вот царь Понта затаился до поры до времени, поскольку решил пойти другим путем и загрести жар чужими руками.

И были эти руки не чьи-нибудь, а армянского царя Тиграна II Великого, который приходился зятем Митридату. Мы не знаем, каким образом Новому Дионису удалось склонить Тиграна к походу в Каппадокию и что он ему за это посулил, известно лишь, что во главе посольства стоял не безызвестный Гордий. Юстин отмечает, что новый каппадокийский царь Ариобарзан был человеком очень вялым, и вся его дальнейшая жизнь тому подтверждение — с престола он изгонялся пять раз и возвращался лишь с помощью римлян, а затем ему все надоело и в 63 г. до н. э. он отказался от трона в пользу сына. Едва армянские войска вступили в Каппадокию, как он быстро собрал свое золотишко, упаковал имущество и укатил в Рим, где чувствовал себя в полной безопасности. К власти в стране вновь пришли сторонники Митридата, у руля власти снова встал Гордий, а в городах — армянские гарнизоны. Все вернулось на круги своя.

Но Ариобарзан явно мозолил в Риме глаза сенаторам как свидетельство их бессилия и невозможности найти управу на понтийского царя — ив итоге его выставили из города, отправив на родину, а вместе с ним послали небольшое войско, которое возглавлял пропретор Луций Корнелий Сулла. Этот римлянин, чья слава была еще впереди, должен был призвать к порядку Митридата, «который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу» (Юстин). Набрав дополнительные воинские контингенты в Азии, Сулла вторгся в Каппадокию, разбил армянские войска, изгнал Гордия, перебил массу сторонников Понта, а затем восстановил на троне Ариобарзана. Это напоминало какой-то круговорот, где все вращалось с калейдоскопической быстротой. Не успел Митридат отпраздновать свой успех, глядь, а Ариобарзан снова, как ни в чем не бывало, сидит на троне. Римский сенат гнал Митридата в дверь, но понтийский царь упорно лез в окно, и римляне ничего не могли поделать со своим настырным соседом. Практически одновременно с событиями, которые развернулись в Каппадокии, серьезные изменения произошли и в Вифинии. В 94 г. до н. э. скончался царь Никомед III, и благодаря проискам Митридата трон занял не Никомед IV, активный сторонник Рима, а младший сын старого царя, Сократ Хрест, который действовал в русле понтийской политики. Как и Ариобарзан, Никомед IV рванул в Рим, где встретил полное понимание и сочувствие, а также получил обещание, что будет восстановлен в своих царских правах. Для решения же всех спорных дел в Малой Азии, и исполнения постановления сената по поводу Никомеда IV, из Рима были направлены уполномоченные — Маний Аквилий и Манлий Мальтин. Мало того, Митридату Евпатору было предложено поучаствовать в столь богоугодном деле, как возвращение законных монархов на свои престолы и оказать посланцам сената помощь войсками. Но если бы в сенате знали, к каким плачевным результатам приведет это злосчастное посольство, то вполне возможно, что названные выше персонажи никогда бы не покинули берега Тибра. Ситуация была накалена до предела, и ее усугубило то, что отцы-сенаторы жестоко ошиблись с составом посольства, — и для Рима, и для Митридата, а главное, для него самого, было бы гораздо лучше, если бы Маний Аквилий никогда не появился в Анатолии.

* * *

Но, к сожалению, он появился, и потому есть смысл познакомиться с этим персонажем поближе, ибо именно ему предстоит в дальнейших событиях сыграть решающую роль. Дело в том, что Аквилий был назначен в эту ответственнейшую миссию не просто так, не потому что кто-то из сенаторов наугад ткнул пальцем и попал в него, нет, выбор был осознанный и на тот момент представлялся отцам отечества наилучшим. А все потому, что именно отец этого персонажа был тем самым человеком, который потопил в крови восстание Аристоника, а затем занимался устроением дел в новой римской провинции Азия (бывшее Пергамское царство). Сказать, что он был жаден, значит, не сказать ничего, потому что, получив взятку от Митридата V Эвергета, Аквилий-старший уступил ему Великую Фригию, за что впоследствии был привлечен к суду, но теперь уже сам, дав взятку судьям, был оправдан. Недаром Митридат говорил впоследствии Аквилию-младшему, что «Фригия же в качестве дара за победу над Аристоником была дана вашим же полководцем и, кроме того, у того же полководца была куплена за крупную сумму» (Аппиан). О том, как этот деятель вел боевые действия, даже римские историки пишут с возмущением, считая его поступки позором для римского оружия: «Аквилий довел до конца азиатскую войну и, чтобы вынудить к сдаче некоторые города, отравил — о позор! — ядом источники. Это ускорило победу, но и обесславило ее, ибо, действуя грязными средствами, вопреки праву, установленному богами и обычаями предков, он, бесспорно, опозорил римское оружие, тогда еще священное и незапятнанное» (Флор). Как видим, этот римский гражданин представлял из себя вместилище всех пороков своего родного города, ну а что касается его сына, то здесь уместна будет поговорка про яблочко и яблоню.

Так же, как и его отец, Аквилий отличился на поприще подавления народных движений — и если первый усмирил выступление Аристоника, то второй разгромил Второе восстание рабов на Сицилии. Правда, в отличие от своего папаши, храбрости сыну было не занимать, что он и доказал, вступив в единоборство с предводителем восставших Афинионом и собственноручно его прикончив. Назначая же Аквилия-младшего для устройства дел в Малой Азии, сенат исходил из того, что он располагает в этом регионе обширными связями, которые достались ему от родителя — как при вифинском, так и каппадокийских дворах, а также знаком с понтийскими вельможами. И действительно, сын устроителя провинции Азия имел все возможности хотя бы на время потушить пожар разгоравшейся войны, но он этого делать не стал, наоборот, стал раздувать его еще сильнее. А все дело здесь в том, что он страдал тем же самым пороком, что и его отец — патологической жадностью, а потому решил неплохо поживиться за чужой счет. И в первую очередь за счет Никомеда IV, ну а если быть совсем точным, то за счет вифинского народа, на которого уже тяжким бременем легли царские долги, Аппиан прямо указывает, что «Никомед дал согласие заплатить большие суммы послам и военачальникам за помощь ». Ну а поскольку царь такими суммами в данный момент не располагал, то и вынужден он был обратиться к тем, от кого в любое другое время бежал бы как от чумы — римским ростовщикам.

Поскольку Митридат продемонстрировал явное нежелание к сотрудничеству с посланцами сената, то им пришлось самим на месте собирать войска для освобождения трона Вифинии для Никомеда IV и борьбы с его братом. В итоге Сократа прогнали, и вскоре он был убит по приказанию Митридата, который решил таким образом продемонстрировать свою лояльность, а Никомед снова уселся на трон предков. Только был он в долгах как в шелках и самостоятельно практически уже ничего не решал, все было под контролем римских послов. Вот тут-то Аквилий и взял Никомеда за горло, подбивая его напасть на земли Митридата и удачным грабежом поправить свое материальное положение, а заодно и расплатиться с долгами. Так если бы его одного подбивали на это, такое же требование выдвигалось Ариобарзану, и опять-таки Аппиан отмечает, что именно сенатские уполномоченные, при поддержке тех римских чиновников, которые управляли провинцией Азия, провоцировали царей Вифинии и Каппадокии к нападению на Понт. «Тотчас они (уполномоченные) стали подстрекать обоих, так как они были соседями Митридата, делать набеги на землю Митридата и вызывать его на войну, обещая, что в случае войны римляне окажут им помощь. Однако они оба боялись начинать войну с таким могущественным соседом, опасаясь силы Митридата». И правильно опасались, не мямле Ариобарзану воевать с понтийским царем, и не Никомеду, который о тактике и стратегии имел довольно смутное представление. Дело было в другом — как только Митридат окажет агрессорам сопротивление, так его самого можно будет обвинить в чем угодно и на законном основании повести против него в бой римские войска. А это означало только одно — грабеж, добыча, слава, словом, весь набор того, что особенно ценилось в Республике, но перед этим надо было постараться выжать как можно больше денег со всех участников конфликта. И самое главное, это было видно абсолютно всем — и Митридату, и вифинскому и каппадокийскому царям, и широким слоям населения Малой Азии, недаром, когда Евпатор во время встречи с Суллой довольно нелицеприятно отозвался о римских уполномоченных и итогах их деятельности, то римский проконсул с ним согласился. «И все это, — сказал он (Митридат), — они сделали из-за денег, беря их попеременно то у меня, то от них. То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это корыстолюбие. Война была вызвана вашими военачальниками, и все, что я совершил для самозащиты, мне пришлось делать скорее по необходимости, чем по своему желанию» (Аппиан). Другое дело, что к этой «самозащите» царь готовился очень давно и тщательно, но разговор об этом будет ниже.

А Маний Аквилий, явно не без помощи ростовщиков, все-таки дожал Никомеда, и тот, не горя особым желанием, был вынужден вторгнуться в земли Понта, разграбить их, а затем отступить в Вифинию. Но Митридат в бой не вступал и от сражения уклонился, судя по всему, он еще не был окончательно готов к большой войне, и потому пока всячески оттягивал ее начало, обвиняя Никомеда в агрессии. Этого римляне никак не ожидали, они были уверены, что царь ринется защищать свои владения и атакует Никомеда, а вместо этого тот шлет к ним послов и жалуется на соседа, они не могли вспомнить, когда это Митридат так себя вел. И самое главное, войско, которое они собрали, стояло без дела, потому что начинать боевые действия без повода, а тем более без постановления сената, они не имели права, поскольку это могло дорого обойтись как уполномоченным, так и местным римским властям. Но что самое обидное, римляне от Никомеда знали о грандиозных приготовлениях Митридата к войне с ними, но предпринять что-либо пока против него не могли, а царский посол Пелопид просто молол языком, предъявляя требования, которые уполномоченные не могли выполнить, поскольку сами решили воевать. Наконец Аквилию и компании надоела эта пустая трата времени, и они просто выставили за дверь посла, надавав ему туманных ответов и неясных обещаний. Но дело уже было сделано и время для понтийского царя было выиграно, — Митридат к войне был готов и нанес удар первым!

* * *

И ударил царь Понта не куда-нибудь, а опять по Каппадокии. Войско под командованием его сына царевича Аркафия, талантливого военачальника и отличного кавалерийского командира, вторглось в страну, и Ариобарзан, которому было не привыкать, снова ударился в бега. Как только посланцы сената и римские военачальники в Анатолии узнали об этом, то они сразу же отправили Пелопида назад к Митридату, а чтобы разговорчивый грек не мутил народ на обратном пути, то его сопровождал конвой. Сами же стали спешно набирать новые войска в Вифинии, Галатии и Пафлагонии, «не дождавшись решения сената или народного собрания относительно столь значительной войны» (Юстин). Митридат сделал ход первым и теперь с нетерпением ждал — а чем же ответят его римские оппоненты?

Гроза надвигается.

Итак, с войной было решено, и не было теперь в мире силы, которая могла бы ее предотвратить. В том, что с Римом придется воевать, Митридат не сомневался никогда. Если бы война не началась сейчас, то она все равно бы началась через пять, десять, даже двадцать лет. Столкновение было неизбежно, к этому вел весь ход предшествующих событий и римский натиск на Восток рано или поздно должен был наткнуться на ожесточенное сопротивление. И если относительно Митридата можно говорить, что столкновение с Римом было для него вынужденной необходимостью, то относительно Республики этого сказать нельзя. Само существование могучего и стабильного государства в Малой Азии было для них как кость в горле, их устроили бы мелкие и раздробленные государственные образования, постоянно раздираемые внутренними противоречиями и конфликтующие между собой. Аппиан конкретно указал причину войны, отметив, что римляне «с подозрением смотрели на страну, подвластную Митридату, становящуюся очень крупной, и желали таким образом разделить ее на несколько частей». О том же самом говорил и Митридат, и это происходило в тот момент, когда понтийские фаланги победоносно маршировали по Малой Азии, а римляне везде терпели сокрушительные поражения. «Затем Митридат сказал, что поистине римляне преследуют царей не за проступки , а за силу их и могущество » (Юстин). Не в бровь, а в глаз! В целом, царь Понта, один из умнейших людей своего времени, очень верно раскусил сущность римского государства, этого народа-хищника: «Ведь у римлян есть лишь одно, и притом давнее, основание для войн со всеми племенами, народами, царями — глубоко укоренившееся в них желание владычества и богатств » (Саллюстий). Эта тема получит дальнейшее развитие в письме Митридата к парфянскому правителю Аршаку, где Евпатор даст блестящую и очень точную характеристику римскому натиску на Восток, всем и чаяниям, и надеждам этого народа-хищника. «Или ты не знаешь, что римляне, после того как Океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону и что с начала их существования все, что у них есть, ими похищено — дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру? Ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего царства… Они держат наготове оружие против всех. Больше всего ожесточены они против тех, победа над кем сулит им огромную военную добычу; дерзая, обманывая и переходя от одной войны к другой, они и стали великими » (Саллюстий). Невозможно не согласиться со столь блистательной характеристикой своего врага, которую дает Митридат в изложении Саллюстия, из нее видно, что царь прекрасно понимает, что другого выхода, кроме войны у него нет. Сыновья волчицы понимают только один разговор — разговор с позиции силы, недаром Гай Марий при личной встрече говорил Митридату: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают» (Плутарх). Поэтому Митридат знал, что разговор на равных с сыновьями волчицы возможен только в одном случае, если перед этим могучий понтийский кулак в кровь разобьет наглую римскую морду. Уважают только сильных, и он заставит Рим себя уважать!

* * *

Какие цели преследовал Митридат, вступая в эту войну? О самом уничтожении Республики, как во времена Ганнибала, речи быть не могло, а вот остановить продвижение агрессоров на Восток было вполне реально — прекратить бесцеремонное вмешательство западных политиканов в восточные дела, покончить со страшным ограблением народов Анатолии алчной сворой римских публиканов и наместников. Население Малой Азии изнемогало под римским гнетом, и их единственной надеждой был Митридат: отчаявшиеся люди ожидали прихода с Востока Царя-Освободителя, Нового Диониса. Все это было известно понтийскому царю, и при каждом удобном случае этот потомок Ахеменидов демонстрировал свое эллинофильство, успешно позиционируя себя, как наследника традиций Александра Великого. Учитывал Митридат и то, что в Италии бушевала Союзническая война, а военный потенциал Республики был очень сильно ослаблен этой междоусобицей. Царь уже давно очень тщательно просчитывал все возможные варианты развития событий, искал возможных союзников и итогом его деятельности в этом направлении стал брак дочери Клеопатры с могущественным царем Армении Тиграном Великим. Митридат приобрел грозного союзника и обезопасил себе тыл. «Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, — Тиграну» (Юстин).

Ну а что же относительно вооруженных сил, которыми располагал Новый Дионис? Юстин их охарактеризовал очень емко: «Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток».

И действительно, можно сказать, что так оно и было, мало того, царь везде искал союзников, тех, кто ненавидел Рим и не хотел влачить жалкое существование в рабстве и подчинении у сыновей волчицы. «Митридат, понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галлогрекам, сарматам и бастарнам с просьбой о помощи. Давно замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии…» (Юстин). Царские агенты сновали по Европе и Азии, раздувая недовольство против римлян, а Митридат готовился к предстоящей кампании так, как никогда до этого, понимая, что исход великой борьбы может решиться не только на полях сражений, но и в лабиринтах тайной войны. Отряды лучших бойцов стягивались со всех концов его державы и понтийские стратеги приложили немало сил, чтобы из разноплеменного воинства создать единый боевой механизм. Аппиан приводит данные о численности понтийских войск, и, на мой взгляд, с ними можно согласиться, но при одном условии — если считать, что это были действительно все те силы, которыми на тот момент располагал Митридат. Соответственно, сюда должны входить и войска, стоящие гарнизонами по всей огромной державе царя, а также контингенты, которые находились на Боспоре и в Закавказье. То же самое должно относиться и к флоту, потому что не мог Евпатор бросить все силы на борьбу с Римом, а остальные границы оставить открытыми. Командный состав понтийской армии был великолепным и по своему потенциалу ни в чем не уступал римским коллегам. Аппиан особо выделяет двух братьев, Архелая и Неоптолема, которые явно были греками из понтийских городов, ведь не случайно именно Архелай будет отправлен в Элладу на борьбу с римлянами, и не последнюю роль в этом сыграло его эллинское происхождение. Помимо них упомянут сын Митридата, царевич Аркафий, командующий армянской конницей, командир тяжелой пехоты Дорилай, начальник боевых колесниц Кратер, командующий элитными пехотными подразделениями халкаспистов («медных щитов») Таксил и многие другие. Было кому сбить спесь с римских полководцев, было кому к победе вести понтийские войска. И, конечно, не следует забывать про самого Митридата: царь очень хорошо знал и любил военное дело, был прекрасным стратегом и тактиком, очень много времени уделяя подготовке своих войск. «Митридат проводил время не за пиршественным столом, а в поле, не в развлечениях, а в военных упражнениях, не среди сотрапезников, а среди ратных товарищей; с ними состязался он в конной езде, в беге, в борьбе. И войско свое ежедневными упражнениями он приучил к такой же выдержке и терпению при перенесении военных трудов. Таким образом, сам непобедимый, он создал себе неодолимое войско » (Юстин). Как уже отмечалось, боевые качества понтийской армии были очень высоки, и недаром она считалась самой боеспособной во всей Азии — за ней тянулся шлейф из непрерывных побед, а понтийские стратеги считались победителями непобедимых скифов. И этот факт постоянно использовал в своей пропаганде Митридат, утверждая, что он победил тех, кого не смогли победить ни Дарий I, ни Александр Великий. А если к этому добавить, что территорию, где предстояло развернуться боевым действиям, Митридат знал досконально, то преимущества понтийской армии будут налицо. «Так как он питал замыслы против Азии, он с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто не подозревал. Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой ее, наметил удобные места для будущих побед» (Юстин). И здесь хотелось бы обратить внимание вот на что: бытует мнение, что Митридат сознательно не желал обострять конфликт с Римом, желая выставить себя в глазах «международного сообщества» того времени, невинной жертвой агрессии. И тут возникает вполне закономерный вопрос: а зачем ему это было надо? По большому счету всем было абсолютно наплевать, под каким лозунгом он вступает в войну, агрессор Митридат или жертва, и каждый из правителей смотрел на ситуацию с точки зрения пользы для своей страны. А моральный аспект проблемы не волновал никого! Да и перед кем было Митридату изображать невинную овечку? Перед вырожденцами Птолемеями, чей военный потенциал был довольно скуден и не оказывал ровно никакого влияния на ход событий? Или перед последними Селевкидами, которые сидели на осколках некогда великой державы и не знали, как удержать то немногое, что еще у них осталось? Или перед мелкими царьками и династами Малой Азии, на мнение которых Митридату было глубоко наплевать? А может, перед эллинами? Так они и так ждали его и были готовы встретить с распростертыми объятиями, невзирая на то, агрессор он или нет по отношению к Риму. Словом вывод напрашивается такой, что незачем было Митридату заниматься подобной ерундой и кого-то изображать. Он был хищником и с таким же хищником готовился сойтись в смертельной схватке, а остальные при любом раскладе оставались лишь зрителями.

* * *

А теперь рассмотрим, каким потенциалом располагали римляне и их союзники. Дело в том, что события приняли столь стремительный оборот, что в Малой Азии не оказалось достаточного количества римских легионов, и мало того, по поводу войны с Митридатом не существовало ни постановления сената, ни решения народного собрания. Римские полководцы стали набирать воинов, где только можно — в Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии, землях галатов, а собственно римских войск, судя по всему, было не много, но они все же были. И когда объединенная армия была готова и римские военачальники обсудили сложившуюся ситуацию, то было принято решение разделить войска. Создали три компактные и мобильные армии, которые должны были, с одной стороны, перекрыть Митридату пути вторжения, а с другой — атаковать его территорию, численность каждой из этих армий Аппиан определяет в 40 000 пехоты и 4000 всадников. Получалось, что если царь Понта нападал на одну из этих армий, то она должна была сковать его боями, а две другие в это время вторгались беспрепятственно в Понт и в Каппадокию. Само расположение римских войск свидетельствовало об этом, поскольку армия Оппия стояла у границ Каппадокии и, вторгнувшись в эту страну, должна была освободить ее от войск царевича Ариарата, севернее, в Галатии, у самой границы Вифинии, стояли войска Луция Кассия, которые через Пафлагонию могли ударить непосредственно по самому Понту, а на самом опасном направлении, там, где ожидали вторжения Митридата в Вифинию, стояла армия Мания Аквилия. Из всех римских военачальников он был самым опытным и заслуженным, и его военные таланты равнялись разве что его алчности. Но Аквилий располагал еще одним дополнительным козырем на этом опасном направлении, и этот козырь назывался армией вифинского царя Никомеда IV, в которой насчитывалось 50 000 пехотинцев и 6000 кавалеристов. И войско Аквилия, и армия Никомеда находились недалеко друг от друга и всегда могли прийти на помощь союзникам в случае ухудшения обстановки, но, с другой стороны, и Митридат мог попробовать разбить их поодиночке. Как видим, планы союзников подразумевали как оборонительные, так и наступательные действия, в зависимости от ситуации.

И в итоге было принято решение действовать наступательно, причем главный удар решили нанести мощным кулаком в составе вифинской армии и войск Мания Аквилия, через Пафлагонию, прямо в направлении Синопы. Но почему-то получилось так, что войска Никомеда стремительно рванули вперед, а Маний Аквилий замешкался, и в итоге вифинцы ушли достаточно далеко и вторглись на территорию Понта. Но ничего страшного в этом не было, армия Никомеда была достаточно многочисленной и хорошо обученной и могла на равных противостоять понтийцам. Все теперь зависело от того, как царь Вифинии этими силами распорядится. Первая война Митридата с Римом началась.

Глава III. Шествие Диониса (89–88 гг. до н. э.).

Разгром Вифинии.

Вышибая обутыми в легкие сандалии ногами пыль анатолийских дорог, на Запад маршировала армия Митридата. Словно лес качались тысячи сарисс над головами фалангитов, блестели на солнце большие щиты и доспехи гоплитов из понтийских городов, набросив поверх наборных доспехов светлые плащи, пылили в сторону Вифинии отряды тяжелой армянской кавалерии, а за ней двигались закованные в пластинчатые панцири сарматские и скифские наездники. Грохотали по дорогам страшные боевые колесницы, пока без смертоносных ножей и серпов — их наденут перед битвой, шли отряды лучников и пращников, набранных из многочисленных племен, входящих в состав понтийской державы, а также быстрых на ногу горцев, непревзойденных метателей дротиков. Отряды легкой кавалерии ушли далеко вперед, двигались вдоль походного строя и в тылу наступающей армии, наблюдая за флангами и обозом, в котором везли осадные машины. Нескончаемые колонны понтийских войск тянулись до горизонта, и казалось, нет в мире такой силы, которая сможет им противостоять. Но где-то там, на закате, находилась вифинская армия Никомеда, который был готов вступить в бой с понтийской громадой, и предвкушение предстоящей битвы охватило всю армию Митридата — от царя до последнего пращника.

Впереди главной массы понтийских войск шли передовые отряды стратегов Архелая и Неоптолема, а также кавалерия царевича Аркафия, именно эти силы должны были первыми войти в соприкосновение с врагом. Двигались быстро, впереди рысила конница, за ней быстрым шагом шли легковооруженные бойцы и ехали боевые колесницы, а подразделения фаланги серьезно отставали, отягощенные своим тяжелым вооружением. Встреча с армией Никомеда произошла в долине реки Амнейон, увидев надвигавшиеся на них войска Митридата, вифинцы построились в боевой порядок и двинулись навстречу. Понтийские стратеги по ходу движения также перестраивали свой строй из походного в боевой. Мобильные отряды, состоявшие из лучников, пращников, метателей дротиков и отрядов пехоты с легким вооружением становились в центр, кавалерия Аркафия смещалась на левый фланг, а Архелай с боевыми колесницами и своими пехотинцами перешел на правый. Фаланга еще не подошла, да и разворачивать ее времени уже не было, видя, что вифинская армия, которая намного их превосходит численностью, начала охват понтийских флангов, полководцы Евпатора нанесли удар в центре: их легковооруженные войска неожиданно для врага захватили крутой и скалистый холм в центре равнины. Окружение понтийцев прекратилось, и все свои силы Никомед двинул на этот холм, после яростного боя воинов Митридата сбросили с вершины и погнали в долину. Но в сражение уже вступили отряды Неоптолема и Аркафия — кавалерия царевича врубилась в правый фланг Никомеда и привела его в расстройство, а войска стратега пошли в атаку и столкнулись с вифинской фалангой. Но против тяжелой пехоты вифинцев у легковооруженных бойцов Неоптолема не было никаких шансов, сдвинув щиты и ощетинившись частоколом копий, враги наступали по всему фронту, и понтийцы не выдержали. Отчаянно сопротивляясь, забрасывая фалангитов стрелами, дротиками, камнями и копьями, понтийские войска начали быстро откатываться вглубь долины. Видя отступление центра, стала выходить из боя и кавалерия Аркафия, отбиваясь от наседавших врагов, всадники царевича тоже начали отход в долину. Армия Никомеда развернулась и всей своей массой навалилась на пятившегося врага, намереваясь обратить его в беспорядочное бегство. И в этот момент на них обрушился страшный и неожиданный удар, который разом положил конец всем надеждам на победу, обойдя вифинцев с правого фланга, на них набросились воины Архелая. Закидав врагов градом метательных снарядов и приведя их ряды в расстройство, воины стратега ринулись в атаку. Лучники, обойдя фалангу, выпустили стрелы практически в упор, и задние ряды сариссофоров повалились как скошенные, выхватив мечи, понтийцы с тыла врубились в вифинские шеренги. У страха глаза велики, и Никомед, сдуру что ли, развернул всю свою армию против отряда Архелая, оставив в покое отступавшие части Неоптолема и Аркафия. Те получили драгоценное время, перегруппировали свои войска и, перейдя в наступление, атаковали вифинцев с тыла. Боевые порядки неприятеля расстроились, Никомед попытался парировать этот новый удар понтийцев, но счет пошел на секунды, а их в распоряжении царя уже не было…

Грохот мчавшихся боевых колесниц потряс равнину, блестели на солнце отточенные серпы и косы, прикрепленные к колесам и дышлам, ветер свистел в ушах стрелков и возниц, которые направляли свои машины смерти прямо в густые ряды вифинского войска. Удар во фланг наступающей фаланге был страшен: в разные стороны полетели отсеченные руки и ноги, страшные косы рассекали фалангитов кого на две, а кого на несколько частей, куски человеческих тел летели в разные стороны, а колесницы продолжали мчаться, оставляя кровавые просеки в неприятельских рядах. Возницы гнали их в самую гущу вифинских рядов, боевые кони были забрызганы кровью с ног до головы, а на повозках повисли куски мяса и человеческие тела. И ужас объял воинов Никомеда, бросая пики, копья, мечи и щиты, они обратились в повальное бегство, паника начала стремительно распространяться по всей царской армии. Зажатые с трех сторон, некоторые из подразделений вифинцев продолжали сражаться, командиры Никомеда пытались организовать сопротивление своих солдат, но поражаемые яростно сражавшимися бойцами Митридата они гибли тысячами. Понимая, что большая часть его войск перебита и что сам он рискует попасть в плен, Никомед ринулся спасать свою жизнь. Видя бегство своего царя, за ним последовали и остатки его армии. Последнее сопротивление рухнуло, каждый думал только о себе, а царский штандарт упал и был затоптан беглецами. Грозная армия вифинского царя Никомеда IV перестала существовать.

* * *

Это был настоящий триумф понтийского оружия, триумф стратегов Митридата и соответственно его самого. И самое главное, победа была достигнута над численно превосходящим врагом, благодаря воинскому искусству понтийских полководцев и доблести простых царских воинов. Горе-полководец Никомед с немногочисленной охраной бежал в Пафлагонию, его лагерь с царской казной достался победителям, а громадное количество взятых пленных с ужасом ожидало своей участи. И тут перед ними во всем блеске славы и величия явился Митридат, грозный царь объявил, что дарит им всем жизнь и даже дает денег на дорогу — пусть идут по домам и не воюют больше с победоносным царем Понта! Можно представить, каким восторженным ревом была встречена эта речь царя, люди, наслышанные о его свирепости по отношению к поверженным врагам, просто не могли поверить в свое счастье. А Митридат целенаправленно гнул свою линию, он воюет против Рима и его приспешников, для остальных жителей Анатолии он — Новый Дионис и Освободитель. Так было, так есть и так будет!

Что же касается самого сражения, то оно действительно заслуживает самого пристального внимания, ведь громадная, хорошо вооруженная и обученная армия была разгромлена лишь передовыми отрядами армии неприятельской. Да и те участвовали в битве в неполном составе, у Аппиана четко прописано, что «фаланге Митридата даже не пришлось вступить в дело». Стратеги Митридата и царевич Аркафий действовали творчески, исходя из той ситуации, которая складывалась на поле боя, стараясь по мере возможности координировать действия своих войск и вовремя приходить на помощь друг другу. Особенно хотелось бы отметить то, как мастерски сумел распорядиться боевыми колесницами Архелай — этот род войск уже во времена походов Великого Македонца считался анахронизмом, а в битве при Амнейоне именно они решили исход дела в пользу отрядов Митридата. Понтийские воины сражались доблестно, их не испугал громадный численный перевес неприятеля, и в итоге они добились небывалого успеха. «Победу одержало войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля , но благодаря военачальникам и храбрости войска» (Аппиан). Что касается боевого построения войск, то в своей отличной работе, посвященной Митридатовым войнам, Л. А. Наумов указывал на то, что в центре боевого построения понтийцев стояла конница под командованием царевича Аркафия. Но этого просто не могло быть, хотя бы по причине того, что в центре вифинской армии стояла фаланга, и это было в соответствии со всеми канонами военного искусства эпохи эллинизма. Посылать кавалерию в атаку на ощетинившийся сариссами строй было полным безумием и смерти подобно, это только маг Гэндальф из фильма «Властелин колец» мог себе позволить атаковать готовую к сражению фалангу урукхаев кавалерией Рохана и прорвать ее боевые порядки. В реальности все было гораздо сложнее, да и стратеги Митридата не были ни магами, ни колдунами, а просто отличными полководцами, которые в совершенстве знали военное дело. Что же касается Никомеда, то, как военачальник, он проявил себя с самой худшей стороны, полагаясь лишь на один численный перевес и не обременяя себя решением возникших перед ним тактических задач, он проиграл битву и в итоге потерял царство. То, что 50 000 пеших воинов и 6000 всадников Никомеда IV после битвы при Амнейоне исчезли со стратегической карты, в корне меняло всю военную и политическую ситуацию в регионе, но что-либо исправить ни сам вифинский царь, ни его римские друзья уже не могли. Малая Азия сотрясалась от поступи победоносных понтийских войск, сотни тысяч людей готовились к встрече Освободителя, и шансы союзников на победу над Митридатом улетучились как дым.

* * *

Итоги положения дел в Анатолии после битвы при Амнейоне подвел Аппиан: «Таково было первое сражение в войне с Митридатом; римские военачальники были испуганы, так как приступили к столь значительной войне необдуманно и опрометчиво, и не получив полномочий от римского сената». То, что римские полководцы были действительно перепуганы, дорогого стоит, не каждому в истории было дано внушить им чувство страха. И дело даже не в том, что они ввязались в войну без сенатских полномочий, а в том, что они своими глазами увидели, какую грозную силу разбудили. Как уже отмечалось, для войны против Митридата союзники сосредоточили три ударные группировки, и теперь самая мощная из них была уничтожена. И хотя после победы понтийский царь остановил свою главную армию на границе с Вифинией, его полководцы продолжили наступление. И на этот раз их жертвой стал тот, кого по праву считали главным поджигателем войны — Маний Аквилий. Именно в расположение его войск удрал Никомед, но, увидев, что ситуация продолжает стремительно ухудшаться, рванул еще дальше и скрылся у Луция Кассия. А что касается самого Аквилия, то, имея в своем распоряжении 40 000 пехоты и 4000 всадников, он стоял лагерем на границе Понта и Вифинии, однако, узнав о приближении войск Митридата, решил покинуть это место и отступить. Судя по всему, его войска были застигнуты врасплох у местечка Пахия, под вечер, где они расположились в лагере, отдыхая после трудного марша, поскольку стремились уйти от преследовавших их понтийских войск, которыми командовали Неоптолем, один из героев битвы при Амнейоне, и другой стратег, Метрофан. Вынужденный принять битву в явно не выгодных для него условиях, Аквилий был разгромлен на голову, потеряв 10 000 воинов убитыми и около 300 пленными. Его лагерь был захвачен, а сам римлянин спасся бегством в долину реки Сангарий и оттуда добрался до Пергама, где и затаился как мышь. А что касается самого Митридата, то он по-прежнему находился с войском на границе Понта и Вифинии, занимаясь тем, что наращивал свой политический капитал. Когда его сарматские всадники разгромили кавалерийский отряд Никомеда, то пленных он снова отпустил, снабдив их по традиции деньгами. Точно так же он поступил и с теми, кого привели к нему после битвы при Пахии, — от подобных действий его популярность возросла в Малой Азии необычайно.

Что и не замедлило сказаться на дальнейшем ходе кампании. Люди, которых сгоняли под свои знамена Никомед и проконсул Кассий, просто-напросто отказывались воевать против Царя-Освободителя, Нового Диониса. Укрепившись во Фригии, в местечке Леонтокефалея, они начали проводить тотальную мобилизацию среди населения, вооружая ремесленников, земледельцев и прочих людей, не знакомых с военным делом. Но фригийцы не горели желанием защищать своих угнетателей — римлян, в спешно набранном войске царили абсолютно другие настроения, и когда они дошли до командования, то все посыпалось. Кассий с верными людьми ушел в Апамею, Никомед сбежал в Пергам, а в спешке набранное войско просто разбежалось. Римское владычество в Анатолии рухнуло.

Освобождение Анатолии.

Красочный итог войне понтийского царя с Вифинией подвел Аппиан: «Так Митридат один этим стремительным натиском захватил все царство Никомеда». Вот здесь-то и сыграло свою роль то, что царь постоянно декларировал себя как освободителя и очень гуманно обращался с пленными, снабжая их одеждой и деньгами. Города Анатолии без боя переходили на сторону Нового Диониса, и его победоносное шествие теперь нельзя было остановить. Одно за другим прибывали к нему посольства из городов Малой Азии, выражая свою покорность, царя объявили «богом и спасителем», а ликованию народа не было предела. Лозунг, который выдвинул Митридат, — «против владычества римлян за всеобщую свободу» был необычайно привлекателен и собирал под его знамена тысячи новых сторонников. Стоило победителю въехать в очередной город, который открывал перед ним ворота, как толпы людей в праздничных одеждах устремлялись к нему навстречу, приветственные возгласы сотрясали воздух, а под ноги царскому коню швыряли скрученных римских чиновников. Это был звездный час Митридата, он находился на вершине успеха и упивался своим великим триумфом, а людское море, которое колыхалось вокруг, ликовало не меньше самого царя. Желанный миг свободы настал, иго ненавистных чужеземцев сброшено, и Царь-Спаситель пришел на измученную и ограбленную землю Малой Азии. «И все города, воздавая царю сверхчеловеческие почести, именуют его богом », — так описал торжество Митридата Афиней.

Но триумф триумфом, а существовали и другие дела, помимо торжеств и праздничных приемов. И самым главным было срочно привести все земли в Анатолии под высокую царскую руку и установить в них новый порядок. К тому же было еще одно вражеское войско под командованием Квинта Оппия, который заперся в Лаодикее на Лике и готовился выдержать длительную осаду. И Митридат принялся за дело, объезжая города Фригии, он посетил место, где когда-то стоял лагерем Александр Македонский, и также разбил там свой стан, демонстрируя эллинам преемственность своей политики и политики Великого Македонца. Затем Новый Дионис отправился по городам Мизии и бывшей римской провинции Азия, везде встречая триумфальный прием и устанавливая новую власть. «Поставив сатрапов над всеми этими племенами, он явился в Магнесию, Эфес и Митилену; все они дружественно приняли его, а жители Эфеса разрушили бывшие у них статуи римлян» (Аппиан). Войска Митридата под командованием стратегов заняли часть Ликии и Памфилию, подчинили Карию и подошли к стенам Лаодикеи, где со своим отрядом укрывался Квинт Оппий. Вскоре к войскам прибыл Митридат и, не желая терять своих воинов в атаках, через глашатая объявил, что наемники Оппия могут уйти беспрепятственно, а жители города получат неприкосновенность, если доставят к нему римского полководца. Это предложение устроило всех, кроме римского военачальника, но поделать он ничего не мог, и когда последний римский наемник вышел из городских ворот, то горожане, окружив военачальника, повели его к Митридату. И в насмешку, издеваясь над обычаями ненавистной им страны, заставили впереди пленника идти ликторов, стараясь унизить римлян как можно сильнее. Однако вопреки ожиданиям, царь обошелся с Квинтом Оппием очень гуманно, что и засвидетельствовал Аппиан: «Митридат не причинил ему никакого зла и повсюду возил его с собою без оков, но вместе с тем показывая всем римского военачальника». Правда, Афиней напишет полностью противоположное тому, что утверждал Аппиан, что Оппий пребывал в оковах, но, на мой взгляд, это было сделано в целях нагнетания драматизма ситуации, о которой рассказывал писатель. Этот интересный отрывок произведения из Афинея будет процитирован чуть ниже, а пока расскажем о судьбе главного виновника войны — Мания Аквилия, бывшего консула и усмирителя восстания рабов на Сицилии.

* * *

На примере Квинта Оппия мы видим, что Митридат не был одержим патологической ненавистью ко всем римлянам и его хорошее обращение с римским полководцем тому подтверждение. А вот с Манием Аквилием, одним из главных виновников войны, все произошло с точностью до наоборот: он на своей шкуре ощутил, что такое гнев понтийского царя. После разгрома при Пахе, римлянин убежал в Пергам, а оттуда перебрался на Лесбос, где и укрылся в Митилене. Но когда настал момент и жители Лесбоса решили перейти на сторону Митридата, в качестве жеста своей доброй воли они схватили бывшего командующего и, заковав в цепи, передали Новому Дионису. О том, что это была именно местная инициатива, сохранилась информация у Диодора Сицилийского: «лесбосцы решили не только сами присоединиться к царю, но и арестовать Ацилия». Сам царь прекрасно знал, кто именно из римлян был главным поджигателем войны, чья жадность и алчность не знала пределов и кого люто ненавидели в Малой Азии. Даже римские источники конкретно указывают на Ацилия, как на «наиболее виновного изо всего этого посольства в этой войне». Теперь наступил час расплаты, и для римлянина он был действительно страшен, для своих личных врагов Митридат был особенно изобретателен в способах казни. Бывшего консула, связав веревками, посадили на осла и в таком виде стали возить по городам Эгейского побережья Анатолии. Можно представить, какая волна ненависти обрушилась на того, кто являлся олицетворением ненавистного Рима! Просто удивительно, что он вообще тогда остался жив, но нетрудно представить, в каком виде он был приведен в Пергам, город, который сенат когда-то незаконно лишил свободы. И не случайно для показательной казни римского консуляра и уполномоченного Митридат назвал именно Пергам, столицу римской провинции Азия. Он хотел показать всем, что ненавистное правление сыновей волчицы подошло к концу. Да и Аквилия Митридат хотел унизить еще больше — привез его в непотребном виде в город, который завоевал его отец, и где сам он когда-то был господином и чувствовал себя вершителем судеб всей Малой Азии. Возможно, тогда и ощутил Маний Аквилий всю глубину своего падения с вершин на землю, когда его тащили по пергамским улицам — по тем самым улицам и площадям, по которым раньше он ходил как бог и властелин. Среди орущих и визжащих толп исполненных ненависти людей, он не видел ни одного сочувствующего лица, не видел в их глазах ничего, кроме гнева и ярости. И когда чуть живого римлянина приволокли на городскую агору, где пылал огромный костер и прохаживались палачи, Аквилий хотел только одного — скорее бы все это закончилось. Рев беснующейся толпы взлетел к небесам, когда расплавленное золото из раскаленного докрасна тигля тонкой струей потекло в горло бывшего триумфатора.

* * *

Митридат неспроста назначил такую необычную смерть своему врагу: «в Пергаме велел влить ему в горло расплавленное золото, с позором указывая этим парижское взяточничество » (Аппиан). Публичная и страшная казнь главного римского вымогателя денег, который в целях пополнения своего материального благополучия не останавливался ни перед чем и был готов ввергнуть ради этого в бойню целые народы, явилась закономерным финалом его жизненного пути. По мнению царя Аквилий получил по заслугам, да и в глазах населения Анатолии, казнив одного из главных виновников их бед, Митридат явил высшую справедливость. И потому совершенно неправ Моммзен, когда начинает причитать по поводу участи Аквилия и поливать грязью понтийского царя за эту расправу: «Митридат не ограничился этим жестоким издевательством, которого одного уже достаточно было для исключения его из числа благородных людей» (Моммзен). Когда беспредел творят римляне, которых немецкий историк обожает всей душой, то это в порядке вещей, они все равно несут счастье человечеству и помыслы их чисты и благородны. Но когда этих самых римлян за все их подлости и лицемерие настигает справедливое возмездие, то тот, кто эту справедливость осуществил, под талантливым пером историка тут же превращается в кровожадного монстра. Митридат сделал то, что должен был сделать, а Маний Ацилий получил то, что заслужил.

Обстановку, которая на тот момент сложилась в Малой Азии, очень ярко и красочно описал Афиней, этот пассаж напоминает плач по римскому могуществу, и если отбросить в сторону некоторые художественные преувеличения (о судьбе Квинта Оппия), то мы увидим очень яркую картину того краха, который постиг римлян на Востоке. «Римский командующий в Памфилии Квинт Оппий выдан царю и следует за ним в оковах; бывший консул Маний Аквилий, этот сицилийский триумфатор, связан цепью по рукам и ногам и бастарн-великан, пяти локтей ростом, тащит его пешего за своим конем. Из остальных римских граждан одни лежат, простершись у алтарей богов, а другие , сменив римские одежды на родные квадратные плащи, снова называют себя по исконным родинам » . Последняя фраза выделена не случайно, смысл ее блестяще истолковал А. П. Беляков, и она является ключевой для дальнейшего понимания хода событий. «Квадратные одежды», о которых пишет автор, — это явно длинные и тяжелые многослойные восточные одеяния. И если эти люди стали именовать себя «по прежнему отечеству», то это может означать только одно — вместо «римлянин Ксилл Минуций» они опять стали называть себя, к примеру, «Ксилл — лидиец из Сард ». А это свидетельствует только об одном — достаточное количество жителей римской провинции Азия получили на тот момент римское гражданство. Более подробно этот вопрос рассмотрим в следующей главе, а сейчас посмотрим, какие дальнейшие планы были у Митридата и как он собирался претворять их в жизнь.

* * *

Описывая то положение дел, которое на этот момент сложилось у понтийского царя, античные авторы отмечают, что он находился на вершине своего могущества: «…успехи его в то время превосходили все ожидания. Отняв Азию у римлян, а Вифинию и Каппадокию у тамошних царей, он обосновался в Пергаме, наделяя своих друзей богатствами, землями и неограниченной властью; из сыновей его один, не тревожимый никем, управлял старинными владениями в Понте и Боспоре вплоть до необитаемых областей за Мэотидой, другой же, Ариарат, с большим войском покорял Фракию и Македонию» (Плутарх). И здесь мы наблюдаем решающий момент — Митридат переносит войну в Европу. Правда, Аппиан называет имя другого царевича, который командовал армией в Европе, — Аркафий, и мне это кажется более обоснованным и верным. Дело в том, что Аркафий к этому времени уже зарекомендовал себя как способный военачальник, раньше он командовал в армии отца отрядом кавалерии и был одним из тех, кто разгромил армию Никомеда IV при Амнейоне. Поэтому его назначение на столь ответственный пост выглядит вполне оправданным и обоснованным, а Плутарх мог просто перепутать имя одного из многочисленных царских сыновей. Своей новой главной резиденцией Митридат сделал Пергам, подчеркивая тем самым, что является преемником древних пергамских царей, а также объявил о том, что освобождает города Малой Азии от податей на пять лет, и прощает им все государственные, а также частные долги. Здесь празднества по случаю его побед достигли своего апогея. Плутарх сообщает, что во время очередного торжества «пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали на него сверху изображение Победы с венцом в руке». Армии Митридата появились в Европе и заканчивали покорение Анатолии, его флоты бороздили волны Эгейского и Средиземного морей, стратеги готовились высадиться в Элладе, а казна ломилась от золота и военных трофеев, казалось, еще немного и весь мир падет к его ногам. Но тут как всегда на сцене появились женщины.

* * *

Любовные похождения понтийского царя — это отдельная история, поскольку здесь он выступал как приверженец традиций Ахеменидов, которые имели по нескольку жен и многочисленные гаремы. Митридат был мужчина видный, очень красив, а его положение и неограниченные возможности делали его одним из самых привлекательных представителей сильной половины человечества. Куда до него изнеженным Селевкидам и Птолемеям или напыщенным римским сенаторам! Царь запросто управлялся с колесницей, запряженной 16 лошадьми, был непобедимым бойцом, а также непревзойденным обжорой и выпивохой. О нем при жизни слагали легенды, и Митридат всячески старался их поддерживать. У него было много сыновей и дочерей, и если сыновья выполняли при отце функции стратегов и наместников — к примеру, Аркафий командовал армянской кавалерией, а затем армией в Европе, а Махар был наместником на Боспоре, — то и дочерей он рассматривал как средство для достижения своих политических целей. Брак его дочери Клеопатры с Тиграном Великим как раз такие цели и преследовал.

История донесла до нас рассказ о его взаимоотношениях с двумя из его многочисленных пассий, которые как раз развивались во время Первой войны с Римом и, что самое интересное, эти отношения оказали определенное влияние на ход событий. Когда во главе своих войск он вступил в город Стратоникею, то на глаза ему попалась Монима, дочь Филопемена и любвеобильный царь тут же начал новый роман. Но девица оказалась достаточно хитра да умна, и хоть Митридат засыпал ее дорогими подарками, на все его ухищрения отвечала отказом и в итоге добилась того, что Новый Дионис официально на ней женился и провозгласил Мониму царицей. «О последней особенно много говорили в Греции: когда в свое время царь домогался ее благосклонности и послал ей пятнадцать тысяч золотых, она на все отвечала отказом, пока он не подписал с ней брачный договор и не провозгласил ее царицей , прислав диадему » (Плутарх). Значит, очень уж сильной страстью воспылал Евпатор к этой простолюдинке, раз она сумела настоять на своем, хотя, с другой стороны, и у него не убыло — эка невидаль, женился! Одной больше, одной меньше, ему ли, потомку Ахеменидов, у которых в гаремах были сотни жен и наложниц, не следовать традициям великих предков! И вот после этого известия о новой царской пассии у Аппиана сразу же следует многозначительное сообщение — «С магнетами, пафлагонцами и ликийцами, еще продолжавшими бороться против него, он воевал при помощи своих военачальников » . То есть открытым текстом сказано: царь забросил ратные дела, свалив их на подчиненных, и полностью предался любовным утехам. А история знает немало примеров, когда подобное легкомыслие до добра не доводило и приводило к печальным последствиям. Но ладно бы только эта…

Плутарх рассказывает, что спустя какое-то время Митридат нашел себе новый объект вожделения — Стратонику, дочь старого и бедного арфиста. Играя на арфе во время ужина, она произвела на Митридата такое сильное впечатление, что царственный исполин просто забросил ее на плечо и унес к себе в опочивальню. Когда отец девицы, страшно недовольный тем, что земной полубог не соизволил спросить у него разрешения, проснулся наутро, то едва не тронулся умом от свалившегося на него счастья. Мало того, что весь его дом был завален подарками и набит почтительными слугами, оказалось, что царь подарил ему еще и виллу одного из богачей — шутка вполне в духе Митридата. Именно этой Стратонике и суждено будет в дальнейшем сыграть особую роль в судьбе понтийского царя, но это произойдет очень нескоро, а пока все завертелось по новой: Митридат предался радостям любви, и военные заботы снова отступили на второй план. И потому в свете последующих событий, очень многозначительным выглядит наблюдение Аппиана относительно Евпатора: «Будучи столь благоразумен и вынослив, он имел только одну слабость — в наслаждениях с женщинами».

«Эфесская вечерня».

«Эфесская вечерня» — так немецкий исследователь Г. Бенгтсон назвал массовую резню в Малой Азии римлян и италиков, которую осуществили по приказу царя Понта Митридата VI Евпатора. «Ненавистнейший из царей, по приказу которого в один день перерезаны сто пятьдесят тысяч живших в Азии римлян» — так негодует Плутарх по поводу действий царя Понта. «Этот кровавый эфесский приказ является лишь бесцельным актом слепой зверской мести; он приобретает ложный ореол только вследствие колоссальных размеров, в которых сказалось здесь лицо султанского деспотизма», — вторит греческому писателю немецкий историк Теодор Моммзен. А между тем, на мой взгляд, нет никакого смысла сводить все к личным качествам царя и его природной свирепости. Как бы ни был жесток Митридат, он никогда не лил кровь просто так, любое учиненное им кровопролитие преследовало определенную политическую цель. Но сначала, как кажется, есть смысл ознакомиться с самим приказом, который отдал Митридат, когда находился в Эфесе и наблюдал за постройкой новых кораблей. Царь послал своим наместникам в городах тайное приказание: «выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италийцев , на них самих, на их жен и детей и отпущенников, которые будут италийского рода , и, убив их, бросить их без погребения, а все их имущество поделить с царем Митридатом. Он объявил и наказания тем, кто их будет хоронить или укрывать, и награды за донос тем , кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ — свободу, должникам по отношению к своим кредиторам — половину долга. Такой тайный приказ он послал одновременно всем, и когда наступил этот день, то по всей Азии можно было видеть самые разнообразные картины несчастий» (Аппиан). Таким образом, мы видим, что сама акция была тщательно спланирована и подготовлена, что вряд ли было бы возможно, если бы Митридат просто предавался кровавым безумствам. Во-вторых, царь довольно четко указал категорию лиц, которая подлежала уничтожению — римляне, италийцы и их отпущенники италийского рода. Только вот все дело в том, что откуда в Малой Азии в то время взялось такое огромное количество римлян и италиков?

Этот вопрос очень точно осветил в своей работе А. П. Беликов, который справедливо заметил, что «…накануне Митридатовых войн на Востоке было много азиатов, получивших римское гражданство… значительная часть погибших — это не римляне и даже не италики, а именно азиаты с римским гражданством. Кроме того, безусловно, большинство убитых — рабы и вольноотпущенники, погибшие вместе со своими хозяевами». Количество самих погибших римлян и италиков он определяет в несколько тысяч человек, указывая и круги, к которым они могли принадлежать: «Это чиновники, коммерсанты, мелкие торговцы, торговые агенты и резиденты крупных деловых кругов Италии и Рима». На мой взгляд, все ясно и понятно.

Вполне понятно и то, что Митридат поощряет доносы: не он первый так поступает, не он последний, а также то, что царь грозит карами и наказаниями за неисполнение его приказа. Однако наказания наказаниями, но столь массовый успех резни был возможен только в том случае, если бы она пользовалась безоговорочной поддержкой местного населения, а в том, что коренные жители Малой Азии испытывали к надменным, алчным и жестоким пришельцам с Запада патологическую ненависть, сомневаться не приходится. Римляне ее заслужили честно, приложив для этого максимум сил и стараний. И совершенно правильно замечание А. П. Беликова о том, что «в это время Рим рассматривал покоренные земли лишь как объект безудержного грабежа, не предпринимая реальных попыток органично включить их в экономическую систему державы. За годы римского владычества произвол римских наместников, злоупотребления чиновников, хищничество публиканов и ростовщиков вызвали сильнейшую ненависть населения провинции Азия и соседних зависимых царств». «Эфесская вечеря» знаменовала собой полнейший крах всей восточной политики Рима, и что потом ни утверждали бы некоторые исследователи о том, что римское завоевание было благом для народов, достаточно просто внимательно изучить этот вопрос и все встанет на свои места. Это как же надо было ненавидеть заморских пришельцев, чтобы жители Эфеса сознательно шли на святотатство и обреченных, которые скрылись в храме Артемиды — одном из семи чудес света — и держались за изображение богини, прикончили прямо на месте! В Пергаме, тех, которые убежали в святилище Асклепия и в надежде спастись обнимали статуи богов, просто перестреляли из луков, а в Траллах наняли убийц и те перебили римлян прямо в храме Согласия. «Адрамидтийцы, выйдя в море, убивали тех, которые собирались спастись вплавь, и топили в море маленьких детей. Жители Кавна, после войны с Антиохом ставшие подданными и данниками родосцев и незадолго до этого от римлян получившие свободу, оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании Совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин». Волна жесточайших убийств и погромов прокатилась по всему Анатолийскому побережью, и весь мир содрогнулся при виде такого зверства. Но совершенно прав Аппиан, когда очень четко указал истинную причину происшедших событий: «И в этом случае особенно было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки». Больше всех в том, что случилось, были виноваты сами сыновья волчицы, которые, одурев от собственной безнаказанности и алчности, довели покоренные народы до последней крайности. В принципе, Митридат сделал то, что от него ждали, только при этом умудрился приобрести немалый политический и финансовый капитал.

Во-первых, в канун решающего наступления на Запад он очень существенно пополнил свою казну за счет конфискованного имущества. Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, он римской кровью повязал жителей Малой Азии и накрепко прикрутил их к понтийской колеснице — теперь они должны были безоговорочно поддерживать Евпатора в страхе перед неминуемой расплатой, если победит Рим. Ну а в-третьих, царь просто дал выплеснуться народному гневу против поработителей, и люди были ему за это признательны. Таким образом, мы видим, что «Эфесская вечеря» была не просто безумным актом кровожадного маньяка, а очень хладнокровно и расчетливо спланированным политическим мероприятием. Поэтому утверждение Моммзена о том, что «в политическом отношении это мероприятие не имело никакой разумной цели» явно не состоятельно, все что хотел, Митридат получил. Впрочем, не только он, а и многие тысячи простых людей, которые раньше снизу вверх смотрели на новоявленных вершителей мировых судеб, а теперь снова ощутили себя свободными людьми.

Поход на Родос.

Почему Митридат не отправился в Европу, а решил возглавить поход против Родоса? Вполне возможно, что царь посчитал, что после его успехов в Анатолии греки на Балканах и так перейдут на его сторону, а вот Родос действительно становился опасным — не сам по себе, а тем, что именно на нем собрались те римляне и италики, которым посчастливилось бежать из Малой Азии. И главное, там околачивался бывший проконсул Азии Луций Кассий, который тоже не сидел, сложа руки, а развил бурную деятельность, предвидя в будущем тяжелую борьбу с понтийским царем. Под его присмотром жители Родоса чинили свои стены, укрепляли гавани, готовили корабли и в большом количестве изготавливали метательные машины. На помощь островитянам прибыли подкрепления из юго-западной области Анатолии — Ликии, а также из расположенного неподалеку города Тельмесс (совр. Фетхис). Очевидно, желая в самом зародыше подавить попытку сопротивления своей власти, Митридат и решил выступить против Родоса, а заодно подчинить и весь юго-западный регион Малой Азии. К походу Митридат готовился основательно, предполагая, что основные действия развернутся на море, по его приказу строилось много новых кораблей, поскольку, зная профессиональные качества родоских навархов и моряков, он рассчитывал превзойти их количеством боевых судов.

Однако, каким бы странным это ни показалось, именно у жителей Родоса были все основания ненавидеть римлян и желать победы Митридату, причины этой ненависти следует искать в их взаимоотношениях с Римом. Дело в том, что когда в 200 г. до н. э. разразилась война между Родосом и Пергамом — с одной стороны, а Македонией — с другой, то она плавно перетекла во II Македонскую войну между Римом и Филиппом V. Граждане острова приняли в ней самое активное участие, а затем поддержали Республику в войне против Антиоха III Великого. После разгрома Селевкидов римляне щедро поощрили своих верных союзников, отдав им в 188 г. до н. э. владения на материке — часть Карии и Ликии. После этого начался небывалый подъем могущества Родоса, который, опираясь на союз с Римом, повел активную политику в Восточном Средиземноморье. Но идиллия долго не продолжалась, в итоге, как и для многих римских союзников для Родоса, пришло время платить по счетам. После III Македонской войны римляне, посчитав, что островитяне недостаточно активно их поддерживали, решили примерно наказать не в меру усилившегося союзника. Для начала, в 167 г. до н. э., римляне, желая наказать родосцев, признали независимость Ликии и части Карии, таким образом лишив островитян владений в Анатолии. А поскольку торговля являлась основным источником дохода для жителей острова, то римляне нанесли ей смертельный удар, объявив в 166 г. до н. э. Делос портом свободной, беспошлинной торговли. «Ввиду этого весь торговый оборот Восточного Средиземноморья пошел через Делос, а таможенные доходы Родоса упали с 1 млн драхм до 150 тысяч. После этого удара родосцы уже никогда не смогли оправиться» (С. И. Ковалев). Раз упали доходы, значит, упал и уровень жизни, а потому любить римлян и тем более за них сражаться, у жителей Родоса не было никаких оснований. И все-таки они поддержали Рим, а не Митридата, и, скорее всего, дело здесь в их менталитете и традициях: остров всегда оказывал сопротивление царям, не желал подчиняться их воле. К тому же свою роль играло и присутствие на Родосе римского проконсула с отрядом, а также то, что «торговая конкуренция этого острова с городами Понта сделала родосцев активными противниками царя Понта » (Е. А. Молев). Скорее всего, именно совокупность этих причин и привела к войне с Митридатом.

* * *

Царь лично возглавил флот и повел его в южную часть Эгейского моря, на Родос, но сначала он занял остров Кос, где ожидал триумфальный прием от местных жителей. Но помимо этого он захватил там великолепный трофей — египетского царевича, который проживал на острове и имел в своем распоряжении богатейшую казну. Египетские сокровища были отправлены в Понт, а сам молодой человек остался при Митридате и жил своей прежней жизнью, ни в чем не испытывая нужды: с одной стороны — почетный гость, с другой — ценный заложник. И лишь после остановки на Косе царская армада двинулась на Родос.

А там, узнав о приближении царского флота, разрушили и выжгли все предместья и, не имея силы противостоять Митридату на суше, решили дать ему бой на море. Выйдя из бухты, родосские корабли двинулись вперед, вытягиваясь в боевую линию и имея намерение охватить фланги царского флота. Но Митридат, лично командуя сражением, ловко использовал численное превосходство своих судов, а также их мореходные качества, пользуясь тем, что его корабли более быстроходны, он велел своим навархам самим охватить фланги родосцев. Видя, что их обходят вражеские корабли, родосские стратеги испугались окружения и обратились в бегство, стремясь поскорее укрыться в своей гавани. Когда весь флот в нее втянулся, ее перегородили цепями, перекрыв вход вражескому флоту. А Митридат беспрепятственно высадился на берег и встал лагерем у городских стен, предпринимая попытки захватить гавань, но в его войске было недостаточно тяжелой пехоты и не хватало осадных орудий, поэтому он послал на материк за подкреплениями. Время проходило в мелких стычках, у царя не хватало войск, чтобы начать настоящий приступ, а у родосцев не было сил изгнать с острова Митридата. Поэтому обе стороны внимательно следили друг за другом, выжидая, кто же первый совершит ошибку.

Вскоре произошел крупный морской бой, который разразился в какой-то степени случайно, но в него оказались втянуты значительные силы противоборствующих флотов. Сражение длилось достаточно долго, Митридат вновь использовал преимущество в численности и маневренности своих кораблей, а родосцы демонстрировали свое непревзойденное мастерство мореходов. Именно здесь и произошел инцидент, во время которого царь Понта едва не отправился кормить рыб со своим кораблем и командой. Вновь приняв участие в сражении и лично ведя свой флот в атаку, Митридат был потрясен до глубины души, когда союзный корабль с острова Хиос ударил тараном в борт царского судна. Удар был произведен по всем правилам военно-морского искусства, и корабль Евпатора дал течь, судя по всему, спасти его удалось благодаря расторопности членов команды флагмана. Явно, что произошло это случайно, но Митридат, с детства воспитанный в атмосфере предательства и подозрительности, сразу почуял злой умысел и не оставил происшествие без последствий. «Царь, сделав тогда вид, что он ничего не заметил, впоследствии наказал и рулевого, и подштурмана, и почувствовал гнев ко всем хиосцам» (Аппиан). Упорный бой не дал преимущества ни одной из сторон, родосские корабли вернулись в гавань, волоча за собой на канате захваченную у врага триеру, но сами лишились пентеры, которую морские пехотинцы Митридата взяли на абордаж, а затем, привязав к своему кораблю, утащили на стоянку царского флота.

Не зная об этом, родосский наварх Дамагор вывел из гавани шесть кораблей и отправился на ее поиски. Митридат, увидев это, послал против него 25 своих судов, но сам участия в бою принять не пожелал, у него и так за прошедший день было предостаточно поводов для волнений. До самой темноты понтийский отряд гонялся за родосским, который не уступал ему в маневренности, но Дамагор, прекрасный моряк, сначала закружил врага, а потом внезапно атаковал: два корабля отправил на дно, два загнал к ликийским берегам, а сам скрылся в ночи. Но какого-либо влияния на ход осады это сражение не оказало, и все продолжало идти своим чередом — родосцы и римляне не могли выйти из города, а Митридат не мог его захватить.

Положение изменилось, когда к острову на кораблях подошла из Анатолии тяжелая пехота Митридата, а также осадная техника. Но, казалось, сами богини были против того, чтобы царь Понта достиг успеха на острове Родос. Северный ветер поднял на море волнение и понес царские корабли прямо к берегу, пока навархи и команды боролись с волнами, из гавани вышел родосский флот. Царские суда из-за сильной непогоды были рассеяны по морю и не смогли сначала организовать достойного сопротивления: одни корабли родосцы протаранили и потопили, другие подожгли, а третьи взяли на абордаж и потянули за собой в гавань, только пленными Митридат потерял 300 человек. Но и это сражение никак не повлияло на ход осады, войска в итоге высадились, и царь начал подготовку к штурму.

По его приказу на двух кораблях соорудили самбуку — огромную осадную башню, с которой перекидывался мост на стену осажденного города. Благодаря перебежчикам, царь обладал информацией о том, где удобнее всего вести приступ, и, исходя из полученных сведений, решил атаковать одновременно с моря и с суши, там, где городские стены были невысоки. Атака на гавань должна была быть отвлекающей и наноситься с большим шумом и криком, а вот основной удар планировали нанести незамеченным пока противник будет занят на другом участке обороны. И самое главное, атака должна была начаться по сигналу, который огнем должны были дать царские шпионы. Но Митридат предполагает, а боги располагают, и все пошло наперекосяк, не так, как надеялся царь. Огни родосской стражи понтийцы приняли за сигнал к атаке и бросились вперед гораздо раньше срока. Яростные бои разгорелись на стенах и у входа в гавань, они продолжались всю ночь и утро и в итоге царские войска были отбиты по всем направлениям. Ночной штурм провалился, но Митридат отступать не собирался и теперь все свои надежды возлагал на самбуку.

В этот раз царь повел приступ со стороны моря, помимо самбуки в атаке было задействовано множество мелких судов, и вся эта армада двинулась к стенам. С осадной башни летели стрелы и дротики, защитники города, поражаемые понтийцами, один за другим валились с городских укреплений, но на место павших спешили новые. Огромный мост упал с башни на гребень стены, и в бой вступила тяжелая понтийская пехота, схватившись врукопашную с оборонявшими стену римлянами. Исход боя был не решен, когда огромная самбука начала заваливаться на бок и в итоге рухнула от собственной тяжести. Очередная неудача охладила воинственный пыл Митридата, и царь решил оставить Родос, а военные действия перенести на материк, в Ликию. Там понтийская армия осадила город Патары и начала готовиться к приступу, но что-то опять не задалось, и Митридат, махнув на все рукой, отправился в Эфес, поручив войну с ликийцами стратегу Пелопиду. А сам владыка Азии занялся в это время решением важнейшего стратегического вопроса — организацией вторжения в Балканскую Грецию. От личного участия в этом грандиозном мероприятии царь уклонился, зато силы и средства выделил громадные. Армия и флот под командованием стратега Архелая должны были привести под его высокую руку Кикладские острова, подчинить остров Делос, а затем высадиться в Элладе и поднять ее на борьбу с Римом. Главный упор должен был быть сделан на заключение союза с Афинами и для этого с экспедиционным корпусом направлялся специальный уполномоченный Митридата — философ-эпикуреец Аристион, уроженец этого древнего города. Другая армия, под командованием царского сына Аркафия, должна была перейти Геллеспонт и вдоль фракийского побережья вторгнуться в Македонию, разгромить ее наместника вместе с легатами, а затем, войдя в Грецию с севера, соединиться там с армией Архелая и его греческих союзников. Митридат размахнулся очень широко, и по его замыслу этот удар должен был окончательно сокрушить могущество Рима в Восточном Средиземноморье. Ну а сам он, устав от превратностей войны, решил заняться делами, столь милыми сердцу любого правителя — набором и муштрой войск, общением с любимыми женщинами, а также раскрытием заговоров против своей персоны.

Глава IV. Борьба за Элладу (87–85 гг. до н. э.).

Нам не страшен Рим!

Сделав свою ставку в Эфесе и крепко обосновавшись в Малой Азии, Митридат на некоторое время отошел от ратных дел и предался разнообразным удовольствиям в обществе молодой жены, предоставив дальнейшее ведение войны своим полководцам. Армии и флоты царя победоносно двигались на Запад, и везде понтийцев встречали как освободителей. Для порабощенных Римом народов настал долгожданный миг свободы. Одна армия, под командованием царского сына Аркафия двигалась в Македонию, имея целью освободить страну от римской власти, а затем с севера вступить в Элладу. Но главные операции развернулись в районе Эгейского моря, где действовал царский стратег Архелай. Обладая мощным флотом и достаточным воинским контингентом, он начал освобождение островов и в решающем сражении за Делос одержал безоговорочную победу. Стратег действовал согласно политике своего повелителя: захватив остров, он устроил на нем тотальную зачистку, перебив до 20 000 человек, причем, как отметил Аппиан, из них «большинство было италийцев».

События «Эфесской вечерни» повторились в гораздо меньшем масштабе, но, судя по всему, и здесь не обошлось без активной поддержки коренного населения. А дальше Архелай, выполняя пожелания царя, поступил очень разумно и, вступив в тесный контакт с представителями Афин, стал вести дело так, чтобы этот древний и славный город выступил на стороне Митридата против Рима. Пропагандистский эффект от этого был бы необычайно велик, недаром Афины называли «Солнцем Эллады», а потому стратег действовал с размахом, не мелочась, понимая всю ответственность данного момента. Сделав Делос разменной монетой, Архелай его со всеми укрепленными пунктами передал афинским представителям, исходя из того, что раньше этот остров принадлежал Афинам. И в итоге своего достиг — Афины заключили союз с царем, а военачальник Митридата, воспользовавшись моментом, вручил афинянам казну острова, и под этим предлогом направил к ним 2000 воинов, якобы для охраны денег. Во главе предприятия встал Аристион, родом афинянин, философ-эпикуреец, доверенное лицо Митридата, который должен был по прибытии в город поднять его на борьбу с римлянами. И здесь мы можем наблюдать один очень интересный момент, в сочинении Афинея «Пир мудрецов» целая глава посвящена Аристиону, правда, там он выведен под именем Афиниона. Сказать, что автор не испытывает симпатии к своему герою, значит ничего не сказать, он у него персонаж сугубо отрицательный, ведущий афинян по гибельному пути. Но если внимательно вчитаться в отрывок, который будет приведен ниже, то можно увидеть действительно ценнейшую информацию: не Митридат, а афиняне начали первые подготавливать почву для этого союза! «Здесь афиняне избрали его послом к Митридату, шедшему в это время от удачи к удаче. И вот Афинион втерся в доверие к царю, стал одним из его ближайших наперсников и сделал при нем блестящую карьеру. Тогда он принялся рассылать письма , в которых возбуждал афинян пустыми посулами: его-де величайшее влияние на каппадокийского царя позволит им не только избавиться от римских недоимок и даней, чтобы жить в мире и согласии , но и можно будет восстановить демократическое правление и получить от царя великие дары государству и отдельным гражданам. В конце концов афиняне и впрямь польстились на это и поверили в крушение римского владычества». В изложении Афинея ход событий выглядит довольно странно: сначала граждане Афин посылают Аристиона зачем-то послом к Митридату, а уже оттуда он их убеждает с помощью писем восстать против римлян. Но странности так и останутся странностями, если не посмотреть на вещи реально, а реальность заключалась в том, что афиняне посылали Аристиона узнать, могут ли они в случае восстания против Рима рассчитывать на вооруженную помощь Евпатора и обговорить с ним условия союза. И когда вопрос был решен положительно, Аристион и стал писать письма на родину, докладывая о ходе переговоров и достигнутых соглашениях.

О дальнейших событиях рассказывает Плутарх, он пишет, что «воспользовавшись всем этим, Аристион стал тираном у себя на родине и из афинян одних убил немедленно, как сторонников римлян, других же отослал к Митридату; так поступил человек, прошедший эпикурейскую философскую школу ». И здесь мы снова сталкиваемся с предвзятым отношением к посланцу Афин. Дело в том, что в своих «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарх с большой симпатией рассказывает о тех героях Эллады, которые жили и сражались до римского завоевания. Но как только речь заходит о тех, кто бросил Риму вызов и вступил с ним в борьбу, то тон повествования резко меняется: человек, который выступает с оружием в руках против сыновей волчицы, не может быть хорошим и правильным. И неважно, эллин он или македонец, господство Рима он должен принимать как должное, иначе ему будет отказано во всех положительных человеческих качествах. То же самое произошло и с Аристионом, его образ великий греческий писатель нарисовал самыми темными красками, но если отбросить весь проримский бред и морализаторские составляющие, то мы увидим, что этот человек действительно любил свою страну, хотел видеть ее свободной и независимой. Подчинение Митридату по сравнению с римским господством казалось многим эллинам счастьем, и Аристион из этого исходил. Поднимая родной город на борьбу с ненавистным врагом, он понимал, что сенат этого так не оставит, что предстоит долгая и упорная борьба, но в данный момент Рим был далеко, а армии Митридата близко. Страх перед заморским хищником покинул афинян, и, чувствуя за собой поддержку победоносного царя, они были полны решимости отстоять свою свободу. И еще один поучительный момент, именно Афины в 200 г. до н. э. настоятельно приглашали римлян в Грецию, вымаливая у них помощь в борьбе с македонским царем Филиппом V. Но такая помощь в итоге вышла боком не только им, но и всей Элладе, и теперь граждане древнего города были полны энтузиазма исправить ошибки своих предков.

Как и рассчитывал Митридат, привлекая Афины в свой лагерь, их пример оказался заразителен, и многие области Эллады стали переходить на его сторону. Стоило Архелаю высадиться в Греции, как на его сторону перешли ахейцы, восстали жители Лаконии и Беотии. Лишь город Феспии, тот самый, чьи воины вместе с царем Леонидом и его спартанцами погибли в Фермопильском проходе, не открыл ворот, и стратег взял его в осаду. На помощь ему Аристион привел отряды из Афин, и союзная армия теперь представляла самую серьезную силу в Элладе. Другой полководец Митридата, Метрофан, действовал в Северной Греции, а также на острове Эвбея, подчиняя города и области, которые не поддержали Митридата. Это был звездный час понтийского царя, римское господство в Греции и Малой Азии сыпалось как карточный домик, восторженный прием, который оказывался войскам Евпатора, превосходил все ожидания. Рим оказался на грани катастрофы, вся его восточная политика рушилась на глазах, и казалось, что нет такой силы, которая сможет остановить страшный натиск понтийских армий. До этого времени Запад шел на Восток, теперь Восток наступал на Запад — наступило время возмездия.

* * *

Между тем спохватились и те, кто определял римскую политику на Балканах. Легат наместника Македонии Бреттий Сура решил выступить против полководцев Митридата. Аппиан сообщает, что он дал морское сражение Метрофану: «и, потопив у него корабль и быстроходное судно, убил всех бывших на нем на глазах у Метрофана. Последний , испугавшись, обратился в бегство » . И здесь хотелось бы задаться вопросом: а чего, собственно, испугался понтийский стратег? Что потонули два его корабля? Вряд ли. По утверждению того же Аппиана, войско у Бреттия было небольшое, а сил у Метрофана было если не больше, то, по крайней мере, примерно столько же. Вполне возможно, что именно в этот момент военачальник Митридата получил приказ от Архелая — идти с ним на соединение. Основные бои должны были развернуться в Беотии, и стратег стягивал все понтийские силы в один кулак. Дальнейшие события подтвердили правоту Архелая, но перед этим хотелось бы обратить внимание на одно обстоятельство, которое стараются не замечать поклонники ценностей Римской республики. Двигаясь на встречу с Архелаем, Метрофан оставил город Скиаф, а следом за ним туда вступил Бреттий Сура и вместо того, чтобы преследовать врага, учинил в нем дикую расправу над жителями. По сообщению Аппиана, «некоторых их рабов он повесил, а у свободных отрубил руки » . Вот оно, истинное отношение римлян к народу, который являлся носителем столь уважаемой и любимой ими культуры! Это было истинное лицо Рима, то, что он в те времена нес побежденным народам, потому что не один Бреттий поступал таким образом. Другой римлянин, достаточно знаменитый, которого стараются представить самым светлым персонажем античной истории, точно так же поступил с пленными на другом конце Европы — в Испании. Имя его — Сципион Эмилиан, разрушитель Карфагена и Нуманции, человек, одежда которого заляпана кровью побежденных и чья жестокость была равна его аристократизму. Во время Испанской кампании, узнав, что молодежь из небольшого городка Лутия горячо сочувствует героическим жителям Нуманции, которые были осаждены римскими легионами, Эмилиан явился к Лутию, окружил городок своими войсками и «потребовал выдачи зачинщиков из молодежи. Когда жители стали говорить, что юноши уже скрылись из города, Сципион объявил, что разграбит город, если не получит этих лиц. Испугавшись, они привели их, числом до четырехсот. Сципион велел отрубить им руки » (Аппиан). Знал подлец, что делал, когда калечил тела и судьбы молодых испанцев, поскольку «не было ничего страшнее для варваров, чем перенести наказание и остаться жить с отрубленными руками» (Флор) — это уже о деятельности другого римского полководца, Марка Лукулла, брата будущего противника Митридата, который подобными методами воевал с фракийцами. И Бреттий недалеко от них ушел, отрубая руки у свободных граждан греческого города, римский легат ясно показывал всем эллинам, что их ждет в случае римской победы, что пощады не будет, а потому можно не сомневаться, что за свою свободу Афины будут сражаться до последнего. Не было в мире в те времена народа, который бы хорошо относился к сыновьям волчицы, их ненавидели все — от Геркулесовых столпов до берегов Евфрата.

Закончив свои кровавые дела в Скиафе, римский легат получил подкрепление из Македонии и выступил к Херонее, где его поджидало объединенное понтийско-афинское войско. В течение трех дней на равнине у древнего города кипели ожесточенные бои, тщетно римская армия пыталась прорваться в Аттику, чтобы захватить стратегически важный порт Пирей. Союзники успешно отражали все атаки врага. Бреттий понес очень большие потери, а когда к Архелаю пришли подкрепления от союзников из Спарты и Ахайи, то легат понял, что все его планы потерпели крах, и, не имея возможности продолжать боевые действия, убрался назад в Македонию. В Пирей прибыл понтийский флот, и освобождение Аттики от римского ига стало свершившимся фактом — это был новый триумф Митридата. Но на западе уже собирались тучи, римская армия под командованием проконсула Луция Корнелия Суллы грузилась в Италии на корабли и борьба за Элладу вступала в решающую фазу.

* * *

Римский командующий Корнелий Сулла был настоящим негодяем, но негодяем гениальным, обладающим к тому же железной волей и огромным личным мужеством. Он был прекрасным полководцем, никогда не избегал опасности, а, наоборот, всегда шел ей навстречу, в войсках пользовался непререкаемым авторитетом и, в свою очередь, был привязан к своим легионерам, а на армию, состоявшую из пяти легионов (30 000 человек), смотрел как на личное войско. Но самым существенным обстоятельством, которое могло оказать влияние на исход всей кампании, было то, что проконсул не имел надежного тыла — Республику сотрясали смуты, и противники Суллы в любой момент могли оказаться у власти. В итоге, римский полководец мог рассчитывать только на себя и своих верных солдат — больше ему не на кого было опереться. И потому, когда он осенью 87 г. до н. э. высадился со своей армией на Балканах, то оказался в довольно затруднительном положении — флота нет, армейская казна пуста, запас продовольствия ограничен, а надежных союзников еще предстояло найти. Решением этих проблем он и занялся сразу по прибытии в Грецию, выкачивая деньги из Этолии и Фессалии, а также собирая там продовольствие. План кампании, который составил проконсул, был довольно прост и в то же время очень удачен, главный удар он решил нанести по оплоту могущества Митридата в Греции — Афинам. В случае падения этого города вопрос освобождения Эллады от понтийских войск становился вопросом времени, но все зависело от того, как быстро Сулла сможет их захватить. Потому что существовала реальная опасность того, что пока он будет осаждать Афины, с севера подойдет армия царского сына Аркафия, которая шла фракийским побережьем Эгейского моря на Македонию. Правда, была вероятность того, что наместник этой провинции Сентий и его легат Бреттий Сура остановят врага, но Сулла привык во всем полагаться на себя и из этого и исходил, когда планировал кампанию.

Когда римская армия вступила в Беотию, то понтийских войск там уже не было. Рассудив, что судьба войны будет решаться не здесь, а в Аттике, под стенами Афин и Пирея, Архелай увел союзную армию на юг и стал усиленно готовиться к предстоящим боям, которые обещали быть очень тяжелыми. День и ночь тысячи солдат и горожан трудились на починке городских стен и сооружении новых дополнительных укреплений, свозили в город запасы оружия и продовольствия. Между тем римская армия двигалась по Центральной Греции, и беотийские города один за другим переходили на ее сторону, даже Фивы, самый большой город в Беотии, ранее ставший на сторону Митридата, открыл перед Суллой ворота. Очевидно, эллины прекрасно понимали, что одни, без поддержки понтийских войск, они обречены на поражение, ведь армия царевича Аркафия только приближалась к Македонии, а Архелай увел свои войска на юг, где надеялся разгромить римлян, опираясь на укрепления Афин и Пирея. И потому, не встречая сопротивления, римская армия приближалась к Аттике, где, наконец, должна была войти в боевое соприкосновение с противником.

Но перед этим произошел еще один инцидент, который со всей наглядностью продемонстрировал отношение римлян к эллинам, речь идет об ограблении святилищ Эллады Суллой. К римским полководцам Эпохи Великих завоеваний на Востоке Титу Квинкцию Фламинину и Луцию Эмилию Павлу можно относиться по-разному, на Балканах они тоже разрушали города, резали мирных граждан, десятками тысяч продавали в рабство свободных людей. Но в одном им можно отдать должное, они никогда не покушались на сокровища общегреческих святынь, наоборот, по сообщению Плутарха: «все же они не только не тронули эллинских святилищ, но даже сами пополнили их новыми дарами, почтили и возвеличили» . А вот циник Сулла, для которого не было ничего святого, поступил иначе: «Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в покое и святилища Эллады, посылая то в Эпидавр, то в Олимпию за прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским амфиктионам он написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему, у него-де они будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит взятое в прежних размерах». Разумеется, ни о каком возмещении и речи быть не могло, римлянин нагло врал, прекрасно понимая, что тому, за кем стоят 30 000 легионеров, вряд ли откажут. Даже личный друг проконсула эллин Кафис, на которого тот возложил выполнение этого деликатного поручения, не желал подобного для своей страны, а потому стал всячески препятствовать выполнению этого позорного поручения, пугая римского товарища гневом богов. Но в достижении поставленной цели проконсула не могли остановить никакие силы — ни земные, ни небесные, а потому, надавив еще раз на своего несговорчивого друга, Сулла добился выполнения поручения. Но что самое интересное, подобная акция осуществлялась втихомолку и тайно, ибо проконсул отдавал себе отчет, каким будет взрыв негодования в Элладе, когда правда вылезет наружу. «И вот, когда все прочие сокровища втайне от большинства греков были отправлены к Сулле, амфиктионам пришлось, наконец, сломать серебряную бочку, которая одна еще оставалась нетронутой из царских пожертвований» (Плутарх), — как видим римлянин выгреб буквально все из жреческих закромов, не оставив ровным счетом ничего. Улучшив с помощью этого разбоя свое финансовое положение, Сулла, наконец, начал вторжение в Аттику, где должна была решиться судьба всей войны.

Осада Афин и битва за Пирей.

Как уже отмечалось, предвидя все трудности предстоящей борьбы, Архелай к ней тщательно готовился. Несмотря на то, что крепостные стены Пирея были достаточно высоки (17,5 м) и сложены из больших четырехугольных камней еще во времена Перикла, их следовало где-то подновить, подправить или надстроить на них дополнительные укрепления. Стратег понимал, что сил, чтобы удержать Пирей, у него достаточно, он верил в своих солдат и свое воинское искусство, но в то же время он не мог не замечать одного существенного изъяна в предстоящей кампании, который мог оказать значительное влияние на ее дальнейший ход. Дело в том, что, имея достаточно войск, чтобы отразить вражеские атаки на Пирей, Архелай не обладал ими в той степени, чтобы оказать существенную помощь Афинам, а ведь в случае их падения, оборона порта теряла стратегический смысл. Поэтому ему оставалось лишь надеяться на то, что городу удастся продержаться до тех пор, пока с севера не придут новые армии Митридата, и по мере своих сил оттягивать на себя вражеские войска. Когда же на территории Аттики появились римские легионы под командованием Суллы, то стратег был полностью готов к предстоящим боям и с нетерпением поджидал своего врага.

Подойдя к Афинам, римский полководец часть своих войск отрядил для осады города, а сам с основными силами явился под стенами Пирея, рассудив, что главная для него опасность исходит именно оттуда. Хотя главный интерес для проконсула представляли именно Афины, это было четко засвидетельствовано Плутархом. «Дело в том, что Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины — потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним и над Метеллой (женой Суллы), тиран Аристион» . В том, что осажденные со стен оскорбляют осаждавших, нет ничего удивительного, наверное, еще со времен самой первой осады в истории человечества эта традиция не прерывалась. Возможно, здесь играло свою роль и болезненное самолюбие Суллы, но, на мой взгляд, дело было несколько в другом. По своему историческому значению, Афины превосходили Карфаген и Коринф — величайшие города Древнего мира, которые в 146 г. до н. э. сровняли с землей римские полководцы Сципион Эмилиан и Луций Муммий. Вполне возможно, что проконсул желал, захватив древний город, превзойти славой предшественников, только в отличие от них он его разрушать до основания не собирался — времена были уже не те. А вот разграбить, поживиться наследием великой греческой культуры, такой эстетствующий человек, как потомственный аристократ Сулла, мог себе позволить вполне — отсюда и маниакальное желание непременно овладеть городом. Однако прежде чем приступать к штурму Афин, консулу было необходимо решить проблему понтийского гарнизона в Пирее, чем он собственно и занялся.

Но как только римские легионы подошли к Пирею, римский военачальник, как и многие полководцы и до и после него, не избежал искушения взять город с ходу, а потому, как только были готовы лестницы, послал свои войска в атаку. Легионеры волной прихлынули к стенам Пирея и ринулись по лестницам вверх, но там их уже ждали — понтийские гоплиты сбрасывали римлян ударами копий, рубили кривыми мечами, сбивали камнями и дротиками. Римский натиск захлебнулся в собственной крови, но Сулла вновь погнал свои легионы на приступ, и сражение возобновилось с прежней яростью. Битва продолжалась целый день, но римская храбрость так и не сумела сломить понтийскую доблесть, и римский проконсул, смирившись с неудачей, велел трубить отход. Словно раненый зверь, отползала римская армия от стен Пирея, а затем, построившись в походную колонну, отступила в Элевсин и Мегару, где Сулла занялся приведением в порядок своих потрепанных частей. Первый раунд остался за Архелаем, но стратег понимал, что это только начало долгого противостояния.

И действительно, получив сильный щелчок по своему аристократическому носу, Сулла взялся за дело всерьез, по его приказу началось сооружение метательных машин и прочей осадной техники. И когда вся подготовка была завершена, под стенами Пирея вновь появились римские легионы, сжимая его в железное кольцо. Для того чтобы изготовить осадные башни, по приказу Луция Корнелия была вырублена роща Академии, где когда-то преподавал Платон, а для сооружения насыпи он использовал камни из полуразрушенных Длинных стен, остатки которых тянулись от Афин до Пирея. Снабжение римской армии шло из Фив, которые консул сделал своей главной базой и куда мог отступить, в случае неудачи. Между тем Архелай, наблюдая за продвижением римских осадных работ, решил сделать вылазку, разрушить насыпь и отбросить врага от стен. Стратег рассчитывал на эффект неожиданности, но шпионы проконсула успели его предупредить, и Сулла подготовил засаду. Вылазку полководец Митридата вел большими силами — в центре шла тяжелая пехота, а фланги были прикрыты кавалерией, но атака скрытых в засаде легионеров отбросила понтийцев назад. Не сумев уничтожить насыпь и видя, что она неуклонно растет, Архелай послал за подкреплениями на Эвбею и те острова, где он оставил гарнизоны. Стратег понимал, что судьба войны решается в Аттике. Сняв с кораблей гребцов, вооружив их и расставив на стенах, Архелай приготовился встретить страшный римский натиск. Но Сулла почему-то медлил с атакой, и стратег решил ударить первым. Сделав вылазку, понтийцы сожгли осадные навесы вместе с другой техникой, но проконсул был упрям и через 10 дней сумел все восстановить. Тогда Архелай пошел по другому пути и на месте возможной атаки велел соорудить на стене деревянную башню, откуда можно было обстреливать неприятеля.

Между тем в Пирей прибыли подкрепления, посланные Митридатом. Обладая господством на море, царь мог беспрепятственно посылать осажденным войска. Прикинув, что перевес римлян в численности теперь сведен на нет, Архелай решил дать Сулле решающее сражение, и вывел свои войска за стены. Но при построении боевых порядков он отошел от обычного шаблона, а поставил их так, что отряды тяжелой пехоты стояли вперемешку с мобильными войсками — лучниками, пращниками, метателями дротиков. Мало того, свои шеренги он развернул так, что они находились под прикрытием стен, с которых стрелки могли поражать вражескую пехоту, сами оставаясь неуязвимыми. Отряд воинов с факелами встал у ворот, чтобы в случае успеха пойти в атаку и уничтожить вражеские осадные сооружения. Бой разгорелся сразу по всему фронту и шел с переменным успехом. Архелай лично вел бойцов в атаку, и в итоге ему удалось потеснить римлян. Между тем к Сулле подошло подкрепление, вернулся легион, который он перед сражением неосмотрительно отправил на заготовку леса, и теперь уже в наступление перешли легионеры. Бой продолжался еще довольно долго, стратег с отборным отрядом прикрыл отход своих войск в Пирей и, увлекшись рукопашной, оказался отрезан от ворот: своего командующего понтийцы потом затаскивали на стену по веревке. Сражение закончилось для обеих сторон безрезультатно, поставленных целей никто не достиг, и стало очевидно, что осада затянется надолго. Историк Аппиан потери армии Митридата определяет в 2000 человек, а вот о римских потерях скромно умалчивает, но уж лучше так, чем приводить разные смешные цифры, как это делали его предшественники.

Осада затянулась, наступила зима, и Сулла свою ставку перенес в Элевсин — город на западе Аттики, в 22 км от современных Афин. Желая обезопасить свои войска от рейдов понтийской кавалерии, которые немало ему досаждали, проконсул велел копать своим легионерам ров от возвышенности к морю, он надеялся этим лишить вражеских кавалеристов свободы маневра. Но работа не задалась, так как Архелай ввел в бой свои легковооруженные войска, и римляне теперь постоянно подвергались атакам, теряя людей под градом метательных снарядов и стрел. Однако ситуация для понтийцев осложнялась тем, что в осажденных Афинах начался голод, а продовольствие им требовалось доставить любой ценой — и Архелай решил попытать счастья. Но римские шпионы не дремали, и Луций Корнелий снова все узнал, попытка закончилась разгромом отряда, который нес хлебный запас в город. Но на этом неудачи понтийцев не закончились, поскольку в районе Халкиды потерпел поражение отряд Неоптолема, и все это в совокупности подвигло Суллу к решительным действиям: он спланировал ночную атаку на Пирей.

Незаметно подойдя к стенам, легионеры стремительно ринулись наверх и буквально смели с укреплений вражеских солдат, казалось, успех им обеспечен. Но мощная контратака тяжелой пехоты Архелая разрушила все римские надежды — зарубив командира отряда, они сбросили римлян со стен, и мало того — ворота Пирея распахнулись, и понтийские гоплиты атаковали римские позиции, стараясь сжечь и разрушить осадную технику. Ночная вылазка, которую хотел осуществить римский командующий, неожиданно переросла в полномасштабное сражение, которое продолжалось остаток ночи и весь следующий день, легионеры отражали натиск войск Митридата, а в итоге понтийцы снова отступили за стены. Теперь борьба перешла в позиционную стадию, и Архелай распорядился напротив осадной башни римлян соорудить свою и затащить на нее катапульты: противники принялись отчаянно бомбардировать позиции друг друга. Несколько дней римляне и понтийцы громили ядрами и камнями вражеские войска, а потом, сооруженная по приказу Архелая башня треснула и медленно начала заваливаться на бок — от греха подальше стратег распорядился снять с нее баллисты и убрать стрелков, а затем и вовсе разобрать.

Но военачальник Митридата испытывал все большую тревогу за Афины — положение с продовольствием там стало критическим, а потому он решил еще раз попробовать доставить в город съестные припасы. Если бы Длинные стены, которые были построены при Фемистокле специально для того, чтобы город беспрепятственно получал продовольствие из Пирея, были в том состоянии, в котором они находились во времена Перикла, Афины никогда не испытали бы голода. Но к этому времени они были практически разрушены и не имели абсолютно никакого военного значения, потому Сулла и разбирал их на камни. От Афин до порта — около 10 км, но их предстояло пройти по местности, где в любую минуту можно было подвергнуться атаке римлян. Архелай подозревал, что римские шпионы непременно донесут об этом Сулле, но выхода у него не было, и он был просто вынужден повторить попытку прорыва. Однако хитроумный стратег подготовил своему римскому оппоненту неприятный сюрприз, если консул действительно атакует отряд с продовольствием, то он, в свою очередь, атакует римские позиции и постарается уничтожить осадные сооружения. У ворот Пирея встал отряд тяжелой пехоты, а также легковооруженные воины с факелами, чтобы, как только римский полководец отвлечется, начать атаку. И едва Архелаю донесли, что отряд, шедший в Афины, атакован, как распахнулись ворота и понтийские гоплиты бросились на вражеские позиции. Дым от горящих осадных машин стал затягивать чистое небо Аттики, и римский консул понял, что не все у него идет гладко и по плану. Таким образом, каждый из полководцев достиг своей цели — Сулла опять помешал доставке продовольствия в осажденный город, а Архелай уничтожил осадные сооружения римлян — в итоге битва за Пирей зашла в тупик.

Поэтому на какое-то время все свои усилия консул направил против Афин, окружив город множеством небольших укреплений, чтобы и мышь оттуда не выскочила, и тем самым еще сильнее затянув удавку на шее героических граждан, не желавших сдаваться врагам Эллады и продолжавших неравную борьбу. Мало того, вскоре все эти укрепления были обведены глубоким рвом, и Афины оказались окончательно изолированы от окружающего мира. О том, что творилось в осажденном городе, остались красноречивые свидетельства Аппиана и Плутарха, которые нарисовали страшную картину этой осады. Плутарх пишет, что «медимн пшеницы стоил тогда в Афинах тысячу драхм, а люди питались девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии и лекифы» (кожаные сосуды).

Куда более страшные вещи сообщает Аппиан: римляне наблюдали, как афиняне «находящиеся в городе испытывают все большую и большую нужду, что они перерезали весь скот, что они варят шкуры и содранные кожи и жадно поедают отвар, а некоторые из них поедают и мертвых ». А когда Афины пали, то «римские воины во многих домах находили человеческое мясо, приготовленное для еды ». Для того чтобы переносить подобные лишения, мало просто не любить римскую власть, ее нужно ненавидеть люто, всей душой, предпочитая смерть существованию под римским господством. То беспредельное мужество, которое граждане Афин продемонстрировали всему миру, наглядно показал, как эллины относятся к тому, что несет им Рим. Те, кто вышел на стены древнего города сражаться против легионов, оказались достойны своих славных предков из поколения «марафонских бойцов» и также явили всему миру образец высочайшего героизма.

* * *

Пока в Аттике гремели жестокие бои, а в яростных сражениях сходились под стенами Пирея римские легионы и понтийские фаланги, пока Афины умирали от голода в тесном кольце блокады, на других участках фронта великой борьбы против Рима тоже происходили события, которые впоследствии будут иметь большое значение. Дело в том, что ведя военные операции в Греции, Сулла испытывал большие затруднения из-за того, что был полностью лишен флота, — и это при полном господстве на море Митридата. Поэтому консул решил исправить подобное положение вещей и обзавестись собственными кораблями, но вся беда была в том, что взять их можно было лишь на Востоке, в частности на острове Родос. Сам по себе флот Родоса вряд ли мог прорваться к берегам Аттики, флоты Митридата отправили бы его на дно при первой же встрече. А вот если корабли родосцев объединить с кораблями из Египта и Сирии, где в руках правителей приморских городов были сосредоточены значительные военно-морские силы, то тогда был шанс оспорить у Митридата владычество на море. Для выполнения этого труднейшего поручения Сулла отправил своего заместителя Лициния Лукулла, человека знатного рода, обладавшего большим талантом полководца и отчаянной личной храбростью. Невзирая на то, что наступала зима и судоходство становилось крайне опасным, а также невзирая на то, что на море господствовал вражеский флот, римлянин сел на небольшое частное судно и отправился на Восток, пересаживаясь с одного корабля на другой. По большому счету это было самоубийством, но не тот человек был Лукулл, чтобы отступать перед трудностями, и в дальнейшем мы это увидим.

С другой стороны, продолжалось наступление в Европе другой армии Митридата, под командованием его сына Аркафия. Царевич вторгся в Македонию, буквально раздавил вставшие на его пути римские отряды под командованием небезызвестного Бреттия Суры и наместника Сентия, полностью занял территорию страны и назначил наместников для управления новыми территориями. Освободив от присутствия ненавистных захватчиков родину Великого Александра, Аркафий начал движение на юг против Суллы, имея в планах войти в соприкосновение с гарнизоном Пирея. Если бы он беспрепятственно привел свои войска в Аттику, то римский проконсул оказался бы между двух огней — с одной стороны армия Аркафия, с другой — Пирей и армия Архелая. В этом случае у Суллы были все шансы никогда не вернуться на берега Тибра, а Рим, возможно, так никогда и не узнал бы, что такое проскрипции. Но из всех возможных вариантов развития событий, к сожалению, произошел наихудший — царевич внезапно заболел и умер около городка Тисеи. Это явилось серьезным ударом для всей дальнейшей кампании, смерть молодого и талантливого командующего, сына царя, не только приостановила движение армии, но привела в дальнейшем к другим негативным последствиям. При царевиче никогда не был бы нарушен принцип единоначалия и не возник вопрос, кому быть главнокомандующим, а теперь каждый из понтийских стратегов считал себя достойным этого высокого назначения. Таким образом, и Пирей, и Афины снова оказались на неопределенное время предоставлены своей судьбе.

Ну а чем же в это время занимался сам Митридат, Новый Дионис и освободитель эллинов? Скажем так — не делом. «Сам же он с этого времени, поручив большую часть походов своим военачальникам, занимался набором войск, их вооружением, наслаждался жизнью с женой своей Стратоникой и производил суд над теми, которые, как говорили, покушались на его жизнь или стремились к государственному перевороту или вообще были сторонниками римлян» (Аппиан). Создается такое впечатление, что освободив Анатолию от сыновей волчицы, Митридат счел свою миссию выполненной и стал предаваться всем удовольствиям жизни, иногда для разнообразия занимаясь административными делами. Царь почивал на заслуженных лаврах, и ему в голову не приходило снова облачиться в доспехи, сесть на коня и повести свои победоносные войска против римских легионов. А жаль, Митридат был очень храбрым человеком, прекрасно владел всеми видами оружия, отлично разбирался в тактике и стратегии, и одно его присутствие в армии могло вдохновить войска. Создается такое впечатление, что энергичного и целеустремленного царя Понта посетил призрак Антиоха III Великого, правителя державы Селевкидов, который некогда, в разгар своей кампании против Рима на Балканах, вместо того, чтобы руководить боевыми операциями, затеял свадьбу с молодой девицей. И его брачная ночь тянулась до тех пор, пока римляне не начали наступление — в итоге для Антиоха все закончилось крахом и немалую роль в этом сыграло его наплевательское отношение к своим обязанностям главнокомандующего. Таким образом, пример у Митридата перед глазами был, и пример достаточно поучительный, но находившейся на вершине успеха царь, очевидно, считал вопрос освобождения Эллады решенным. Но при этом он забыл одну простую истину — Грецию мало освободить, ее надо еще и удержать, а это было более трудным делом, потому что Рим вцепился в нее мертвой хваткой. Вполне возможно, появись Новый Дионис на Балканах — и ход войны был бы другим, грозное имя Митридата привлекло бы к нему тысячи новых сторонников, но царь этого не сделал. И сейчас трудно ответить на вопрос, почему так произошло, — это была его главная ошибка в войне, и расплата наступила быстро.

* * *

Между тем вновь возобновились римские атаки на Пирей, и снова грохот сражений начал сотрясать Аттику. Римская насыпь, наконец, достигла необходимого уровня, и Сулла распорядился двигать к укреплениям стенобитные машины. Но пока легионеры возводили вал, со стороны Пирея воины гарнизона сделали под него подкоп и стали выносить землю, насыпь резко просела — и приступ сорвался. Вновь легионеры взялись за лопаты и заступы, чтобы исправить нанесенный урон, а заодно стали вести подкоп под крепостные стены Пирея. Навстречу им вгрызались в землю понтийцы — под землей, при тусклом свете чадящих факелов, закипели страшные рукопашные схватки между легионерами и пехотинцами Архелая. Противники рубили друг друга мечами, кололи копьями, резали кинжалами и в итоге римлян вышибли из тоннеля. Но яростные бои кипели уже не только под землей, но и на поверхности, римские тараны ломали крепостные стены, которые рушились, не выдерживая напора. По приставным лестницам римляне сплошным потоком лезли на штурм, а их лучники подожгли одну из деревянных башен, построенных по приказу Архелая. В другом месте, там, где не удалось своевременно обнаружить римский подкоп, легионеры подперли основания стен деревянными балками, заполнили пространство смолой, паклей и серой, а затем подожгли. Когда подпорки прогорели, участок стены начал с грохотом рушиться, камни, поднимая клубы пыли, потоком покатились вниз, увлекая за собой стоящих на стене понтийцев. Видя, что уже обозначился успех, римский полководец отвел от стен уставшие войска и ввел в бой свежие легионы. С боевым кличем лавина легионеров ринулась в атаку и захлестнула стены — то был критический момент сражения, боевой дух воинов Митридата дрогнул, и судьба Пирея повисла на волоске.

Но до победы Сулле было еще далеко, прикрывшись большими щитами, шли, выставив копья, в атаку понтийские гоплиты. Азиатские лучники поражали римлян стрелами, и те снопами валились с гребня стены, а метатели дротиков и пращники засыпали врагов градом камней и копий. Архелай лично возглавил наступление и ободренные мужеством своего стратега воины Митридата яростно навалились на врага. Рубились на стене, в проломах, у ворот и легионеры не выдержали — сначала по одному, а потом целыми десятками они начали выходить из боя, отбиваясь от наседавших врагов. Видя, какие большие потери несет его армия, понимая, что еще немного, и войска могут обратиться в бегство, проконсул велел трубить отход. Прикрываясь от стрел, легионеры медленно уходили от стен Пирея, раненых выносили на руках, закрывая их щитами от понтийских стрелков. Это была крупная неудача Суллы, обе стороны это прекрасно понимали, и, пока римляне зализывали свои раны, по приказу Архелая началось восстановление разрушенных укреплений. Но понтийцы не только восстанавливали старые, внутри главных стен были построены новые, в виде полумесяца, которые позволяли поражать врага метательными снарядами с трех сторон. И потому, когда легионы Суллы оправились от своей неудачи и полководец снова послал их в атаку, Архелай просто отвел своих бойцов на вторую линию обороны, заманив неприятеля в ловушку. Римляне оказались в узком пространстве, где не могли развернуть свои ряды. Они сгрудились плотной массой, давили друг друга, цепляли щитами и копьями. Встав во весь рост на укреплениях, лучники Архелая выбивали легионеров стрелами, пращники поражали их камнями и свинцовыми ядрами, а горцы метали в атакующих дротики. Воинов Суллы расстреливали с флангов и фронта, они один за другим падали на землю, убиваемые с трех сторон, будучи сами не в силах поразить врага. И римский полководец не выдержал, желая спасти свои легионы от гибели, он велел отступать им из Пирея и возвращаться в лагерь. Это было настоящее поражение и причем поражение довольно серьезное, после него проконсул отказался от попыток захватить Пирей штурмом и вообще от активных действий. Он просто перешел к вялотекущей осаде, объявив, что намерен голодом заставить Архелая сдаться. Ввиду полного господства флота Митридата на море, подобное заявление прозвучало несусветной глупостью, но Суллу это уже не заботило — ему надо было как-то объяснить своим людям бездействие их командующего. Что же касается Архелая, то он мог бы торжествовать, но стратег прекрасно понимал, что Афины по-прежнему являются его слабым местом и помочь им он не в силах, — понтийская армия все еще не подошла из Македонии.

* * *

Все произошло быстро и неожиданно, а виной оказался человеческий фактор — как и в большинстве подобных случаев. Плутарх в своем сочинении «О болтливости» так описывает произошедшие события: «Но афинские старики как-то разболтались в цирюльне, что вот, дескать, Гептахалк не охраняется и как бы, мол, с той стороны не захватили город, а лазутчики, услышав это, донесли Сулле». В биографии Суллы, Плутарх тоже не проходит мимо этого знаменательного события: «Тогда-то, как передают, и донес кто-то Сулле о подслушанном в Керамике разговоре: старики беседовали между собой и бранили тирана, который не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в том единственном месте, где враги могут легко через нее перебраться». Дело в том, что Гептахалк — это проход в городской стене Афин, неподалеку от Пирейских ворот, а вот почему он не охранялся, это уже вопрос к Аристиону. Хотя, с другой стороны, философ был сугубо штатским человеком и о военном деле явно имел довольно смутное понятие, скорее всего в этом были виноваты другие люди, которые непосредственно отвечали за оборону города. Но как бы там ни было, а римский командующий решил воспользоваться таким подарком судьбы и, презрев все опасности, лично отправился ночью в разведку. Тщательно облазив место предполагаемой атаки и внимательно осмотрев местность, Сулла решил рискнуть и нанести здесь решительный удар, понимая, что в случае неудачи последствия для него лично, да и всей армии будут катастрофическими.

Поэтому к решительному приступу Луций Корнелий готовился особенно тщательно, а когда все было готово, дал сигнал к атаке. Тысячи римлян пошли вперед, одни приставили лестницы к укреплениям и стали карабкаться наверх, другие стали подкапывать стены. Судя по описаниям источников, упорного сопротивления легионеры на этом участке действительно не встретили, потому что защитников было очень мало, да и истощены они были до последней степени — римляне перевалили через гребень стены и хлынули в беззащитный город. А часть солдат осталась на месте и начала торопливо срывать до основания стену между Пирейскими и Священными воротами, поскольку через этот пролом проконсул должен был торжественно вступить в город.

В ночь на 1 марта 86 г. до н. э. завоеватель вступил в поверженные Афины: «грозный, под рев бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат, которые, получив от Суллы позволение грабить и убивать, с обнаженными мечами носились по узким улицам. Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг Площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение» (Плутарх). О том беспределе, который творили озверевшие победители, рассказывает и Аппиан; становится просто жутко, когда читаешь эти свидетельства. «Сулла ворвался в город, и в Афинах началось ужасное и безжалостное избиение. Ни бежать они не могли вследствие истощения, ни пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам — Сулла приказал всех попадавшихся на пути избивать в гневе на их поспешный и нелепый переход на сторону варваров и раздраженный их неумеренными оскорблениями. Очень многие, услышав об этом приказе, сами бросались к убийцам, чтобы они скорее выполнили свое дело». Вот оно — истинное лицо римских завоевателей, вот что они несли побежденным народам, которые хотели просто жить по своим законам и обычаям, а не подчиняться грубой воле политиканов из курии на берегах Тибра. Город захлебнулся в собственной крови, и тяжелые сандалии легионеров растоптали остатки греческой свободы. А учитывая маниакальное стремление консула овладеть Афинами любой ценой, можно представить, как он повел себя, когда это произошло, — свирепость и жестокость Суллы были общеизвестны. Пламя бушевало над Афинами, тысячи людей бежали от огня, и тогда римский командующий распорядился тушить пожар, не потому, что хотел спасти город, а потому, что в огне могла сгореть и желанная военная добыча: «Сулле удалось остановить пожар города, но зато он отдал его на разграбление войску » (Аппиан). Все как всегда — Карфаген и Коринф, Сиракузы и Амбракия, десятки и сотни других, более мелких городков, а теперь вот и Афины. Город Тезея и Солона, Фемистокла и Перикла пал под ударами варваров с Запада и был полностью разграблен. Хорошо, что еще с землей не сровняли, и мы до сих пор можем любоваться наследием великой греческой культуры. А ведь могли и сровнять, да еще плугом провести и солью посыпать, это у них в порядке вещей было.

Кровавая бойня была прекращена только тогда, когда Сулла, по словам Плутарха, «пресытился местью »: войскам был необходим отдых, они устали от грабежей, насилий и убийств, а ведь Акрополь еще не был взят, и там заперлись те, кому удалось спастись. Отступая, Аристион распорядился поджечь Одеон и таким образом лишил римского полководца деревянного материала, который был ему необходим для осады последнего оплота афинян. Осаду Акрополя Сулла поручил вести своему военачальнику Куриону, а сам с отдохнувшими войсками выступил на Пирей, проконсул жаждал взять реванш за свое поражение у понтийского стратега. По сообщению Плутарха, осада афинской твердыни продолжалась довольно долго, и лишь страшная жажда вынудила в итоге сдаться последних защитников города. Ближайшее окружение Аристиона, а также всех должностных лиц, и тех, кого подозревали в совершении преступлений против римлян, Сулла распорядился казнить, а сам Акрополь также был разграблен, консул был верен своим принципам. Что же касается самого бывшего философа-эпикурейца, то римский командующий какое-то время таскал его за собой, а потом приказал отравить, поскольку война закончилась и он перестал представлять для Суллы интерес. А то, что касается сведений о том, что Аристион и Архелай ненавидели друг друга, то такое вполне могло быть — афинянин мог считать, что понтийский стратег не делает ровным счетом ничего для спасения его родного города, а полководец Митридата, в свою очередь, мог думать что Аристион требует от него слишком многого и лезет не в свое дело.

* * *

Архелай отдавал себе отчет в том, что с падением Афин оборона Пирея потеряла стратегический смысл, и готовился к эвакуации гарнизона, когда под крепостными стенами снова появились римские легионы. Стратегу это сражение было абсолютно не нужно, он и так готовился оставить это место, за которое было пролито столько понтийской крови, но атака римлян спутала все его планы. И потому он был вынужден дать бой римскому проконсулу, который, как все понимали, будет последним. А римский командующий был настроен решительно, он сразу задействовал все средства для ведения приступа — метательные машины и тараны, осадные навесы и подкопы. Участки стен рушились, римляне проникали за черту укреплений, но вся территория внутри была перегорожена и перекопана, а понтийская тяжелая пехота, опираясь на эти препятствия, при поддержке мобильных войск успешно отражала страшный натиск врага. Сулла старался атаковать непрерывно, постепенно вводя в бой свежие войска и наращивая мощь наступления, он лично появлялся на самых опасных участках кипевшего сражения и вел легионы вперед. Стратег же напротив медленно отводил свои войска по направлению к сильно укрепленной приморской части Пирея — Мунихию, которая омывалась волнами моря и была недоступна для римлян вследствие отсутствия у них кораблей. Там Архелай и закрепился и, пока Луций Корнелий бесновался, будучи не в силах его атаковать, продолжил подготовку к эвакуации. Он прекрасно понял, что война в Элладе вышла на новый виток, римскую армию уничтожить в Аттике не удалось и теперь основным полем битвы становится Центральная Греция. Покинув Пирей, Архелай непобежденным взошел на палубу корабля, и понтийский флот, выйдя из гавани, взял курс на север — путь их лежал к берегам Фессалии, где стратег должен был объединить свои отряды с войсками из Македонии. А что касается победителя, то, озверев от понесенных потерь и от своих поражений, которые он потерпел, штурмуя Пирей, Сулла сжег его дотла, «не пощадив ни арсенала, ни верфей, ни какого-либо другого из прославленных строений» (Аппиан).

Что же касается боевых потерь, которые стороны понесли во время этой аттической эпопеи, то надо исходить из того, что штурмующий теряет людей гораздо больше, чем тот, кто сидит в осаде. Можно как угодно теоретизировать на эту тему, изначально подгонять решение под результат, но практика военного дела опровергает все это пустословие: кто атакует, тот людей теряет больше. То, что Сулла угробил под стенами Пирея две трети своей армии, не может подлежать сомнению, и совершенно прав Л. А. Наумов, когда отметил, что потери проконсула составили около 20 000 человек. Подобные действия явно не прибавляли лавров римскому полководцу, и его победу даже Пирровой назвать язык не поворачивается — ее просто не было. Проконсулу надо было срочно спасать остатки своей армии, и этим он сразу занялся после того, как понтийцы очистили Пирей.

А в том, что касается Архелая, то если исходить из того, что численность его войск к началу осады насчитывала примерно 10 000 бойцов (что вполне реально, поскольку ему приходилось оставлять гарнизоны на занятых островах), то с учетом всех подкреплений она могла в лучшем случае дойти до 20 000 воинов. Если, по свидетельству Аппиана, из Мунихия он эвакуировал 10 000 солдат, то и количество понесенных понтийцами потерь будет налицо.

Война в Центральной Греции.

Теперь, когда Афины пали под натиском легионов, а гарнизон Пирея был эвакуирован, могло показаться, что ситуация для Суллы изменится в его пользу. Ничуть не бывало! Проконсул прекрасно знал, что из Македонии подходит еще одна понтийская армия, а торчать в разоренной и опустошенной Аттике, смерти подобно. Поэтому перемещение в район, где находилась его главная база — Фивы, откуда он получал все необходимое для осады, в том числе и продовольствие, представлялось вполне логичным. С другой стороны, ввиду приближения понтийцев эту самую базу было необходимо защитить, что опять-таки требовало присутствия римской армии в Центральной Греции. Но был и еще один момент, который настоятельно требовал движения вперед, — на помощь Сулле шел легион Гортензия, и проконсул опасался, что враги могут его перехватить и уничтожить. Поэтому, оставив в Афинах гарнизон и вернув в город тех, кто убежал или был изгнан при Аристионе, Сулла повел свои легионы на север.

А теперь посмотрим, может быть, Архелай поторопился и раньше времени оставил Пирей? Может, был смысл там остаться и продолжать удерживать Мунихий, приковывая к себе армию врага? Да нет, не было в этом особой надобности, поскольку, захватив Афины и укрепив их гарнизоном, а также вернув туда изгнанников и беглецов, Сулла создал в Аттике надежный оплот римского могущества. Поэтому он запросто мог позволить себе увести войска в Беотию и сразиться с наступавшей армией Понта, без боязни оставляя Афины в тылу. И что тогда мог делать Архелай? Осадить город и попытаться вернуть его под власть Митридата? Вряд ли он располагал для этого необходимыми силами и возможностями. Сидеть в Мунихии и ждать, как судьба войны решится в Центральной Греции? Тоже бессмысленно, поскольку его ветераны были нужны на севере, где вот-вот должны были начаться решающие события.

Поэтому, оставляя Пирей и отправляясь в Беотию, Архелай стратегически поступал правильно, собирая все силы Митридата на Балканах в один кулак.

Херонея.

И Архелай опередил римского проконсула, соединившись с войсками, пришедшими из Македонии, до его появления в Центральной Греции. После смерти Аркафия этими войсками командовал стратег Таксил, и, судя по дошедшим до нас сообщениям, это была действительно отборная армия, основу которой составляла фаланга, в состав которой входили элитные подразделения «медных щитов». А теперь небольшой экскурс в историю. Накануне своего Индийского похода Александр Великий отобрал из своих македонских ветеранов самых опытных в военном деле, лучших из лучших, элиту элит, и, раздав им щиты, покрытые серебром, сформировал из них отборный корпус «аргираспидов» («серебрянных щитов»). Высочайшие боевые качества этой македонской гвардии были известны во всем эллинистическом мире, и, после того как корпус прекратил свое существование, осталась традиция — по цвету щитов выделять элитные подразделения фаланги. Мы знаем, что такие отряды существовали в македонской армии времен правления династии Антигонидов, это были фаланга «белых щитов» (левкасписты) и фаланга «медных щитов» (халкасписты). Эти отряды отборной македонской пехоты сражались во всех войнах с Римом и погибли на поле боя в последней битве III Македонской войны. Ну а поскольку Митридат позиционировал себя как преемника традиций Александра и других великих диад охов, то вполне естественно, что он обзавелся подобными элитными войсками. Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что армия, пришедшая с севера, была очень хорошо укомплектована, а кроме собственно фаланги и мобильных войск располагала и прекрасной кавалерией. По сообщению Плутарха, в состав конницы Митридата входили мидийские и скифские отряды, вооруженные соответственно обычаям своих народов. «Даже чванливая пышность драгоценного снаряжения отнюдь не была бесполезна, но делала свое дело, устрашая противника: сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие краски мидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди и железа, — все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину». Исходя из этого описания кавалерийских подразделений армии Таксила, можно сделать вывод о том, что он располагал как тяжелой, так и легкой конницей. Правда, трудно сказать, кого имел в виду писатель, когда указывал на мидийцев, потому, что в греческой исторической традиции так называли и персов, но, вполне возможно, он подразумевал отряды армянской тяжелой кавалерии, которые многое переняли от воинских традиций Ахеменидов.

Но был в этом отлаженном военном механизме изъян, который в дальнейшем мог привести к негативным последствиям. Речь идет о так называемой фаланге рабов, которая насчитывала 15 000 человек и входила в состав армии Таксила. Зачем это понадобилось понтийским стратегам, сказать трудно, возможно, они просто хотели увеличить численность армии, но надо заметить, что она и без того была достаточно многочисленной. По сообщению Мемнона, ее численность накануне решающей битвы и так значительно превосходила римскую: «Соединив войска, он (Таксил) и Архелай имели войско в количестве более 60 000 человек». Если отсюда убрать эти 15 000 рабов, то получим 45 000 человек, прекрасно подготовленных и обученных, а это более чем достаточно, чтобы прихлопнуть и размазать по Беотийской равнине немногочисленную римскую армию. На мой взгляд, можно высказать только одно предположение, которое может в какой-то степени объяснить действия Таксила: находясь в Македонии, он не мог знать, что Архелай пойдет с ним на соединение. Пирей еще не был взят, бои в Аттике не прекращались, что предпримет дальше Сулла, было неизвестно, а потому стратег мог посчитать, что его войск просто недостаточно для ведения боевых операций. Ведь если исходить из той численности войск, которую называет Мемнон, то без солдат Архелая, которых насчитывалось около 10 000 человек и этих самых 15 000 рабов, Таксил вел всего 35 000 воинов. При таком раскладе варварские полчища Митридата, о которых любят вспоминать при каждом удобном случае, превращаются в дым, а вместо них появляется компактная и хорошо обученная армия эллинистического образца. «Само собой разумеется, что Митридат был настолько умен, чтобы не выводить на поле сражения массы, которые требовали питания и не могли ничего дать взамен» (Г. Дельбрюк).

И тем не менее в рядах войск Митридата оказалось «пятнадцать тысяч рабов, которых царские полководцы набрали по городам, объявили свободными и включили в число гоплитов ». Трудно сказать, занимались ли понтийские стратеги самодеятельностью или выполняли приказ своего царя, но вместо повышения боеспособности армии шло просто тупое увеличение ее численности, потому что боевые качества вчерашних рабов, мягко говоря, оставляли желать лучшего. И дело даже не в том, что, струсив, они могли разбежаться при виде легионов, наоборот, когда человек сражается за свою свободу, он способен проявить чудеса героизма. Дело в том, что полноценно обучить их военному делу в столь короткий срок и влить в состав армии, основой которого является фаланга, практически невозможно. Одно дело дать этим рабам в руки сариссы, построить квадратом и тупо сказать: стоять здесь! И совсем другое — добиться от них того, чтобы этот квадрат мог слаженно выполнять все команды и маневрировать на поле боя. Обучение строю фаланги было делом сложным и трудоемким, это требовало значительного времени, и недаром Полибий писал, что во время II Македонской войны весь мир с нетерпением ожидал, когда на поле боя встретятся римские легионы и армия Македонии, потому что македонцы «владели искусством фаланги». Э. Бикерман очень доступно изложил те принципы, которые лежали в основе строя фаланги, и из них видно, что она являлась очень сложным военным организмом: «Однако тактическое использование фаланги предполагало долгое и регулярное обучение каждого солдата в строевых условиях. Если компактность строя нарушалась, фаланга была обречена на гибель. Обращение с сариссой копьем длиной более чем шесть метров — требовало специальной выучки. Ни варвары, ни гражданское ополчение греков, ни даже наемники, умело пользовавшиеся мечом и копьем, не были способны к той боевой дисциплине, которая была абсолютно необходима для того, чтобы каре из 20 000 человек могло маневрировать на поле боя ». К этому добавить абсолютно нечего, а потому вопрос о том, откуда у вчерашних невольников могли взяться те боевые навыки, которые необходимы для сражения в правильном строю, остается открытым. А для себя отметим, что именно эта «фаланга рабов» является самой уязвимой частью понтийской армии. Правда, не надо думать, что все зачисленные в армию рабы получили доспехи и оружие фалангитов, какую-то часть из них могли снарядить как гоплитов, а кого-то и вовсе отправить в ряды легковооруженных.

Что же касается численности армии Суллы, то ее состав исследователи определяют по-разному. Е. А. Молев считает, что к началу боев в Центральной Греции его армия насчитывала меньше 15 000 воинов, a Л. А. Наумов замечает, что такая цифра появилась только после того, как проконсул соединился с легионом Гортензия. С учетом тех страшных потерь, которые римлянин понес во время боев за Пирей, а также вследствие того, что в Афинах он был просто обязан оставить гарнизон, данные Л. А. Наумова выглядят предпочтительнее. Недаром Сулла так спешил на соединение с Гортензием, понимая, что в том случае, если их войска не объединятся, то его пребывание в Греции закончится катастрофой. Но ему опять повезло — небезызвестный Кафис провел легион так, что он разминулся с понтийскими войсками, и римские отряды, наконец, соединились, а затем выдвинулись на Элатийскую равнину. Что же касается римской кавалерии, то количество всадников определяется в полторы тысячи, да и по своим боевым качествам они значительно уступали наездникам из армии Митридата — причин гордиться своей конницей у Республики не было никогда! Помимо прочего, Сулла располагал и значительным контингентом мобильных войск, которым в предстоящих боях предстояло сыграть одну из решающих ролей.

* * *

Когда армия Суллы появилась в Беотии, то объединенное понтийское войско его поджидало. Архелай явно не стремился к схватке с римлянами, и дело не в том, что он их боялся, стратег бил Суллу и не один раз, а в том, что считал, что последнего можно победить и без сражения. Время сейчас работало на понтийцев, как повернутся дела для Суллы в Италии было неясно, подкреплений, кроме подошедшего легиона Гортензия, ему ждать теперь неоткуда, а располагая количественным и качественным превосходством в кавалерии, понтийские стратеги могли создать врагу проблемы с продовольствием. С другой стороны, Сулла здорово рисковал, потому что был вынужден расположиться на Беотийской равнине, которая опять-таки была пригодна для действий понтийской конницы, а он ей практически ничего не мог противопоставить. Поэтому проконсул засел в укрепленном лагере и стал выжидать, какой оборот примут дальнейшие события, а они, судя по всему, назревали нешуточные: понтийцы решили вызвать римлян на бой. Построив свои войска в боевые порядки, стратеги Митридата попытались выманить врагов из лагеря, но произошло невероятное — легионеры струсили и отказались вступать в бой! Это стало откровением даже для Суллы, он ожидал чего угодно, но только не подобного сценария, и поэтому бешенство, в которое впал проконсул, было легко объяснимым. Тщетно римский командующий распинался перед своими подчиненными, тщетно взывал к их храбрости и патриотизму. Римляне обделались крепко, и никакая сила не могла заставить их покинуть укрепленный лагерь. А когда смысл происходящего дошел до понтийских солдат, насмешкам и издевательствам с их стороны не было предела, и Сулла, стоя на лагерном валу и наблюдая за разъезжавшими по равнине всадниками, лишь багровел от злости и сжимал кулаки в бессильной ярости. Итогом же подобной трусости со стороны римлян стало то, что воины Митридата, преисполнились к врагу презрения и, не слушая своих командиров, в поисках грабежа и добычи разбрелись по окрестностям. Вот казалось бы шанс, победа сама идет римлянам в руки — ударь по врагу в этот момент — и все! Но не тут-то было! Легионеры по-прежнему предпочитали отсиживаться в лагере и из-за валов наблюдать за противником, избегая вступать с ним в бой.

Но тут Сулла озверел по-настоящему, и заслуженная кара обрушилась на трусливые легионы — командующий заставил их копать. Наверное, с древнейших времен и до наших дней это наказание является самым неприятным для рядового состава, особенно, когда это копание лишено всякого смысла. Легионеры занялись тем, что стали отводить русло реки Кефиса и рыть для этого многочисленные рвы, а командующий спуску не давал, гонял своих подчиненных без жалости, жестоко карая лентяев и уклонистов. Не можешь работать мечом, работай лопатой! — такой примерно лозунг бросил проконсул в массы, и к исходу третьего дня легионеры ощутили разницу между этими двумя видами работ. Окружив своего командира, они стали убеждать его, что полны храбрости и желания помериться силами с врагом, на что Сулла ехидно заметил, что «слышит это не от желающих сражаться, а от не желающих работать». Но, пользуясь моментом, сменил гнев на милость и указал солдатам на стоявший неподалеку от лагеря холм, к которому через равнину пылили отряды «медных щитов» под командованием Архелая. Видя, что появился реальный шанс избавиться от ненавистных земляных работ, легионеры побросали заступы, схватили пилумы и мечи, и, пользуясь близостью расстояния, достигли холма первыми, где успешно отразили вражескую атаку. После этого понтийская армия снялась с лагеря и не спеша двинулась в сторону города Херонея, а Сулла, желая не допустить того, чтобы этот населенный пункт достался врагу, послал туда легион Габиния, который и пришел туда первым. Это создавало определенные проблемы для понтийской армии, но главная их беда была в другом — отсутствии единого руководства.

Не случайно Плутарх очень часто о командующих армией Митридата говорит во множественном числе, это явно свидетельствует о том, что каждый из стратегов мнил себя главным и тянул одеяло на себя. Мало того, войско это почувствовало, и дисциплина начала стремительно падать — дрязги среди высших командиров не способствовали поднятию боевого духа. Фраза Плутарха, что «…враги, которые и без того были не слишком послушны своим многочисленным начальникам », объясняет очень многое, и главное, что между Таксилом и Архелаем существовали серьезные разногласия на дальнейшие способы ведения войны. Архелай был против решающего сражения, «считая разумным затянуть военные действия, чтобы оставить противника без припасов», когда другие командиры, во главе с Таксилом, считали наоборот. Герой обороны Пирея Суллы не боялся, он бил его не раз и трепета перед римскими легионами не испытывал, но в то же время прекрасно был знаком с их великолепными боевыми качествами. Видя другой путь к победе, причем малой кровью, он отстаивал его, исходя из собственного опыта, — время работало не на Суллу, а на Митридата, обстановка в Италии могла взорваться в любой момент. Если тянуть время, то проконсул начнет спешить, а спешка плохой помощник и рано или поздно римлянин сделает ошибку, которая может привести его к гибели. Но так считал только Архелай, остальные были явно противоположного мнения, и когда понтийская армия подошла к Херонее, то, увидев, что там находится римский легион, расположилась лагерем неподалеку, не рискнув идти на штурм, — к городу приближался Сулла.

В этом ничего страшного не было, казалось, на стороне понтийцев все шансы, поскольку равнинная местность позволяла им реализовать свое превосходство в кавалерии и численное преимущество. Но так только казалось! Дело в том, что лагерь армии Митридата располагался так, что в тылу были горы с крутыми склонами, что мешало развернуть все войска, а выход на равнину теперь перекрывали римские легионы. Зато Сулла имел в тылу широкую и ровную равнину, и при желании мог отступить или маневрировать — войска Евпатора такой возможности были лишены. В случае поражения, крутые склоны гор делали организованный отход практически невозможным, и потому стратегам была нужна только победа, другое дело, почему они оказались в таком нелепом положении. Валить все на одного Архелая смысла нет никакого, как мы видели, что в войсках и других командиров было предостаточно. Тот же Таксил на законном основании вступил в командование армией после смерти Аркафия, и можно не сомневаться, что и высший, и низший командный состав его поддерживали, считая «своим». Архелай же располагал поддержкой только своих ветеранов, но, вполне возможно, отвечал за все боевые операции на территории Эллады. Недаром Плутарх упоминал про «многочисленных начальников», неясность в вопросе, кто же кому подчиняется, вносила определенную смуту в руководство войсками. Прямым подтверждением тому служит указание Павсания, что «у херонейцев на их земле есть два трофея, которые поставили римляне и Сулла, победив войско Митридата под начальством Таксила » . Одни античные историки называют командующим в битве Архелая, другие Таксила, а в целом вывод напрашивается один — единого командования не было! Возможно, что именно такой подход к делу и сыграл свою роковую роль в том, что понтийская армия оказалась на столь неудобной позиции, в «небрежно раскинутом лагере». Когда начальников много, неизбежно наблюдается падение дисциплины, а разброд и шатание начинают отрицательно влиять на положение дел.

* * *

Став лагерем напротив понтийцев, римский командующий в течение суток оставался там, а затем, оставив для прикрытия легата Мурену с отрядом, выступил в сторону Херонеи, на соединение с легионом Габиния. С одной стороны, он как бы приглашал врага на битву — вот вам место, стройтесь в боевые порядки — и вперед! Но была у проконсула и еще одна цель, которую он преследовал, выступая к этому городку, расположенному на равнине, — холм Фурий, скалистая вершина горы, которая господствовала над местностью, был занят неприятелем. А это, ввиду предстоявших боев, представляло серьезную опасность для римской армии, холм мог стать ключевым пунктом понтийской диспозиции. Но римскому командующему очень большую услугу оказали жители Херонеи, которые обещали ему помочь завладеть этим холмом. Как обычно бывает в таких случаях, нашлась тайная тропа, о которой знали местные жители, а защитники позиций — нет. Исходя из этого двое горожан, Гомолоих и Анаксидам, брались провести по ней небольшой римский отряд, и вывести его в такое место, которое бы возвышалось над лагерем понтийцев, откуда можно было бы их всех перебить стрелами и камнями или просто прогнать на равнину. И как только отряд римлян выступил в сторону холма, Сулла приказал строить легионы в боевой порядок, поскольку вдалеке появилась понтийская армия. Проконсул поставил легионы обычным строем, сам, по традиции, встав на правом фланге, а левый фланг доверил Мурене, но исходя из того, что армия Митридата обладала не только численным превосходством, но и преимуществом в кавалерии, поставил в резерве запасные когорты под командованием Гортензия и Гальбы, поскольку опасался охвата строя. Так что не Цезарь при Фарсале первый додумался ставить за главной боевой линией когорты для отражения кавалерийской атаки, он просто воспользовался тем, что до него было придумано Суллой. Сидя на коне и наблюдая за приближающимся строем понтийцев, проконсул видел, что одно из крыльев этой армии, усиленное многочисленной кавалерий и мобильными войсками, было очень гибким и подвижным, что создавало реальную угрозу окружения — отсюда и его действия.

План же стратегов Митридата исходил из численного превосходства их войск и их качественного преимущества в кавалерии. Основу их боевого строя составляла фаланга под командованием Таксила, причем на ее правом крыле стояли «медные щиты», в центре — «фаланга рабов», а дальше — подразделения понтийских сариссофоров. Фланги боевого строя были прикрыты отрядами кавалерии, причем правый фланг был ударный, там стояли отборные всадники, во главе с Архелаем, и большие массы легковооруженных войск. Слева фалангу прикрывали гоплиты, эвакуированные из Пирея, они же являлись связующим звеном между сарисофорами и отрядом конницы. Впереди боевых порядков понтийцев стояли колесницы и, судя по всему, план стратегов был довольно прост: одновременным ударом колесниц с фронта и кавалерии с правого фланга опрокинуть римские ряды и, введя в дело тяжелую пехоту, довершить разгром. Видя, что войска готовы к бою и противник тоже вот-вот выступит, Таксил дал знак, и фаланга медленно двинулась вперед, на флангах пришли в движение отряды кавалерии и мобильных войск — понтийская армия под грохот барабанов и звуки труб начала наступление.

* * *

Между тем римский отряд, посланный захватить холм Фурий, блестяще справился со своей задачей. Внезапно атаковав врага, легионеры обратили его в бегство, причем основные потери понтийцы понесли во время беспорядочного отступления. Бросая в панике щиты, копья и доспехи, беспорядочная толпа беглецов бросилась вниз по склону, воины сбивали друг друга с ног, давили, а тех, кому не повезло, затаптывали насмерть. Скатившись волной с холма, паникеры в ужасе заметались между двумя сближающимися армиями — одни из них налетели на двигавшиеся наперерез римские когорты левого фланга и были перебиты легионерами. Другие метнулись навстречу своим и привели в замешательство наступающие войска соотечественников, произошла заминка, и, пока понтийские командиры разбирались, что к чему, драгоценное время было потеряно, а Сулла, видя неразбериху в рядах противника, отдал приказ атаковать. Легионеры совершили молниеносный бросок вперед, и выскочили прямо на боевые колесницы, которые только-только начинали движение и не успели взять положенный разбег. Вся сила этих машин для убийства и заключается в их скорости, но при Херонее сначала замешательство в собственных рядах, а затем стремительный бросок легионов лишили их возможности набрать разгон, и они сделались легкой добычей сыновей волчицы. Легионеры привычным движением метнули пилумы и десятки колесничих и стрелков повалились в пыль с повозок, а римляне, выхватив мечи, подбежали к колесницам и принялись добивать тех, кто еще оставался жив. Покончив с первой линией понтийцев, когорты выровняли ряды, сдвинули большие прямоугольные щиты и с боевым кличем ринулись в атаку.

В бой вступила тяжелая понтийская пехота, лес пик опустился навстречу атакующим войскам и грохот от столкновения двух огромных людских масс прокатился по Херонейской равнине. Страшными ударами длинных копий фалангиты остановили римскую атаку, напрасно легионеры пытались отбить сариссы мечами, пригибали их к земле и пытались вступить в рукопашную — все было тщетно, строй фаланги стоял непоколебимо. Основной удар римляне наносили по центру понтийских шеренг, туда, где стояли вчерашние рабы, не без основания полагая, что их воинские навыки явно оставляют желать лучшего. Но бывшие невольники отчаянно бились за свою свободу, кололи легионеров длинными пиками и пока успешно держали фронт. Тогда Сулла поставил за линией тяжелой пехоты лучников, пращников и метателей дротиков и велел им через головы своих забрасывать врагов метательными снарядами, причем стрелы пускать зажигательные, для достижения большого психологического эффекта. Град камней, свинцовых ядер, дротиков и зажженных стрел обрушился на шеренги бывших рабов, приводя их в расстройство и смятение; когорты усилили напор, и понтийский строй заколебался, готовый вот-вот сломаться.

Однако, пока шел бой пехоты, Архелай повел в атаку ударное правое крыло, имея целью обойти римлян и ударить им в тыл: навстречу ему беглым шагом повел свои когорты Гортензий, желая парировать вражеский выпад. Видя неприятельскую контратаку, стратег развернул свой отряд, и тяжелая армянская конница ринулась на врага, сверкая на солнце блеском доспехов. Земля гудела от топота тысяч копыт, ветер развевал понтийские знамена со звездой и полумесяцем, а когда волна всадников приблизилась к римским рядам, их боевой клич прокатился над равниной Херонеи. Легионеры метнули копья и попытались отразить атаку, но закованные в доспехи наездники как таран врезались в их ряды и раскололи римский строй. Гортензий стал спешно отводить войска к склону горы, пытаясь сомкнуть разбитые ряды, но Архелай стал стремительно брать когорты в кольцо, обрекая их тем самым на полное уничтожение. Видя, что его правый фланг находится на грани катастрофы, Сулла поспешил туда, но в это время понтийцы пошли вперед, и вся римская армия оказалась на грани поражения. Прикрывшись большими круглыми щитами и подняв тяжелые копья над правым плечом, шли в атаку гоплиты Архелая, ветераны боев за Пирей, ударив в середину римского строя на правом крыле, они вступили с легионерами в страшную рукопашную схватку. Халкасписты («медные щиты») под личным командованием Таксила разбили римские ряды на левом фланге, они кололи римлян сариссами в лицо, руки, плечи и под их страшным натиском войска Мурены начали пятиться. Архелай же, видя по знаменам и значкам, что на помощь Гортензию спешит лично Сулла, вышел из боя и, оставив когорты Гортензия, совершил глубокий рейд по тылам римского войска. Его отряд с тыла атаковал правый римский фланг, который в этот момент оказался без командующего, поскольку Сулла поспешил на помощь Мурене, и тогда легионеры задних рядов развернулись лицом к новому врагу. Но удар армянской конницы уже потерял свою силу, кони устали под тяжестью доспехов и закованных в панцири всадников, а потому он не достиг тех результатов, на которые надеялся Архелай. Легионеры правого крыла успешно сражались против двойной атаки с фронта и тыла, а вот на левом крыле положение действительно было тяжелое и когорты Мурены с трудом сдерживали атаку «медных щитов». И потому римский командующий оказался в некотором затруднении — куда поспешить и кому первому оказать помощь. В итоге на помощь Мурене он отправил Гортензия с четырьмя когортами, а сам с пятой, последней, поспешил против Архелая и атаковал его уставшие войска.

И в этот момент отряды бывших рабов, стоявшие в центре фаланги, не выдержали града сыпавшихся на них метательных снарядов и, бросая оружие и снаряжение, обратились в повальное бегство — центр понтийской армии рухнул. Видя поражение фаланги, пустились в бегство кавалеристы Архелая и его гоплиты, а за ними бросились римские легковооруженные войска и гнали их до гор и реки, где и прекратили преследование. Дольше сражались «медные щиты», но когда римские когорты стали теснить их со всех сторон, то и они обратились в бегство. Часть беглецов была загнана к отвесным горным кручам, и всех их там перебили, другие же сумели уйти к лагерю, где Архелай пытался организовать оборону. По приказу стратега ворота лагеря были заперты, и понтийская пехота вынуждена была вновь встретить римлян в открытом бою. Но получилось так, что большинство командиров пало на поле боя, а боевой дух войск был надломлен поражением, сопротивление продолжалось недолго, и толпы беглецов снова начали ломиться в ворота.

В итоге их открыли, но вслед за понтийцами туда ворвались римляне и вышибли царских воинов из лагеря, закрепив за собой победу окончательно. Битва при Херонее закончилась.

* * *

Разгром был полный, у понтийских стратегов после этого побоища боеспособных воинов осталось лишь 10 000 человек, но это вовсе не значит, что остальные пали на поле боя, они могли просто разбежаться по окрестностям, те же рабы могли просто скрыться. А что касается римских потерь, то над ними можно было бы посмеяться, если бы не было так грустно: «Сулла не досчитался, как он сам рассказывает, четырнадцати солдат, да и из тех двое к вечеру вернулись». Сулла рассказывает! Замечательно! Вообще-то, сказать можно все что угодно не факт, что все сказанное является правдой. В книге про Филиппа V Македонского я уже разбирал тему о том, как римские патриоты подсчитывали потери свои и чужие, а потому повторяться не хочу, отмечу лишь, что приведенные Суллой данные иначе как пропагандистским бредом не назовешь. Если исходить из них, то получается, что армия Понта должна была метать стрелы и дротики мимо цели, колоть сариссами и рубить мечами воздух, а всадники топтать конями не вражеские ряды, а сырую землю. Зато римляне — герои всех времен и народов, каждый выстрел в цель и каждый удар насмерть! Но что самое интересное, некоторые исследователи сообщенные Суллой цифры принимают как истину в последней инстанции и на фоне этого делают выводы об абсолютной небоеспособности войск Митридата.

Подробное описание битвы есть и у Плутарха, и у Аппиана, но, на мой взгляд, описание Плутарха предпочтительнее, и вот почему. Дело в том, что Плутарх — уроженец города Херонея и наверняка знал все местные легенды и предания, которые были связаны с этой великой битвой, вполне возможно, что и в городском архиве могли сохраниться какие-то документы, которые ученый грек мог просматривать. У Аппиана такой возможности не было, и потому при описании боевых действий в Центральной Греции я выбрал произведение Плутарха, он более правдоподобен и объективен. Как отмечалось выше, в своих произведениях Плутарх обычно не заостряет внимание на боевых действиях, его интересуют другие детали, а тут… Со знанием дела описаны две решающие битвы кампании, значит, знал грек из Херонеи, о чем и как писать, и это чувствуется по ходу изложения.

Ну и теперь о последствиях битвы: пользуясь тем, что у римлян не было флота, Архелай эвакуировал оставшиеся войска на Халкиду, привел их в божеский вид и стал делать набеги на острова и побережье Центральной Греции, стараясь нанести римлянам как можно больший урон. Против такой тактики Сулла был бессилен и мог только с негодованием наблюдать за действиями своего противника. Правда, хороший поступок он все-таки совершил, отобрав у жителей Фив часть их земель; он приказал, чтобы доходы с них шли в храмовую казну тех святилищ, которые он столь нагло ограбил в начале кампании. И опять ситуация складывалась патовая: Сулла разбил понтийцев и выгнал их из Эллады, но и сам оттуда никуда уйти не мог, поскольку тут же последовала бы высадка Архелая с Халкиды. Митридат доверия к своему лучшему полководцу не утратил, судя по всему, он был в курсе, что же действительно произошло при Херонее и кто несет за это персональную ответственность. Дрязги и склоки среди полководцев были делом обычным, достаточно вспомнить, как насмерть грызлись между собой военачальники Александра Македонского. Вот сейчас бы Митридату отбросить лень и негу, сесть на коня и повести новое войско на Балканы, но, увы, царь этого не сделал и это имело самые негативные последствия.

Но и над головой Суллы сгустились тучи, полководец узнал, что Валерий Флакк, его недруг, был избран консулом и с армией из двух легионов высадился на Балканах. Но было подозрение, что воевать он будет не с Митридатом, а со своим земляком, а потому проконсул повел свои легионы в Фессалию, чтобы там преградить Флакку путь. Но едва он ушел из Центральной Греции, как со всех сторон на него посыпались известия о том, что в море видели огромный понтийский флот, что стратег Дорилай высадился с новой армией в Элладе и занял всю Беотию, которую римляне с таким трудом отвоевали. Все плоды победы при Херонее были сведены на нет, и римский командующий развернул свои легионы назад, предстояла новая встреча со старым врагом.

Орхомен.

Полководец Дорилай привел с собой «восемьдесят тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению» (Плутарх). На мой взгляд, это число явно завышено, так как если речь идет об отборных войсках, то их должно быть значительно меньше указанной цифры. Скорее всего, эта армия напоминала ту, что была разгромлена при Херонее, только без «фаланги рабов», да и конницы было значительно больше. Основу боевого порядка как всегда составляли подразделения фалангитов, а в качестве прикрытия использовались отряды гоплитов и легковооруженные войска. Да и сама история начала повторяться: между командующим армией Дорилаем и человеком, номинально ответственным за ведение войны на Балканах — Архелаем, начались споры о том, кто главнее. Дорилай-младший, племянник знаменитого Дорилая Тактика, помимо всего прочего, был молочным братом царя, и вместе с ним воспитывался, а это очень сильно подогревало его амбиции, уступать кому-либо командование армией он считал ниже своего достоинства. Мало того, у обоих полководцев был совершенно разный взгляд на дальнейшее ведение кампании и если Архелай не горел желанием вступать в битву, а настаивал на необходимости продолжать истощать римские войска, то Дорилай жаждал сражения. Новоприбывший полководец, как когда-то Таксил со товарищи, не желал слушать человека, который имел бесценный опыт борьбы с легионами, а пребывал в шапкозакидательском настроении и уверенности в победе. Все повторялось, но когда у Тилфоссия в небольшой стычке понтийцы сразились с римлянами, то Дорилай резко поменял свое мнение и стал горячим поборником затягивания войны и изматывания противника. Зато теперь изменилось мнение Архелая о положении дел, и он стал выступать поборником немедленного сражения, и, надо сказать, что для этого у него были веские основания.

От Херонеи до Орхомена рукой подать, там такая же равнина, только она значительно больше, полностью лишена деревьев и идеально подходит для действий больших кавалерийских масс. Сама равнина тянется до глухих болот, заросших тростником, и именно на ней можно было использовать и численное преимущество понтийцев, и возможность развернуть фалангу, а также превосходство царских стратегов в кавалерии. И потому, когда обе армии встали напротив друг друга, то Луций Корнелий, оценив обстановку, решил проделать тот же трюк, что и при Херонее, — сковать врагу возможность маневра. Только если там были естественные препятствия, то здесь он решил создать рукотворные и, вооружив часть легионеров лопатами и заступами, велел копать. И работа закипела, римляне стали тянуть рвы с двух сторон от своих позиций, и эти преграды должны были, по замыслу проконсула, затруднить движение вражеской кавалерии. И пока часть солдат вгрызалась в иссушенную зноем землю Беотии, Сулла вывел из лагеря все войска и построил их в боевой порядок: он предполагал, что враг захочет помешать этим работам. И предчувствие не обмануло римского командующего.

От понтийского лагеря двинулась волна царской кавалерии, мчались тяжеловооруженные сарматы, неслись закованные в доспехи армянские аристократы, с лязгом тронулась с места отборная скифская конница, где и люди и кони были защищены пластинчатыми панцирями. А за всадниками пошли в бой мобильные войска: легковооруженные бойцы растеклись по равнине широким фронтом и, перейдя на бег, приближались к римским позициям. Удар понтийцев был страшен, они буквально разнесли когорты охранения, смяли тех, кто копал рвы, и с разгону вломились в римские шеренги, круша и сминая все на своем пути. Легионеры дрогнули и начали отступать, всадники тяжелой кавалерии Митридата пронзали их копьями, били палицами, крушили шлемы и щиты боевыми топорами. Подоспели легковооруженные бойцы, и град метательных снарядов обрушился на когорты, внося еще большее смятение в римские ряды. А всадники Востока продолжали усиливать натиск, давили и давили на римский строй и в итоге, смяв последних легионеров, его прорвали. И тут случилось невероятное — римская армия побежала! Проконсул глазам своим не поверил, когда увидел бегущие легионы, — это было поражение, и он это моментально понял. Все решали секунды, когда Сулла, соскочив с коня, ударом кулака свалил бегущего знаменосца и выхватил у него из рук орла легиона. Высоко подняв его над головой, он врезался в толпу беглецов и стал пробиваться сквозь нее, прямо под копыта и на копья тяжелой кавалерии Понта. «Римляне, если вас спросят, где вы предали своего полководца, отвечайте — при Орхомене!» — прокатился над битвой крик проконсула. И его услышали! Сначала один, потом другой, затем все больше и больше легионеров собирались вокруг своего бесстрашного командира, и к ним присоединялись новые бойцы. Остановившись, они встретили лицом к лицу вражескую конницу и остановили ее страшный натиск. Уже начали формировать новую боевую линию, уже спешили на помощь две когорты из резерва, и Сулле, наконец, удалось отбросить противника, чей наступательный порыв иссяк. Усталая понтийская кавалерия уходила в свой лагерь, за ней отступали легковооруженные войска, атака закончилась так же стремительно, как и началась.

* * *

Но это было только начало, и после того, как Сулла привел свои потрепанные войска в порядок и римляне позавтракали, бой возобновился. На этот раз понтийцы вывели из лагеря тяжелую пехоту, и на равнине у Орхомена фаланга сошлась с легионами, бой сразу закипел по всему фронту. Сражение было яростным и продолжалось до вечера, даже азиатские лучники были вынуждены вступить в рукопашную с легионерами, отбиваясь от них пучками стрел. Исход боя так и остался нерешенным, стратеги увели свои войска в лагерь, а Сулла ушел в свой. Но проконсул прекрасно понимал, что вполне возможно Архелай и Дорилай, понеся большие потери, постараются увести своих бойцов и эвакуировать их на Халкиду, а он, не имея флота, не сможет им помешать. И насколько тогда затянется война, сказать трудно, а он находится не в таком положении, чтобы позволить себе долго оставаться на Балканах. Власть в Италии захватили его политические противники, сторонников Луция Корнелия резали по всей стране, и ему нужно было срочно закончить эту войну. Поэтому по всей равнине были поставлены римские сторожевые отряды, которые следили за вражеским лагерем, и при попытке понтийцев его покинуть, должны были дать знать римскому командующему. Но ночь прошла спокойно, стратеги остались с войсками на месте, и наутро Сулла понял, что у него есть шанс закончить войну одним ударом, правда, для этого требовалась сущая мелочь — взять понтийский лагерь штурмом.

Однако дело это было сложное и сопряженное с большими потерями, а потому проконсул решился пойти на хитрость и выманить врага с укрепленных позиций. А для этого он снова отдал приказ своим войскам копать ров, причем гораздо ближе к вражескому лагерю, чем накануне. И расчет оправдался, ворота распахнулись, и оттуда высыпали легковооруженные войска врага, атакуя тех, кто копал ров. Римляне атаку отразили, и Сулла сам повел свои легионы вперед, решив попытаться ворваться в лагерь на плечах отступавших. Но и понтийцы были готовы к бою, на деревянных стенах укрепления толпились гоплиты, их шлемы и щиты сверкали на солнце, а у ворот стояла готовая к бою фаланга. И едва над римским строем пропела труба, как легионеры бросились на штурм и стали быстро карабкаться на деревянный частокол, в ворота ударили бревном, а угол укрепления начали подкапывать. Со стен летели стрелы, копья и дротики, штурмующие падали на землю один за другим, но натиск не ослабевал, по всему периметру лагеря закипели яростные рукопашные схватки. Построившись «черепахой», римляне сумели разрушить угол укрепления, но там их встретили понтийские гоплиты, которые отчаянно рубили кривыми кописами атакующих, отражая все их попытки прорваться внутрь. Никто из легионеров не рискнул больше идти в пролом, но командир легиона Базилл бросился вперед с мечом в руке и прорвался внутрь, толпа римлян хлынула за ним и пробилась в лагерь. Оборона рухнула сразу, понтийцев охватила паника, и они обратились в бегство. Спасались, кто как может, часть сдалась в плен, другие побежали к озеру, где многие утонули, а некоторые, в том числе и Архелай скрылись на болотах. Армия Митридата была разбита вдребезги, проиграв борьбу за Центральную Грецию, он проиграл войну за всю Элладу, а проиграв войну за Элладу, он автоматически проигрывал войну вообще. Только об этом царь пока не знал.

* * *

Битва при Орхомене положила конец понтийскому господству в Греции, она явилась тем переломным моментом, когда судьба войны была решена. Причины поражения армии Митридата в этом бою, на мой взгляд, были те же, что и при Херонее, — отсутствие единого командования и склоки между полководцами. То, что в некоторых источниках командующим называется Архелай, не совсем верно. Тот же Плутарх, описывая атаку царской кавалерии, четко указывает, что произошла она тогда, когда понтийские войска получили «от своих полководцев разрешение действовать». Описывая саму битву, он ни разу не упоминает стратега как командующего; это опять-таки наводит на мысль, что единого руководства не было. Да и сама битва происходила как-то сумбурно, без четкого плана: сначала стихийная атака понтийской кавалерии, почему-то не поддержанная тяжелой пехотой, а затем сражение в правильном строю. А ведь если бы понтийская пехота поддержала успех своей конницы и действовала с ней в контакте, то однозначно, что исход битвы был бы другим. Да и боевые действия на следующий день тоже вызывают массу вопросов — почему стратеги Митридата, видя, что успех не достигнут, не попытались ночью вывести войска из лагеря и перевести их на Эвбею, где они были бы недосягаемы для римлян, а затем, дождавшись удобного случая, снова перейти в наступление? Само сражение за лагерь тоже происходило не организованно и беспорядочно, судя по всему, без определенного плана, что в итоге и привело к таким катастрофическим последствиям. А то, что отношения между двумя понтийским вождями были натянуты до предела, подтверждает фраза Дорилая, которую он бросил своему коллеге по поводу битвы при Херонее: «а насчет предыдущего сражения говорил, что не без предательства, дескать, стала возможной гибель такого огромного войска ». Впрочем, Дорилай на собственном опыте вскоре узнал, как можно без предательства погубить прекрасное войско, но самое главное было в другом — никаких репрессий от царя в отношении полководцев не последовало. Очевидно, Митридату в подробностях донесли о том, что же произошло под Орхоменом, и царь прекрасно понял, кто же главный виновник случившейся катастрофы: он сам и более никто. Если бы царь прекратил свои любовные похождения и перестал предаваться сладострастным утехам, а встал лично во главе войск и явился в Элладу, никогда не возник бы вопрос, а кто должен командовать понтийской армией.

Принцип единоначалия — вот главный залог победы, у Суллы с этим проблем не было, а потому он и победил в этой тяжелой борьбе. Потери царской армии были страшные, Аппиан приводит данные только за первый день боев, а за второй ограничивается только красивыми и общими фразами: «Из вражеского войска погибло до 15 000 человек, из них приблизительно было 10 000 всадников, в том числе сын Архелая, Диоген». Из этого сообщения следует, что стратеги лишились практически всей своей конницы, что в принципе и может объяснить их желание на следующий день отсидеться в лагере. Очень ценным является свидетельство Плутарха, который, будучи уроженцем здешних мест, бывал в местах, где происходили бои и лично их осматривал: «Кровь убитых наполнила болота, озеро было завалено трупами, и до сих пор, по прошествии почти двухсот лет, в трясине находят во множестве варварские стрелы, шлемы, обломки железных панцирей и мечи. Вот что, насколько нам известно, произошло у Херонеи и при Орхомене ».

* * *

Гром битвы при Орхомене прокатился по всему Восточному Средиземноморью и в корне изменил всю международную ситуацию. Первым, кого он разбудил от сладкой дремы, был Митридат VI Евпатор, царь Понта, Новый Дионис и Освободитель эллинов. Пробуждение было страшным и неожиданным, будучи человеком проницательным, царь сразу осознал все последствия случившегося и понял, что борьбу за Элладу он проиграл. И если битва при Херонее не сильно повлияла на общее положение дел, и вскоре в Элладу явилась новая понтийская армия, то теперь Митридату просто некого было послать на Балканы, поскольку на Малую Азию наступала другая римская армия во главе с Флакком и войска были нужны уже здесь. Аппиан свидетельствует, что «известие о таком поражении в первый момент поразило Митридата ужасом; его охватил страх, как обыкновенно бывает при таком событии». Действительно, было от чего впасть в растерянность, только что находился на вершине успеха, мнил себя освободителем Балканской Греции и полубогом, а потом страшное низвержение с Олимпа на грешную землю. Все это надо было осмыслить и решить, как действовать дальше, но у Митридата уже не оставалось времени и ситуация начала стремительно выходить из-под контроля. Срочно требовалось подготовить новое войско, и что самое страшное, заколебались вчерашние союзники, которые в свете последних событий стали задумываться о том, какая же судьба их ждет в случае победы Рима.

А в Элладе события разворачивались следующим образом: Архелай, отсидевшись после битвы при Орхомене в болоте, переправился на Халкиду и там начал собирать все оставшиеся на Балканах понтийские войска. Сулла же, щедро наградив свои легионы, отдал приказ войскам полностью разграбить Беотию, которая неоднократно переходила на сторону Митридата, а затем двинулся в Фессалию на зимние квартиры. Не имея понятия о том, что же случилось с Лукуллом и когда можно ждать прибытия флота, он распорядился строить корабли, решив готовить вторжение в Малую Азию. Луцию Корнелию было просто необходимо как можно быстрее закончить эту войну, поскольку в Риме его объявили врагом Республики, имущество разграбили, а друзей преследовали по всей стране.

* * *

Луций Корнелий Сулла был очень жестоким человеком — циничным, наглым и беспринципным, но он всегда называл вещи своими именами и не прятался за паволокой из красивых слов, как многие военные и политические деятели Рима до и после него. Он был действительно великим полководцем и гениальным организатором, обладал беспредельным личным мужеством и всегда шел навстречу опасности, не прячась за спинами подчиненных. По отношению к легионам, Сулла был безумно щедр в наградах и необычайно суров в наказаниях, но воинам нравилось служить под его началом, и по-своему они были преданы командующему. «Он не потерял своей власти, имея при себе послушное и энергичное войско » (Плутарх). Битва при Орхомене — звездный час будущего римского диктатора, эту битву выиграл лично он, и эта победа означала не только поражение Митридата в войне, она означала новый виток в политической карьере римлянина, ведь теперь его возвращение в Италию становилось лишь вопросом времени. После этой битвы легионы свято уверовали в своего полководца, были готовы за ним в огонь и в воду, и только благодаря этой преданности, римский командующий в итоге достиг того, чего хотел. А потому, когда речь заходит о Сулле, то мне вспоминается не его конституция и проскрипционные списки, не битва у Коллинских ворот и резня в поверженных Афинах, мне вспоминается Беотийская равнина, бегущие когорты и одинокий, мужественный человек с орлом легиона в руках, идущий на верную смерть и не подозревающий, что шагает в бессмертие.

Бои и смуты в Малой Азии.

Первый тревожный звонок для понтийского царя прозвучал после битвы при Херонее, поползли слухи о том, что некоторые союзники готовы вступить в переговоры с римлянами, а также о том, что не все спокойно у галатов. Этот воинственный народ не подчинялся понтийскому царю, и он прекрасно понимал, что как только его позиции ослабнут, то может произойти их вторжение в его земли, и, что хуже всего, это вторжение может быть согласовано с Римом. Поэтому Митридат решает действовать на опережение и нанести удар первым, однако усилия, которые он хочет для этого приложить, являются минимальными. Царь решает действовать не военной силой, а хитростью и подлостью, а для этого приглашает всю верхушку галатов вместе с семьями к себе во дворец. А дальше все по знакомому сценарию, одних убивают во время пира, других режут из засады и пощады не дают никому — ни женщинам, ни детям. Бежать удалось лишь немногим, но именно они и возглавят в дальнейшем борьбу против понтийских войск. А Евпатор тем временем оккупировал Галатию, ввел в города гарнизоны и вывез все имущество убитых — и казну пополнил, и от врагов избавился. Поставив наместником Галатии Эвмаха, царь посчитал дело сделанным, но не тут-то было! Те из галатских аристократов, кому удалось избежать удара меча на пиру или стрелы из засады, вернулись в свои земли и подняли народ на борьбу с захватчиками — восстала вся страна! Наместник бежал в Понт, а вскоре были изгнаны и понтийские гарнизоны, но что интересно, прогнав царских воинов, галаты успокоились и больше активных действий не предпринимали — у них начался передел власти. Поэтому, возможно, Митридат и был в чем-то прав, внеся смуту и разброд в дела соседей, и хотя страну удержать не удалось, зато царь существенно пополнил казну, а также на какое-то время ликвидировал опасность вторжения.

А затем царь обратил свой взор на остров Хиос и остался очень недоволен тем, что там увидел. Последующие события, многие исследователи приписывают уже набившей оскомину подозрительности Митридата и его восточному деспотизму, к примеру, Моммзен на полном серьезе утверждал, что «Митридат очень скоро показал свое настоящее лицо и стал править так деспотически, что далеко превзошел тиранию римских наместников». Что-что, а превзойти тиранию римских наместников в то время было практически невозможно — для этого надо было очень и очень сильно постараться и желательно на протяжении нескольких лет. Причем применительно к Хиосу постоянно вспоминают тот случай, когда их триера протаранила царский корабль во время осады Родоса, но царь уже наказал и кормчего, и наварха и давно уже выбросил этот случай из головы — были дела и поважнее. Но многие исследователи не унимаются и продолжают рассказывать басни о необычайной злопамятности понтийского царя и его великой кровожадности — очень уж тема хороша для поучительного сюжета! Но все было не так просто и однозначно.

Все началось с того, что некоторые из граждан Хиоса убежали к римлянам, сам по себе факт достаточно обыденный и явно не стоящий того, чтобы привлекать внимание Митридата. Царя насторожило другое, что никто из хиосцев ему об этом не донес и о происшествии он узнал из других источников, а раз так, то значит, это от него пытались скрыть, а раз есть что скрывать, значит, дело нечисто. Логика Митридата вполне понятна и объяснима, идет война, а тут выплывают такие подробности! Поведение граждан Хиоса тоже становится объяснимым, если принять версию о том, что они были не невинными овечками, обреченными на заклание тираном-самодуром, а действительно хотели перейти на сторону Рима. Претензии царя к гражданам Хиоса четко прописал Аппиан, и вывод из них напрашивается однозначный: попытка вступить в переговоры с врагом имела место. «И вот лучших своих граждан вы тайно послали к Сулле, и ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению, а это вы должны были бы сделать, если бы вы не были их соучастниками ». Но Митридат в праведном гневе не обрушил сразу карающую длань на изменников, а послал сначала комиссию и назначил расследование по факту предательства, т. е. пока никакого деспотизма и тиранства не наблюдаем. Зато когда факты подтвердились, то только тогда и начали действовать: стратег Зенобий ввел в город войска, занял все ключевые пункты, а затем разоружил граждан и собрал на собрание. Там он объяснил причины царской подозрительности, а затем объявил волю Митридата: «он перестанет так относиться, если вы передадите оружие и в качестве заложников дадите детей виднейших из граждан» (Аппиан). Выбора не было, и приказ царя был выполнен, но что характерно, касался он исключительно граждан города, а не иноземцев. Заложников отправили через пролив в Эретрию, а жителям зачитали письмо Митридата, в котором он объявлял о казни наиболее активных злоумышленников, а также извещал о том, что накладывает на город штраф в размере 2000 талантов. Сумма не малая, в свое время такую же сумму должен был уплатить македонский царь Филипп V после поражения в войне с Римом. И тем не менее указанная сумма хоть и с трудом, но была собрана, однако Зенобий этим не ограничился и, исполняя приказ своего повелителя, повел всех граждан к морю, где и посадил всех на корабли для отправки в Понт. Однако, когда морской караван двигался уже по Понту Эвксинскому (Черному морю), то он был атакован кораблями из Гераклеи Понтийской, находившейся в союзе с Хиосом, — пленников освободили и впоследствии они вернулись на родину. А в итоге, как мы видим, Митридат на Хиосе не свирепствовал, кровь потоками не лил, людей по его приказу не резали, и в целом он обошелся с изменниками довольно снисходительно. Сам город был заселен выходцами из Понта, между которыми и были поделены городские земли: таким образом, остров был удержан в понтийской зависимости.

* * *

Следующая смута возникла в Эфесе. Тот же стратег Зенобий, который приводил к покорности царю Хиос, подошел к городу с намерением проделать ту же операцию, что и на острове. О том, что происходило в самом Эфесе, источники молчат, но явно, что царский полководец появился там не просто так. Конечно, и жители города, после дел стратега на Хиосе имели все основания его опасаться, а потому проявили осторожность и впустили его в город без оружия и с небольшим отрядом сопровождения. В Эфесе Зенобий пообщался с Филопеменом, отцом царицы Монимы, получил от него необходимую информацию и после этого заявил гражданам, что ждет их на агоре на городское собрание, он даже не удосужился придумать что-то новое. Однако граждане Эфеса, судя по всему, знали, чем закончилось подобное собрание на Хиосе, и уговорили стратега перенести его на следующий день. И пока тот предавался различным удовольствиям, собрали отряд, а затем, перебив охрану, бросили Зенобия в тюрьму, где и убили на следующий день. Объявив город на военном положении, жители свезли в него со всей округи запасы продовольствия, согнали окрестный скот, и поголовно вооружившись, заняли городские стены, готовые в любую минуту сесть в осаду. Но самое главное, что их пример оказался заразителен и ряд городов Ионии поступил точно так же, отпав от Митридата и ожидая римлян, что само по себе явилось большой глупостью. Ибо легионы были далеко, а понтийские фаланги рядом, и царь просто не мог допустить, чтобы такое поведение осталось безнаказанным. Кара последовала быстро, а расплата была страшной: «Митридат послал войско против отпавших городов, и с теми, кого он захватил, он поступил со страшной жестокостью » (Аппиан). Но царь, желая добиться стабилизации обстановки в регионе и продемонстрировать свои добрые намерения, в этот раз пошел еще дальше и объявил свободу греческим городам в Малой Азии, а также отмену долгов. Желая создать себе дополнительную опору в определенных слоях населения, он сделал метеков полноправными гражданами, а рабов свободными. Митридат исходил из того, что теперь они будут сражаться за него, поскольку именно он является гарантом их прав и свободы.

Но обстановка продолжала накаляться, и вскоре был раскрыт довольно крупный заговор против царя, в который входили люди из его непосредственного окружения. «В это время составили заговор против Митридата Миннион и Филотим из Смирны, Клисфен и Асклепиодот с Лесбоса; все они были люди, знакомые с царем, а Асклепиодот был даже некогда близким другом. Доносчиком этого заговора оказался сам Асклепиодот , и для того, чтобы не было сомнений, дал возможность из-под какого-то ложа услыхать речи Минниона». И здесь мы видим уже новый аспект проблемы: война идет не только на полях сражений, в бой вступили и бойцы невидимого фронта. Это четко зафиксировал Аппиан, который указал, что «Митридат послал повсюду своих людей, которые по доносам, в которых каждый указывал на своего врага, казнили до 1600 человек». Ну как же нам здесь обойтись без ложных доносов! В изложении античных авторов получается, что раз казнят сторонников Рима, то донос исключительно ложный, а если убивают сторонников Митридата, то донос исключительно правдивый — Аппиану все равно надо отдать должное, он не так подвержен ярому римскому патриотизму, как некоторые другие историки античности. Он же сообщает, что обширный заговор был раскрыт и в Пергаме, городе, который Митридат сделал своей резиденцией, — там было арестовано до 80 человек, а также и в других городах. И никто меня не убедит, что это были не происки римских агентов, которые активно сеяли смуту на занятых царем территориях, стараясь вредить ему всеми правдами и неправдами и использовать для этого все доступные средства. Война шла не на жизнь, а на смерть, и это понимали в Риме, это понимали и в Азии.

* * *

Но пока Митридат занимался в Анатолии подавлением выступлений римских сторонников, к нему незаметно подкралась новая напасть: армия консула Флакка, которого сенат послал вместо Суллы управлять Азией и воевать с Митридатом. Когда его армия высадилась на Балканах и шла маршем через Фессалию, то очень много легионеров дезертировало из ее рядов и перешли на сторону Суллы. Это объяснялось прежде всего личными качествами самого консула: «Флакк был неопытен в военном деле… был негодным человеком, жестоким в назначении наказаний и корыстолюбивым» (Аппиан). И если с первым недостатком можно было бороться, приставив к нему компетентного человека, то остальные исправить не представлялось возможным. А компетентным в военном деле человеком был Гай Флавий Фимбрия, «бывший частным лицом и последовавший за ним (консулом) по его дружескому приглашению» (Аппиан). Подобная практика не была для Рима чем-то необычайным, в свое время, когда бездарного Луция Сципиона назначали командующим в войне против Антиоха III, то в качестве военного советника к нему приставили его брата Сципиона Африканского. Номер удался, Антиох был разгромлен, а Луций получил триумф и прозвище Азиатского. И именно Фимбрия удержал остальные легионы Флакка от перехода на сторону Суллы и убедил их следовать в Малую Азию, обещая богатую добычу.

Однако дальше начались странности, трудно сказать, с какими мыслями отправлялся Фимбрия в этот поход, но чем дальше уходили легионы, тем все более амбициозными становились планы Фимбрии. И когда разразился безобразный скандал с консулом, то «частное лицо» явило себя во всей красе. Разругавшись с квестором, Фимбрия вынес спор на суд Флакка, а тот взял да и решил его в пользу недруга своего военного советника, который в знак протеста объявил, что возвращается в Рим. В итоге Флакк отплыл по делам в Халкедон, а своим заместителем оставил легата Ферма, которому вполне доверял. А пока консул решал свои дела, Фимбрия произвел в лагере переворот и сместил Ферма с должности, недаром он еще в Фессалии установил с легионерами хорошие отношения. Возвратившись, Флакк был неприятно удивлен произошедшими переменами, но удивлялся он не долго, потому что дальше ему пришлось спасать собственную жизнь. Сначала он убежал в Халкедон, а затем хотел скрыться от убийц в Никомедии, но Фимбрия отыскал консула, который прятался в колодце и собственноручно убил его, отрубленную голову бросил в море, а тело оставил без погребения. Случай в истории Республики уникальный, убив человека, занимающего высший пост в государстве, командование легионами присвоил частный человек, и легионеры восприняли это как должное. После этого армия, уже под командованием Фимбрии, переправилась в Малую Азию и начала наступление на Пергам, где находился Митридат.

А что же Сулла, как он отреагировал на происходящие события? А никак. Сначала он был занят операциями в Центральной Греции, а потом стал тоже готовиться к вторжению в Азию, одновременно вступив в переговоры с Митридатом о прекращении войны. Зато Фимбрия прекращения боевых действий не желал, он еще только вошел во вкус командования армией и жаждал одинаково как воинской славы, так и добычи. Но проблема заключалась в том, что против авантюриста выступил сын Митридата — Митридат Младший, а в качестве советников при нем были стратеги Диофант, Менандр и Таксил, тот самый, что сражался при Херонее. В ходе начавшихся боев войска царя нанесли римлянам большой урон и сумели их отбросить, но Фимбрия и не думал отступать. Он упорно выжидал, когда его противник допустит ошибку и в итоге дождался, когда обе армии разбили лагеря на противоположных берегах реки, он воспользовался проливным дождем и, ночью перейдя через поток, атаковал спящий лагерь. Понтийцы, от простого солдата до командующего, мирно спали в своих палатках, когда на их стан обрушились легионеры и начали рубить охваченных паникой людей. Никто не вступил в бой, никто не попытался оказать сопротивления, и практически вся понтийская армия осталась лежать на речном берегу, среди поваленных палаток и шатров. Эта была катастрофа, последствия которой исправить было практически невозможно — хоть молодой Митридат и убежал к отцу в Пергам, но после такого поражения множество городов перешло на сторону римлян. Евпатор понял, что в Пергаме он не удержится, а потому велел отходить в приморский городок Питану, куда стягивались понтийские корабли и немногочисленные войска. Это было крушение всех его надежд, царь покидал город, который был главным символом его побед и в течение довольно долгого времени был его главной резиденцией. А армия Фимбрии уже маршировала по направлению к Пергаму и, вступив в него, сразу же выступила на Питану и осадила город. Римский командующий был полон энтузиазма завершить войну прямо здесь и сейчас, а потому велел войскам окружать город земляным валом, но его тревожило отсутствие флота, поскольку Митридат мог уйти морем. И тут Фимбрии показалось, что фортуна ему улыбнулась: объявился, наконец, Лукулл, который «собрал кой-какой флот из Кипра, Финикии, Родоса и Памфилии, опустошил много мест на неприятельском побережье и во время плавания попытал счастья против кораблей Митридата» (Аппиан).

Рейд Лукулла был на редкость удачным, мало того, что он привел корабли, ему также удалось склонить к измене Митридату Кос и Книд, а затем высадить десант на Хиос и очистить его от понтийцев. И потому, как только его корабли встали у Питаны, то к нему явились посланцы от Фимбрии и предложили совместно действовать против Митридата — один с суши, а другой с моря. «Если он, Фимбрия, будет теснить Митридата с суши, а Лукулл запрет его с моря, то честь победы будет принадлежать им двоим, а хваленые победы Суллы у Орхомена и под Херонеей римляне не будут ставить ни во что » (Аппиан). Вот куда в итоге завела жажда славы молодого авантюриста, но, с другой стороны, если бы этот дерзкий план удался и царь был бы схвачен, то, вполне вероятно, ему бы простилось убийство консула. Но Лукулл отказал, и причину этого указывает Плутарх: «Возможно также, что он не желал иметь ничего общего с Фимбрией, этим негодяем , который недавно из властолюбия убил своего друга и полководца ». Потомственный аристократ не хотел иметь ничего общего с этим выскочкой, и к тому же он выше всего ставил долг перед своим полководцем, а поскольку Фимбрия был врагом Суллы, то и Лукулл относился к нему соответственно. И потому Митридат на всех парусах уплыл в Понт, Лукулл отправился к Сулле, и Фимбрии оставалось лишь проклинать свое невезение и вынашивать планы мести недругам-землякам.

А Лукулл, двигаясь к Херсонесу Фракийскому, где находился Сулла, разбил по пути царскую эскадру, а затем вступил в бой с флотом под командованием стратега Неоптолема. В итоге, прорвавшись все же к проливам, он смог предоставить проконсулу то, от нехватки чего тот страдал всю войну, — флот.

А Фимбрия, вместо того чтобы продолжить боевые действия против царя, занялся тем, что стал грабить и разорять те города, которые находились под покровительством Суллы. И самым отвратительным его деянием стала резня, которую он учинил в Трое, которую римляне считали своей исторической родиной. Даже Суллу можно понять, когда он учинил кровавое побоище в захваченных Афинах: шла война и длительная осада необычайно его озлобила, но то, что сотворил Фимбрия в Трое, не поддается логическому объяснению. Просто тупая и отчаянная месть за свои неудачи, которую он выместил не на своем враге, а на беззащитных горожанах. «Войдя в город, он стал избивать всех подряд и все предал пламени; тех же, которые ходили послами к Сулле, он предал всевозможным мучениям. Он, не щадя ни святынь, ни тех, кто бежал в храм Афины, сжег их вместе с храмом. Он срыл и стены и на следующий день он сам обошел город, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города. Илион, испытавший худшее, чем во времена Агамемнона, погиб от рук “родственника”; осталось целым ни одного алтаря, ни одного святилища, ни одной статуи» (Аппиан). Но негодяй и не подозревал, что дни его уже сочтены, что расплата за преступления вот-вот наступит и что легионы, которые когда-то по его наущению предали своего консула, теперь также легко предадут и его. Но особого значения это уже не имело, поскольку война уже близилась к концу, и закончить ее суждено было не Фимбрии.

О чем Сулла и Митридат договорились в Дардане.

Именно договорились, а не заключили полноценный мирный договор — встретились, поговорили, обсудили условия, ударили по рукам и разъехались каждый по своим делам, вот как-то примерно так это выглядит. Потому что документа, который бы ратифицировал римский сенат и подписал Митридат, в природе не существовало, а почему, попробуем сейчас разобраться. О том, чтобы заключить с римлянами мир, Митридат задумался после битвы при Орхомене, не сумев справиться с одной их армией в Греции, он понимал, что в данный момент он не справится с двумя в Азии. Его военные ресурсы к этому моменту оказались исчерпанными, однако не надо думать, что продолжать войну он не мог, просто для сбора и обучения новых войск было нужно время, а вот им-то царь и не располагал. К тому же был шанс, что ему удастся сыграть на противоречиях двух римских командующих и выторговать для себя более-менее сносные условия. И он дал добро Архелаю начать зондировать почву для мирных инициатив и наладить контакты с Суллой. Почему Митридат выбрал именно его, а не Фимбрию? Дело, скорее всего, в том, что именно Сулла изначально воевал с его стратегами и именно он нанес понтийской армии решающие поражения. За его спиной была завоеванная Эллада, союзники, Лукулл привел пусть небольшой, но флот, а легионы численно и качественно превосходили легионы конкурента. А за Фимбрией была пустота — его армия находилась в Малой Азии, была оторвана от своих баз и, что самое главное, в его войсках шло брожение, и легионеры были не прочь перебежать под знамена Суллы. Но был во всем этом еще один очень тонкий момент — оставаться дальше на Востоке было для Луция Корнелия смерти подобно, его присутствие настоятельно требовалось в Италии, а для этого было необходимо покончить с войной. С другой стороны, он не мог уйти из Восточного Средиземноморья просто так, понимая, какого страшного и непримиримого врага Рима там оставляет, если Новый Дионис подготовит очередную армию, то что может ему помешать снова перейти в наступление? Поэтому и терзался римский проконсул сомнениями, пребывая в крайне затруднительном положении. Все это Митридат знал, а потому и сделал такой выбор.

И потому Луций Корнелий был очень обрадован, когда ему сообщили, что делосский купец Архелай прибыл с тайным и важным поручением от своего тезки — стратега Архелая. Купец сообщил проконсулу, что полководец по поручению своего царя обладает полномочиями встретиться с римским командующим и обсудить предварительные мирные условия. Встреча произошла близ небольшого беотийского городка Делий, прямо на берегу моря, два полководца впервые встретились не на поле боя. Поскольку Архелай был просителем, то он и стал первым говорить, только речь он повел совсем в ином ключе, чем ожидал Сулла. А предложил он от имени Митридата ни много ни мало, как очистить от легионов Малую Азию, взять у царя деньги, флот и вспомогательные войска, а затем отплыть в Италию и вступить в войну со своими политическими противниками. Что и говорить, перспектива заманчивая! Но Сулла не был бы Суллой, если бы принял подобное предложение, потомственный аристократ, гордившийся своим происхождением, он ни при каких условиях не пошел бы на союз с врагом Республики. Поэтому ответ его был соответствующим: он сам предложил Архелаю перейти на его сторону и изменить Митридату. После подобной пикировки, перешли к действительно насущным проблемам, разговор пошел о прекращении боевых действий и условиях мирного соглашения. Проконсул был краток: «Митридат уходит из Азии и Пафлагонии, отказывается от Вифинии в пользу Никомеда и от Каппадокии в пользу Ариобарзана, выплачивает римлянам две тысячи талантов и передает им семьдесят обитых медью кораблей с соответствующим снаряжением, Сулла же закрепляет за Митридатом все прочие владения и объявляет его союзником римлян» (Плутарх). Условия с точки зрения римской политики были очень мягкие и не соответствовали обычному правилу ослаблять побежденного до последней крайности, как это случилось с Антиохом III Великим после битвы при Магнесии. Там только денежная контрибуция была в 15 000 талантов и полностью подорвала экономику державы. Луций Корнелий прекрасно понимал, что в противном случае Митридат может не согласиться и тогда ход событий будет очень трудно предсказать. Но и царь хотел выйти из войны с наименьшими потерями, не случайно он приказал Архелаю «заключить мир на возможно благоприятных условиях » (Аппиан). Именно эта фраза является ключевой для дальнейшего понимания событий и именно в ней следует искать истоки тех бед, которые потом обрушились на понтийского стратега. Потому что дальше началось самое интересное.

«Архелай тотчас же стал выводить гарнизоны отовсюду, а относительно остальных условий запросил царя», — так рассказывает об этих событиях Аппиан. Из этого следует, что до утверждения предварительных договоренностей Митридатом, его полководец занялся самодеятельностью и под личную ответственность стал сдавать римскому командующему города и крепости. Таким образом, он лишал царя важнейшего козыря на переговорах, поскольку присутствие понтийских гарнизонов на Балканах могло очень затруднить жизнь проконсула. Это было огромной оплошностью стратега и сильно компрометировало его в глазах Митридата, который посчитал, что Архелай взял на себя слишком много и сунулся туда, куда ни под каким видом не должен был лезть — во внешнюю политику, которую царь считал исключительно своей прерогативой. Мало того, стратег продолжал зарабатывать минусы в глазах своего царя, принимая от Суллы дорогие подарки, а также знаки уважения, которые ему демонстративно оказывал Луций Корнелий. Очень интересна информация Плутарха о том, что «Сулла, отпустив из плена захваченных им друзей Митридата, лишь тирана Аристиона, который был врагом Архелая, умертвил ядом». Когда же «Сулла подарил Архелаю десять тысяч плефров земли на Эвбее и объявил его другом и союзником римского народа» , то это стало последней каплей, которая переполнила чашу терпения Митридата, — он перестал доверять своему военачальнику, хотя и пользовался пока его услугами. Именно в это время поползли слухи о том, что Архелай — изменник и предался римлянам со всеми вытекающими отсюда последствиями. «Это внушало подозрения, что Херонейская битва не была честной » (Плутарх).

А между тем, пока происходили все эти события, римская армия продолжала движение через Фессалию, Македонию и Фракию в сторону проливов, имея целью переправиться в Малую Азию. По пути Сулла занимался карательными акциями против местных племен, которые нападали на Македонию, и благодаря этому поддерживал постоянную боеготовность своих войск, справедливо полагая, что в Анатолии все может пойти вопреки его предположениям. И он оказался прав. «Вскоре прибыли послы от Митридата и сообщили, что он принимает все условия, но просит, чтобы у него не отбирали Пафлагонию , и с требованием о выдаче флота решительно не согласен » (Плутарх). Судя по всему, переговоры пошли на повышенных тонах, поскольку послы имели четкие инструкции от царя — не уступать римлянину. Дело дошло до того, что понтийцы пригрозили вступить в переговоры с Фимбрией и получить от него желаемое, а проконсул, разъярившись, объявил о вторжении в Азию. Но дело даже не в этом, а в том, как Сулла отозвался о роли Митридата во время войны в Элладе. Выдающийся полководец и храбрый солдат, сражавшийся на полях сражений наравне с простыми легионерами, он по-своему оценил эту сторону деятельности понтийского царя: «Но погодите, скоро я переправлюсь в Азию, и тогда он заговорит по-другому , а то сидит в Пергаме и отдает последние распоряжения в войне, которой и в глаза не видал (Плутарх). Как говорится, не в бровь, а в глаз, и что самое главное возразить на это было нечего, поскольку все было правдой. После этого он ускорил движение легионов, а флот Лукулла подошел к Абидосу, и продолжение боевых действий стало реальностью, которая, правда, не отвечала интересам обеих сторон.

Исправлять ситуацию кинулся Архелай, который при личной встрече с Митридатом убедил царя принять римские условия, но еще Плутарх подметил, что главной причиной этого был Фимбрия, который разгромил понтийские войска и двинулся против самого Митридата. И царь предпочел согласиться на условия Суллы, поскольку в этот момент он представлял более весомую силу, да и Архелай выводом гарнизонов с Балкан немало поспособствовал сложившейся ситуации. Судьбоносная встреча произошла в Дар дане, неподалеку от легендарной Трои, царь Понта прибыл в сопровождении двухсот военных кораблей и целой армии, состоявшей из 20 000 гоплитов, 6000 кавалерии и большого числа боевых колесниц. Отряд, с которым пришел проконсул, был значительно меньше, но Суллу это не смущало, и подвоха он не опасался, царю мир был нужен так же, как и ему самому, ведь армия Фимбрии по-прежнему находилась в Анатолии и представляла для Митридата серьезную угрозу.

И здесь они впервые встретились лицом к лицу — утонченный римский аристократ, который на полях сражений сломил военную мощь Понта, и Новый Дионис, который слишком рано уверовал в свою победу и в итоге потерпел полный крах. Блестели на солнце золотые орлы римских легионов, порывы ветра развевали царский штандарт Митридата с полумесяцем и звездой, а тысячи людей на равнине застыли в ожидании, потому что в этот момент решались не только их судьбы, но и судьбы многих народов. По сравнению с гигантом Митридатом, который сверкал золотом доспехов, Сулла выглядел скромно, но держался с исключительным достоинством и надменностью победителя. И когда царь протянул ему руку, то проконсул демонстративно сложил свои за спиной, а обращаясь к Митридату, задал один-единственный вопрос: «Примет ли он мир на условиях, которые обговорили с Архелаем?» И поскольку Евпатор продолжал молчать, то Сулла срезал его одной-единственной фразой: «Просители говорят первыми — молчать могут победители». И после этого диалог стал развиваться по всем правилам ораторского искусства, царь оправдывался, а Сулла обвинял, но это была риторика и не более того. Когда же проконсул повторил вопрос по поводу мирных условий, то Митридат ответил согласием, и тогда довольный Сулла обнял его и расцеловал.

Все остальное обговорили достаточно быстро, а Сулла, призвав Никомеда Вифинского и Ариобарзана Каппадокийского, замирил их с Митридатом — здесь же состоялась и передача боевых кораблей, которые проконсул забирал с собой и намеревался использовать для переправы в Италию. Но было еще одно условие, которое выдвинул Митридат и которое Сулла принял, только вот неясно, было ли оно оговорено заранее или царь озвучил его в Дар дане: «римляне же не должны чинить никакого вреда городам за то, что те отложились к Митридату» (Мемнон). Это довольно серьезный пункт и по большому счету он означал только одно — римские легионы лишались добычи в Малой Азии, поскольку Митридата там поддержали практически все! Был ли Сулла искренен, когда принимал это решение, или изначально сознательно шел на обман, мы никогда не узнаем, но он эту оговорку царя принял. После этого Митридат отплыл в Понт, а Сулла отправился к легионам, где и обнаружил, что в войсках зреет недовольство. А недовольство было вызвано не чем иным, как мирным договором, поскольку воины считали что царь, запятнавший себя римской кровью, не понес заслуженного наказания. Но все же главная причина крылась в другом — легионеры чувствовали себя обделенными, поскольку вторжение в богатый Понт не состоялось и им не удалось поживиться богатой добычей. Но хитрый демагог Сулла ловко извернулся, заявив войскам, что если бы он не заключил мир, то Митридат объединился бы с Фимбрией, и тогда пришлось бы воевать сразу с двумя вражескими армиями, а в данных условиях это невозможно. И войска согласились со своим полководцем, а когда он повел их в поход против легионов Фимбрии, то не возникло никаких недоразумений. Обе армии встали лагерями друг против друга напротив Фиатир, но Сулла в бой вступать не спешил, выжидая, как дальше будут развиваться события. И он не ошибся в своих прогнозах, из лагеря его оппонента началось массовое дезертирство, а когда Фимбрия подошел к частоколу и стал вызывать Луция Корнелия для личной встречи, тот ему отказал. Понимая, что для него все кончено, смутьян и убийца своего командира уехал в Пергам, где и бросился на меч, но поскольку удар не получился, то бывший командующий велел рабу добить себя. Вряд ли кто сокрушался по поводу его смерти, поскольку Аппиан очень четко отразил ходившие тогда настроения: «Так умер и Фимбрия, причинивший много зла Азии при Митридате». Что же касается его войск, то Сулла принял их под свое командование, и когда отправился сражаться в Италию, то эти легионы так и остались в Азии, известные под именем фимбрианцев. Покончив со всеми этими делами, Сулла написал доклад сенату, где отчитался в своих действиях, и при этом сделал вид, что на родине он не является врагом государства. Первая война Митридата с Римом закончилась.

* * *

А потом началась расправа. Обещание Суллы не наказывать города, которые отложились от Рима и перешли на сторону Митридата, оказалось пустым сотрясением воздуха — легионы были очень недовольны Дарданским миром и накануне похода в Италию он не мог оставить их без добычи. И в итоге за грехи понтийского царя расплатились его союзники, что и отметил Мемнон, когда рассказывал о соглашении между Суллой и Митридатом по поводу союзных царю городов: «Однако это последнее произошло не по соглашению; ведь впоследствии римляне поработили многие из этих городов». Проконсул железной рукой наводил порядок в Малой Азии, жителям Хиоса, Родоса, Ликии и других городов и областей, которые сохранили верность Риму, он предоставил свободу и даровал титул друзей и союзников римского народа. А вот остальные…

«Азию же Сулла покарал общим штрафом в двадцать тысяч талантов, а кроме того, наглым вымогательством размещенных на постой солдат разорил чуть не каждый частный дом. Было указано, что домохозяин обязан ежедневно выдавать своему постояльцу по четыре тетрадрахмы и кормить обедом его самого и его друзей, сколько бы тому ни вздумалось привести, а центурион получал пятьдесят драхм в день и одежду — отдельно для дома и для улицы» (Плутарх). То был беззастенчивый грабеж, официально прикрытый проконсулом, но все же это было не самое страшное. Кошмар начался, когда стали взимать этот самый штраф, римские когорты входили в города и начинали чинить насилия над жителями до тех пор, пока они не вносили нужную сумму. А поскольку денег после нескольких лет войны не было, то гражданам пришлось обращаться к тем, кто от Сотворения мира наживался на людских бедах и несчастьях — ростовщикам. Словно воронье слетелось это алчное племя в Анатолию, и начался полный беспредел: в страхе перед римлянами городские общины шли на любые условия, лишь бы выручить нужную сумму денег и уплатить грозному проконсулу. Деньги давались под огромные проценты и доходило до того, что неплатежеспособные города стали закладывать общественные здания — театры, гимнасии, гавани и даже городские стены. «Так были собраны и доставлены Сулле деньги, и несчастьями была исполнена Азия до предела» (Аппиан). По городам, которые поддержали Митридата, прокатилась волна репрессий, были наказаны не только отдельные граждане, но население целиком, а Эфес, где в свое время столь восторженно встречали нового Диониса, пострадал особенно сильно. По свидетельству Аппиана: «стены многих городов были снесены, и жители Азии в большом количестве были проданы в рабство, aux страны разграблены». Рим жестоко мстил за свой страх и за свое унижение. Дошла очередь и до рабов, которые по приказу Митридата получили свободу, — им было приказано вернуться к своим прежним хозяевам. Но многие не хотели расставаться с этой самой свободой, и городские улицы превратились в места сражений между бывшими рабами и свободными гражданами.

Но беды Малой Азии на этом не кончились, ее берега теперь постоянно подвергались пиратским набегам, которые в итоге приняли организованный характер. Это были те самые пираты, с которыми договорился Митридат и которые поддерживали его на море, а теперь, после окончания войны, оказались предоставлены сами себе. Античные авторы приводят солидный список городов, которые они нагло разграбили, невзирая на присутствие в регионе римских войск: «На глазах у Суллы они захватили Наксос, Самос, Клазомены и Самофракию, а святилище Самофракии ограбили они, как считают, на 100 талантов » (Аппиан). Но проконсулу не было дела до бедствий азиатских эллинов, мыслями он был уже в Италии, а потому он не стал принимать никаких мер против морских разбойников. К тому же ему очень хотелось, чтобы те, которые предали римские интересы в Азии, продолжали и дальше нести заслуженную кару, а потому он погрузил свою основную армию на корабли и отплыл в Элладу, чтобы оттуда начать переправу на Апеннинский полуостров, оставив Анатолийское побережье на растерзание морским разбойникам.

Ну а в том, что касается Митридата, то по большому счету он легко отделался: вернул Азию, которую захватил у Рима, вернул Вифинию, которую отнял у Никомеда и возвратил Каппадокию, откуда в свое время изгнал Ариобарзана. Две тысячи талантов контрибуции были для него ничто, по сравнению с тем, что он награбил в Азии, было обидно лишь за корабли и Пафлагонию. Но корабли всегда можно построить, благо царь буквально завалил военной добычей казну, а вот с Пафлагонией было сложнее, она отошла Митридату по завещанию пафлагонских царей еще в 105 г. до н. э., и он по праву считал ее своей исконной территорией. Ведь тогда никто и слова не сказал, когда он вступил в управление этой страной, и было непонятно, зачем он обязан сейчас выводить из нее свои гарнизоны, он же не потребовал, чтобы римляне очистили бывшее Пергамское царство, которое те также получили по завещанию. Царь понимал, что Дарданский мир — это не мир, а лишь временная передышка, что рано или поздно произойдет новое столкновение с Римом, а в том, что оно станет решающим, он не сомневался. Поэтому Митридат практически сразу же начал подготовку к новым битвам и готовился на этот раз куда основательнее, чем к Первой войне, он теперь имел бесценный опыт и не собирался повторять своих ошибок.

Глава V. Пламя над Анатолией (84–74 гг. до н. э.).

Между Первой и Второй…

Итак, война между Римом и Митридатом закончилась, и для царя настало время подводить итоги, а они оказались довольно неутешительны. Как при осаде городов (Родос), так и в полевых сражениях (Херонея и Орхомен), понтийские армии потерпели поражения и понесли большие потери. Все территории, которые были завоеваны на первом этапе войны, были утрачены, часть кораблей пришлось отдать римлянам и вдобавок ко всему пришлось выплачивать контрибуцию. Но если посмотреть на дело с другой стороны, то получалось, что практически все свои земли, которыми он владел перед войной, Митридат сохранил, корабли у него остались, а контрибуция, которую он должен был выплатить, как уже отмечалось, не шла ни в какое сравнение с тем, что он сумел награбить. И главное, этот договор не накладывал на него никаких ограничений на количественный и качественный состав армии и флота, которые так любили навязывать побежденным врагам сыновья волчицы. Достаточно вспомнить Филиппа V Македонского и Антиоха III Великого. Но был и еще один момент, который мог утешить понтийского царя, хоть Ариобарзан и вернулся в свою страну, в Каппадокии оставались гарнизоны Митридата, и он пока не собирался их выводить. Словом, все было не так уж и плохо, как могло бы быть, но тут на царя навалились внутренние проблемы.

Сначала начались волнения в Колхиде, а затем вспыхнули беспорядки на Боспоре, население которого, отпав от державы Митридата, решило добиваться независимости. И если ситуация в Тавриде была довольно понятна, то в Колхиде все было не так просто, колхи требовали назначить им правителем Митридата Младшего, сына понтийского царя. С одной стороны, ничего необычного в этом не было, но с другой — настораживало то, что такая просьба была подкреплена вооруженным восстанием. Поэтому Евпатор действовал очень осторожно, он отправил сына в Колхиду, а сам пока решил понаблюдать за дальнейшим развитием событий. И едва Митридат Младший прибыл в Колхиду, как смуты прекратились, словно по взмаху волшебной палочки, а это еще больше насторожило его отца и усилило его подозрения. Судя по всему, они оказались не беспочвенными, поскольку царь продолжал наблюдать за сыном и в итоге утвердился во мнении, что «это произошло по плану его сына, желавшего стать царем» (Аппиан). Выждав еще время, Митридат вызвал сына к себе и распорядился взять под стражу, а затем заковать его в золотые цепи — недостойно царевичу выглядеть простым преступником. Впоследствии Митридат Младший будет казнен, но вот только о мятеже в Колхиде больше не упоминается, вполне возможно, что именно его происки и привели к смуте. А закончив с делами на Кавказе, Митридат обратил свой грозный лик на Боспор и распорядился строить новые корабли, взамен тех, что были выданы Сулле, и также стал собирать войска, подготавливая карательную экспедицию. Приготовления эти были настолько серьезны, что вызвали тревогу в Риме, где стали задумываться над тем, а не собирается ли понтийский царь взять реванш за поражение в войне? Ситуация усугублялась тем, что Луций Лициний Мурена, которого Сулла оставил в Анатолии с двумя легионами, спал и видел, как бы ему спровоцировать войну с Митридатом и увенчать себя лаврами победоносного полководца, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Войска, которыми он командовал, ранее были легионами Фимбрии, которые в свое время спокойно смотрели, как убивали их командира Флакка, а также считали, что они недостаточно поживились в прошлой войне. Поэтому желания и наместника, и его подчиненных совпадали полностью, в своем намерении развязать маленькую победоносную войну Мурена совершенно забыл об участи Мания Аквилия, которого подобные мысли привели к весьма печальному концу. Но тут сама судьба подтолкнула римлянина к действиям, поскольку произошло событие из ряда вон выходящее — от Митридата сбежал его лучший стратег Архелай и объявился в римском лагере.

* * *

Архелай вызвал недовольство Митридата не тем, как вел боевые действия в Элладе, а тем, как вел себя после их окончания, — это четко зафиксировано Аппианом: «Он (Митридат) стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно ». То, что царь никогда не обвинял своего полководца за неудачи в войне, видно из того, что в источниках об этом нет ни слова — кроме голословных речей Дорилая, которым двигали амбиции, да предположения Плутарха о том, что Суллой «Херонейская битва выиграна нечестно». Митридат прекрасно знал, что поражения при Херонее и Орхомене были плодом коллективного творчества со стороны его стратегов, а потому конкретно ни с кого за них и не спросил, возможно, чувствовал и свою вину, поскольку в Элладу лично явиться так и не соизволил. С другой стороны, если бы он не доверял Архелаю, то не поручил бы ему столь ответственного дела, как ведение переговоров с Суллой, а потому можно сказать, что опала полководца не была связана с его военной деятельностью. Само поведение стратега во время этих переговоров, когда он неосмотрительно принимал подарки и знаки внимания Суллы, вызывало определенные подозрения, а вывод понтийских гарнизонов из городов без разрешения Митридата явно попахивал изменой. Но Архелай предателем не был, просто он слишком много на себя взял, и это в итоге его чуть не погубило. История знает немало примеров того, что когда военные начинают лезть в политику, то правители государств вынуждены применять против них суровые меры, и я думаю, что Митридат не был исключением. К тому же надо было как-то объяснить своим подданным причины поражения в войне, а поскольку Новый Дионис был безгрешен, то требовался козел отпущения, а в свете последних событий Архелай подходил для этого идеально. Официально никто стратегу обвинений не предъявлял, но почувствовав, что над ним сгущаются тучи, он поступил так же, как многие до и после него, — ударился в бега. Ну а поскольку ему требовалось заработать доверие своих новых хозяев, то он, видя желание Мурены развязать войну, стал подстрекать того первым напасть на Понт. Возможно, он сумел нарисовать достаточно яркую картину приготовлений Митридата к войне, и Мурена, не получив постановления сената, как когда-то Маний Аквилий, развязал боевые действия против Понта.

Римское вторжение началось через Каппадокию и развивалось в направлении на север — там находились Команы, крупный религиозный центр, с большим и богатым храмом. Суть войны, которую затеял легат, проявилась сразу же, сам храм и его окрестности были начисто разграблены. Послам Митридата, которые явились выразить свой протест и ссылались на Дарданский мирный договор, Мурена заявил, что никакого договора он в глаза не видел, а потому его действия правомочны. Как помним, письменного договора действительно не было. А затем римляне продолжили заниматься грабежом и разбоем, и только тогда, когда их обоз ломился от награбленного добра, вернулись в Каппадокию, где и зазимовали. А Митридат, не желая вступать в вооруженный конфликт, срочно отправил послов в сенат и к Сулле с жалобами на легата, а также требуя его письменной ратификации. Но пока послы добирались до Рима, Мурена вновь развязал агрессию против Понта и, перейдя реку Галис, служившую границей, разграбил 400 царских деревень, нигде не встречая сопротивления. А Митридат по-прежнему ничего не предпринимал, ожидал себе возвращения послов из Рима да потихонечку стягивал войска к западной границе своих владений. Словно большая, обожравшаяся змея, армия Мурены, отягощенная огромной добычей, уползла за реку Галис, и расположилась на квартиры во Фригии и Галатии. Вот там-то легата и застали послы Митридата, которые вернулись из Рима.

Глава посольства Калидий перед собравшимся народом официально заявил, что сенат запрещает Мурене вести военные действия против Понта, хотя и не предъявил легату официального постановления. Почему сенат не соизволил оформить договор письменно, можно только догадываться, скорее всего, отцов отечества полностью устраивало существующее положение дел и возможность держать понтийского царя на коротком поводке. Личная встреча Калидия с Муреной тоже не дала ровным счетом ничего. Легат, совершенно уверенный в своей безнаказанности, останавливаться не собирался, его все сильнее манили слава и богатая добыча, а о судьбе Мания Аквилия он и не вспоминал, а, как оказалось, зря! Когда римские легионы в очередной раз выступили против Понта, то терпение Митридата лопнуло и, считая что Республика находится с ним в состоянии войны, он призвал к себе Гордия и, назначив его командующим войсками на западной границе, велел перейти Галис и атаковать римские территории. Для Мурены действия понтийцев были настолько неожиданными, что он растерялся и некоторое время пребывал в смятении, решая, как поступить: то ли идти и спасать те земли, которые громили войска Гордия, то ли продолжать движение в Понт. И пока он столь глубокомысленно размышлял, понтийские войска с огромным количеством трофеев и большим количеством пленных солдат и мирных жителей ушли за Галис, оставив позади себя дым и пепел, — как аукнулось, так и откликнулось! А когда Мурена решился, наконец, двигаться прежним маршрутом, то он обнаружил, что на другом берегу реки его поджидает армия Гордия, полностью готовая к бою. Это несколько охладило пыл воинственного римлянина, и он вновь принялся размышлять, а как бы ему переправиться с наименьшими потерями, и, пока мысль его витала в неведомых далях, ситуация вновь изменилась не в его пользу. Когда легат ранним утром мирно дремал в своем походном шатре, его разбудил грохот понтийских барабанов и рев боевых труб в неприятельском лагере, понимая, что явно произошло что-то очень важное, Мурена выскочил наружу. Кутаясь в свой плащ, он внимательно вглядывался в происходящее на противоположном берегу реки, вслушивался в торжествующие крики понтийских солдат и внезапно понял, что он напрасно потратил столько времени на свои тактические изыскания, а надо было просто атаковать с ходу и постараться опрокинуть противника. Теперь же это будет сделать гораздо сложнее, потому что к армии Гордия прибыл с подкреплениями сам Митридат!

* * *

Перед Муреной был выбор: либо оставить все как есть и вернуться домой без добычи, к которой он и его легионеры уже привыкли, а также оставить безнаказанным грабеж и разгром римских территорий, либо рискнуть и дать врагу сражение. Опасность поражения была велика, поскольку предстояло форсировать Галис, а противник занимал выгодную позицию, но зато в случае победы все эти риски оправдывались многократно. Ибо помимо трофеев, пленных, а также беспрепятственного рейда по понтийским землям, он получал и кое-что посущественнее — славу победителя Митридата, а это дорогого стоило. Сравняться в подвигах с самим Суллой, что может быть почетнее! И в итоге легат решился.

На что он надеялся? Прежде всего, на воинское мастерство своих легионеров, которые уже не первый год воевали в Азии и были знакомы со всеми вражескими уловками и тактическими приемами. В данный момент под его командованием были не союзные контингенты местных царей и не войска, которые были набраны в Анатолии; под его командованием было два полных римских легиона, которые представляли грозную силу, что и доказали на полях сражений в Элладе и Малой Азии. Именно поэтому легат рассчитывал на победу в предстоящей битве, именно поэтому он и дал приказ переходить Галис вброд. Ну а что же Митридат, как собирался действовать он? Судя по всему, царь решил дать бой от обороны, используя особенности местности и тактические навыки тех воинских контингентов, которыми он в данный момент располагал. В отличие от кампании в Элладе, он лично явился на поле боя и принял командование над войсками, взяв на себя всю ответственность за исход предстоящего сражения, выводы из прошлых ошибок Митридат сделал правильные. Римлян он не боялся и горел желанием сразиться с ними лицом к лицу, смыть с себя позор недавнего поражения Понта в войне, а всему миру доказать, что он, Митридат Евпатор, Новый Дионис — непобедим.

* * *

Царь Понта стоял на боевой колеснице в окружении телохранителей и внимательно наблюдал за тем, как римляне готовятся перейти Галис, по его приказу весь берег занимали легковооружейные бойцы, которые должны были нанести врагу потери во время переправы и ослабить его натиск. Густые шеренги лучников, пращников, метателей копий и дротиков стояли у самой воды и с нетерпением ожидали, когда римляне окажутся в зоне поражения. И как только легионы под звуки боевых труб пошли вперед, на них обрушился целый град метательных снарядов и настоящий ливень из стрел, упали первые убитые и раненые. Легионеры вошли в реку и, подняв над головой большие прямоугольные щиты, двинулись к противоположному берегу, одновременно борясь с течением. Понтийские лучники стреляли залпами, быстро посылая стрелы во врагов, камни и свинцовые ядра стучали по щитам и шлемам легионеров, многие из которых, сраженные меткими бросками и выстрелами, валились в воды Галиса, которые уже окрасились кровью. Видя, что, невзирая на потери, когорты упрямо идут вперед и вскоре выйдут на берег, Митридат двинул против них фалангу «медных щитов», понтийские ветераны промаршировали мимо своего царя и, выйдя на позиции, уверенным, тысячи раз отработанным на тренировках движением, взяли пики наперевес. Лучники и легковооруженные сосредоточились на флангах, а тяжелая панцирная конница, которая должна была нанести решающий удар, медленно скапливалась за левым крылом.

Когорты уже перешли реку и стали разворачиваться в боевые порядки, когда в атаку пошла фаланга, длинными пиками сариссофоры сталкивали легионеров обратно в реку, кололи в не защищенные доспехами части тела, страшными ударами пронзали римлян насквозь и валили на землю. Напрасно центурионы гнали своих подчиненных вперед, тщетно легионеры метали пилумы в своих врагов и, отражая сариссы щитами и мечами, пытались вступить с врагом в рукопашную, понтийский строй прорвать не удалось, халкасписты отразили все атаки врага. Но Мурена не собирался отступать, он гнал новые когорты через реку, и на середине реки столкнулись два потока: те, которые отступали, и те, которые шли в наступление. В давке и сумятице римские шеренги смешались окончательно, и когда наступавшие легионеры вышли, наконец, на берег, то боевые порядки у них отсутствовали полностью. Мало того, с правого фланга их атаковали понтийские легковооруженные и, пользуясь тем, что с этой стороны римляне не были прикрыты щитами, нанесли им тяжелые потери, забросав дротиками и камнями. А затем по сигналу трубы понтийская фаланга отступила, и вся огромная масса римских войск вывалилась на берег — мокрые, израненные, усталые, они начали формировать боевой строй, но не успели: грохот барабанов и тысяч копыт возвестил о том, что в атаку пошла тяжелая кавалерия Митридата. Шли в атаку закованные в доспехи армянские и каппадокийские всадники, ярко блестели на солнце пластинчатые панцири скифских и сарматских аристократов, порывы ветра трепали хвосты у драконов, которые гордо реяли над отрядами степняков. Бронированный клин царской конницы вломился в римские ряды и окончательно смешал их шеренги, — длинными пиками сарматы просто прокалывали легионеров вместе с панцирями, а скифы, армяне и каппадокийцы били их палицами, боевыми топорами, разили копьями. Фронт когорт рухнул, и легионеры обратились в бегство, швыряя на землю ставшие бесполезными большие щиты, они бросались в Галис и устремлялись к западному берегу, преследуемые победоносным врагом.

По приказу царя побежали в атаку, потрясая короткими мечами, секирами и булавами, отряды горцев и, настигнув легионеров в реке, они начали их жестокое избиение, воды Галиса стали кровавого цвета и десятки римских тел медленно поплыли вниз по течению. Видя разгром своих войск, Мурена попытался остановить беглецов, но все было тщетно, его команд никто не слушал, и тогда легат, приметив довольно крутой холм, поскакал туда, велел поставить знамена и звуками труб собирать беглецов. И действительно, часть легионеров устремилась к своему командующему и начала строиться для боя, но накатившая волна горцев смела их с холма и погнала вниз по склону. Видя, что все пропало, Мурена хлестнул коня и обратился в бегство, и вовремя, потому что в это время Митридат послал преследовать беглецов легкую скифскую и сарматскую кавалерию. С боевым кличем мчались степные наездники по равнине, поражая бегущих римлян стрелами, дротиками и короткими копьями, а за ними с победными криками бежали горцы и легковооруженные понтийцы. Армия Мурены потерпела сокрушительное поражение.

* * *

Победа Митридата вызвала в Малой Азии огромный общественный резонанс, ведь были разбиты не союзные контингенты, и не войска, набранные из азиатских союзников Рима, а непобедимые легионы. «Молва об этой победе, столь блестящей, столь решительной с самого начала, быстро распространилась и привлекла многих на сторону Митридата» (Аппиан). Сражение между армией Понта и войсками Республики было жестоким, кровопролитным и упорным, оно продемонстрировало полное превосходство понтийского оружия над римским, а также торжество Митридата над Муреной как полководца. «Около реки произошел сильный бой. Одержав победу, Митридат перешел реку, оказавшись и во всем остальном сильнее Мурены » (Аппиан). Легкая понтийская конница, которая состояла преимущественно из скифов и сарматов, висела на хвосте у беглецов, и Мурена, не видя другого выхода, метнулся в горные районы страны: «Он, понеся большие потери, бежал по горным местам во Фригию, по непроезжей дороге, под стрелами врагов, с большими трудностями » (Аппиан). Этой войне Митридата с римлянами несколько строк посвятил и Мемнон: «В первых стычках войска царя побеждали. Затем успех в битвах стал почти равным, и, наконец, воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв». Во-первых, здесь можно обратить внимание на то, что у Аппиана все расписано гораздо подробнее, практически по годам и со множеством мельчайших подробностей, что говорит о том, что автор очень хорошо знал то, о чем рассказывал. Во-вторых, намека на какой-либо малейший успех со стороны римлян нет ни у того, ни у другого историка, а это тоже о многом говорит, поскольку сыновьям волчицы очень любят приписывать победы, которых они не совершали. И наконец, фразу о том, что «воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв », на мой взгляд, понимать стоит так, что Мурена, возможно, и рад был бы продолжить боевые действия, но уже не имел для этого ни сил, ни средств, а вот Митридат воевать больше пока не собирался. Отразив вражескую агрессию, он не хотел раздувать новый большой конфликт, к которому был еще не готов, а потому не стал вторгаться на территорию римской провинции Азии.

И в Риме этот жест Сулла оценил по достоинству, посчитав недопустимым, что ведется война с человеком, с которым он лично заключил договор о мире, да и ввязываться в большую войну на Востоке диктатор не считал своевременным — в самой Италии хватало проблем. И потому в Малую Азию был направлен его представитель Авл Габиний, который устроил Мурене жестокую выволочку и передал строгий приказ диктатора не воевать с Митридатом. Заодно Габиний имел поручение урегулировать отношения между Ариобарзаном и понтийским царем, который вопреки всем договоренностям продолжал удерживать за собой ряд каппадокийских территорий. Но Евпатор вновь блеснул своим дипломатическим гением и повел дело так, что сосватал за Ариобарзана свою четырехлетнюю дочь и на этом основании не только оставил за собой все спорные территории, но и прикарманил новые. Урегулирование конфликта отпраздновали шумными празднествами и пирами, вино лилось рекой, и понтийский царь веселился от души: «угощал всех и назначал всем денежные награды за лучшие тосты, угощения, шутки и песни, как он это обыкновенно делал» (Аппиан). А что ему было не веселиться — враг разгромлен наголову и не сможет теперь тревожить границы его царства, а главное, это он, Митридат, одержал победу над легатом Муреной, который в прошлой войне был правой рукой Суллы и его верным товарищем по оружию. Ариобарзан тоже был весел, хоть часть земель он и потерял, зато, породнившись с грозным соседом, каппадокийский царь хоть на какое-то время обретал спокойствие и мог отдохнуть от бед и тревог. И только римский посланник Авл Габиний был мрачен, ничего не ел и не пил, возможно, увидев все на месте и поближе познакомившись с Митридатом, он осознал, что все это не конец, а только начало страшных и грозных событий, которые не за горами. Наблюдая за понтийским царем, он понимал, что рано или поздно он снова бросит вызов его родной стране и что это будет грозить Республике новыми неисчислимыми бедами. Так закончилась вторая война Митридата с Римом.

* * *

А сразу после своей великой победы, когда его победоносные войска очистили от солдат Мурены Каппадокию, Митридат решил принести благодарственную жертву Зевсу-Воителю. Причем сделать это по обычаю своих предков Ахеменидов, великих персидских царей, по ритуалу, который происходил в древней столице Кира Великого — Пасаргадах. Этим Митридат как бы подчеркивал то, что отныне он не просто эллинистический просвещенный монарх, Новый Дионис, а грозный властелин Азии, наследник могучих персидских царей-воителей, создавших мировую империю, это и имел в виду Аппиан, когда отмечал, что «Митридат совершал это жертвоприношение по отеческому обычаю». Взяв в руки охапку дров, победоносный царь первым поднялся по склону высокой горы на вершину и сложил свою ношу в основание костра. За ним тянулись длинной вереницей его храбрые воины, которые мужеством своим превзошли непобедимые легионы и одержали победу в яростной битве — каждый из них нес с собой дерево для жертвенного костра, и рукотворная деревянная гора становилась все выше и выше. А внизу, на равнине, для победителей готовилось жертвенное угощение из хлеба и приправ, которым Митридат, по персидским обычаям, должен был угостить своих солдат. Когда гора из дерева достигла гигантских размеров, на самую ее вершину возложили мед, масло, молоко и вино, а царь, потомок великих Ахеменидов, приняв из рук слуги зажженный факел, замер на краю обрыва, наслаждаясь торжественностью момента. Стоявшим на равнине войскам была ясно видна исполинская фигура Митридата, которая четко выделялась на фоне темнеющего вечернего неба, он сделал несколько шагов вперед и поднес огонь к жертвенному костру. Пока царь-победитель спускался с вершины, костер разгорался все сильней и сильней, огонь охватывал все больше и больше деревьев, а над равниной, словно рокот прибоя катился боевой клич армии Понта, которая приветствовала своего героя. Наконец огонь охватил всю деревянную пирамиду целиком, и гигантское пламя вырвалось наружу, взметнувшись к черному, усеянному звездами небу, казалось, вся Анатолия видит этот символ победы Митридата над ненавистным Римом. Огромный огненный столб, устремленный в черные небеса, вселял надежду в сердца десятков тысяч людей, угнетенных и раздавленных чужой злобной волей, он дарил им надежду на грядущее освобождение. А для римлян, это гигантское пламя, метавшееся в ночи, было грозным предупреждением — Митридат жив, Митридат непобедим и рано или поздно, но он заставит сыновей волчицы ответить за все содеянное ими зло.

«Этот горящий костер, вследствие своей величины, виден плывущим издали на расстоянии тысячи стадий, и говорят, что приблизиться сюда в течение многих дней невозможно: так раскален воздух» (Аппиан).

Митридат снова готовится к войне…

Получив оплеуху от Митридата в виде разгрома Мурены, отцы-сенаторы задумались, а как же им поступить, чтобы сохранить лицо государства? Ничего лучше не придумали, как сделать вид, что ничего не произошло, — словно никогда не были разгромлены на берегах Галиса в Анатолии два римских легиона. Очевидно, понтийский царь только посмеялся, узнав о выдумке сенаторов, но долго смеяться у него тоже времени не было — дел накопилось невпроворот. И главным из этих дел было наведение порядка на Боспоре Киммерийском, заняться делами Северного Причерноморья раньше Митридат просто не мог, поскольку был вынужден сражаться с Муреной. Царь лично возглавил эту экспедицию и, быстро подчинив Боспор, назначил правителем своего сына Махара, надеясь, что тот серьезно займется укреплением позиций Понта в регионе. После этого Евпатор направил войска против своих соседей на границах Колхиды — воинственного племени ахейцев, и несколько месяцев вел против них боевые действия. Однако время для похода было выбрано неудачно, стояла очень холодная зима, и войска несли большие потери как от обморожения, так и от постоянных засад, которые устраивал хорошо приспособленный к местным условиям противник. Видя, что толку от этого немного, а его воинские силы, потеряв две трети личного состава, уже недостаточно велики, царь счел за лучшее вернуться в Понт.

А оттуда он спешно направил посольство в Рим, надеясь все же подписать этот злосчастный Дарданский договор, чтобы в дальнейшем не возникало инцидентов, подобных тому, который организовал Мурена. Но словно какое-то заклятие лежало на этом мирном соглашении, поскольку едва уполномоченные Митридата прибыли в Рим, как с удивлением обнаружили, что там уже околачивается посольство из Каппадокии — Ариобарзан отправил их с кляузой на своего будущего тестя, жалуясь, что большую часть его страны занимают понтийские гарнизоны. Аппиан пишет, что неизвестно, сделал ли это Ариобарзан «по собственному ли почину или по чьим-либо настояниям », но мне кажется, что, если исходить из свойств характера правителя Каппадокии, вряд ли он додумался до этого сам. Но как бы там ни было, а вместо утверждения договора, понтийские послы отправились назад, неся своему царю грозную волю сената и лично Суллы — Каппадокию отдать законному царю! Митридат мог только руками развести, посылал посольство по одному поводу, а они опять привезли не тот ответ, который ему нужен. А что касается вывода понтийских гарнизонов, то царь даже не огорчился, сколько раз он занимал и оставлял эту страну, что разом больше или разом меньше — уже не имело для него значения, — надо будет — понтийцы вернутся опять. Митридат настолько хорошо изучил Ариобарзана, что прекрасно понимал — как только его фаланги снова вступят в Каппадокию, то последний тут же убежит подальше от района боевых действий. А раз царя в стране нет, то и организованного сопротивления не будет — и эта страна, как спелое яблоко, снова упадет в руки понтийского владыки.

Но его по-прежнему тревожило то, что Дарданский договор не ратифицирован сенатом, а потому Митридат направляет в Рим новое посольство. Однако в том, что касалось этого дела, царь ходил словно по заколдованному кругу, и когда его уполномоченные в очередной раз объявились на берегах Тибра, то узнали, что Сулла приказал долго жить. Смерть всемогущего диктатора вызвала в столице неразбериху и суматоху, и то ли по злому умыслу, то ли из-за безответственности и от недалекого ума, но преторы отказали послам Митридата в аудиенции у сената. Потолкавшись по Риму и ничего не добившись, понтийские уполномоченные сели на корабли и отправились домой; о том, что они скажут своему царю и как он их встретит, им не хотелось даже думать. Но, судя по всему, Евпатор философски отнесся к очередной неудаче с ратификацией, и просто-напросто плюнул на это дело, все равно война с Римом неизбежна. А чтобы как-то досадить отцам отечества, а заодно и поставить на место Ариобарзана, очевидно уверовавшего в собственную безнаказанность, поскольку за ним стоял Рим, Митридат подбил своего зятя, Тиграна Великого, напасть на Каппадокию как бы по собственной инициативе. Понтийский царь и раньше использовал своего армянского родственника для оказания давления на правителей этой страны, а потому от сената не укрылось, кто же идейный вдохновитель очередного конфликта в регионе. Но официально придраться к Евпатору повода не было, а с Тиграном связываться не хотели — в итоге последний, по сообщению Аппиана, одних только пленных вывел 30 000 человек. Каковы были условия соглашения между Митридатом и Тиграном — мы не знаем, так же как и то, что в итоге, кроме морального удовлетворения, получил Евпатор, а вот армянский царь пленными каппадокийцами заселил целый регион. Ариобарзан снова сник, а Митридат обратил взгляд на Запад — там разворачивались события, достойные самого пристального внимания.

Квинт Серторий являлся одной из наиболее замечательных фигур римской истории — блестящий знаток права, талантливый оратор, он был и великим полководцем. Плутарх сравнивал его с тремя другими великими полководцами прошлого — Ганнибалом, Антигоном Одноглазым и Филиппом II Македонским. «Ни одному из них он не уступал умом, но всех их превзошел своими несчастьями, ибо судьба была к нему более суровой, чем откровенные враги. Он сравнялся военным опытом с Метеллом, отвагой — с Помпеем, удачей — с Суллой; его отряды соперничали с римским войском — а был он всего лишь беглецом, нашедшим приют у варваров и ставшим их предводителем» . Когда Сулла захватил власть в Риме, то Серторий со своими сторонниками ушел в Испанию и на протяжении 8 лет безраздельно там властвовал, громя легионы, которые посылал против него сенат. Лучшие полководцы Республики — Метелл Нумидийский и Помпей Великий ничего не могли с ним поделать, и Серторий продолжал удерживать за собой громадные территории, он даже создал из своих сторонников подобие сената и обсуждал с ними государственные дела. Вот с этим человеком и решил Митридат заключить союз и отправил посольство на далекий Пиринейский полуостров.

К этому времени в окружении Евпатора появилось достаточно много римских перебежчиков, они-то и надоумили Митридата попробовать договориться с правителем Испании. Аппиан называет их имена — Магий и Фанний Люции, которые и отправились с посольством к Серторию, везя ему предложения понтийского царя о военном союзе. В целом посольство прошло успешно, союз был заключен, только вот о конкретных его результатах сведения источников расходятся, если по поводу того, что получил римлянин все ясно (три тысячи талантов и сорок кораблей), то относительно Митридата все не так просто. И Плутарх, и Аппиан едины в том, что правитель Испании отправил в Понт военного советника (у Аппиана он назван Марком Варием, у Плутарха — Марком Марием), а вот в том, что касается территориальных приобретений… По Аппиану, Митридат получал Азию, Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию и Галатию, а по Плутарху, — только Каппадокию и Вифинию. Скорее всего, Евпатор получал все указанные у Аппиана земли, за исключением Азии, поскольку она являлась римской провинцией, а Серторий был не тот человек, чтобы транжирить достояние Республики и разбазаривать казенные земли. С другой стороны, координировать действия Сертория в далекой Испании и Митридата в Малой Азии не представлялось возможным, и потому могло показаться, что союз между ними носит символический характер и не более. Но это только так кажется, поскольку Митридат выгоду из него извлек, — во-первых, каждый легион, который сражался против Квинта Сертория в Испании не мог быть послан в Анатолию, а это уже было хорошо. И во-вторых, в рядах армии Понта появились римские военные советники — профессиональные военные, которые начали вооружать и обучать отборные подразделения пехоты на основе римской военной школы. Именно эти пехотинцы и будут составлять костяк всех армий Митридата, и именно они пройдут с ним всю войну до конца.

У Плутарха есть очень интересный момент, который проливает свет на взаимоотношения Митридата и его главного военного советника — Марка Мария. «Тот помог Митридату взять некоторые города Азии, и, когда Марий въезжал туда, окруженный прислужниками, несшими связки розог и секиры, Митридат уступал ему первенство и следовал за ним, добровольно принимая облик подчиненного. А Марий одним городам даровал вольности, другие освободил именем Сертория от уплаты налогов, так что Азия, которая перед этим вновь испытала притеснения сборщиков податей равно как и алчность и высокомерие размещенных в ней воинов, жила теперь новыми надеждами и жаждала предполагаемой перемены власти». Таким образом, видно, что предполагалось освободить и римскую провинцию войсками Митридата, но вот власть в ней должна была перейти к сторонникам Квинта Сертория — царь Понта затеял большую дипломатическую игру, ставкой в которой было его безраздельное господство в Центральной и Восточной Анатолии.

* * *

Но помимо дел внешнеполитических, Митридат активно занимался и делами внутренними, и самым главным из них было реформирование армии, с учетом боевого опыта Первой и Второй войн с Римом. Описание этой реформы есть у Плутарха, а потому есть смысл его процитировать: «Поначалу, когда Митридат двинул на римлян свое войско, изнутри прогнившее, хотя на первый взгляд блистательное и горделивое, он был, словно шар латаны-софисты, хвастлив и надменен, но затем с позором пал. Однако неудача прибавила ему ума. Задумав начать войну во второй раз, он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу. Мечи он велел ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты и коней подбирал таких, что хоть и не нарядно разубраны, зато хорошо выучены. Пехоты он набрал сто двадцать тысяч и снарядил ее наподобие римской; всадников было шестнадцать тысяч, не считая серпоносных колесниц. К этому он прибавил еще корабли, на сей раз без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными снарядами и деньгами». Обратим внимание на начало цитаты, ученый грек из Херонеи повторяет ошибку большинства римских историков-патриотов и напрочь отказывает народам Востока в таких качествах, как воинская доблесть и ратное мастерство. Для них Восток — сосредоточение неги и порока, все мужчины там изнежены и предпочитают предаваться излишествам и наслаждениям вместо воинских подвигов. Но так ли это? Ведь именно эти люди, которые по римским понятиям были абсолютно неспособны проявить себя на поле боя, остановили крутых парней с берегов Тибра, дав сокрушительный отпор этим грабителям народов. В июне 53 г. до н. э. 10 00 парфянских лучников и 1000 закованных в доспехи всадников-катафрактариев вдребезги разнесли сорокатысячную римскую армию, которой командовал небезызвестный Марк Лициний Красс, победитель Спартака. Марк Антоний, прекрасный полководец, в 36 г. до н. э., используя ресурсы Египта, подготовил новый грандиозный поход против парфян и снова повел римские легионы на Восток — в итоге ему с трудом удалось избежать разгрома и вывести лишь половину армии. Но это во времена Республики, может, во времена империи что-то изменилось? Борьба между двумя сверхдержавами Древнего мира с переменным успехом шла много лет, то наступали римляне, то переходили в атаку парфяне, но в 224 г. н. э. после свержения парфянской династии Аршакидов к власти приходят персидские Сасаниды, сменилась вывеска, но не поменялась суть. В 260 г. н. э. римский император Валериан, разгромленный и взятый в плен у Эдессы, грохнулся на четвереньки перед персидским царем Шапуром, и тот, поставив на спину повелителю Рима свой сапог, залез на коня. В дальнейшем он постоянно использовал своего пленника в этих целях, а когда тот ему надоел, велел содрать с него кожу, набить соломой и навозом, а затем выставить в древней персидской столице Сузах на всеобщее обозрение. Поэтому повторять досужие байки поборников римских ценностей о полной небоеспособности народов Востока, мне представляется неуместным, просто там была другая военная организация и другие методы ведения боевых действий.

Вряд ли Митридат всю свою пехоту перевооружил и обучил по римскому образцу, все же у него было не так много римских профессиональных командиров, да и как точно подметил Г. Дельбрюк: «Нельзя отбросить сразу в большом налаженном войске все старые привычки, взгляды и военные традиции, заменив их без всякой постепенности новыми». Поэтому процесс реформирования шел, но не так быстро и не так легко, как хотелось бы Митридату. В том, что война с Римом неизбежна и будет решающей, царь не сомневался, потому и готовился к грядущим боям особенно тщательно. Аппиан приводит список тех грандиозных приготовлений, которые проводил понтийский царь в преддверии надвигающейся войны: «Остаток лета и целую зиму он заготовлял лес, строил корабли и готовил оружие и собрал в разных местах побережья до 2 000 000 медимнов хлеба. В качестве союзников к нему присоединились, кроме прежних войск, халибы, армяне, скифы, тавры, ахейцы, гениохи, левкосуры и те, которые живут на землях так называемых амазонок около реки Термодонта». Царские уполномоченные и агенты рыскали не только по Азии, они появились и в Европе, склоняя на сторону Митридата племена и народы, которые испытывали недовольство римской гегемонией и ждали только удобного повода, чтобы начать борьбу с ней. К союзу против общего врага были привлечены некоторые из фракийских племен, а также грозное и свирепое племя бастарнов, которые славились как великолепные воины: «все до одного наемники, люди, не умеющие ни пахать землю, ни плавать по морю, ни пасти скот, опытные в одном лишь деле и одном искусстве — сражаться и побеждать врага» (Плутарх). Наемников вербовали везде, благо казна Евпатора ломилась от золота, да и от желающих служить под понтийскими знаменами отбою не было. В отличие от Плутарха, который численность армии царя определяет в 12 000 пехоты и 16 000 всадников, данные Аппиана не слишком от него отличаются, те же 16 000 кавалеристов при 140 000 пехотинцев, правда, делая небольшую сноску о том, что за главной армией следовала «большая толпа проводников, носильщиков и купцов ». Как видим, цифры практически совпадают, и у нас нет никаких оснований отвергать их достоверность.

Даже пираты были союзниками Евпатора, поскольку царь в предстоящей войне на море собирался использовать их флотилии, не в открытом бою против Рима, а для того, чтобы нарушить италийскую торговлю и по возможности подорвать экономику врага. И это ему удалось блестяще: «В то время, как римский народ разрывался между битвами в разных землях, киликийцы обрушились на моря и заперли их войной, как бурей, ослабив торговлю, нарушив соглашения между народами» (Флор). Прологом будущей войны стал поход римлян на Крит, куда пропретор Марк Антоний отправился искоренять пиратство и, как водится, «был так уверен в победе, что вез на кораблях больше оков для пленных, чем оружия » (Флор). Итог такой самоуверенности был вполне предсказуем, римский флот был разгромлен наголову, а сам командующий угодил в плен к пиратам, где и скончался, закованным в цепи. А перед самым началом боевых действий Митридат приобрел еще одного неожиданного союзника, на его сторону встал один из самых крупных эллинских городов Причерноморья — Гераклея.

Самое интересное, что в этом опять-таки были виноваты сами римляне, и никто другой; жадность никого не доводила до добра, а для римлян она стала просто проклятием. «В город пришли откупщики и против обычая политии стали требовать денег, чем повергли граждан в уныние, так как те сочли, что это — начало рабства » (Мемнон). Гераклея — город союзный и хищному племени публиканов там было делать абсолютно нечего, но, тем не менее, они там появились, невзирая ни на какие договоры и соглашения. Но ситуация в регионе была уже другой, и граждане Геракл ей это чувствовали, вот-вот должна была разразиться война между Римом и Митридатом, и они понимали, что остаться в стороне не получится, придется выбирать, с кем и против кого? В принципе, Митридат им плохого ничего не сделал, а вот римляне… Они своими глазами увидели, что им несет господство западных союзников, а потому очень быстро определились, чью сторону держать. А что касается откупщиков, то храбрейшие жители города собрались вместе и перебили всю эту алчную свору римских псов, «так что об их гибели никто не узнал» (Мемнон). Но пришедшая из Вифинии весть в полном смысле поразила Митридата — его враг, царь Никомед IV Филопатр умер, а все свое царство завещал римскому народу, история с Пергамом повторялась. Превращение Вифинии в римскую провинцию представляло серьезную опасность для Понта; во-первых, значительно увеличивалась собственно римская территория в Азии, а во-вторых, в этом случае римляне устанавливали контроль над проливами, а это било по торговым интересам понтийских приморских городов. Но, самое главное, это уже не имело ровным счетом никакого значения — маховик войны был уже давно запущен, и ничто не могло его остановить.

Ну а что же Рим, неужели отцы отечества опять пребывали в блаженном неведении по поводу того, что творилось в Малой Азии и не предпринимали никаких действий? Предпринимали и еще какие, и сейчас мы этот вопрос рассмотрим более подробно.

* * *

А все дело в том, что римляне подготовили в Понте государственный переворот и совершить его должен был ни кто иной, как Дорилай-младший, племянник Дорилая Тактика и молочный брат Митридата. Страбон несколько раз подчеркивает этот момент: «хотя этот Дорилай получил от Митридата Евпатора высшие почести и даже жреческую должность в Команах, но был уличен в попытке склонить царство к восстанию на сторону римлян». В другом месте ученый отмечает: «пока счастье благоприятствовало Дорилаю, были вместе с ним счастливы и его родные; однако после его падения (ибо его изобличили в попытке склонить царство к восстанию и переходу на сторону римлян с тем , что он будет поставлен во главе государства) вместе с ним погибло также и их влияние, и они впали в ничтожество». Вот так, не больше и не меньше — римские агенты проникли в ближайшее окружение царя и достигли в достижении своих целей значительных успехов, ведь именно Дорилаю, в силу сложившихся обстоятельств, Митридат доверял как никому другому. «Царь Митридат, уже будучи взрослым мужчиной, до того был привязан к Дорилаю в силу совместного с ним воспитания , что не только оказывал ему величайшие почести , но окружил заботой его родственников » (Страбон). В очередной раз Евпатор столкнулся с изменой близких ему людей, но эта измена будет далеко не последней, предательство и подлость близких будут преследовать царя до самой смерти. Но самое удивительное, он не казнил Дорилая и всех его родственников, как это сделал бы кровожадный восточный деспот, каким и пытаются представить Митридата — он просто наложил на него опалу: «После падения Дорилая его семья находилась в опале вместе с ним» (Страбон). А что касается римлян, то у них был действительно реальный шанс решить все свои проблемы одним махом: есть Митридат — есть проблема, нет Митридата — нет проблемы. Но, к счастью, не получилось, и теперь им предстояло встретиться с понтийским царем на поле боя, и как там повернется дело, было известно одним только олимпийским богам.

Но римляне хоть и привыкли полагаться на помощь небожителей, все же прекрасно понимали, что если ради достижения цели усиленно не трудиться, то никакие боги тебе не помогут. А потому спешно начали готовиться к войне, которую и поручили вести консулу и правителю Киликии Луцию Лицинию Лукуллу, бывшему командующему флотом у Суллы в Первую войну с Митридатом. Одновременно товарищ Лукулла по должности консула, Марк Аврелий Котта, был послан с кораблями для охраны Пропонтиды и обороны Вифинии, только что образованной римской провинции. Прибыв в провинцию Азия, с набранным в Италии легионом, Луций Лициний принял под свою руку все находившиеся там войска, о которых Плутарх оставил очень интересное наблюдение. «Все войско было давно испорчено привычкой к роскоши и жаждой наживы, а особенно этим отличались так называемые фимбрианцы, которых совсем невозможно было держать в руках: сказывалась привычка к безначалию!». Да-да, те самые легионы Флакка, которые затем служили Фимбрии, а после под командованием Мурены были разгромлены на Галисе, — за это время их пополнили и доукомплектовали личным составом, но костяк сохранился, и командующего могли с ними возникнуть определенные трудности. Но Лукулл железной рукой навел порядок в войсках и призвал разгильдяев к дисциплине, возможно, именно с этого времени легионеры тихо возненавидели своего полководца, и в дальнейшем это сыграет свою негативную роль. Ну а пока Лукулл стал лагерем у реки Сангарий, имея под командованием 30 000 пехоты и 2500 кавалерии.

* * *

Весной 73 г. до н. э., проведя маневры своего флота и совершив торжественное жертвоприношение, Митридат прибыл к войскам, которые были расквартированы в Пафлагонии под командованием стратегов Таксила и Гермократа. Там царь выделил отдельный корпус и, назначив его командующим Диофанта, сына Митара, отправил его в очередной раз подчинять Каппадокию и занимать города Ариобарзана. С одной стороны, царь снова присоединял к своим владениям Каппадокию, с другой — обеспечивал себе тыл, на случай, если римляне попытаются совершить рейд из Киликии в Понт Корпус стратега Эвмаха тоже должен был действовать в отрыве от главных сил и самостоятельно решать поставленную перед ним задачу — занять города Фригии и подчинить Писидию, а также по возможности нейтрализовать действия галатов и создать угрозу Киликии. Сам царь, встав во главе главной армии, выступил в Вифинию, имея цель, быстро овладеть этой новой римской провинцией, а затем вновь начать освобождение городов Эгейского побережья. Последний великий поход Митридата против Рима начался.

Глава VI. Гигантомахия (Битва гигантов) (73–71 гг. до н. э.).

Наступление.

Все повторялось, снова Митридат вел армию на Запад, и снова тысячи жителей Анатолии с нетерпением ждали своего Освободителя: «всю Малую Азию охватил приступ прежнего недуга, ибо то, что она терпела от римских ростовщиков и сборщиков податей, переносить было невозможно » (Аппиан). Как и во время Первой войны, царь вел войска в Вифинию, маршрут он знал досконально, и рассчитывал на теплый прием населения, для которого оказаться под римским владычеством было хуже смерти. Совсем другие настроения царили у римлян, назначенный правителем новой провинции Марк Аврелий Котта был человеком в военном деле откровенно слабым, но как большинство римлян был очень амбициозен, а лавры победителя Митридата будоражили его воображение. А потому Котта решился на отчаянный поступок, который не иначе как глупостью не назовешь. Не желая делиться с Лукуллом славой триумфа над врагом, он решил дать бой понтийцам, судя по всему, он тоже пребывал в убеждении о невысоких боевых качествах народов Востока. Но пока римлянин стягивал отовсюду отряды и готовил к предстоящему сражению войска, Халкидон, где находилась ставка Котты, наполнился римскими беженцами, которые спасались от наступающей армии Понта. Проконсул решил действовать, но поскольку и сам осознавал свою некомпетентность в стратегии и тактике, то ведение боевых операций получил командующему флотом Рутилию Нудону. Даже в этом назначении проявилась его бестолковость: зачем флотского командира посылать воевать на суше? У римлян изначально все пошло наперекосяк, но они этого словно не замечали, а с воодушевлением готовились дать отпор страшному врагу.

Сначала Нудон, заняв римскими отрядами укрепленные пункты на равнине, пытался задержать вражеское наступление, но катившаяся понтийская лавина просто выметала их оттуда, и он вынужден был стянуть все имеющиеся у него войска на дальние подступы к Халкидону и попытаться там остановить врага. А между тем осложнилась обстановка и на море, к Халкидону подходил понтийский флот и присутствие командующего требовалось там. Но войска противников уже вступили в боевое соприкосновение на суше, легковооруженные бойцы с обеих сторон забрасывали друг друга метательными снарядами, а скифская конница Митридата уже кружилась вокруг римских когорт, поражая стрелами тех, кто не успел укрыться за большими щитами. По клубам пыли, которые поднялись над равниной, Нудон определил, что приближаются главные силы Митридата, и решил остаться с войсками на суше. На свой корабль он уже не мог попасть, поскольку бой на море уже вот-вот готов был начаться. А понтийцы подходили все ближе и ближе, уже можно было разглядеть изображения на щитах воинов в их передних рядах, а также знамена, которые развевал налетевший с моря ветер. Царь ехал на боевой колеснице во главе своих войск, увидев вдали готовые к бою римские когорты, он распорядился послать против них бастарнов, поскольку знал, каким свирепым и всесокрушающим бывает их первый натиск. Под грохот барабанов варвары начали выдвигаться вперед — все как на подбор рослые, в кольчугах и бронзовых фракийских шлемах, многие были без щитов, поскольку несли на плече громадные двуручные фальксы — остро отточенные серповидные мечи, которыми с одного удара можно было развалить человека пополам. Боевые рога бастарнов трубили атаку, и волна воинов Митридата покатилась на римский строй, подняв сверкающие на солнце фальксы, варвары с боевым кличем бежали на врага, невзирая на римские копья, которыми легионеры забрасывали атакующих. Врубившись с разбега во вражеские шеренги, бастарны начали кромсать своими страшными двуручными серпами легионеров, с одного удара отсекая руки, ноги, головы, разваливая людей пополам и разбивая тяжелые прямоугольные щиты. Какое-то время когорты держали строй, но затем дрогнули, заколебались и, сломав фронт, обратились в бегство, стремясь укрыться за стенами Халкидона от преследующих их бастарнов. Бросая оружие и снаряжение, легионеры со всех ног бежали к городским воротам, а варвары, легкие на ногу, быстро их настигали и рубили на бегу; видя разгром римской пехоты, скифские всадники Митридата погнали коней и, двигаясь вдоль охваченных паникой толп, поражали беглецов стрелами. Городские ворота были распахнуты настежь, и разгромленные войска вливались в них сплошным потоком; стоявший на стене Котта сорвал голос, тщетно требуя от них остановиться и построиться в боевые порядки. Однако сам проход в город оказался достаточно узок и не мог пропустить всех желающих сразу, образовалась страшная давка, в которой многих затоптали насмерть, и тут снова появились скифы! Сидя на конях, они подъезжали совсем близко к обезумевшей толпе и били на выбор обезумевших от страха легионеров, ни один выстрел не пропал даром, ни одна стрела не миновала цели. А уже приближались бастарны, которые гнали перед собой новые толпы беглецов, и Котта, запаниковав, велел закрывать створки, внизу поднялся такой вой, что даже скифы, удивленные, перестали стрелять. Нудон, который чудом уцелел в этой давке, но в город попасть не сумел, отчаянно кричал и махал руками до тех пор, пока ему со стены не скинули веревку и, обдирая руки в кровь, командующий флотом быстро полез наверх. Так же подняли на стены и некоторых других командиров, а остальным не повезло — тщетно они тянули руки к тем, что находились на городских укреплениях, подоспевшие бастарны и скифы перебили всех!

И на море судьба отвернулась от сыновей волчицы, четыре их корабля ярко горели и клубы черного дыма поднимались в небесную синь, а остальные суда спешно ушли в гавань и скрылись за заграждениями из медных цепей, которые натянули, чтобы остановить победоносный понтийский флот. Но навархи Митридата повели свои корабли в атаку на гавань и, прорвав заграждения, ворвались в гавань Халкидона. Понтийцы захватили 60 кораблей и пленили их экипажи, а сами суда взяли на буксир и потянули в открытое море; апофеозом дня стал прорыв бастарнов в городскую гавань и страшная резня, которую они учинили над находившимися там римскими моряками. И Котта, и Нудон все это видели со стен, но и пальцем не пошевелили, чтобы помочь своим соотечественникам, настолько был силен охвативший их страх, а потому бастарны свирепствовали до самой ночи, только она положила предел кровавой бойне.

* * *

Это был сокрушительный разгром, который произвел впечатление не только на население Малой Азии, но и на самих римлян, что очень кратко и емко прокомментировал Мемнон: «Так Митридатова удача поработила дух всех». Первые, кто горячо откликнулся на него, были легионеры Лукулла, открыто заявившие, что надо «бросить Котту на произвол судьбы, идти вперед и захватить Митридатовы владения, пока они лишены защитников. Такие речи вели главным образом солдаты, досадовавшие, что Котта своим безрассудством не только навлек злую погибель на себя и своих подначальных, но и для них становится помехой как раз тогда, когда они могли бы выиграть войну без единой битвы» (Плутарх). И доля правды в их словах была, потому что разгромленный Котта теперь был наглухо заблокирован в Халкидоне и помощь мог ждать только от Лукулла, других римских войск в Анатолии просто не было. А понтийские отряды рвались на Запад, они уже заняли большой город Лампсак, и возникла опасность их вторжения в римскую провинцию Азия, пожар войны растекался по Анатолии, и у римлян были все основания опасаться, что в ближайшее время он потушен не будет.

Что же касается самого сражения, то римляне понесли в нем страшные потери, причем в целом данные источников более-менее согласуются между собой. И Аппиан, и Плутарх называют примерно одинаковые цифры, а вот данные Мемнона стоят несколько особняком, исходя из его сообщения потери римлян на суше составили 5400 человек (у Плутарха 4000, а у Аппиана около 3000). Но дело даже не в этом, а в том, что он указывает и количество людей, погибших в морском сражении, — 8000, а также тех, которые были захвачены в плен на кораблях — 4500 человек. Косвенным подтверждением того, что так и могло быть, служит фраза Плутарха, что Котта «достиг того, что в один день был разбит и на суше, и на море, потеряв шестьдесят судов со всеми людьми». Тот же Плутарх указывает, что одних только солдат из Кизика погибло 4000, в то время как Аппиан говорит только о римлянах. С другой стороны, как уже отмечалось, когда античные авторы подсчитывают римские боевые потери, то они зачастую намеренно искажают цифры, а иногда просто о них умалчивают. Ярким примером подобного подхода служит то, как великий греческий историк Полибий обозначил потери столь горячо любимых им римлян в битве при Киноскефалах. Он написал четко — погибло 700 римлян, и это представляется совершенно правдоподобным, но вот о том, сколько же погибло их италийских и греческих союзников, не сказал ни слова, хотя основная тяжесть сражения легла на их плечи. Поэтому еще раз отмечу, что не доверять данным Мемнона нет никаких оснований. Да и потери воинов Митридата он указывает примерно те же, что и Аппиан, только в отличие от последнего называет не только бастарнов, но и другие войска. «Из Митридатовых воинов пало около тридцати бастарнов, а из остальной массы — семьсот человек». Таким образом, видно, что разгром был впечатляющим и что самое главное — разбиты были опять легионы, а не союзники или местные ополчения. Мемнон несколько раз это подчеркнул: «В этом сражении бастарны обращают в бегство пехоту италов и учиняют великую резню среди них». В другом месте он же отмечает, что «из пешего войска италов пало пять тысяч триста». Таким образом, у сыновей волчицы были все основания для печали, а Лукуллу предстояло решить непростую задачу: как со своими скромными силами остановить победоносное наступление понтийской армии?

* * *

Когда до него дошла весть о катастрофе под Халкидоном, Лукулл по-прежнему стоял лагерем в долине реки Сангария, откуда планировал двинуться на соединение с Коттой. Но теперь надо было срочно менять весь план кампании, да и боевой дух легионеров упал, когда они узнали об итогах сражения. Поэтому консул пока «поднимал речами павших духом воинов », а сам лихорадочно соображал: как ему быть дальше? И в итоге решил: двигаться на север, к Халкидону, и постараться помочь осажденным соотечественникам. Но Митридат, оставив под Халкидоном отряд для блокады, уже наступал на город Кизик, и Лукулл, рассудив, что теперь у Котты есть шанс удержаться, осторожно двинулся за царем, опасаясь столкновения с неприятелем, поскольку вел войска походной колонной.

Разбив лагерь на виду у неприятеля, Лукулл увидел, что все гораздо хуже, чем он себе представлял, — противник был гораздо многочисленнее, и римлянин решил в бой не вступать, а постараться, сколько можно затягивать войну и тянуть время; он надеялся, что Кизик выстоит, а у Митридата начнутся проблемы с продовольствием. Заметив, что рядом находится гора, которая господствует над окрестностями, консул внимательно изучил местность и пришел к выводу, что если он ее займет, то сумеет легко получать продовольствие, а вот армия Митридата этой возможности будет лишена. Но проблема была в том, что единственный проход, который вел на гору, тщательно охранялся, поскольку стратег Таксил убедил царя в необходимости удержать высоту за собой. Но когда бессилен меч, в дело вступает измена, и понтийский царь в очередной раз был предан человеком, которому доверял — Луций Магий, тот самый, который был послом от Митридата к Серторию, установил связь с Лукуллом и стал действовать в его интересах. Убедив царя в том, что бывшие легионы Фимбрии недовольны своим полководцем и готовы перейти к царю на службу, Магий присоветовал ему не обращать внимания на то, что римляне могут занять эту самую гору и укрепиться на ней. Трудно сказать, чем он аргументировал свое мнение и какие приводил доказательства, но факт остается фактом — Лукулл высоту захватил и укрепился на ней. Расчет консула оправдался, римляне недостатка продовольствия не испытывали, а вот положение армии Понта стало затруднительным, с одной стороны она была стеснена озером и реками, с другой — горами, и Лукулл мог запросто отрезать ее от поставок продовольствия по суше. В местности, разоренной войной, особенно поживиться было нечем, а выбить консула из укрепленного лагеря было довольно проблематично. Ну а если учесть, что приближалась зима и навигация по морю становилась опасной, то соответственно прекращался и подвоз припасов по морю, и понтийская армия оказывалась в ловушке. План Лукулла был хорош как со стратегической, так и тактической точки зрения, а консул был полон энтузиазма его реализовать на практике, благо самое главное условие этого плана — захват горы — он выполнил.

Однако в окружении царя нашелся человек, который этот план раскусил, — Марк Марий, римский полководец Сертория, главный военный советник Митридата. Выстроив понтийцев в боевые порядки, он стал вызывать своего земляка на бой, и Лукулл неожиданно согласился, вывел войска из лагеря и приготовился к битве. Две армии начали сближение, ну а дальше все произошло в лучших традициях научной фантастики: «противники уже вот-вот должны были сойтись, как вдруг, совершенно внезапно, небо разверзлось и показалось большое огненное тело, которое неслось вниз, в промежуток между обеими ратями; по виду своему оно более всего походило на бочку, а по цвету — на расплавленное серебро. Противники, устрашенные знамением, разошлись без боя. Это случилось, как рассказывают, во Фригии, около места, которое называют Офрия». Просто удивительно, что это небесное тело угораздило грохнуться именно между двумя армиями, а не где-то в другом месте, например, на римские легионы, — все шансы на победу были на стороне Мария, он сам обучал эти войска и в случае осложнения ситуации всегда мог получить подкрепление от Митридата. Да и Лукулл больше такой глупости не делал, а тихо сидел в лагере и собирал данные о противнике, которые его убедили в том, что с битвой спешить не следует, поскольку через несколько дней у понтийцев кончатся запасы продовольствия. А сам занялся тем, что этот самый провиант велел отовсюду свозить в свой лагерь и заготавливать в огромном количестве, он просто собирался отсидеться за частоколом и подождать, когда у врагов начнется голод. А между тем, шанс выйти из опасной ситуации у царя был, и Аппиан это отметил: «Митридат, может быть, и тогда еще мог, благодаря численности своего войска, пробиться через середину врагов; но он не захотел этого сделать». Почему? А потому что Евпатор сделал ставку на быстрый захват Кизика и в случае успеха он решал сразу все проблемы — и позиционные, и продовольственные. Дело было за малым — надо было быстро взять этот город.

* * *

Шансы на успешный штурм у Митридата были неплохие, как уже отмечалось, по сообщению Плутарха, городское ополчение понесло большие потери при Халкидоне, было потеряно 4000 воинов и десяток кораблей. Сам город Кизик стоит на острове и отделен от материка небольшим проливом — это создавало дополнительные трудности при осаде, но в условиях полного господства понтийского флота на море, вполне преодолимые. Окружив город с суши десятью лагерями и заблокировав пролив флотом, Митридат начал осаду под руководством военного инженера Никонида: началось строительство осадных машин и башен, копали рвы, возводились валы и насыпи, изготавливались навесы и тараны. И как только все было готово, Митридат дал команду к штурму, используя громадное численное превосходство, понтийцы атаковали сразу во многих местах — как со стороны суши, так и со стороны моря. Грохот катапульт заглушал команды командиров, от страшных ударов каменных глыб сотрясались и рушились стены Кизика, а к городским воротам поползли защищенные навесами тараны. И в довершение всех бед под стенами города гоняли пленных граждан Кизика, захваченных во время битвы при Халкидоне, а их было немало — около 3000 человек. Однако стратег Писистрат, командовавший обороной города, распорядился внимания на них не обращать и продолжать сражаться, сами виноваты, что сдались в плен. И сражение продолжалось, видя, что со стороны суши его войска успеха пока не имеют, Митридат распорядился усилить натиск с моря.

Громадная осадная башня, с которой на стены перекидывался мост, стояла на двух связанных между собой боевых кораблях, и царь распорядился подвести ее к стенам. Это был очень сложный маневр, поскольку в случае возникновения на море сильного волнения вся эта конструкция грозила опрокинуться, но понтийские моряки выполнили его блестяще, подведя гигантское сооружение вплотную к городской стене. Гоплиты Кизика, увидев вблизи это чудище, запаниковали, а потом на стену упал мост, и понтийские бойцы бросились по нему на стену. Но воинское счастье было на стороне оборонявшихся, по мосту перебежали всего четыре человека, а остальные замешкались и защитники этим воспользовались, бросившись в атаку, они сбросили храбрецов в море и начали бросать на корабли и башню зажигательные снаряды и лить смолу. Видя, что еще немного — и все сооружение превратится в гигантский костер, понтийские навархи медленно стали отводить назад корабли, а это было еще труднее, чем подвести их к стенам, отплывали не разворачиваясь, кормой вперед.

Но едва защитники Кизика отразили атаку с моря, как начался новый приступ со стороны суши, понтийские стратеги повели на город все осадные башни и усилили бомбардировку стен. Яростные бои закипели на городских укреплениях, воины Митридата отчаянно старались закрепиться на городских стенах, но это им не удавалось, горожане сражались храбро и отбивали все атаки. Сбрасывая со стен камни, они разбивали бревна таранов, с помощью петель отводили их в сторону, а подставляя под удар шерстяные плетенки, защитники ослабляли их разрушительную мощь. Огромное множество зажигательных снарядов, оставляя за собой черный шлейф, прочерчивали небо над Кизиком и падали на город, вызывая пожары и разрушения, — все кто мог, тушили огонь, стараясь не дать ему распространиться. Под вечер расшатанная и подожженная часть стены рухнула, но в город понтийцы прорваться не смогли, — в проломе полыхал пожар, и им пришлось отступить. Митридат отложил атаку до утра, ожидая, когда стихнет бушующий огонь, но когда перед рассветом ему доложили, что защитникам удалось восстановить стену в проломе, он отказался от штурма. Войска были измотаны непрерывными боями, им требовался отдых, и царь решил им этот отдых предоставить, он и предположить не мог, какие жестокие испытания ему вскоре предстоят.

Гнев богов.

Недаром говорят: кого боги хотят наказать, того лишают разума, — именно это и произошло с понтийским царем. Потому что, вместо того чтобы продолжать победоносное наступление и начать освобождать города Малой Азии, где его с нетерпением ждали, а также постараться разгромить армию Лукулла, для чего у него были все возможности, Митридат затеял абсолютно ненужную и вредную со стратегической точки зрения осаду Кизика. Серьезной опасности этот город для него не представлял, его гарнизон и флот были ослаблены тяжелыми потерями под Халкидоном, а потому можно было просто установить его блокаду с моря. Но Митридат вцепился в него мертвой хваткой, и это имело трагические последствия не только для данной кампании, но и для всей войны в целом. Чем руководствовался Евпатор, когда принимал такое решение, сказать трудно, возможно, надеялся взять город быстро и с ходу, но, потерпев неудачу, озаботился вопросом личного престижа и решил довести дело до конца, другого объяснения просто не вижу. Ну а потом Лукулл искусными маневрами запер понтийского царя в ловушке, и тот посчитал, что, только взяв этот город, он из нее выберется. Хотя с осадами городов, в отличие от полевых сражений, Митридату фатально не везло — достаточно вспомнить осаду Родоса, — отступать он не собирался.

Но человек предполагает, а боги располагают, и они сказали свое веское слово: через несколько дней после неудавшегося приступа, в самый разгар подготовки к новому, подул сильный южный ветер, который крепчал с каждой минутой. Становясь все сильней и сильней, он разбушевался с невероятной силой и, наконец, превратился в страшную бурю, словно игрушечные, валила она все грозные осадные сооружения Митридата, разбивала и ломала боевые машины. Громадная осадная башня, стоявшая на двух боевых кораблях, раскачивалась из стороны в сторону и в итоге не устояла, медленно кренясь, она начала валиться на бок и рухнула в бушующие волны, потопив суда на которых стояла. С суеверным ужасом осматривал царь разрушения, которые причинил ему ураган, по войскам поползли слухи, что боги разгневались на их царя, а «друзья советовали Митридату удалиться, так как город явно под божеским покровительством» (Аппиан). Но Евпатор был упрям — и ни боги, ни люди не могли его остановить в достижении поставленной цели, — взобравшись на возвышающуюся над Кизиком гору Диндим, он распорядился вести от нее подкопы под стены, а также велел строить новые осадные башни.

Видя, что наступила зима и войско начинает все сильнее испытывать голод, а также желая сохранить свою кавалерию, от которой при осаде мало толку, он велел собрать всех лошадей, которые к этому времени уже ослабели от бескормицы и сбили себе копыта. Митридат отправил их кружным путем в Вифинию, откуда их должны были перегнать в Понт, а вместе с ними уходил весь обоз и отряды наименее боеспособной пехоты, на которую Евпатор уже не рассчитывал, а держать в лагере лишних едоков не хотел. Он прекрасно понимал, что столь удачно начавшаяся кампания потерпела неудачу, и теперь прилагал все усилия, чтобы хоть немного сгладить ее последствия. Но и Лукулл не дремал, видя оживление и суету в лагере врага, он на следующий день рано утром выступил из лагеря, ведя с десяток когорт пехоты и всю кавалерию. Однако по пути римляне угодили в снежную бурю, многие легионеры закоченели от холода, а другие выбились из сил и покинули строй, разбредаясь по равнине в поисках укрытия. Но с остатками отряда консул продолжил преследование и настиг врага у переправы через реку Риндак, недалеко от городка Аполлония, когда понтийцы переправляли лошадей и обоз. Выскочив из снежной пелены, легионеры атаковали захваченного врасплох противника, яростные схватки закипели на берегу и в ледяной воде, но преимущество было на стороне сыновей волчицы, и войско Митридата было разгромлено наголову. Только пленными было взято 15 000 человек, а также Лукулл захватил 6000 коней, огромное количество вьючного скота и весь обоз — тысячи тел царских воинов остались лежать на засыпанных снегом берегах Риндака, а «женщины из Аполлонии выходили за стены собирать поклажу Митридатовых солдат и грабить трупы» (Плутарх). Это была очередная неудача царя, но далеко не последняя, гнев небожителей набирал силу, и спасения от него теперь не было.

* * *

Складывается впечатление, что до определенного момента Митридат просто не представлял всей опасности положения, в которой оказалась его армия, вцепившись мертвой хваткой в Кизик, он не обращал внимания на все остальное. «До сего времени Митридата обманывали его собственные полководцы, и он пребывал в неведении относительно голода, царившего в его лагере, досадуя на то, что кизикийцы все еще не сдаются. Но скоро настал конец его честолюбивому и воинственному пылу: он узнал, какая нужда терзала его солдат, доводя их до людоедства » (Плутарх). Ситуация складывалась страшная, поскольку наступила зима и на море свирепствовали бури и шторма, то подвоз по нему прекратился совсем, армия умирала от истощения, некоторые начали поедать внутренности умерших соотечественников, а другие откапывали из-под снега траву, лишь бы что-нибудь съесть. Свирепствовали болезни, а поскольку трупы никто не хоронил и их просто сваливали в кучи за лагерем, то ко всем бедствиям добавилась новая напасть — в войске распространилась чума. То, что происходило под стенами Кизика, блестяще охарактеризовал Плутарх, прекрасно поняв смысл всей стратегии римского полководца и его конечную цель: «Да, Лукулл не превращал войну в зрелище и не стремился к показному блеску: как говорится, он бил врага по желудку и прилагал все усилия к тому, чтобы лишить его пропитания».

Но Митридат уперся и продолжал вести осаду с упрямством, достойным лучшего применения, надеясь на те подкопы, которые его военные инженеры тянули от горы Диндим под городские стены. Но удача окончательно покинула царя, и защитники сумели подрыть эти подкопы, а затем, сделав вылазку, сожгли построенные для штурма башни и уничтожили осадные машины. Это был крах, и Митридат это понял; однако это поняли и горожане Кизика и потому они, осмелев, стали часто делать вылазки на ослабевшее от голода и лишений царское войско. Желая спасти то немногое, что у него еще оставалось от некогда грозной армии, Евпатор решился на эвакуацию, ночью он отплыл с флотом, а армия двинулась по суше в город Лампсак. Но путь отступавшим войскам преградила река Эсеп, которая берет свое начало на горе Иде и недалеко от Кизика впадает в Пропонтиду, — в это время она очень сильно разлилась, что серьезно затруднило переправу. Переход на другой берег проходил в тяжелейших условиях — сильное течение сбивало с ног, и в ледяной воде утонуло много ослабевших воинов, и словно в довершение всех бед появились легионы, которые привел Лукулл. Часть воинов развернулась, чтобы отразить римскую атаку, остальные в панике бросились в воду, стремясь как можно скорее достигнуть противоположного берега. Много народу, поддавшись панике, погибло в давке и утонуло во время переправы, еще больше погибло от римских мечей на берегу. Изможденные и ослабленные бойцы, когда-то непобедимой армии Митридата, просто-напросто не могли оказать врагу достойного сопротивления, так как полностью обессилели. Общие потери и обозных, и солдат составили 20 000 человек, немало было захвачено и пленных, а те, кому посчастливилось, сумели добраться до Лампсака и там укрыться. Однако следом подошел Лукулл с легионами и осадил город, желая добить противника окончательно.

* * *

Известно, беда не приходит одна, и до Митридата дошли вести, что корпус Эвмаха, который самостоятельно действовал во Фригии и Писидии, потерпел неудачу. После первых значительных успехов, когда Эвмах овладел Писидией, Исаврией и Киликией, он подвергся нападению галатов под командованием Дейотара и, понеся большие потери, был вынужден отступить. Но Митридат продолжал бороться и с богами, и с людьми, послав флот, он велел эвакуировать из Лампсака остатки армии и жителей, и ввиду отсутствия у неприятеля флота, это ему удалось. Отправив 50 кораблей, на которых находилось 10 000 сохранивших боеспособность воинов под командованием Марка Мария и стратега Александра в Эгейское море, поднимать на восстание против Рима острова региона, с остальным флотом и остатками армии Евпатор отплыл в Никомедию, надеясь там перегруппировать силы и остановить римлян. Но ярость богов не утихла, они продолжали гневаться на Митридата, и едва флоты разошлись, как разразилась сильнейшая буря, отправившая много кораблей на дно и раскидавшая суда по всей акватории Пропонтиды.

А между тем стала меняться и стратегическая ситуация на море. Лукулл, используя свой опыт в Первой войне с Митридатом, где он был командующим флотом, собрал корабли со всей провинции Азия и, организовав флот, отправил его в море. И здесь царь получил новый удар судьбы, он лишился не только своего войска и кораблей, которых отправил в Эгейское море, но и военного советника Марка Мария, который этим отрядом командовал. А произошло это так: судя по всему, после бури, которая разразилась в Пропонтиде, у Мария под командованием осталось значительно меньше кораблей, чем было, а 13 из них под командованием наварха Исидора он отправил в сторону Лемноса. Когда об этом стало известно Лукуллу, он погрузил войска на корабли и, выступив против Исидора, нанес ему поражение, захватил и потопил суда, а затем атаковал главные силы под командованием Мария, которые стояли на якоре у небольшого островка. Видя, что противник превосходит его числом, последний велел подтянуть все суда вплотную к берегу и поставить так, чтобы их невозможно было обойти с фланга, мало того, теперь понтийские корабли крепко стояли на твердом морском дне, а римские суда мотало и швыряло на волнах. Приказав бойцам приготовиться к рукопашной, Марий стал поджидать врага, и, когда воины Лукулла вступили с ними в бой, они были отброшены. Римский командующий оказался в дурацком положении, он обладал численным перевесом, но ничего не мог поделать со своим врагом, поскольку тот очень грамотно использовал условия местности. И тем не менее он нашел выход, хоть остров и был скалистый, пусть и с большим трудом, но римляне сумели пристать к берегу и высадить десант, который в самый разгар сражения атаковал с тыла стоявшие на мелководье корабли Мария. Атаки с двух сторон понтийцы не выдержали, они стали рубить канаты и уходить в открытое море, где попали под удары таранов боевых римских галер, в поспешном бегстве корабли Митридата мешали один другому, цеплялись веслами и сталкивались. Оба понтийских военачальника попали в плен, но судьба их была разной — Александру Лукулл даровал жизнь, для того, чтобы провести в своем триумфальном шествии, а вот Марий «перед смертью претерпел поношение и позор» и был казнен, поскольку Лукулл считал, что римлянин и сенатор не должен идти в его триумфе. Это была очень тяжелая потеря для Митридата, и тем тяжелее она была, что являлась невосполнимой.

* * *

А тем временем римляне, получив подкрепление, которое привел военачальник Барбас, перешли в контрнаступление по всему фронту, используя свое преимущество на суше и на море. Войска легата Триария осадили Апамею, и после упорного сопротивления овладели городом, а там легат явил себя во всей красе и «произвел ужасное избиение апамейцев, сбежавшихся под защиту храмов » (Мемнон). После этого римляне заняли Прусиаду Приморскую, а затем атаковали и захватили с помощью местных жителей город Прусу (современная Бурса), расположенный у подножия горы Олимп (Азиатский). Оттуда легат, сделав стремительный бросок, подступил к Никее, но понтийский гарнизон, который стоял в городе, узнав, что граждане склоняются на сторону римлян, ночью ушел в Никомедию, где находился Митридат.

Царь развил бурную деятельность и стягивал в регион войска отовсюду, откуда только было можно, именно здесь он планировал остановить римское наступление. А между тем, напомнил о себе Аврелий Котта: набравшись смелости, он высунул нос из Халкидона и, значительно усилив подкреплениями свои потрепанные войска, подошел к Никомедии и расположился лагерем недалеко от города. Активных действий не предпринимал, поскольку все же боялся Митридата, однако когда узнал, что следом за ним к городу подходят войска Гая Валерия Триария, то взбодрился необычайно и начал готовиться к решительному сражению. А вот легат Лукулла действовал по собственной инициативе и, не желая соединяться с Коттой, прошел мимо его стана и подошел к Никомедии с другой стороны, где и расположился лагерем. Теперь римляне готовились штурмовать бывшую столицу Вифинии с двух сторон, а царь собирался дать им отпор — и тут все снова изменилось.

Дело в том, что Митридат узнал, что его флот разгромлен в Эгейском море, и понял, что теперь римляне навалятся на него всей своей мощью. Он отдавал себе отчет в том, что против всех сил Республики в Малой Азии он в данный момент не выстоит — и все может закончиться для него лично очень печально: Никомедия будет взята, а он сам или погибнет, или попадет в плен. Поэтому единственным выходом он считал отступление в Понт, где можно будет получить подкрепления, переформировать войска, а затем вступить в новый бой с захватчиками. Несмотря на то, что стояла зима, перевозить армию решили морем, царь очень спешил отойти в свои наследственные земли до прибытия Лукулла с флотом и легионами. Однако когда армия была погружена на корабли и флот двинулся в Понт Эвксинский, грянула новая катастрофа — разразилась мощнейшая буря, и Митридат потерял 60 боевых кораблей и около 10 000 солдат, а остальные были разбросаны вдоль побережья. «Часть судов она рассеяла, а прочие потопила, так: что все взморье еще много дней было усеяно обломками кораблей, которые выбрасывал прибой» (Плутарх). Царский корабль был разбит волнами и Евпатор, спасая жизнь, был вынужден перейти на пиратский корабль, который находился поблизости. Вопреки ожиданиям его друзей и советников, эта авантюра закончилась для Митридата благополучно, и он беспрепятственно высадился в Синопе — без войска, без флота, без свиты — таков был печальный итог его первой кампании в этой войне.

Но царь и не думал сдаваться на милость победителя, перебравшись из Синопы в Амис, он отправил посольства к своему зятю Тиграну Великому в Армению и сыну Махару на Боспор, у одного прося помощи, а от другого требуя прислать подкреплений. Желая заполучить отличную скифскую конницу, он отправил к ним послом Диокла, который должен был отвести вождям степняков много золота и даров, но посол, считая дело Митридата проигранным, со всеми подарками перебежал к Лукуллу. Это стало апофеозом царских неудач в начале войны, все территории, которые были завоеваны понтийским оружием, оказались утрачены, а грозная армия Понта практически перестала существовать. И самое главное — эти страшные потери войска Евпатора понесли не в битвах с врагом на поле боя, где противники сходятся лицом к лицу, а вследствие стратегических ошибок своего командующего и того, как их блистательно использовал его противник. Таким образом, от холода, голода, предательства и бушующих стихий погибла большая часть прекрасно подготовленной армии Митридата, которая была обучена римскими инструкторами и эмигрантами, а потому могла на равных противостоять легионам Республики. Это имело самые негативные последствия для исхода всей войны в целом, и исправить сложившееся положение вещей царь уже не смог, несмотря на все отчаянные усилия. Гнев богов продолжал бушевать, и Митридата ждали новые страшные испытания.

Битва при Кабире.

Пока Митридат деятельно готовился к продолжению борьбы, Лукулл наскоро занялся устройством дел и наведением порядка на освобожденных территориях, и главной его головной болью стали ростовщики и публиканы, из-за произвола которых и начались для римлян проблемы в Малой Азии. Консул прекрасно осознавал все негативные последствия деятельности откупщиков как для местного населения, так и для престижа Республики в целом, а потому и не церемонился с ними. «Впоследствии Лукулл прогнал этих хищных гарпий, вырывавших у народа его хлеб, но первоначально он лишь увещевал их, призывая к умеренности, чем и удерживал от полного отпадения общины, из которых, можно сказать, ни одна не хранила спокойствия» (Плутарх). Однако такая принципиальность консула впоследствии ему дорого обошлась и вызвала к нему ненависть этого продажного племени, которое стало вредить ему при каждом удобном случае. И еще один момент, прекрасно характеризующий Лукулла, когда его войско выступит в поход и будет проходить по землям Понта, он строго-настрого запретит своим головорезам разбойничать и мародерствовать в городах. «Однако вплоть до самой Фемискиры и долины Фермодонта и конники и пехотинцы могли производить разрушения и грабежи лишь в сельских местностях, а потому стали укорять Лукулла, что он приводит все города к подчинению мирным путем и не дает им случая нажиться, взяв хотя бы один из них приступом» (Плутарх). В отличие от своих предшественников, у этого аристократа был совсем другой подход к делу, но, придерживаясь подобных принципов, он продолжал наживать себе врагов с калейдоскопической быстротой.

Однако это будет потом, а сейчас, приведя внутренние дела в Азии в относительный порядок, требовалось определиться с дальнейшим планом кампании. У Никомедии соединились три римские армии — Лукулла, Котты и Триария, и разногласий по поводу того, куда следует перенести боевые действия, не было, поскольку цель была одна — Понт. Триарию поручалось встать во главе флота и перехватывать все корабли Митридата, которые будут пытаться прорваться через проливы в Понт Эвксинский — задача непростая и неблагодарная, поскольку больших трофеев не сулила. Предприятие, которое поручалось Котте, было куда как интереснее и сулило гораздо больше добычи — ему доверили осаду и взятие Гераклеи, большого и богатого города. То, что Марк Аврелий был человек в военном деле некомпетентный, никого не смущало, поскольку Митридат находился далеко и не мог прийти на помощь осажденным, и поэтому Лукулл надеялся, что у его коллеги хватит ума довести порученное дело до конца. И наконец, главную задачу — поход через Понт в Каппадокию, и дальше — в Малую Армению, где на западе своего царства собирал войска Митридат, взял на себя Лукулл, имея конечной целью окончательный разгром понтийской армии. Но это было очень нелегкой задачей, поскольку именно Малой Армении в свое время Евпатор уделял очень много внимания, следил за развитием региона, подготавливая в нем мощнейшую военную базу, опираясь на которую он мог без особых усилий вести войну и получать подкрепления, оружие, деньги и продовольствие. «Митридат проявлял столь большую заботу об этих областях, что построил там 75 укреплений, где и хранил большую часть своих сокровищ. Самые значительные из них — это Гидара, Басгедариза и Синория. Последнее местечко находилось на самой границе Великой Армении… Во всяком случае, здесь было построено большинство укрепленных казнохранилищ» (Страбон). А близость к Великой Армении, в свою очередь, делала возможным получение быстрой помощи от Тиграна Великого, что было немаловажно в той борьбе с Римом, которую вел понтийский царь. Поэтому, собирая и обучая войска на равнине у города Кабиры, Митридат все необходимое получал из этого региона, и перед консулом стояла очень непростая задача — как же его оттуда выбить.

Но и добраться до Митридата было не так-то просто, поскольку Лукуллу помимо этого пришлось заниматься осадой больших и хорошо укрепленных городов — Амиса, Евпатории и Фемискиры. Амис и Евпатория находились на близком расстоянии друг от друга, причем последняя считалась царской резиденцией. Жители Амиса оказали героическое сопротивление захватчикам, они отражали все вражеские приступы, сами делали вылазки, а многие из защитников выходили за стены и вызывали римлян на единоборство. Еще большие трудности испытали сыновья волчицы при осаде Фемискиры — города, расположенного на реке Фермодонте, где, согласно мифам, проживали легендарные амазонки. Бои за город с самого начала приняли такой ожесточенный характер, что римляне сразу же пустили в дело весь свой богатый осадный арсенал. Воздвигнув огромные насыпи и соорудив множество осадных башен, они попробовали прорваться в город через стены, но потерпели неудачу. Тогда Лукулл пошел другим путем: по его приказу под укрепления провели подземные ходы очень больших размеров, надеясь с их помощью обрушить стены и проникнуть в город. Но и эта затея потерпела неудачу: в подземных коридорах, при тусклом свете чадящих факелов, гоплиты Фемискиры сходились в рукопашную с легионерами, всякий раз отбрасывая их назад. В других местах, прорыв сверху в эти ходы отверстия, защитники выпускали туда медведей и других диких животных, а чтобы сделать жизнь работающих под землей совсем невыносимой, горожане запускали туда рои диких пчел. Яростная битва не затихала ни на один день, а успехи римлян были более чем сомнительны, мало того, Митридат, который всю зиму собирал армию у Кабиры, постоянно поддерживал осажденных, посылая им большое количество продовольствия, оружия и подкрепления. Судя по всему, царь на то и рассчитывал, что римская армия окажется связана осадой крупных городов, а у него будет столь необходимое время, чтобы собрать и обучить новое войско. И, видимо, эти расчеты стали оправдываться — под знамена Митридата собралось 40 000 пехоты и 4000 конницы, но в бой с римлянами он пока вступать не спешил, справедливо полагая, что чем дольше он останется на месте, тем больше увеличатся его силы, а силы римлян соответственно будут уменьшаться. В свою очередь, понимал это и римский командующий, но он надеялся, что царю надоест сидеть в горах зимой и он явится на выручку осажденным городам со всеми своими силами.

* * *

Так дело и тянулось до весны, а там терпение у Лукулла лопнуло, понимая, что Митридат и не собирается идти ему навстречу, он решил сам двинуться вперед и дать бой Евпатору. Весной 71 г. до н. э. римский полководец, оставив войска для осады Амиса под командованием Мурены, а также отряды для блокады Евпатории и Фемискиры, повел легионы против Митридата, война вступила в решающую фазу. Царь тоже понимал, что рано или поздно это произойдет, а потому был готов во всеоружии встретить своего врага. Встречи с римлянами в открытом бою на поле боя Митридат не боялся, они еще ни разу не победили его лично, наоборот, во всех битвах он выходил победителем. На дальних подступах к Кабирам были расставлены сторожевые отряды, которые должны были задержать продвижение врага и подать сигнальными огнями весть своему царю о приближении неприятеля. Все так бы и получилось, если бы не одно НО. И это как всегда оказалось предательство, причем опять предательство человека из самого близкого окружения, и мало того — царского родственника. Некий Феникс, человек царского рода, командовал одним из таких отрядов и, видя приближение легионов, распорядился зажечь сигнальные огни, но вместо того, чтобы дать Лукуллу бой на выгодной позиции, перешел на его сторону. И вот здесь возникает закономерный вопрос, а может быть, царь не зря казнил некоторых своих родственников, может быть, они действительно что-то замышляли против него? Ведь если посмотреть непредвзято, то он всю свою жизнь страдал от предательства близких ему людей, от тех, кому особенно доверял, — при таких обстоятельствах невольно станешь подозрительным.

Между тем армия Лукулла уже перевалила через горы и уже спускалась на равнину к Кабире, Митридат понял, что больше ждать нельзя, и тот момент, которого он ждал, наступил. И действительно, римская армия была утомлена долгим переходом и, что самое главное, значительно ослаблена, царь знал, что довольно крупные силы Лукулл оставил держать в осаде понтийские города. А потому Евпатор перевел войска через реку Лик и атаковал неприятеля, разыгралось кавалерийское сражение. Митридат лично повел в бой тяжелую конницу, и неприятельские всадники потерпели поражение. Видя бегство своей разгромленной кавалерии, перепугался не на шутку и Лукулл, а потому спешно стал уводить в горы свою пехоту, где она была недосягаема для победоносных понтийских наездников. Недаром Плутарх отметил, что именно на конницу возлагал свои надежды Митридат, и именно ее испугался римский полководец. А что касается римских всадников, то они в такой спешке удрали с поля боя, что даже бросили своего раненого командира, которого подобрали понтийцы и привели к Евпатору. «Когда его, тяжко страдающего от ран, привели к Митридату и царь спросил его, станет ли он ему другом, если будет пощажен, Помпоний ответил: “Если ты заключишь с римлянами мир — да. Если нет — я враг!” Митридат подивился ему и не причинил ему никакого зла» (Плутарх). О том же самом сообщает и Аппиан «когда варвары требовали убить его, царь ответил, что он не проявит насилия против доблести, попавшей в тяжелое положение ». Ну и где она, пресловутая царская кровожадность, где она, слепая ненависть к римлянам? Да, царь ненавидел Рим, но он прекрасно понимал и то, что все люди разные и даже среди врагов могут встречаться храбрые и порядочные люди, — и если Маний Аквилий честно заслужил свою порцию золота, то на Помпония Митридат смотрел совсем другими глазами.

* * *

А дальше началась затяжная позиционная борьба, царь Понта несколько раз выводил свое войско и строил его в боевые порядки, вызывая на бой Лукулла, но тот, помня недавний урок, предпочитал отсиживаться в горах. Митридат даже переводил свои войска через перевал, надеясь застать врага врасплох, но тот как мышь сидел в своем лагере, а штурмовать римские укрепленные позиции Евпатор не решался. Но и для Лукулла это бестолковое сидение в горных районах на одном месте не было выходом из положения, война явно затягивалась, а это могло выйти боком ему лично, если в сенате посчитают, что он не справляется, то на смену ему может прибыть другой полководец. И пока римский командующий ломал голову, как ему выбраться из ловушки, которую ему устроил Митридат, за него все решила судьба: несколько местных жителей были задержаны легионерами. Они-то и пообещали провести его войска в такое место, которое будет господствовать над равниной и где можно будет в полной безопасности расположиться лагерем. Лукулл с радостью ухватился за этот подарок фортуны, и разведя по всему лагерю костры, чтобы ввести противника в заблуждение, ночью повел свою армию по непроходимым тропам, прямо над лагерем Митридата. Рейд прошел благополучно, и, когда на рассвете понтийцы протерли глаза, то они с удивлением обнаружили римский лагерь прямо у себя над головой, а заодно смогли оценить и все выгоды нового римского расположения: если они захотят напасть на Митридата, то нападут, а если захотят отсидеться наверху, то для понтийцев они недосягаемы.

А между тем произошло то, что рано или поздно должно было произойти, — римская армия стала испытывать недостаток продовольствия, и Лукуллу необходимо было срочно принимать меры. Крупный отряд отправился за хлебом в Каппадокию, зато каждый день стали происходить яростные стычки между противниками. Однажды римлянам удалось обратить в бегство несколько вражеских отрядов, но тут появился Митридат собственной персоной, остановил бегущих и лично повел их в атаку на противника. Римские когорты были буквально сметены бешеным натиском царских воинов, а Евпатор «навел на римлян такой страх, что они бежали вверх, в горы, не замечая, что враги остались далеко позади, но каждый думал, что бегущий вместе с ним или следующий за ним позади является врагом: так сильно были они перепуганы» (Аппиан). Царь тут же решил использовать эту небольшую победу в пропагандистских целях и, составив письменные отчеты о сражении, разослал по соседним землям.

А дальше Митридат сделал то, что подсказывала сама логика происходящих событий, используя свое качественное и количественное преимущество в коннице, он решил оставить римскую армию без продовольствия и проделать с Лукуллом то, что тот проделал с понтийцами под Кизиком. Самые боеспособные кавалерийские отряды под командованием Менемаха и Мирона были поставлены в засаду, чтобы атаковать на марше римскую колонну, когда та поведет обоз с продовольствием. «План был хорош — отрезать Лукуллу подвоз съестных припасов, которые он мог получать из одной только Каппадокии» (Аппиан). Все было продумано, все было просчитано, как казалось, до мелочей, и все как всегда пошло вкривь и вкось: хотели как лучше, а получилось как всегда — даже хуже, чем всегда!

Судя по всему, всадники, которые стояли в засаде хоть и были самыми боеспособными, но в то же время, очевидно, являлись и самыми недисциплинированными. Едва только они заметили в теснинах римскую колонну, то не стали дожидаться, когда когорты выйдут на широкую равнину, волоча за собой обоз с продовольствием, а сами бросились в атаку и атаковали противника в самом невыгодном для себя месте — в ущелье! Для римских ветеранов перегородить большими прямоугольными щитами узкий проход и приготовиться к отражению атаки — дело нескольких минут, многие царские кавалеристы и понять ничего не успели, когда на них обрушился град пилумов, и они один за другим полетели на каменистую землю. Но самое страшное произошло потом — ударившись о стену римских щитов, всадники передних рядов стали разворачивать коней, чтобы выйти из боя, однако поток царской конницы продолжал вливаться в ущелье, и в итоге там образовалась свалка: смешались люди, кони… Воспользовавшись замешательством врага, когорты пошли в наступление, щитами они стали вытеснять противника, кололи лошадей в морды копьями, подсекали им ноги, а сброшенных на землю наездников рубили мечами. Теснина мгновенно оказалась завалена трупами людей и коней, а уцелевшие всадники обратились в беспорядочное бегство, их преследовали, некоторых убили, других загнали в горы, а третьи рассеялись по окрестностям — понтийская конница была разгромлена наголову.

* * *

Уцелевшие кавалеристы ночью примчались в лагерь и переполошили всех, слухи о поражении конницы стремительно распространились среди пехоты и вскоре достигли царских ушей. Из всех, кто сейчас метался по охваченному паникой лагерю, только Митридат мог в полной мере оценить масштаб происшедшей катастрофы. Понимая, что без превосходства в кавалерии ему вряд ли удастся справиться с Лукуллом, он решает вывести армию из лагеря и отступить в горы, теперь он там будет скрываться. Но решение, принятое на военном совете, стало известно в лагере и, видя, что приближенные к царю лица пакуют свой багаж и спешно вывозят его из лагеря, простые воины возмутились. «Солдаты пришли в ярость, столпились у выхода из лагеря и начались бесчинства: имущество расхищалось, а владельцев предавали смерти. Полководцу Дорилаю, у которого только и было, что пурпурное платье на плечах, пришлось из-за него погибнуть, жреца Гермея насмерть затоптали в воротах» (Плутарх). Это был тот самый Дорилай, молочный брат царя, который пытался совершить государственный переворот и править под римским протекторатом, и погиб, как мы видим, он не от руки тирана, а от собственных солдат, с пурпуром на плечах, не каждый государственный преступник может себе такое позволить. А между тем мятеж уже бушевал вовсю, и не было силы с ним справиться — тщетно командиры пехоты Таксил и Диофант призывали своих подчиненных остановиться. Ведь это были не те воины, которых они готовили для войны с Римом и которые сгинули в первый год войны от голода, болезней и морских бурь. Это были люди, которых недавно призвали в армию, наскоро обучили военному делу, и которые в отличие от ветеранов были подвержены панике. Поддавшись страху, они бросились к лагерным укреплениям, стали ломать и разрушать частокол и через проломы вылезать наружу и разбегаться по равнине. Паника превратила армию в неорганизованную толпу, где каждый был сам за себя, и, когда Евпатор попытался их остановить, его сбили с ног и едва не затоптали. «Сам Митридат, брошенный всеми своими прислужниками и конюхами, смешался с толпой и насилу выбрался из лагеря. Он даже не смог взять из царских конюшен коня, и лишь позднее евнух Птолемей, заметив его в потоке бегущих, спрыгнул со своей лошади и уступил ее царю» (Плутарх).

* * *

Когда Лукулл узнал о том, что провиант доставлен, а вражеская кавалерия разгромлена наголову, что в неприятельском лагере царит паника и понтийские войска начинают разбегаться, он понял, что это и есть тот шанс, которого он так долго ждал. Велев своим всадникам преследовать беглецов, он поднял легионеров и повел их прямо на лагерь понтийцев, но, судя по всему, Таксил и Диофант смогли организовать несколько подразделений тяжелой пехоты и выступить навстречу Лукуллу. «Там началось сильное сражение, понтийцы сопротивлялись недолго. Едва стратеги первыми отступили, все войско дрогнуло » (Мемнон). Теперь обратилось в бегство уже все царское войско, толпы беглецов растекались по равнине во все стороны, а римская армия форсированным маршем вплотную приблизилась к лагерю, там ждала легионеров желанная добыча. Но их командующий имел свои соображения на этот счет и рассудил иначе. Строго-настрого запретив грабеж и приказав пленных не брать, а всех встречных убивать на месте без пощады, Лукулл повел свои войска на штурм понтийских укреплений, которые к этому моменту практически никто не защищал. Но когда римляне ворвались в лагерь и увидели царившее там изобилие, то все приказы полководца были мгновенно забыты и начался жуткий грабеж — золото, серебро, драгоценные сосуды и дорогие одежды мгновенно перекочевывали из шатров и понтийских сундуков в мешки легионеров. Даже те, которые преследовали Митридата и имели шанс его захватить, случайно зацепив кладь одного из мулов и увидев, что оттуда посыпалось золото, плюнули на погоню и стали набивать свои карманы. Воистину прав был Митридат, когда говорил, что главный порок римлян — жадность! А когда был захвачен царский советник Каллистрат, который знал очень много и был бы настоящим кладезем информации для Лукулла, легионеры, которые вели пленника в лагерь, заметили в поясе бедолаги золото и недолго думая прикончили его. Добыча убийц составила 500 золотых, но Лукулл, наверное, отдал бы больше, лишь бы иметь такого ценного пленника живым.

И пока в понтийском лагере царила эта вакханалия грабежа и мародерства, пока одуревшие от свалившегося на них счастья легионеры растаскивали добро царя и его приближенных, Митридат ушел в Команы на Понте (город, одноименный с городом в Каппадокии), где, собрав вокруг себя 2000 всадников, выступил к границе Великой Армении. Оттуда он намеревался отправиться к своему зятю Тиграну и убедить его выступить против Рима — в крепостях Малой Армении еще стояли гарнизоны Митридата, которые упорным сопротивлением могли надолго задержать завоевателей. Но Тигран своего родственника не принял, хотя и выделил ему на своих землях дворец для проживания, там Митридат ни в чем не нуждался, а жил, как и положено царю, в роскоши и довольстве.

Но даже в душу этого несгибаемого человека стало закрадываться отчаяние и сомнения, а потому он приказал совершить поступок, который в дальнейшем имел для него самые негативные последствия. «Тогда Митридат, потеряв совершенно надежду на сохранение своего царства, послал в свой дворец евнуха Бакха с тем, чтобы он убил его сестер, жен и наложниц, каким только путем он сможет. И действительно, они погибли от меча, яда и петли» (Аппиан). Среди погибших была и та самая гречанка Монима из Эфеса, ради которой Евпатор забросил ратные дела и вместо того, чтобы вести свои войска в Элладу, предался любовным утехам, теперь сказка для нее закончилась, и она столкнулась с обратной стороной жизни царей, платя страшную цену за свое былое величие. Иначе как жестом отчаяния такое деяние, как убийство своих жен и наложниц, не назовешь, и именно так оно было воспринято народом и армией, царь побежден, потерял свое царство и не надеется его вернуть.

* * *

Битва под Кабирами — явление в какой-то степени уникальное в истории военного дела Древнего мира. Это не было однодневным сражением, где в течение нескольких часов решаются судьбы великих империй, это была долгая позиционная борьба, и шансов победить в ней у Митридата было гораздо больше, чем проиграть. В самый разгар этой борьбы римская армия просто-напросто превратилась в огромный партизанский отряд, без надежного тыла и коммуникаций, который блуждал по просторам Азии, без четкого понимания, как же вести себя дальше. Понятно, что главной целью Лукулла был разгром армии Евпатора, но когда он столкнулся со всеми трудностями этого мероприятия, то он просто растерялся и стал отсиживаться в горах. Разгром римской конницы на реке Лик породил у римлян вместе с их командующим просто панический страх перед царской кавалерией, и все дальнейшие действия римского полководца были продиктованы именно этим страхом. «Лукулл боялся сойти на равнину, так как перевес в коннице был на стороне врагов» — это свидетельство Плутарха, да и сообщение Аппиана тоже немногим отличается: «Лукулл же, избегая спускаться в равнину, пока враги превосходили его силой конницы…». Именно преимущество в этом роде войск и давало Митридату все шансы на победу, что опять-таки подчеркивает Плутарх: «Царю удалось набрать около сорока тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников , на которых он возлагал особые надежды ». То, что Римская республика никогда не располагала хорошей собственной конницей, — факт общеизвестный, и не сыновьям волчицы было соперничать в этом роде войск с народами Востока. Митридат же под Кабирами имел над римлянами не только качественное превосходство в кавалерии, но количественное, а это очень пугало не только простых легионеров, но и их полководца. Судя по всему, основную массу всадников Митридата на этом этапе войны составляли армяне, которых он мог призвать под свои знамена в Малой Армении, а также некоторые из отрядов могли быть присланы и Тиграном. Вполне возможно, что могли остаться и какие-то подразделения скифских, сарматских и каппадокийских наездников, которые царь привел под Кабиры, ведь не все же они погибли на равнинах Вифинии и сгинули в морской пучине! Именно эти ветераны и могли стать тем самым костяком, вокруг которого и формировался состав главной ударной силы армии Евпатора. Времени, чтобы создать из разнородных элементов единый воинский организм, у Митридата было предостаточно, а если вспомнить, что и он сам был прекрасным наездником и колесничим, то можно не сомневаться, кто был главным создателем кавалерии, которая наводила ужас на римские легионы.

И все-таки эту битву Митридат проиграл. Сам план царя по блокаде армии Лукулла у Кабир можно назвать безупречным, другое дело — как он приводился в жизнь. Цепь роковых случайностей и совпадений, а также то, что его конницу в самый решающий момент подвела слабая дисциплина и слабое понимание всей сложности возложенной на нее задачи, и привели к такому роковому финалу. Возможно, что если бы атаку на римскую колонну возглавил лично Митридат, исход дела был бы иным, но история не знает сослагательного наклонения. Да и сам понтийский царь просто физически не мог находиться в разных местах в одно и то же время: вести в атаку кавалерию и одновременно быть в лагере и наблюдать за каждым движением римского полководца, о котором настало время сказать несколько слов.

Лукулл не был таким великим военачальником, как Сулла, который мог импровизировать на поле боя, его главным оружием было то, что он очень грамотно мог использовать ошибки противника и доводить их до поистине катастрофических размеров. В итоге даже Митридат, который очень хорошо изучил своего противника, всегда знал, что «Лукулл будет вести войну со своей обычной осторожностью, уклоняясь от битв» (Плутарх) и исходя из этого действовал. Римлянин действительно мог составить очень неплохой план кампании и привести его в исполнение; другое дело, что он всегда исходил из того, кто его противник. И если против Митридата он выбрал одну тактику, то когда началась война с Великой Арменией, он пошел другим путем. Прекрасно понимая особенности натуры Тиграна Великого, человека, который до этого не знал поражений и был очень уверен в себе, Лукулл и стратегию войны с ним избрал совершенно отличную от той, которую использовал против Митридата. «Что касается самых способных и опытных в военном деле римских полководцев, то они больше всего хвалили Лукулла за то, что он одолел двоих самых прославленных и могущественных царей двумя противоположными средствами — стремительностью и неторопливостью: если Митридата, находившегося в то время в расцвете своего могущества, он вконец измотал, затягивая войну, то Тиграна сокрушил молниеносным ударом. Во все времена не много было таких, как он, полководцев, которые выжиданием прокладывали бы себе путь к действию, а отважным натиском обеспечивали безопасность» (Плутарх).

Если же посмотреть на кампании Лукулла против Митридата, то мы увидим, что многие операции окончились для него победой во многом благодаря счастливому стечению обстоятельств, без которых эти победы были бы невозможны. Здесь и предательство Луция Фанния под Кизиком, и гибель огромного количества понтийских солдат и кораблей в открытом море, измена Феникса, который охранял горные проходы, появление проводников, которые во время боев под Кабирами провели его войска в неприступное место… Если к этому еще добавить безрассудное поведение понтийской конницы во время атаки римского обоза с продовольствием, то можно действительно подумать, что боги отвернулись от Митридата, — к поражению его привело просто огромное стечение случайностей и нелепостей. И опять-таки царь не был разбит в открытом бою, а в том хаотическом нагромождении событий, которыми закончились многодневные бои под Кабирами, он был просто бессилен что-либо исправить. Но поражение есть поражение, и его катастрофические последствия не замедлили сказаться. Узнав о том, что Митридат велел умертвить весь свой гарем, начальники крепостей стали десятками сдавать Луцию Лицинию свои твердыни. Характерный пример подобного поведения приводит Страбон, рассказывая о том, как поступил в этой ситуации его дед со стороны матери. «Последний, видя, что дела Митридата в войне с Лукуллом принимают плохой оборот, и, сверх того, охладев к царю в гневе за недавнее умерщвление им своего двоюродного брата Тибия и его сына Феофила, он начал мстить за них и за себя. Получив от Лукулла ручательство в безопасности, он склонил к отделению от царя 15 укреплений». Расправу над гаремом простые военачальники и воины восприняли как жест отчаяния со стороны их царя, как признание своего поражения. Боги по-прежнему гневаются на Митридата и не простому смертному, пусть даже и царю, противиться их воле. Но сам Евпатор так не думал.

Глава VII. Отход (70–66 гг. до н. э.).

Азия в огне.

Одной из самых трагических и героических страниц Третьей войны Митридата с Римом стала оборона понтийских городов от римского нашествия. Когда Митридат ушел на Восток и стал собирать войска у Кабиры, именно эти города приняли на себя первый удар вражеского вторжения. В меру своих возможностей царь помогал им продовольствием и подкреплениями, а также надеялся со временем снять с них осаду. Но после битвы у Кабиры все изменилось: разгромив понтийскую армию и изгнав Митридата в Великую Армению, Лукулл развязал себе руки и занялся этими городами всерьез. Прибыв к Амису, который продолжал ожесточенное сопротивление, римский командующий был вынужден вступить в противостояние с командиром гарнизона Каллимахом — хорошим стратегом и прекрасным военным инженером. По его чертежам было изготовлено множество боевых машин, которые установили на стенах и с их помощью защитники без особых проблем отражали вражеские штурмы. Видя, что силой город взять не удается, Лукулл решил действовать хитростью. Внимательно изучив своего противника и заметив, что в определенное время Каллимах отпускает солдат на отдых, он дождался этого момента, а затем послал легионы на приступ. Римляне стремительно перевалили через стены и прорвались за городские укрепления, а командир гарнизона, понимая, что дальнейшее сопротивление бесполезно, велел поджечь город и спешно грузить войска на суда. Огонь задержал продвижение легионеров к гавани, и потому на кораблях успели спастись не только царские воины, но и многие из горожан. Лукулл же, видя, что огонь охватывает все большую часть города, велел легионерам приступить к тушению пожара, но не тут-то было! Армия отказалась подчиняться своему командующему, жажда грабежа обуяла римлян, и тысячи легионеров хлынули на улицы города. Мало того, размахивая факелами, они занесли огонь туда, где его еще не было, и вскоре весь город превратился в огромный костер. Хлынувший ливень погасил пламя, но город все же выгорел очень сильно, и Лукулл потратил солидную сумму денег, чтобы впоследствии его частично восстановить, а также оказать материальную помощь погорельцам и беженцам. Вообще же поведение Лукулла как-то не вписывалось в стандартные нормы поведения римских полководцев того времени на завоеванных территориях, и этим он выделялся среди них, словно белая ворона.

Ну а теперь о подвигах коллеги Лукулла — Марка Аврелия Котты, бездарного полководца, но очень амбициозного и тщеславного человека, к тому же чрезвычайно жадного. Котта должен был овладеть Гераклеей, но, на его несчастье, буквально перед самой осадой в город вошел четырехтысячный понтийский гарнизон под командованием Коннакорика. Город был очень хорошо укреплен, и когда Котта взял Гераклею в тесное кольцо, то он, к своему разочарованию, обнаружил, что граждане города сражаются плечом к плечу с воинами Митридата. Понеся большие потери, легионы откатились от стен, — тогда римский командующий отступил от города и, расположившись лагерем на безопасном расстоянии, стал заниматься тем, что попытался перекрыть все подходы к Гераклее, с целью не допустить поступления продовольствия. Занятие похвальное, но бестолковое, поскольку припасы стали поступать морем, а своего флота Котта не имел. Вопиющим примером глупости командующего было то, что он посылал на приступы войска по частям, и главным образом подданных Республики из азиатских провинций; чего он хотел достичь подобными действиями — было совершенно непонятно, это шло вразрез с общепринятыми правилами ведения осады. Ничего, таким образом, не достигнув, Котта решает полностью поменять тактику, сосредоточив все свои силы в одном месте, он попытался с помощью тарана проломить стену и войти в город. Увы и ах! Когда таран неожиданно переломился пополам, горе-полководец впал в уныние и запаниковал, поскольку стал опасаться, что никогда не сможет взять Геракл ею. Следующий день погрузил его в еще большую кручину, поскольку от тарана опять толку не было никакого, и тогда, чтобы хоть как-то оправдать все свои глупости, он свалил всю вину на строителей осадных машин, отрубил им головы, а сам таран сжег. Но парад нелепостей продолжался, и, оставив у стен города небольшой отряд, он со всем войском ушел на равнину, где царила полная безопасность, а сама местность изобиловала припасами. И там он занялся самым любимым делом всех полководцев — стал грабить и разорять окрестные земли, считая, что тем самым он усугубляет в Гераклее продовольственную проблему.

В ответ на это гераклеоты отправили послов в Херсонес, Феодосию и на Боспор Киммерийский, прося помощи, а также заключения союза, и их усилия увенчались успехом, а это, соответственно, означало, что с голоду город не умрет В итоге, помыкавшись вокруг Гераклеи, Котта вынужден был снова вернуться под стены и начал готовить приступ, но тут на него свалилась новая напасть — солдаты не желали сражаться. И он был вынужден снова свернуть боевые действия, а потом, плюнув на то, что придется делиться добычей в случае успеха, послал за флотом под командованием Гая Валерия Триария. Блокада города с моря — в этом теперь он видел свой единственный шанс.

* * *

Как только Триарий привел к Гераклее 43 боевых корабля, так и Котта подвел свои войска к городу, однако защитники не испугались и вывели навстречу врагу 30 своих. Но их корабли не были до конца укомплектованы ни экипажами, ни морской пехотой, поскольку многих воинов приходилось держать на главной городской стене в ожидании штурма войсками Котты. Морской бой долгое время шел с переменным успехом, но в итоге победа осталась за римлянами — в их рядах сражались родосские корабли и именно им они были главным образом обязаны своей победой. Потеряв 14 кораблей, флот Гераклеи был вынужден отступить, а преследовавшие его победители сумели прорваться в большую гавань — с этого момента для осажденных настали черные дни. Корабли Триария стали перехватывать все суда с продовольствием, которые шли к городу, и в итоге в Гераклее наступил голод, а как следствие появилась чума, из 4000 солдат гарнизона от нее погибла 1000. Но город не сдавался, город боролся и мог бы сражаться дальше, но тут вновь на сцену вышло предательство.

Командир понтийского гарнизона Коннакорик, решив, что с него хватит подвигов, и не желая больше подвергать опасности свою драгоценную персону, вступил в сговор с несколькими знатными горожанами, имея намерение передать город римлянам. Мемнон отмечает, что «Коннакорик, правда, остерегался Котты, как человека с тяжелым характером и не внушающего доверия, но с Триарием он сговорился». Что ж, судя по всему, Котта настолько уже был скомпрометирован своей некомпетентностью в любом вопросе, что с ним просто опасались иметь дело и старались по возможности избегать, зато Триарий охотно пошел навстречу пожеланиям предателей. В полночь Коннакорик тихо вывел войска из казарм, и спокойно посадив на корабли, быстренько отплыл подальше от обреченного города. Примерно в это же время остальные изменники открыли ворота Гераклеи и впустили римлян за стены, легионеры потоком хлынули на улицы спящего и ничего не подозревающего города, а моряки перемахнули через городские укрепления. «И только теперь гераклеоты узнали о предательстве. Одни из граждан сдавались, другие гибли. Сокровища и имущество разграблялись. Дикая жестокость обрушилась на граждан , так как римляне помнили, сколько они перенесли во время морского сражения и какие беды испытали при осаде. Они не щадили тех, кто сбегался к храмам, но убивали их и у алтарей и у статуй. Поэтому из страха неизбежной смерти многие убегали из стен города и рассеивались по всей стране» (Мемнон). Часть беглецов попала в расположение войск Котты, узнав о происходящем, он впал в ярость, и вместе с ним стали выражать недовольство его легионы, у которых из-под носа увели столь лакомую добычу. Собрав свои войска, полководец-неудачник повел их к городу, а там едва не началось самое настоящее сражение между сыновьями волчицы. Одни требовали разделить добычу, другие об этом и слышать не желали, и лишь Триарий сумел остановить готовое вот-вот начаться кровопролитие.

Но стоило только Гаю Валерию отплыть с флотом прочь от Гераклеи, как Котта явил свое истинное лицо, снова захватив город и учинив там неслыханный грабеж и погром. В поисках денег и спрятанных сокровищ люди Марка Аврелия разгромили все городские храмы, сдвигали статуи, снимали изображения богов, а вдруг за ними находится тайник? Алчность, обуявшая полководца, как зараза распространилась на его воинство, и легионеры начали выносить из храмов все, что можно вынести, а потом еще раз прошлись по жилым кварталам, выгребая то, что не унесли солдаты Триария. Город был разграблен подчистую, в нем не осталось практически ничего, зато корабли Котты ломились от захваченной добычи, ради которой стоило пережить и позор Халкидона, и ряд неудач во время осады. А напоследок он распорядился все сжечь, и клубы черного дыма возвестили Азии о трагедии гераклеотов; охваченный огнем город выгорел практически весь. Два года героически сопротивлялась Гераклея римлянам, два года отражала все вражеские приступы и атаки, и, наконец, пала в результате измены. И если поведение Триария в Гераклее вполне соответствовало поведению римских полководцев в захваченных городах, то поведение Котты не лезло ни в какие ворота, во второй раз подряд, ради своих корыстных интересов, разграбить и сжечь город, который уже принадлежал Риму! После всех этих своих подвигов Марк Аврелий отправил легионы к Лукуллу, союзников распустил по домам, корабли по самую палубу набил добычей и с чувством выполненного долга отплыл домой. Но вот с этого момента и начались его беды. Сначала буря утопила много кораблей, которые были перегружены награбленным добром, а часть судов выбросила на мель, лишив тем самым Котту многих ценных вещей. По прибытии на родину в сенате его почтили именем «Понтийского» за взятие Гераклеи, но когда в Риме узнали о том, что ради собственной выгоды он там учинил, то отношение к нему резко ухудшилось: «…народ возненавидел его. К тому же он вызвал зависть столь громадным богатством » (Мемнон). А вот тут и началось, пошла яростная травля этого бесталанного воителя, и, желая смягчить разбушевавшихся соотечественников, а также изменить их отношение к себе, он часть своих богатств сдал в казну. Но травля продолжалась, а в конечном итоге от всей его понтийской добычи не осталось практически ничего, и тут в город прибыли представители Гераклеи и на заседании сената подали на грабителя жалобу. Котта пытался оправдаться, но слово взял сенатор Карбон: «Мы, о, Котта, — сказал он, — поручили тебе взять город, а не разорить его ». После него и другие таким же образом обвиняли Котту» (Мемнон). Дошло до того, что незадачливого полководца хотели изгнать из города, но в последний момент передумали и лишили его звания сенатора — страшное наказание для этого тщеславного человека, и редкий случай, когда алчность и корыстолюбие понесли заслуженную кару.

* * *

Не менее героически, чем Гераклея, сражалась с захватчиками Синопа, где обороной руководили стратеги Митридата Клеохар и Селевк. Мало того, что жители Синопы отразили все атаки врага, они вели против римлян настоящую войну на море, перехватывая идущие с Боспора караваны с хлебом, которые царевич Махар, изменив своему отцу Митридату, посылал Лукуллу. Именно в римский лагерь под стенами Синопы и прислал Махар, который уже разуверился в победе отца, послов с просьбой о дружбе и союзе. Боспорские уполномоченные вручили полководцу золотой венок, который тот милостиво принял. Договор был утвержден, и продовольствие с Боспора, которое раньше отправляли в Синопу, стало поступать римлянам, что очень осложнило и без того непростую ситуацию в городе. Затем начались раздоры между стратегами, Клеарх хотел сражаться до конца, а Селевк предлагал перебить население и передать город римлянам. В то же время оба они чувствовали, что дело подходит к закономерному итогу. Загрузив своим имуществом купеческие корабли, они отправили их на Боспор, к правителю Махару.

Это стало прелюдией к трагическому финалу. Понимая, что без помощи извне им долго не продержаться, в одну из ночей солдаты Клеарха кинулись грабить спящий город, а потом погрузились на корабли и покинули объятую огнем Синопу. Видя, что над городом поднимается огромное зарево, Лукулл сообразил, что произошло, и отдал приказ об атаке. Римляне быстро преодолели стены, которые никто не защищал, и проникли в город. «Его солдаты стали перелезать через стены; и вначале была великая резня; но из чувства жалости Лукулл прекратил убийства» — так кратко и ёмко подвел итог обороны Синопы историк Мемнон. Дольше всех из понтийских городов держалась Амасия, но вскоре и она пала перед римским натиском. Завоевание Понта Римом стало тяжелым ударом для Митридата. Тигран в помощи ему отказал, после расправы над гаремом крепости Малой Армении стали сдаваться римлянам, Боспор открыто восстал против него. И в итоге Евпатор оказался царем без царства, тут у любого опустились бы руки, у любого, но только не у Митридата, который был полон решимости вести борьбу дальше и только ждал своего часа. И скоро этот час настал.

* * *

По свидетельству Мемнона, Митридат проторчал в загородном дворце своего зятя восемь месяцев. Тот его упорно не принимал и вообще делал вид, что забыл о его существовании. Но вскоре все резко изменилось, и произошло это потому, что к армянскому двору прибыл римский посол Аппий Клодий, шурин Лукулла и потребовал от Тиграна выдать Митридата, которого римский полководец должен был провести в триумфальном шествии. В противном случае молодой наглец грозил войной, да и письмо, которое он передал армянскому царю, было составлено довольно оскорбительно. Лукулл величал Тиграна не Царем царей, а просто царем. Возможно, до этого правитель Великой Армении не собирался идти с Римом на конфликт, а потому и не оказал поддержку Митридату в самый трудный для того час, а вот теперь ситуация менялась. Его оскорбили трижды, потребовав выдать родственника, пригрозив войной и не назвав полным титулом в письме, а потому в преддверии грозных событий, понимая, что война вот-вот разразится, Тигран обратился к своему тестю. И действительно, вряд ли кто в тот момент на просторах Ойкумены знал римлян лучше, чем Митридат. Царь прекрасно изучил своих врагов, знал особенности характера этого народа, их способ ведения дел, а также, разумеется, стратегию и тактику. Все это осознавал и Тигран, а потому, когда решил принять своего родственника, то принял его поистине по-царски, со всей возможной роскошью. А затем цари удалились на совещание, которое происходило один на один и продолжалось целых три дня. Начали с вопроса о взаимном доверии, и чтобы обойтись без взаимных обвинений, то все недоразумения между собой решили считать происками придворных — на этой волне был казнен один из ближайших приближенных Митридата, ученый грек Метродор. А затем занялись чисто военными и политическими вопросами, составив довольно неплохой план действий. А суть его заключалась в том, что Тигран остается в Армении с главными силами своей армии и отражает вторжение Лукулла, в том, что оно произойдет, царственные родственники не сомневались. А вот сам Митридат, получив войска от зятя, отправится в Понт и вновь поднимет свое царство на борьбу с Римом. Евпатор был уверен, что стоит ему там появиться, как под его знамена соберутся тысячи людей. Однако обладая громадным опытом в борьбе с римлянами, понтийский царь дал зятю ряд очень полезных советов, надеясь, что тот ими воспользуется. «Митридат, впервые встретившийся тогда с ним, советовал ему не вступать с римлянами в сражение , но, окружая их одной только конницей и опустошая землю, постараться довести их до голода тем же способом, как и сам он под Кизиком, доведенный Лукуллом до истощения, потерял без битвы все свое войско. Тигран , посмеявшись над таким его военным планом, двинулся вперед, готовый вступить в сражение » (Аппиан). Недаром говорят, что за одного битого двух небитых дают и смех Тиграна лишний раз подтвердил эту простую истину, но он пока этого не осознавал и был преисполнен оптимизма. После того, как решение было принято, грянула целая серия из грандиозных пиршеств, после чего Митридат получил под свое командование корпус из 10 000 всадников и выступил с ним в Понт.

* * *

Ну а что же Лукулл, чем занимался римский полководец, пока один из царей отсиживался в гостях у другого? А занимался тем, что вступил в жесточайшую борьбу с римскими откупщиками и ростовщиками, которые словно вороны слетелись на азиатское пепелище. «Откупщики налогов и ростовщики грабили и закабаляли страну: частных лиц они принуждали продавать своих красивых сыновей и девушек-дочерей, а города — храмовые приношения, картины и кумиры. Всех должников ожидал один конец — рабство, но то, что им приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее: их держали в оковах, гноили в тюрьмах, пытали на кобыле” и заставляли стоять под открытым небом в жару на солнцепеке, а в мороз в грязи или на льду, так что после этого даже рабство казалось им облегчением» (Плутарх). Будучи потомственным аристократом и порядочным человеком, что в принципе являлось довольно редким сочетанием для деятелей Римской республики того времени, Лукулл всей душой ненавидел это алчное и хищное племя, которое вылезло из грязи в князи и справедливо считал, что именно их деятельность вызвала всеобщую ненависть к Риму в Азии.

Поэтому, в первую очередь, Лукулл начал наводить порядок на освобожденных и завоеванных территориях, стремясь везде установить власть закона, а не публиканов. Прежде всего, он установил предел процентов за ссуду — в месяц 12 % годовых: высшая норма процентов, признаваемая римскими законами. «Далее, он ограничил общую сумму процентов размером самой ссуды; наконец, третье и самое важное его постановление предоставляло заимодавцу право лишь на четвертую часть доходов должника. Ростовщик, включавший проценты в сумму первоначального долга, терял все» (Плутарх). В среде римских денежных воротил в Малой Азии поднялся такой вой, что его услышали в курии на берегах Тибра и зажали уши, многие из отцов отечества были должны крупные суммы тем людям, с которыми боролся Лукулл. А с другой стороны, озлоблять население Малой Азии в этот момент было смерти подобно. На Востоке бушевала война, Митридат оружия не сложил, и как сложится дальнейшая ситуация — предсказать было трудно. Ведь все эти долги являлись следствием того самого штрафа, который когда-то Сулла наложил на Азию, благодаря кропотливой и неустанной деятельности ростовщиков и публиканов долг в 20 000 талантов вырос до астрономической суммы в 120 000 талантов, причем 40 000 из них откупщики уже получили. Но труды Лукулла даром не пропали, и эти экстренные меры оказали свое воздействие — по истечении четырех лет все долги были выплачены, а заложенные некогда земли вернулись к своим владельцам. Римлянин оказался не только хорошим полководцем, но и прекрасным администратором. Он стал пользоваться у населения провинции Азия определенной популярностью, поскольку под его правлением страна смогла вздохнуть свободно. Зато в римских деловых кругах имя Лукулла вызывало самые негативные ассоциации — жалобы на него сыпались в сенат как из рога изобилия, однако полководцу было на них глубоко наплевать, он считал себя выше всей этой хищной своры и продолжал делать свое дело. Накануне войны с Тиграном он находился в Эфесе, отдыхая от ратных трудов и пожиная плоды заслуженной среди населения страны славой, — победные шествия и празднества чередовались с состязаниями атлетов и гладиаторскими боями. На мой взгляд, Лукулл был не самым плохим из тех римлян, что пришли в Азию, — наоборот, он, скорее всего, был одним из лучших; другое дело — его туда никто не звал, да и пришел он как завоеватель.

* * *

Однако скоро до Лукулла дошли слухи о том, что Тигран и Митридат, наконец-то, договорились о совместных действиях и планируют вторжение в Киликию и Каппадокию. Возможно, что слухи были раздуты и преувеличены, но они появились, а вслед за ними появился и Аппий Клодий, рассказавший своему зятю обо всем, что увидел и услышал при армянском дворе, поскольку занимался не только дипломатическими переговорами, но и активно шпионил в пользу Рима. Понимая, что надо действовать быстро, Лукулл поднял свои войска и, оставив в Понте легата Сорнатия с легионом, выступил в поход на Великую Армению, имея под своим командованием 12 000 пехоты и 3000 конницы, надеясь прибыть туда раньше, чем Тигран подготовится к войне. У Плутарха есть интересное замечание по поводу того, как постоянные успехи отрицательно сказываются на людях и их самооценке: «Да, не всякий ум способен остаться не помраченным после великих удач, как не всякое тело в силах вынести много неразбавленного вина». Это было сказано им применительно к Тиграну и его подготовке к войне с Римом. Когда армянскому царю донесли о приближении легионов Лукулла, он просто распорядился отрубить вестнику голову. И все сразу же затихло, а грозного владыку больше никто не тревожил: «Тигран продолжал пребывать в спокойном неведении, когда пламя войны уже подступало к нему со всех сторон » (Плутарх).

А римский полководец стремительно вел армию через Каппадокию и, перейдя Евфрат, вторгся во владения Тиграна. Посланный навстречу кавалерийский отряд Митробарзана был разгромлен наголову, а город Тигранокерта осажден. Нехорошее предчувствие появилось у армянского владыки, и он спешно послал за Митридатом, поскольку тот далеко еще не ушел. Тигран настоятельно просил понтийского царя вернуться, а сам стал спешно стягивать войско со всех концов страны. Поход в Понт был отложен на неопределенное время, к тому же Митридата терзали смутные сомнения относительно того, как его зять справится с римским вторжением. Однако он, судя по всему, был уверен, что тот прислушается к его советам — отсюда и его дальнейшие действия. «Как раз поэтому Митридат и не спешил, полагая, что Лукулл будет вести войну со своей обычной осторожностью, уклоняясь от битв. Он неторопливо шел на соединение с Тиграном, как вдруг ему повстречалось несколько армян, в смятении и ужасе отступавших по той же дороге. Он начал догадываться, что случилось недоброе » (Плутарх). Все эти события развивались без его участия, и Евпатор мог только со стороны наблюдать за трагедией Великой Армении — страшный разгром войск Тиграна и падение Тигранокерты случились в его отсутствие. Все рухнуло в одночасье, толпы беглецов, охваченных паникой, изможденных и израненных попадались навстречу Митридату, когда он тщетно пытался разыскать в этом потоке своего царственного родственника.

По свидетельству Плутарха, Митридат обнаружил Тиграна в жалком состоянии и всеми покинутого — еще вчера грозный вершитель судеб Востока сегодня был сброшен с небес на землю и никак не мог осознать свое новое положение. Евпатор мог только усмехнуться, глядя на это жалкое зрелище, — сам он, невзирая на все удары судьбы, никогда не терял присутствия духа и не нуждался в утешениях, каждый раз находя в себе силы восстать после поражения. У Мемнона есть очень ценное свидетельство того, как произошла эта встреча, причем он сообщает такие подробности, которых нет у Плутарха и которые проливают свет на дальнейший ход событий. «Придя к Тиграну, Митридат ободрял его. Он облачил его в царскую одежду , не хуже той, которую тот носил обычно, и советовал, имея и сам немалую силу, собрать народ, чтобы опять отвоевать победу. Тот же поручил все Митридату , признавая его превосходство в доблести и уме, как обладавшему большей силой в войне против римлян ». Судя по всему, убегая в панике с поля боя, Тигран даже скинул с себя все царские регалии и переоделся в одежду простого человека, раз Митридату пришлось переодевать убитого горем зятя. А вот замечание о том, что ведение дальнейшей войны армянский царь поручил Митридату, говорит о многом, и прежде всего о том, что страшное поражение здорово вправило ему мозги. Понимая, что лучше его тестя с этой непосильной задачей никто не справится, сам он занялся деятельностью дипломатической и в первую очередь решил заключить союз с парфянским царем Фрадатом, обещая в обмен на военную помощь отдать ему Месопотамию, Адиабену и Мегалы Авлоны. Но царь Парфии хитрил, поскольку, к нему также прибыло посольство и от Лукулла, требуя невмешательства парфян в войну, а в итоге поступил как истинный житель Востока — взял да и заключил тайно союз с обеими сторонами, надеясь, что противники об этом не узнают. Сидя в далеком Ктесифоне, Фрадат выжидал, как будут дальше разворачиваться события, чтобы в нужный момент в них вмешаться к наибольшей своей выгоде, а на чьей стороне, боги подскажут.

И чуть было не дождался! Дело в том, что до Лукулла дошли известия о той двойной игре, которую вел царь Парфии, и он решил, что это и есть самый законный повод наказать наглеца. Луций Лициний задумал ни много ни мало, как пойти войной на царство парфян и поступить с ним так же, как с царствами Тиграна и Митридата — благо этих двух он считал уже полностью небоеспособными. Складывается впечатление, что Лукуллу просто понравилось добавлять в свою коллекцию победителя короны поверженных правителей, и его просто одолевал азарт, не доведя до конца дело в Великой Армении, он готов был броситься в очередную авантюру. Эту его слабость очень хорошо подметил Плутарх: «Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три величайшие под солнцем державы». При этом проконсул как-то не задумывался над тем, что, располагая довольно незначительными силами, он втягивает свою страну в войну с могущественной державой, амбиции оказались сильнее долга. Но, все же осознав, что его силы действительно малочисленны перед лицом нового грозного врага, он решил исправить этот недостаток и отправил в Понт трибунов к легату Сорантию, приказав им привести расквартированные там войска. И вот здесь для Лукулла прозвучал первый тревожный звонок. Дело в том, что посланцы проконсула не добились ничего — легионеры отказались им подчиняться и никакие уговоры не могли заставить их покинуть территорию, где они были расквартированы. «Ни лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко кричали, что даже и здесь они не намерены оставаться, и уйдут из Понта, бросив его без единого защитника» (Плутарх). Хуже всего было то, что когда весть об этом неповиновении дошла до войск, которые были в распоряжении Лукулла, то она взбудоражила легионы. Несколько лет непрерывных боевых действий вымотали войска, и они стали равнодушны к амбициозным планам своего полководца — их интересовали только грабеж и наличие добычи, а не «славные подвиги», которыми бредил их командир. Недовольство ширилось, речи легионеров становились все более дерзкими, и в воздухе запахло военным мятежом, в итоге проконсул был вынужден уступить и отменить столь непопулярный в войсках поход. А потому вместо новой славы Луций Лициний был вынужден заняться тем, что он считал уже оконченным делом — войной с Митридатом и Тиграном.

* * *

Пока Тигран был занят дипломатическими делами, Митридат развернул бурную деятельность по подготовке нового войска. «В это время Митридат готовил оружие в каждом городе и призвал к оружию почти всех армян» (Аппиан). Не свой армянский царь, а именно Митридат, тот, кто стал легендой при жизни, чей меч по самую рукоять обагрен римской кровью, тот, кто громил в открытом бою непобедимые легионы. Именно с ним связала Великая Армения в этот страшный час свои надежды, и Евпатор их оправдал — он создал новое, невиданное до сих пор на востоке войско. В рядах воинов Митридата были те ветераны, которых обучали еще римские эмигранты и полководцы Сертория, — вот их опытом царь и решил воспользоваться в полной мере. Всех армянских воинов, пришедших под его знамена, он «распределил на отряды и когорты почти так же, как италийское войско, и передал их на обучение понтийским учителям» (Аппиан). О том же пишет и Плутарх, отмечая, что «Митридат обратился теперь к коннице, мечам и большим щитам». Надо думать, что эти самые понтийские учителя, которые теперь стали обучать армянскую пехоту, были высочайшими профессионалами своего дела и вряд ли по уровню воинского мастерства уступали своим римским коллегам — плоды их деятельности проявились очень скоро.

А затем Евпатор решил, что пришло время дать римлянам бой и вновь напомнить им о себе, благо грозное имя понтийского царя звучало пугающе для римского уха. Дождавшись прибытия Тиграна, Митридат выступил в поход и вошел в боевое соприкосновение с силами Лукулла. Понтиец был настроен на решительную битву с врагом и полностью уверен в своих силах. Лукулл вызов принял и двинулся ему навстречу, горя желанием покончить с врагами одним ударом и разом закончить войну, но его смущало то, что во главе армянской армии стоит не Тигран, а Митридат — человек, не раз наносивший Риму поражения. Когда противники встретились, то царь Понта успел занять выгодную позицию и главные силы расположил на холме. Тигран же во главе кавалерийского отряда стал атаковать римлян, которые занялись сбором продовольствия. Римские когорты отбросили армянскую кавалерию, и Лукулл, пользуясь моментом, перенес свой лагерь вплотную к лагерю Митридата, по своему обычаю выжидая и не вступая в бой по собственной инициативе. Из рассказа Аппиана видно, что сам Евпатор с основными силами так и стоял на холме, а Тигран продолжал действовать в тылу римской армии — из этого и исходил Митридат, когда готовился к сражению. Скорее всего, намечался комбинированный удар по римским позициям с фронта и тыла, но, когда Лукуллу донесли, что к лагерю приближается кавалерия Тиграна, он решил сыграть на опережение и, послав всех своих всадников против армянского царя, сам построил легионы в боевой порядок и стал вызывать на бой Митридата. Но, к сожалению, именно на этом месте в тексте Аппиана есть лакуна и потому о том, что же произошло дальше, можно только гадать. «Заметив это, Лукулл выслал лучших из всадников возможно дальше вступить с Тиграном в сражение и помешать ему развернуть походную колонну в боевой строй, а сам, вызывая Митридата на бой… и окружая лагерь рвом, не стал вызывать его на сражение, пока начавшаяся зима не заставила всех прекратить военные действия». Если следовать этому отрывку, то получается, что и после сражения боевые действия не затихли, а продолжались до самой зимы, значит, или ни одна из сторон так и не добилась решительного результата, или же…

Е. А. Разин в своей работе обращал внимание на то, что успехи Лукулла в Великой Армении не были столь безоговорочными, как это хотели бы представить античные авторы. «В тылу римской армии население Армении вело борьбу, что определяло неустойчивость тыла римлян. Летом и осенью 68 года до н. э. в верховьях долины реки Араке римляне потерпели ряд неудач ». И с этим мнением нельзя не согласиться. Скорее всего, итоги этой битвы были благоприятны именно для царственных родственников, потому что после этого Тигран спокойно ушел на зимние квартиры во внутреннюю Армению, а Митридат, забрав с собой всех понтийских ветеранов и взяв у зятя армянскую кавалерию, отправился в Понт. Вряд ли Евпатор рискнул бы отправиться в столь трудный рейд, да и Тигран вряд ли дал бы ему войска, если бы их дела были так плохи, как это пытается представить Плутарх. Это сражение он географически привязывает к Артаксате — древней армянской столице, на дальних подступах к которой и происходят боевые действия. Но дело в том, что, блестяще описав битвы при Херонее и Орхомене, которые произошли в его родных краях, когда речь заходит о боевых действиях в далеких странах, ученый грек, чьи познания в военном деле не были его сильной стороной, начинает откровенно путаться. К тому же, поскольку писатель все же пишет биографии, ему явно хочется выставить своего героя (тем более что он римлянин!) в наилучшем свете, а потому он иногда дает полет своему воображению, мягко говоря, приукрашивая некоторые факты. Чего, например, стоит такой пассаж, что когда римский полководец повел войска в атаку на врага «чьи лучшие силы находились как раз против него, и сразу же нагнал на них такого страха , что они побежали прежде, чем дошло до рукопашной ». Чем мог проконсул напугать отборные части армии Митридата — остается загадкой: наверное, корчил страшные рожи, а может, вырядился соответствующим образом, изображая какого-либо демона и скакал перед строем. Но шутки шутками, а вот следующее утверждение того же автора еще хлеще: «Три царя участвовали в этой битве против Лукулла, и постыднее всех бежал , кажется, Митридат Понтийский, который не смог выдержать даже боевого клича римлян » . Кто этот третий царь и кого подразумевал под ним Плутарх, наверное, так навсегда и останется загадкой, поскольку сам писатель это пояснить не счел нужным, а предаваться гаданиям — дело неблагодарное. Но вот чтобы Митридат постыдно бежал от одного только боевого клича римских разбойников — такого не могло быть никогда! Это просто очередные славословия на тему набившего оскомину римского патриотизма, дабы восхвалить должным образом самых лучших людей в ойкумене и их гениальных полководцев. И действительно, за все время со дня своего основания, Рим дал миру столько военных деятелей, как ни одна страна до него. Были там военачальники посредственные, были откровенные бездари, были очень хорошие, а были действительно блестящие полководцы (Сулла, Квинт Серторий, Помпей Великий, Траян, Галлиен), но по-настоящему гениальных было всего три — Сципион Африканский, победитель Ганнибала, Гай Марий, которого народ называл «третьим основателем города» и Флавий Аэций, остановивший нашествие гуннов. А вот если исходить из текста античных авторов, то получается, что в каждом легионе был свой маленький военный гений, и дай только ему волю…

Поэтому будем исходить из сообщения Аппиана и того, что за ним последовало, а последовало поспешное отступление Лукулла из Армении, трудный переход в зимнее время через горы Тавра, и вспышка недовольства в его войсках. Почему после победоносного сражения римские войска не пошли на Артаксату, очень богатый город, бывший столицей Тиграна, и не стали брать ее штурмом, можно объяснить только тем, что это сама битва не была победоносной — в противном случае легионы никогда не отказались бы от той громадной добычи, которая их там поджидала. Аппиан также замечает, что уйти он должен был и вследствие недостатка продовольствия, значит, ему просто его не давали собрать, что опять-таки говорит не в пользу римлян. И главное, это то, о чем говорилось выше — Митридат и Тигран спокойно разделили свои силы, как будто римская армия уже не представляла для них опасности. Евпатор повел в Понт 4000 своих ветеранов и 4000 армянских всадников Тиграна, надеясь прибыть туда прежде, чем римские армии объединятся, и поднять на борьбу с захватчиками широкие слои населения. Победный гром этого похода прокатится по всей Анатолии, и будет услышан в далеком Риме, где отцы-сенаторы снова начнут метать молнии в своих нерадивых полководцев и задаваться главным вопросом, который мучил их уже не один десяток лет: когда же будет покончено с Митридатом?

Битва при Зеле.

Митридат стремительно вел свою немногочисленную армию в Понт, прекрасно понимая, что время сейчас решает все, если Лукулл будет двигаться так же быстро, то вполне вероятно, что к его приходу римляне смогут объединить свои силы. Но не успели, и Евпатор у города Зелы с ходу атаковал войска легата Флавия Адриана, которому было поручено охранять завоеванную Понтийскую область. Это были те самые войска, которые отказались следовать в парфянский поход за Лукуллом, а остались на месте. «Привыкнув к богатству и роскоши, солдаты сделались равнодушны к службе» (Плутарх). В итоге все это воинство было разбито вдребезги мощным натиском тяжелой армянской кавалерии и отборной пехоты Митридата, оставив на поле боя 500 человек убитыми, горе-вояки бежали в свой лагерь и укрылись там от понтийских атак. Адриан перепугался не на шутку, освободив и вооружив всех рабов в лагере, со страхом ждал следующего дня, поскольку понимал, что царь Понта приложит все усилия, чтобы добить римлян в их лагере. Предчувствия его не обманули, атака началась с утра, и бои продолжались в течение всего дня, и вновь фортуна была благосклонна к сыновьям волчицы. Митридат, который лично водил в бой свои войска, был ранен дважды — камнем в колено и стрелою под глаз, царя унесли в лагерь, а штурм римских позиций прекратился. После этого на много дней установилась тишина, поскольку Евпатор занялся своим здоровьем, а римляне просто боялись выходить за лагерный вал, количество раненых у них было очень велико. Царь понимал, что темп наступления потерян и подкрепление к его врагам подойдет в любом случае, но и под его знамена приходили желающие сражаться с захватчиками, однако пока Евпатором занимались скифские лекари, ни о каких боевых действиях речи не шло. И как только Митридат встал на ноги, то он сразу же стал готовить войско к новому сражению, но и к Фабию уже пришла долгожданная помощь. Гай Валерий Триарий, второй человек в Азии после Лукулла, прибыл со своими когортами в лагерь и принял у Адриана командование. Не откладывая дела, и римлянин, и Митридат построили свои войска в боевые порядки и только собрались начать бой, как налетела буря и произвела в их лагерях страшное опустошение: повалила палатки, раскидала имущество, разогнала вьючный скот, а некоторых из людей опрокинула в пропасть. Посчитав все случившееся дурным знаком, враги разошлись, и все это очень напомнило историю с небесным телом, которое в начале войны упало между римлянами и понтийцами. Однако вскоре Гай Валерий снова решил вступить в бой с Евпатором, и было это вызвано обычным для римских полководцев явлением — желанием не делиться своей славой и добычей со своим коллегой. А здесь пришлось бы делиться, потому что Лукулл из самых лучших побуждений спешил на помощь своим соотечественникам — его столь длительная задержка была вызвана тем, что легионы открыто отказались ему повиноваться, и «римские солдаты праздно сидели в Гордиене, ссылаясь на зимнее время и поджидая, что вот-вот явится Помпей или другой полководец, чтобы сменить Лукулла» (Плутарх). За несколько лет непрерывных боев и походов, Лукулл, выдающийся стратег и неплохой тактик, так и не сумел найти общий язык со своими подчиненными, вызывая у них лишь острую неприязнь. Здесь свою роль играло буквально все: и надменность римского аристократа, смотрящего на всех свысока, и запрет на грабеж многих городов, взятых его войсками, и те лишения, которым проконсул подвергал свои легионы в погоне за славой и трофеями. Но, узнав о беде, в которую попали их соотечественники, римляне согласились с доводами своего полководца и поспешили им на помощь — только вот Триарий считал, что в этой помощи он не нуждается.

* * *

Еще стояла ночь, когда Гай Валерий стал выводить из лагеря свои войска и медленно выдвигаться в сторону понтийских сторожевых постов, он рассчитывал захватить врагов врасплох, но дозорные вовремя заметили движение в римском лагере и доложили об этом Митридату. Царь распорядился поднимать войска без излишнего шума и готовиться к бою, ждать противника в лагере он не хотел, а решил дать сражение перед ним. Когда римскому полководцу донесли, что скрытно подойти не удастся и что их заметили, то он приказал больше не скрываться, а строить легионы, и вызывать врага на бой. Евпатор расположил свои войска классически — в центре пехота, кавалерия на флангах, причем заметив, что в тылу вражеских когорт остается болото, которое они обошли, когда выходили из лагеря, решил их в это самое болото загнать. Тяжелую армянскую конницу он сосредоточил на правом фланге, где и собрался нанести решительный удар. В атаку этих всадников он поведет лично, пусть сражаются с удвоенным рвением, видя царя впереди. Триарий тоже не мудрствовал, построив войска по привычной схеме: конница прикрывает фланги, а тяжелая пехота атакует в центре, поскольку именно на высокие боевые качества легионеров и был его главный расчет.

Сражение началось с первыми лучами солнца, и римский полководец сразу же послал в бой когорты, чтобы первым натиском опрокинуть врага и быстро решить дело. Навстречу им, сдвинув большие прямоугольные римские щиты, двинулись ветераны Митридата, те, кого обучали римские учителя, те самые воины, которые прошли с ним через все превратности войны, но остались до конца преданными своему царю. Подойдя на расстояние броска копья, два строя забросали друг друга пилумами, а затем, рванув из ножен мечи, пошли в атаку. Лавина бегущих римлян столкнулась с такой же лавиной понтийцев и началась рукопашная, воины рубили друг друга мечами, сбивали ударами щитов на землю, тех, кто упал, затаптывали ногами. Легионы усилили свой натиск, но понтийцы его выдержали и сами пошли вперед. Глаза римского полководца расширились от удивления, он и понятия не имел, что кто-то на востоке сможет в прямом бою устоять против легионеров. Пехота яростно рубилась по всему фронту, упорный бой не ослабевал ни на минуту, и Гай Валерий, видя, что натиск его бойцов не привел к решительному успеху, решил попытать счастья в кавалерийском бою. Он решил опрокинуть вражеских всадников на флангах, выйти в тыл понтийской пехоте, взять ее в кольцо и изрубить, правда, для этого надо было опрокинуть армянскую конницу, но Триарий знал из рассказов очевидцев, как легко громили ее солдаты Лукулла. Но он не учел одного — эту конницу подготовил лично Митридат, и он же ее возглавлял, а это дорогого стоило.

Над рядами римских всадников пропела труба и медленно, постепенно набирая разбег, они пошли в атаку, впереди ярким светом полыхнуло на блестящих доспехах царской кавалерии, это закованные в доспехи воины скинули свои плащи, которыми они прикрывали свои панцири от палящих лучей солнца. Грохотали понтийские барабаны, ветер развевал знамена Армении и Понта, а затем эти несокрушимые волны бойцов пошли вперед, разгоняя коней, прямо на строй идущей на них римской конницы. Впереди сверкающего сталью кавалерийского клина, на огромном боевом коне и сжимая в руке тяжелую сарматскую пику, мчался закованный в блестящие доспехи чернобородый гигант, за плечами которого развевался пурпурный плащ. «Митридат! — ревели идущие в атаку царские всадники, — Митридат!» — гремело над равниной грозное имя царя, которое понтийские солдаты превратили в свой боевой клич. Строй тяжелой кавалерии под командованием Евпатора ударил в ряды римлян, и они разлетелись вдребезги, сотни всадников попадали на землю, пронзенные армянскими копьями, тех, кого просто сбросили с коней, моментально затоптали копытами. Боя не получилось, римляне стали поворачивать коней и обращаться в бегство, не обращая внимания на отчаянные крики командиров, а Митридат, бросив за ними в погоню легкую конницу, повел свой отряд во фланг отчаянно сражающимся римским когортам. Легионы оказались между молотом и наковальней: от страшного удара ведомых царем всадников их строй рухнул и они обратились в бегство, в панике бросая оружие. Но уйти им не дали, зажав с двух сторон, легионеров оттеснили к болоту, где и начали безжалостно рубить стоявших по колено в болотной жиже римлян. Митридат выехал из этой бойни и повел своих всадников дальше по равнине, преследуя вражескую кавалерию, пока оказавшийся волею случая рядом с ним центурион, не рубанул его по бедру мечом, из-за доспехов не надеясь поразить царя в спину. Евпатор повалился с коня, а его друзья, окружив римлянина, поразили его копьями, а потом затоптали конями насмерть. Подхватив истекающего кровью Митридата, телохранители понесли его в тыл, а вот стратеги повели себя не лучшим образом и остановили преследование, чем вызвали немалое смятение в войсках. И пока понтийцы пребывали в этом беспорядке и выясняли, что же произошло, римляне развили такую прыть, что вскоре покинули поле боя. Толпившиеся на равнине солдаты требовали показать им царя — и как только врач Тимофей остановил кровь, Митридат с возвышенного места явил себя армии. В гневе он обрушился на полководцев, упрекая их в том, что они напрасно остановили погоню и позволили части римлян уцелеть. Вновь построив боевые порядки, Митридат повел свои войска через заваленную телами равнину на штурм вражеского лагеря. Но подойдя к распахнутым воротам, понтийцы с удивлением обнаружили, что за ними никого нет — сыновья волчицы в панике бежали, оставив все свое добро в руках победителей.

* * *

Подобного разгрома Республика не ведала давно, в битве при Зеле было убито 24 трибуна и 150 центурионов, практически весь средний и младший командный состав остался лежать на этой равнине, даже Аппиан отметил, что «такое число начальников редко когда погибало у римлян в одном сражении». По сообщению Плутарха, римлян полегло более семи тысяч человек, а это действительно очень большие потери для Республики; обычно сыновья волчицы отделывались малой кровью. Но самое удивительное было дальше: дело в том, что никто из римских полководцев, которые в тот момент находились в этих местах, не озаботился устроить павшим легионерам погребение, и они так и лежали на протяжении трех лет, пока не пришел Великий Помпей. «Найдя еще не погребенные тела тех, кто пал во главе с Триарием в несчастном сраженье с Митридатом, Помпей приказал похоронить их всех с почетом и пышностью (это упущение Лукулла, видимо, особенно возбудило против него ненависть воинов}». Как видим, из этого текста следует, что вместе со своими воинами на поле боя остался и Гай Валерий Триарий, а это еще больше усугубляло ситуацию, поскольку погиб человек, который в отсутствие Лукулла отвечал за оборону Азии. Правда, в биографии Лукулла Плутарх рассказывает прямо противоположное, утверждая, что Гай Валерий остался жив и проконсул прятал его от разъяренных солдат Как совместить эти два сообщения, я не знаю.

Опять же невольно напрашивается вывод, что численное преимущество было на стороне римлян, слишком уж был уверен в победе Триарий, да и число убитых римлян практически равно тому числу людей, которых привел из Армении Митридат. Конечно, он мог усилить свои войска за счет тех, кто хотел сражаться с поработителями, но таких все равно в тот момент было гораздо меньше, чем ему хотелось бы. По подсчетам Л. А. Наумова, у римлян было не меньше трех легионов — Триария, Сорантия и Фабия, и с этим можно согласиться, хотя об участии в этом сражении Сорантия никаких сведений нет. Потери римлян Наумов определяет в два с половиной легиона, исходя из того, что погибло 150 центурионов, которые командовали таким же количеством центурий, что и составляет два с половиной легиона. Кто был главным виновником этой драмы, и почему он на это пошел, античные писатели не сомневались: «Триарий из честолюбия захотел, не дожидаясь Лукулла, который был близко, добыть легкую, как ему казалось, победу» (Плутарх). В очередной раз римские полководцы соревновались друг с другом — ив итоге погибло громадное количество людей, даже на взгляд отцов-сенаторов — чрезмерная плата за амбиции отдельно взятой персоны. А потому меры должны были последовать незамедлительно, и они последовали.

* * *

После этой великой победы Митридат отступил в Малую Армению и начал забирать отовсюду продовольствие, а что не мог увезти с собой, то уничтожал. Следовавший за ним Лукулл оказался в очень невыгодной ситуации, и вот тут ему снова, как когда-то под Кизиком чуть было не улыбнулась фортуна: один из римских эмигрантов, некий бывший сенатор Аттидий замыслил ни много ни мало — убить самого Митридата. Судя по всему, при дворе Евпатора он околачивался давно и даже был удостоен царской дружбой, но близкие люди так часто предавали царя, что он, наверное, перестал удивляться. Римлянина царь казнил, своих приближенных, которые вступили с ним в сговор, замучил до смерти, а вольноотпущенников, которые помогали Аттидию, он отпустил невредимыми, заявив, что они просто служили своему господину. У Митридата были собственные представления о верности.

Провал устранения Митридата путем заговора означал для Лукулла полный крах — в Риме давно были им недовольны, обвиняли в затягивании войны в целях личной наживы. «В Риме… из зависти обвиняли Лукулла в том, что затягивать войну его побуждают властолюбие и корыстолюбие, в то время как в его руках почти целиком находятся Киликия и Азийская провинция, Вифиния и Понт, Армения и земли, простирающиеся до Фасиса, что недавно он еще к тому же разорил дворец Тиграна, словно его послали грабить царей, а не воевать с ними» (Плутарх). Чашу сенатского терпения переполнил разгром Триария, поскольку из победных реляций Луция Лициния следовало, что Митридат давно разбит. А тут такая катастрофа! И как это прикажете понимать?! Вопрос о смене главнокомандующего был поставлен в сенате и решен не в пользу Лукулла, во главе легионов было решено поставить Великого Помпея, прославившегося в Испании во время войны с Серторием и совершившим то, что до него не удавалось никому, — искоренить пиратство на Средиземном море. И пока Лукулл стоял лагерем против лагеря Митридата, по всей Азии было объявлено, «что римляне упрекают Лукулла, что он затягивает войну сверх нужного времени и что они распускают бывших в его войске солдат и имущество ослушников они конфискуют» (Аппиан). Это было для проконсула подобно удару грома, зато легионы восприняли новость с радостью, им давно уже надоело служить под его командованием, но тут Луций Лициний запаниковал, поскольку возникла реальная угроза остаться перед лицом врага без армии. Не зная, что предпринять, полководец стал ходить по лагерю и уговаривать легионеров остаться. «Но солдаты отталкивали его руку, швыряли ему под ноги пустые кошельки и предлагали одному биться с врагами — сумел же он один поживиться за счет неприятеля!» (Плутарх). Как говорится, не в бровь, а в глаз — за время своих военных кампаний Луций Лициний умудрился награбить столько, что не только обеспечил себя до конца жизни, но, не зная, куда же девать деньги, стал закатывать знаменитые «Лукулловы пиры», чем в итоге и прославился. А пока все римское войско разошлось кто куда, а при проконсуле остались лишь те, которые не боялись сенатского постановления, потому что были очень бедны: войны на Востоке не всем пошли впрок.

А у Митридата теперь были развязаны руки, — узнав обо всем, что происходило в стане противника, он начал вторжение в Каппадокию, а оттуда — в Понт, откуда и изгнал все римские гарнизоны. После долгих лет войны римляне пришли к тому, с чего и начинали: Евпатор опять закрепился в Анатолии — и все их военные успехи оказались пустым звуком; как ни поверни, а Лукулл войну до окончательной победы не довел. Теперь вся тяжесть борьбы с заклятым врагом Республики ложилась на плечи нового командующего, которому и предстояло исправить все ошибки предшественника.

За стеной Кавказа.

И вот, наконец, он появился — молодой, красивый, в ореоле заслуженной славы и громких побед, любимец толпы, усмиритель Испании, человек, который подавил мятеж Лепида и очистил море от пиратов, а также затушил тлеющие угли восстания Спартака. В свои 39 лет он взлетел на недосягаемую высоту, и не было сейчас в Республике военного или политического деятеля, который бы мог сравниться с ним могуществом и популярностью. Вершиной военной карьеры этого баловня судьбы была борьба с пиратами, поскольку ни до, ни после него ни один военачальник не вел военных операций на таком грандиозном театре боевых действий — в акватории всего Средиземного моря, от Гибралтара до Ближнего Востока. Как уже отмечалось, пиратство было настоящим бичом Республики, нанося ей огромный экономический урон, а с тех пор как Евпатор договорился с их вожаками и принял к себе на службу, это бедствие приняло поистине катастрофические размеры. И римляне отдавали себе отчет в том, кто за всем этим стоит; они видели, кто же направляет и координирует деятельность пиратских флотов, конечно же Митридат. «Он наполнил все море от Киликии до Геркулесовых столбов морскими разбойниками, которые сделали все пути между городами недоступными для сношений и непроезжими и вызвали повсеместно тяжелый голод» (Аппиан). Крах экспедиции претора Антония показал, что необходимы экстраординарные меры и неординарная личность, чтобы решить эту проблему в кратчайшие сроки. Личность нашли довольно быстро — молодой и талантливый военачальник Гней Помпей, герой войны в Испании и противник Сертория, а затем под эту личность составили и закон.

Это был необычный закон — по нему Помпей получал не только командование флотом, но прямое единовластие и неограниченные полномочия сроком на три года во всех римских провинциях, а также в акватории Средиземного моря и береговой полосе на 75 км в глубину. Также командующий был уполномочен взять с собой 15 легатов из числа сенаторов, сколько угодно денег из казначейства и откупщиков, а также получил право набирать войска и экипажи. И когда весной 67 г. до н. э. Помпей начал действовать, под его командованием находилось 500 боевых кораблей, 120 000 воинов и 5000 конницы. Полководец сразу понял, что точечными ударами по отдельным пиратским базам успеха не достигнешь, а потому разработал целый комплекс мер, которые в своей совокупности должны были привести к необходимому результату. Он разделил Средиземное море на 13 частей и в каждой части оставил легата с определенным количеством судов. «Таким образом, распределив свои силы повсюду, Помпей тотчас захватил как бы в сеть большое количество пиратских кораблей и отвел их в свои гавани» (Плутарх). Те, которые уцелели, рванули на Восток, в Киликию, где находились их основные базы, и произвели там самый настоящий переполох. Помпей же очистил Западное Средиземноморье от пиратов всего за 40 дней, и Рим взвыл от восторга, а командующий уже вел свой флот туда, где находились самые крупные гнезда морских стервятников — в Киликию. Но и противник не сидел сложа руки, а отправив все свое золото и семьи в укрепленные крепости, расположенные в горах Тавра, пиратские вожаки, объединив свои флоты, выступили против римлян. В решающей битве у города Коракесий (современная Аланья), бывшие хозяева морей были разгромлены наголову и бежали в свои горные крепости, надеясь там отсидеться и переждать беду, но не вышло. Легионы маршировали вглубь Киликии, осаждали и штурмовали разбойничьи гнезда, и в итоге разбойники не выдержали — один за другим они стали сдавать Помпею свои укрепленные острова и крепости. Этому в немалой степени способствовало то, что римский командующий отказался от жестоких репрессивных мер и вел себя с пленными довольно гуманно, случай в римской истории редкий. К лету 67 г. до н. э. с пиратами было покончено — 20 000 было взято в плен, 10 000 перебито в боях, 400 кораблей захвачено, а десятки крепостей разорены дотла. Оказавшихся в его руках пиратов Помпей расселил в обезлюдевших местах вдали от моря. Он считал, что этим достигает двух целей, поскольку земля будет обрабатываться, а большая группа людей вместо морского разбоя займется полезным делом. Это был невиданный успех, толпа в Риме была готова носить полководца на руках, но был во всем этом еще один подтекст, и на него четко указал Аппиан: «Так как мне кажется, что совершенное Помпеем на море являлось преддверием его похода против Митридата». Вот оно что! Расправляясь с пиратством в Средиземноморье, сенаторы не могли не держать в уме войну с понтийским царем, поскольку дело было не только в том, что разбойники были его союзниками, но и потому, что в движение были приведены огромные силы, и если ими и дальше правильно распорядиться, то можно будет достичь успеха. И все сошлось в одной точке — неудачи Лукулла и блестящие успехи Помпея, недостаток ресурсов в войне с царями на Востоке и колоссальные силы, только что закончившие войну с пиратами и ожидающие дальнейшей команды. Когда же народный трибун Гай Манилий Крисп внес в народное собрание предложение о назначении Помпея наместником Вифинии и Киликии, а также о предоставлении ему командования в войне против Тиграна и Митридата, с сохранением за ним прежних полномочий, то его приняли с поразительным единодушием.

* * *

Все провинции и войска, которыми командовал Луций Лициний, также переходили под начало Помпея, поскольку он был назначен полководцем в войне на Востоке, а помимо этого за ним сохранялось командование силами Республики на море — это была колоссальная сила, которую в своих руках не сосредоточивал ни один человек. Фригия, Ликаония, Галатия, Каппадокия, Киликия, Верхняя Колхида и Армения вместе с лагерями и войсками — все эти регионы подчинялись теперь Великому Помпею. Плюс к этому было сделано одно немаловажное дополнение: «…будучи неограниченным начальником, мог воевать и заключать мир, где хочет, и кого хочет делать друзьями римского народа или считать врагами» (Аппиан). Рим брался за дело так основательно, как никогда раньше, ему надоели поражения и неудачи в борьбе с понтийским царем, ему надоела эта бесконечная война, и в итоге, по замыслу сената, вся эта громада должна была обрушиться на Митридата и раздавить его.

А вот Лукуллу было обидно, он смотрел на стоящего перед ним преемника и понимал, что именно он, Луций Лициний Лукулл, вынес на своих плечах всю тяжесть борьбы с Митридатом, а вот плодами его побед будет пользоваться другой. «Этот закон лишал Лукулла славы и наград за совершенные им подвиги, и он получал преемника скорее для триумфа, чем для ведения войны » (Плутарх). Луций Лициний, недолго думая, подал жалобу в сенат на своего недруга, и в итоге было решено, что два полководца встретятся, чтобы при личном общении разрешить все разногласия. Первая встреча прошла относительно сносно, оба римлянина расшаркались друг перед другом и поздравили каждый своего оппонента с победами. А вот потом началось: взаимные упреки переросли в ссору, и Помпей обвинял Лукулла в алчности, а тот его — в чрезмерной жажде власти — в итоге встреча закончилась ничем. На прощание Луций Лициний бросил Великому очень серьезный и обидный упрек: «Помпей явился сюда сражаться с тенью войны, он привык-де, подобно стервятнику, набрасываться на убитых чужою рукой и разрывать в клочья останки войны. Так, Помпей приписал себе победы над Серторием, Лепидом и Спартаком, которые принадлежали, собственно, Крассу, Метеллу и Катулу. Поэтому неудивительно, что человек, который сумел присоединиться к триумфу над беглыми рабами, теперь всячески старается присвоить себе славу армянской и понтийской войны » (Плутарх). Не в бровь, а в глаз, ведь как ни поверни, а большая доля правды в этих словах была, и потому Помпей воспринял их так болезненно. Вот таким образом и произошла смена командования в войне с Митридатом, но, по большому счету, для него это значения не имело, положение, в котором он оказался, было очень сложным, можно сказать критическим.

* * *

Дело в том, что отбив у римлян Понт, Митридат столкнулся с серьезной проблемой — вся страна была разорена римлянами, торговля заглохла, многие города лежали в руинах, поля были вытоптаны, а мужское население либо погибло на полях сражений, либо было угнано в рабство. Получалось, что вернув свое царство, Евпатор ровным счетом ничего не приобрел, опираться на скудные ресурсы, которые оказались в его руках, и при этом надеяться на победу в борьбе с Римом, было чистым безумием. Если бы под его рукой находилось Северное Причерноморье, то можно было бы попробовать выправить положение, но предатель Махар лишил его этого шанса. Митридат знал о тех громадных приготовлениях, которые провел Рим, готовясь к новому походу на Восток, и понимал, что на этот раз устоять будет практически невозможно. И тем не менее когда к границам Понта подошел Помпей Великий с армией, в которой насчитывалось 50 000 бойцов, Митридат выступил навстречу, ведя под своими знаменами 30 000 пехоты и 3000 кавалерии, и перекрыл ему путь во внутренние земли. Но территория, где расположились враждебные армии, была разорена войсками Лукулла и войско царя стало испытывать проблемы с продовольствием. Помпею же все, что было надо для ведения войны, доставлялось с римских территорий. За спиной Евпатора находилась разоренная и выжженная земля, которая не могла прокормить и снабдить всем необходимым его войско, за Помпеем — не разграбленные и незатронутые войной римские провинции, и этот крепкий тыл давал ему громадное преимущество. Именно понимание сложившейся обстановки и заставило Митридата начать искать пути к мирному урегулированию конфликта, и понтийские послы явились в римский лагерь. Но римлянин, осознавая собственную силу, выдвинул заведомо неприемлемые условия: выдать перебежчиков и сдаться на милость победителя. Что такое сдаться римлянам, Митридат знал прекрасно и прекрасно помнил, как они поступили с македонским царем Персеем, который сдался консулу Эмилию Павлу, сначала провели в триумфе по улицам Рима, а затем тихо лишили жизни. Смерти Евпатор не боялся, а вот позора…

Поэтому переговоры были прекращены, а римских перебежчиков царь обнадежил, что никогда не заключит мир с сыновьями волчицы и никого им не выдаст, у Митридата были свои представления о чести. А затем начались боевые действия, и произошло первое столкновение между всадниками Помпея и Митридата, которое окончилось в пользу римлян. Царь прекрасно понимал, что те войска, которыми он сейчас располагает, явно не обладают высоким боевым потенциалом и что рассчитывать он может только на своих ветеранов, которые разгромили при Зеле Триария. На остальных, в лучшем случае, можно полагаться лишь в обороне. А в итоге, не имея больше возможности снабжать свое войско, Евпатор был вынужден отступить, втайне надеясь, что когда римляне вступят на разоренную территорию Понта, то они будут испытывать те же проблемы, что и он. Но эти надежды не оправдались, поскольку, как точно заметил Аппиан: «Помпей имел у себя в тылу подвозной рынок ». Царь отступал, римляне его преследовали, и Помпею, используя превосходство в силах, удалось обойти Митридата с востока, отрезая от Малой Армении и находившихся там ресурсов. Затем римский полководец окружил царский лагерь рвом и провел линию укреплений вокруг, надеясь голодом заставить понтийцев сдаться, тогда по приказу Евпатора забили весь вьючный скот, и осада затянулась на 50 дней, поскольку идти на штурм Помпей опасался. По истечении этого срока, ночью, разложив костры по всему лагерю и введя противника в заблуждение, Митридат вырвался из ловушки и двинулся дальше на восток, стараясь оторваться от преследователей. Помпей настиг понтийские колонны к полудню и атаковал прикрывающие тыл отряды, но царская кавалерия отразила этот натиск, и войско продолжило движение. К вечеру Евпатор расположил армию лагерем в густом лесу, и Помпей, опасаясь ночного боя, да еще в таких непривычных условиях, атаковать не рискнул, благоразумно дав отдохнуть своим уставшим войскам. А наутро понтийская армия совершила стремительный бросок и закрепилась на вершине горы, которая господствовала над местностью — склоны ее были отвесны, источников с водой было в изобилии, а на вершину вела только одна тропа, где Митридат распорядился поставить мощнейший заслон. С другой стороны эту тропу перекрыли римляне, надеясь, что их неуловимый противник попал в западню и теперь уж от них не уйдет. Но Евпатор и не собирался пока уходить, недаром он пришел на эту гору — ему надо было дать отдохнуть своим измученным многодневным переходом солдатам, привести в порядок войска, а если враг попробует напасть, то дать ему бой, используя все преимущества, которое давало ему выгодное местоположение. Но все это прекрасно понимал и Помпей, а потому очень хотел решить исход войны одной-единственной битвой, а не гоняться за неуловимым противником по всей Азии — столкновение стало неизбежным. Недаром Плутарх заметил, что «Помпей полагал, что ему будет легче разбить войско Митридата в открытом бою, чем захватить его в бегстве».

* * *

Об этом сражении, которое решило судьбу Евпатора, а также всего Понтийского царства, нам известно очень мало, да и все сведения о нем крайне противоречивы. Аппиан рассказывает, что оба полководца строили войска для битвы, передовые отряды уже вступили в бой на склонах холма, а вот затем у понтийцев началась неразбериха. «И некоторые из всадников Митридата, спешившись без приказания, стали помогать своим передовым отрядам. Когда же против них появилось большее число римских всадников, то вышедшие без коней всадники Митридата целой толпой бросились в лагерь, чтобы сесть на коней и сражаться с нападающими римлянами при равных условиях. Те, которые вооружались еще наверху в лагере, увидев, что они бегут с криком, не зная, что случилось, и, полагая, что они обратились в бегство и что их лагерь взят с обеих сторон, бросили оружие и стали убегать» (Плутарх). Ну а дальше идет красочное описание паники, беспорядочного бегства, римской атаки и кровавой резни — убито и взято в плен 10 000 человек, а также весь лагерь и обоз.

А вот Плутарх приводит совсем иную версию событий и потому есть смысл привести ее полностью: «Боясь, как бы Митридат не успел раньше него переправиться через Евфрат, Помпей в полночь построил войско в боевой порядок и выступил… Когда Митридат находился еще под впечатлением сна, пришли друзья и, подняв его, сообщили о приближении Помпея. Необходимо было принять меры для защиты лагеря, и начальники вывели войско, выстроив его в боевой порядок. Помпей же, заметив приготовления врагов, опасался пойти на такое рискованное дело, как битва в темноте, считая, что достаточно только окружить врагов со всех сторон, чтобы они не могли бежать; днем же он надеялся неожиданно напасть на царя, несмотря на превосходство его сил. Но старшие начальники войска Помпея пришли к нему с настоятельной просьбой и советом немедленно начать атаку. Действительно, мрак не был непроницаемым, так как луна на ущербе давала еще достаточно света, чтобы различать предметы. Это-то обстоятельство как раз и погубило царское войско. Луна была за спиною у нападавших римлян, и так как она уже заходила, тени от предметов, вытягиваясь далеко вперед, доходили до врагов, которые не могли правильно определить расстояние. Враги думали, что римляне достаточно близко от них, и метали дротики впустую, никого не поражая. Когда римляне это заметили, они с криком устремились на врагов. Последние уже не решались сопротивляться, и римляне стали убивать охваченных страхом и бегущих воинов; врагов погибло больше десяти тысяч, лагерь их был взят».

Как видим, два разных автора и два разных подхода, а потому постараемся определить, какой же из них верный. Начнем с того, что у Аппиана Митридат переходит через Евфрат значительно позже, после того, как эта битва состоялась, а у Плутарха дело происходит прямо на берегах реки: «Помпей, однако, настиг царя на Евфрате и устроил свой лагерь рядом ». А вот здесь вопрос разрешается довольно просто, дело в том, что в честь своей победы Помпеем на месте сражения был заложен город Никополь, и если посмотреть на карту, то мы увидим, что он находится хоть и недалеко от Евфрата, но и не на самом берегу. Это же подтверждает и Страбон: «В конце концов, сам Митридат, когда Помпей напал на его страну, в поисках убежища бежал на эти окраины Понтийского царства. Захватив около Дастир в Акилисене обильную водой гору (поблизости протекал также Евфрат, отделяющий Акилисену от Малой Армении), Митридат оставался там до тех пор, пока не был вынужден осадой бежать через горы в Колхиду, а оттуда на Боспор. Около этого места в Малой Армении Помпей основал город Никополь, существующий еще и теперь и хорошо населенный». Значит, 1:0 в пользу Аппиана. Плутарх пишет, что Помпей атаковал в полночь, а Аппиан утверждает, что бой произошел днем, и тут появляется еще один источник — Тит Ливий, у которого написано — «Гней Помпей, разбив Митридата в ночном сражении, заставляет его бежать в Боспор». Таким образом, 1:1. А теперь о том, что касается самого хода сражения вполне понятно, что оно описано у авторов по-разному, но, тем не менее, кое-что общее в них есть. И это кое-что — неорганизованность и отсутствие дисциплины в понтийской армии, которые в итоге и привели ее к сокрушительному разгрому. Бежать в панике от того, что твой дротик не попал в цель, способны только люди, мало знакомые с воинской дисциплиной, а спешить на помощь своей пехоте, бросив коней, а затем возвращаться за ними, чтобы отразить атаку вражеской кавалерии, могут только те воины, которые страдают подобным же недугом. Аппиан четко называет причину поражения Митридата: «Так войско Митридата, вследствие опрометчивой поспешности тех, которые без приказания захотели помочь передовым отрядам, было приведено в беспорядок и погибло». Таким образом, можно сделать такой вывод: Помпей действительно атаковал ночью, и понтийцы этот вызов приняли, они начали строиться в боевые порядки, а их передовые отряды вступили в сражение с противником. Но темнота вносила сумятицу и неуверенность в ряды плохо обученных царских солдат, и они начали отступать, тут-то и появилась у всадников идея им помочь, они спрыгнули с коней и, не слушаясь командиров, вступили в бой. А когда Помпей этот промах заметил, то блестяще его использовал, послав против них кавалерию, — конник всегда чувствует в бою на земле себя неуверенно, чем и вызвал их паническое отступление, которое заразило всю армию. Но что самое главное, все эти события произошли в довольно незначительный промежуток времени, что и засвидетельствовано Плутархом: «Сам Митридат в начале сраженья вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян». Вряд ли Евпатор решил спасаться в самом начале битвы, если бы у понтийцев все пошло как положено, по схеме и плану, судя по всему, этот бардак, который начался в первые минуты сражения, со всей ясностью показал царю, что шансов на победу у него нет.

* * *

Когда Помпей начинал кампанию против Митридата, то он, в отличие от Лукулла, сразу же обозначил приоритеты, он не будет воевать попеременно то с Тиграном, а то с Митридатом, он четко знал, кто в этом дуэте главный и понимал, — как только он разделается с Евпатором, Тигран сам сложит оружие. И в своих расчетах Великий не ошибся, мало того, сын Тиграна, внук Митридата, поднял против отца мятеж и призывал римлян на помощь, а постоянные набеги парфян делали армянского царя еще сговорчивее. Узнав, что тесть снова возвращается в Великую Армению, где хочет укрыться после сокрушительного разгрома, Тигран долго не думал, а отказал ему в убежище и назначил 100 талантов за голову родственника. А сам прибыл к Помпею, который обошелся с ним очень хорошо, посочувствовал, утешил и в итоге «объявил царю, что виновник всех прежних его несчастий — Лукулл, который отнял у него Сирию, Финикию, Киликию, Галатию и Софену. Землями же, которые еще остались у него, пусть он владеет, выплатив римлянам за нанесенную обиду семь тысяч талантов, а царем в Софене будет его сын» (Плутарх). Римский полководец лихо разрулил ситуацию, нашел главного виновника всех бед армянского народа, сам выступил в роли спасителя, установил хорошие отношения с Тиграном (теперь уже не Великим), и посадил своего человека на трон в Софене (государство в юго-западной части Армянского нагорья). И хотя смуты в царском доме Армении вспыхнут с новой силой, но главным арбитром и вершителем судеб правителей останется он — Помпей Великий. А что касается Митридата, то в данный момент он хоть и лишился последнего союзника, но сдаваться не собирался, поскольку у него оставалось еще одно страшное оружие — деньги.

* * *

Когда Митридат прорвался сквозь римские ряды и покинул место сражения, то кавалерийский отряд, который его сопровождал, постепенно рассеялся, и с ним осталось лишь трое спутников. «Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл ее Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого пути и не уставала ухаживать за царем и его конем» (Плутарх). Однако пока царь продолжал двигаться на восток, произошла удивительная вещь: его отряд стал расти как на дрожжах, поскольку беглецы из разгромленной армии присоединялись к нему десятками, а иногда и целыми отрядами. В итоге в крепость Синорию, где находилась одна из царских сокровищниц, Евпатор явился в сопровождении 3000 пехотинцев, которым он тут же заплатил за год вперед и наградил подарками. А вот для своих близких друзей Митридат приготовил подарки поинтереснее: он каждому дал порцию яда, чтобы никто из них против своей воли не попал в руки врагов. А после этого, забрав 6000 талантов золотом, он выступил к истокам Евфрата, надеясь оттуда двинуться в Колхиду и за стеной Кавказа укрыться от римлян. Меткое замечание Л. А. Наумова, что «такое огромное количество золота (почти 160 т) превращало царское войско в охрану “золотого обоза » отражает реальное положение вещей. Двигаясь на север, понтийцам пришлось идти по территории, населенной враждебными племенами, которые были не прочь поживиться царскими богатствами. Но выбора у Евпатора не было. Еще Лукулл прозорливо говорил своим легатам о возможностях Митридата: «Или вы не видите, что за спиной у него беспредельные просторы пустыни, а рядом Кавказ, огромный горный край с глубокими ущельями, где могут найти защиту и прибежище хоть тысячи царей, избегающих встречи с врагом » (Плутарх). И теперь пророчество римского полководца сбывалось! Евпатору как воздух была необходима передышка, ему надо было оторваться от преследовавших его легионов, пополнить и переформировать свои войска. И понтийская колонна двинулась в сторону покрытых снегом Кавказских гор, туда, где, по греческим мифам, был когда-то прикован титан Прометей. Боевые действия развернулись сразу же — племена иберов и хотенейцев, не вступая в ближний бой, а нападая из засад, как сообщил Аппиан «стрелами и пращами », пытались помешать отступлению Митридата, но были разгромлены его ветеранами. Перейдя реку Апсар, армия царя продолжила марш на север и вскоре подошла к стенам города Диоскуриада, откуда много лет назад Митридат начал завоевание Боспора. История повторялась: перезимовав в Диоскуриаде, дав войскам отдохнуть и призвав под свои знамена добровольцев и наемников, Евпатор собирался вновь завоевать Боспор Киммерийский и обрести твердую почву под ногами. Сразу же по прибытии в Колхиду Митридат наладил дружеские отношения с местными правителями — албанским царем Орозом и царем Иберии Артоком, и эта его предусмотрительность в дальнейшем обернется большими неприятностями для Великого Помпея.

* * *

Ну а что же Помпей Великий, чем занимался он после разгрома армии Митридата? Оставив корпус под командованием легата Афрания для поддержания порядка в Армении, он, решив довести войну до логического завершения, отправился преследовать Евпатора. Едва римляне появились в предгорьях Кавказа, как для них сразу же начались неприятности — сначала их атаковали племена албанов, а когда легионы отразили их натиск на берегах реки Кирн (Куры), то в бой вступили иберы, которые, по свидетельству Плутарха, были гораздо воинственнее и горели желанием показать свою преданность Митридату. Боевые действия развернулись на берегах реки Фасис, куда подошел флот под командованием Сервилия, но до Помпея уже дошло, что «преследование Митридата, который скрылся в области племен, живущих на Боспоре и вокруг Мэотиды, представляло большие затруднения» (Плутарх). К тому же албаны снова атаковали римлян, и Помпей был вынужден повернуть назад, не желая увязать в мелких стычках и сражениях, которые местные племена, привыкшие к условиям горной войны, ему постоянно навязывали. Завоеватель отступил в Малую Армению, где стал занимать крепости Митридата и прибирать к рукам те его сокровища, которые Евпатор не успел вывезти. Однако, кроме драгоценностей и сказочных богатств, он, по свидетельству Плутарха, нашел там много других очень интересных вещей. «В Новой крепости Помпей нашел тайные записи Митридата и прочел их не без удовольствия, так как в них содержалось много сведений, объясняющих характер этого царя. Это были воспоминания, из которых явствовало, что царь среди многих других отравил и собственного сына Ариарата, а также Алкея из Сард за то, что тот победил его на конских ристаниях. Кроме того, там находились толкования сновидений, которые видел сам царь и некоторые из его жен; затем непристойная переписка между ним и Монимой ». А потом произошла одна очень интересная встреча.

* * *

Много лет назад, когда Митридат впервые бросил вызов Риму и города Малой Азии восторженно встречали Нового Диониса, а его армии освобождали Элладу, он и познакомился со Стратоникой, дочерью бедного арфиста. Это были золотые дни, а красавица — девица незнатного происхождения, умудрилась тогда отодвинуть на второй план царицу Мониму и завоевать сердце царя. От Митридата у нее был сын Ксифар, а из всех многочисленных царских женщин, именно она имела влияние на Евпатора. Судя по всему, и он ей доверял, поскольку поручил в управление одну из крепостей, где находилась его главная сокровищница, и, как оказалось, зря. Когда к крепости подошел Помпей, она не только открыла ему ворота, но и поднесла много подарков, всячески демонстрируя свою покорность, что тщеславному римлянину пришлось очень по душе. Однако, перед тем как впустить Великого в крепость, она выдвинула ему условие, если ее сын попадется к нему в руки, то он сохранит ему жизнь, на что полководец ответил согласием. Помпей остался так доволен оказанным ему приемом и количеством без боя захваченных сокровищ, что разрешил Стратонике владеть всем ее имуществом, которое подарил ей Митридат. Казалось, все устроилось очень хорошо, но Стратоника, когда все это затеяла, упустила из виду одну простую вещь, не факт, что Помпей когда-либо сможет поймать ее сына и вообще с ним встретиться, зато в данный момент ее горячо любимый отпрыск находится рядом со своим грозным отцом. И думать надо было об этом, а не о том, что может теоретически произойти, потому что в том, что случилось в дальнейшем, ей, кроме самой себя, винить будет некого.

Глава VIII. Драма на Боспоре (65–63 гг. до н. э.).

Великие планы.

Аппиан указал, что план повторного завоевания Боспора окончательно созрел у Евпатора в Диоскуриаде: «Там Митридат задумал не малое дело, и не такое, на которое мог бы решиться человек, находящийся в бегстве: он задумал обойти кругом весь Понт и скифов припонтийских и, перейдя Меотийское болото, напасть на Боспор и, отобрав страну, где властвовал сын его, Махар, оказавшийся по отношению к нему неблагодарным, вновь оказаться перед римлянами и воевать с ними уже из Европы». Таким образом, мы видим, что поход в Северное Причерноморье Митридат рассматривал как одну из составляющих его грандиозного плана борьбы против Рима, только как она будет проходить дальше, царь пока не решил. А пока, дав отдохнуть своим войскам и пополнив их местными контингентами, Митридат выступил в поход против мятежного сына, планируя прибыть в Пантикапей как можно скорее, он не знал, будет Махару помощь от римлян или нет. Понтийские колонны двинулись вдоль побережья, ломая сопротивление тех племен, которые рисковали встать у них на пути и оказать сопротивление. Ахейцев, которые попытались атаковать царские войска, ветераны Митридата обратили в бегство, со скифами частично удалось договориться, а частично усмирить понтийским оружием. Гениохи приняли Евпатора дружески, слава царя-воина давно гремела вокруг Понта Эвксинского и на Кавказе, «даже будучи беглецом и в несчастии, он вызывал к себе почтение и страх» (Аппиан).

Прибыв в регион Меотиды (Азовского моря), Митридат встретил там самый дружеский прием, местные вожди одарили великого воителя подарками, а тот, в свою очередь, не менее щедро отдарился, благо было чем. А затем последовала череда празднеств и пиров, царь заключал с правителями этих земель союзы, а за наиболее значимых вождей отдавал своих дочерей, которым необычайно льстило то внимание, которое оказал им величайший из царей своего времени. И вот здесь у Евпатора и возникла мысль о том, как он будет дальше воевать с Римом — мысль грандиозная и поражающая воображение. Подняв все варварские племена Причерноморья, через Фракию и Македонию вторгнуться в Пеонию, а затем, перевалив через Альпы, напасть на Италию. Очевидно, что Митридат пришел к выводу, что победить сыновей волчицы можно только в их логове — восстание Спартака, которое несколько лет бушевало на просторах Апеннинского полуострова, давало обильную пищу для размышлений, да и пример Ганнибала, много лет продержавшегося в Италии, вселял определенные надежды. Но самое главное, что Евпатор не был первым, кто придумал подобный план, — здесь пальму первенства надо отдать Филиппу V Македонскому, который в свое время задумал подобное мероприятие. Филипп тоже хотел поднять племена северных варваров и натравить их на Рим — для этого им был заключен союз с могущественным племенем бастарнов, а царская дочь стала женой одного из вождей. По замыслу царя Македонии, полчища варваров должны были пройти огнем и мечом по союзной Риму Иллирии, а затем, перейдя через Альпы, обрушиться на Италию с севера. Однако между планом Митридата и планом Филиппа была существенная разница — если Евпатор собирался сам встать во главе разноплеменных полчищ и вести их на Рим, то македонский владыка, пользуясь тем, что в Италии будет полыхать война с северными народами, хотел за это время изгнать римлян с Балкан. К сожалению, планам Филиппа сбыться было не суждено потому, что как только вся созданная им громада пришла в движение, он неожиданно для всех умер. Но прецедент был создан, и Митридат о нем наверняка знал, когда планировал свой поход.

* * *

Между тем, как только мятежный сын Евпатора Махар узнал о том, где находится с войском Митридат и что он вот-вот может появиться в Тавриде, как им овладела паника. Очевидно, царевич не был храбрым человеком, он мог ударить в спину, напакостить исподтишка, но сойтись с отцом в открытом бою было выше его сил. Да и воины понтийского гарнизона Пантикапея вряд ли стали бы сражаться против своего законного царя, стоило Митридату явиться перед ними, как войска сразу же перешли бы на его сторону. Заметавшись, Махар стал совершать непонятные поступки. Распорядился сжечь флот, который стоял в Пантикапее, а затем, вместо того чтобы бежать к римлянам, удрал в Херсонес. И если поступок с кораблями можно как-то объяснить, к примеру, тем, чтобы они не достались Митридату и тот не организовал за ним погоню, то бегство в Херсонес логике не поддается. А Митридат, судя по всему, взял корабли у меотов и ахейцев, погрузил на них свои войска и отплыл в Пантикапей — город сдался без боя и открыл ворота. Укрепившись на Акрополе, Евпатор тут же распорядился послать суда в погоню за Махаром, зря царевич старался, царь все равно привел за собой солидный флот. Зная отношение Митридата к предательству и не желая попасть к нему в руки, поскольку справедливо опасался, что граждане Херсонеса его выдадут, бывший наместник Боспора покончил с собой. И здесь вновь проявилась принципиальность царя — всех приближенных Махара, которых он назначил к нему советниками, Евпатор велел казнить, а тех, которые считались личными друзьями царевича и верно ему служили, распорядился отпустить на все четыре стороны.

А в скором времени на Боспоре завершился жизненный путь и другого сына Митридата, Ксифара, того самого, ради которого Стратоника открыла ворота крепости Помпею и выдала царские сокровища. Он не злоумышлял против отца и не плел заговоры в пользу римлян, а просто оказался заложником взаимоотношений между отцом и матерью. Частые измены родных и близких ему людей ожесточили Митридата, он отстранился от них, словно опасался нового предательства, и смотрел уже на свою родню, как на чужаков. Складывается такое впечатление, что он уже не видел существенной разницы между тем, кем ему приходится человек — родственник он ему или нет, для него он был просто подданный. А потому, когда он узнал, что Стратоника последовала за его войском через Кавказ и теперь находится на другом берегу Боспора Киммерийского (Керченского пролива), в Фанагории, то он послал ей приглашение явиться в назначенное время на берег. И когда жена явилась, то прямо у нее на глазах, на противоположном берегу пролива, по приказу царя был убит Ксифар, а тело его брошено непогребенным. «Так он не пожалел своего сына для того, чтобы причинить мучение погрешившей против него» (Аппиан).

* * *

После того, как Евпатор обосновался на Боспоре и почувствовал себя достаточно уверенно, он послал к Помпею послов с предложением выплаты постоянной дани, если ему вернут Понт. Но римлянин был непреклонен, он требовал безоговорочной капитуляции и личного появления царя в его ставке, на что получил ответ Евпатора, который гласил, что пока он остается Митридатом, то никогда на это не согласится. Для дальнейшего урегулирования вопроса царь обещал прислать кого-то из своих сыновей и советников, но дальше этого дело не пошло и заглохло. Зато все свое внимание Митридат уделил другим мероприятиям — по всей стране ковали оружие, изготавливали доспехи, собирали метательные машины, а также проводили набор в вой\' ска. Брали не только свободных, но и рабов, а все население поголовно обложили новыми налогами, выколачивая деньги на грядущую войну. И все было бы ничего, но в этот ответственный момент царь заболел: «страдая какой-то болезнью — нарывами на лице, — он обслуживался тремя евнухами, которые только и могли его видеть» (Аппиан). И стоило ослабнуть твердой руке, как сборщики налогов начали творить беспредел, пошел поголовный грабеж местного населения, поскольку чиновники начали путать свой карман с государственным.

А пока продолжалась болезнь Евпатора, то царские стратеги продолжали активные действия в Тавриде, приводя под руку Митридата города и крепости, а когда он выздоровел, то было решено привести к покорности Фанагорию — большой город, который лежал на другом, восточном берегу Боспора Киммерийского. Армия царя к этому моменту насчитывала 36 000 воинов, 60 отрядов по 600 человек в каждом, цифра огромная для этого региона. Акрополь Фанагории был уже занят войском под командованием царских сыновей во главе с Артаферном, но когда в город стало входить подкрепление, посланное Митридатом, то вспыхнул мятеж. Судя по всему, он был достаточно хорошо спланирован, поскольку, когда предводитель восставших, Кастор, бросил клич атаковать понтийцев, то все были к этому готовы и разгромили отряд. Но Акрополь продолжали удерживать сыновья Митридата, однако горожане решили проблему радикально, они обложили вершину горы, где стояла крепость, деревом и подожгли. Царские сыновья, Артаферн, Дарий, Ксеркс и Оксатр вместе со своей сестрой Эвпатрой, не желая изжариться в этом пекле, сдались восставшим, которые не стали убивать столь ценных заложников — опасность подкралась для повстанцев с другой стороны. В районе порта, дочь Евпатора Клеопатра с отрядом своих телохранителей оказала фанагорийцам такое отчаянное сопротивление, что восхитился даже суровый отец и послал ей на выручку корабли. И хотя Клеопатра была спасена, дело приняло очень плохой оборот — дурной пример оказался заразителен, и по всей Тавриде вспыхнули восстания против Митридата, а города стали отпадать от его державы один за другим. Но с Фанагорией связано еще одно очень интересное событие, в 2005 г. во время исследования той части древнего города, которая оказалась под водой, был обнаружен мраморный постамент статуи, на лицевой стороне которого была надпись: «Гипсикрат, жена Митридата Евпатора Диониса, прощай». Как мы помним, эта та самая Гипсикрат, которая сопровождала Евпатора после поражения в сражении с Помпеем и напоминала легендарную амазонку. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, почему она оказалась похороненной в Фанагории, погибла ли в бою во время восстания или по какой другой причине — гадать бесполезно, просто интересно отметить, что рассказ Плутарха о верной спутнице царя нашел неожиданное подтверждение.

Феодосия, Херсонес, Нимфей и множество других более мелких укреплений и населенных пунктов отказались признавать власть царя, но самое страшное было в другом — началось брожение в войсках. Воины были недовольны всем: и трудностями предстоящего похода, и требованиями своих стратегов, а те, кто были из местных, — размером налогов и воровством царских чиновников. Но главным объектом недовольства был все-таки поход в далекую Италию: «его войско колебалось вследствие, главным образом, самой грандиозности этого предприятия; не хотелось им также отправиться в столь длительное военное предприятие, в чужую землю и против людей, которых они не могли победить даже на своей земле. О самом Митридате они думали, что, отчаявшись во всем, он предпочитает умереть, совершив что-либо значительное, как прилично царю, чем окончить свои дни в бездействии». Чтобы подавить недовольство в войсках и среди населения, а также вернуть под свою руку отпавшие города, были нужны крупные военные силы, и Митридат посчитал, что нашел их, он отправил к скифским вождям своих дочерей, призывая тех прийти к нему с войсками. Охрану посольства несло 500 солдат Евпатора, но как показали дальнейшие события, лучше бы их вовсе не было. В армии нетерпимо относились к евнухам, которые в последнее время забирали все большую власть при царе, а потому, как только отряд выехал в степи, то случился очередной мятеж. Всех евнухов перебили, а царских дочерей впоследствии доставили к Великому Помпею, и они прошли в его триумфе с остальными захваченными детьми Митридата.

А царь с увлечением претворял в жизнь план похода в Италию, и казалось, не замечал того, что происходит вокруг, он возобновил давний союз с кельтами, который уже давно заключил, поскольку решил привлечь к вторжению и их. Однако этот злосчастный поход не интересовал уже никого, кроме его самого, и, пребывая в мире собственных иллюзий, Евпатор упускал из виду суровую реальность. А она была такова, что обстановка на Боспоре была уже накалена до предела, что недовольство зрело в ближайшем окружении Митридата, в армии, в народе и даже среди родственников старого царя. Достаточно было малейшей искры, чтобы произошел взрыв, а у Евпатора так и не было опоры на случай беды.

Предательство.

Если бы Евпатор не бредил своим походом в Италию, а остался на Боспоре, укрепил свою власть, вложил в экономику страны привезенное с собой золото и занялся внутренними проблемами региона, то возможно, что его дальнейшая судьба сложилась бы иначе. От Северного Причерноморья до Рима очень далеко, а отражать вражеские экспедиции Митридату было вполне по силам, поскольку он смог бы теперь опираться на отряды скифов и сарматов, как это делал и раньше. Трудно сказать, почему такой реалист, как Митридат, оказался в плену иллюзий, — похоже, что ненависть к Риму завладела всем его существом, и он просто не мыслил своей дальнейшей жизни без борьбы с ненавистным врагом, который отнял у него все. Но, тем не менее, невзирая на это, он узнал о заговоре своего сына Фарнака и принял меры: участников схватили, пытали и казнили. Причины, побудившие Фарнака, любимого сына Евпатора, которого царь провозгласил своим наследником, пойти против отца, Аппиан обозначает как-то невнятно, страх похода в Италию, страх перед римлянами, возможность потерять власть в случае поражения Митридата. Но у римского историка, когда он перечисляет все вышеизложенные обстоятельства, есть многозначительное замечание: «или же потому, что у него были другие мотивы и соображения». А соображения могли быть такие, что, видя, как отец потерял опору в войсках и в народе, сын мысленно примерил на себя диадему и пришел к выводу, что ему она подходит больше. Момент для переворота был на редкость удачный, популярность Митридата, как это ни невероятно звучит, упала настолько низко, что свалить его не представлялось сложным делом, а потому Фарнак и решился. Но не повезло, был схвачен и заключен в темницу, а шансов выбраться оттуда живым у него было немного: как отец карает изменников-сыновей, Фарнак знал не понаслышке. Но дальше произошло неожиданное: «Менофан убедил Митридата, что не следует, собираясь уже в поход, казнить еще так недавно столь ценимого им сына; он сказал, что подобные перемены результат войны, с прекращением которой и все остальное придет в порядок. Убежденный им, Митридат согласился на прощение сына» (Аппиан). Очень интересный аргумент привел Менофан, заговорив с царем о прекращении войны, о которой тот бредил последнее время, причем заговорил, явно не опасаясь последствий за такое предложение. А сказал он это скорее всего потому, что знал о намерении Митридата поход отменить и заняться внутренними проблемами, без решения которых движение в Италию было невозможным. И Евпатор потому и согласился со стратегом, что ясно увидел безнадежность такой попытки, но о том, что похода не будет, скорее всего, знал пока очень ограниченный круг лиц. И это имело роковые последствия.

* * *

О Фарнаке, сыне царя, Аппиан отозвался довольно нелицеприятно: «так низкая душа, получив прощение, оказывается неблагодарной». И действительно, едва оказавшись на свободе, царевич ринулся продолжать интригу, он побежал в лагерь римских эмигрантов и стал запугивать их походом в Италию. Именно эти римляне и были в данной момент той силой, на которую мог рассчитывать Митридат, они полностью зависели от Евпатора, а потому Фарнак и распинался перед ними, давая массу всяких гарантий и обещаний. И в итоге ему удалось склонить их на свою сторону, а после его люди разбежались по всем военным лагерям подготавливать выступление. И едва наступило утро, как вооруженные толпы солдат двинулись к Пантикапею, где их уже поджидали участники заговора. Испуская громкие крики, войска вломились на улицы столицы и продолжили движение к Акрополю, а пламя мятежа уже распространялось по всему городу, восставших поддержал флот, и моряки приветствовали их восторженными криками. Причем многие из тех, что маршировали по улицам Пантикапея, не знали о заговоре ровным счетом ничего, и, думая, что это только они не в курсе дела, стихийно присоединялись к своим товарищам по оружию.

А что же в это время делал царь и какие он принимал меры, чтобы спасти ситуацию? А никаких не предпринимал, Митридат в это время просто спал и не чуял беды, а когда его разбудили крики мятежников, то было уже поздно — большинство его гвардейцев перешло на сторону Фарнака. Но Евпатор всю свою жизнь ходил по лезвию бритвы, и страх был ему неведом; вскочив на коня, он поехал прямо в ряды восставших, надеясь переговорить с ними, узнать, чего они хотят, и урегулировать все вопросы. Однако пожар бунта разбушевался уже настолько, что его было не потушить: «Хотим, чтобы царем был его сын, молодой вместо старого, отдавшегося на волю евнухам, убившего уже многих своих сыновей, предводителей и друзей» — такими криками встретило войско Митридата, а затем солдаты с мечами в руках ринулись на царя. Под их ударами пал его конь, но сам Евпатор сумел прорваться на Акрополь, где немногие оставшиеся ему верными воины личной охраны закрыли ворота и заняли позиции на укреплениях. Царь поднялся на стену и с нее увидел всю бушующую внизу толпу — несколько раз он посылал вестников к сыну, требуя себе право безопасного выхода, но Фарнак хранил молчание. И тогда Митридат понял, что его царствование закончилось, а потому, опасаясь, что сын-предатель выдаст его римлянам на позор и поношение, решил уйти из жизни так, как и подобает царю. Поблагодарив своих телохранителей за верную службу, он их отпустил, а сам, достав яд, который носил с собой в рукоятке меча, приготовился свести счеты с жизнью.

Две царские дочери — Нисса и Митридатис, просватанные за царей Кипра и Египта, потребовали у отца яда и для них, заявив, что хотят умереть раньше его. Евпатор разбавил отраву, смешал, и дал дочерям. Пожалуй, вряд ли бы нашелся в это время в ойкумене человек, который разбирался в ядах лучше Митридата. Царь был не только практиком, но и теоретиком науки об отравляющих веществах, лично написав работу по этой теме. Яд подействовал на Ниссу и Митридатис моментально, а за ними осушил кубок и Евпатор, чтобы отрава подействовала на него быстрее, он принялся быстро ходить по покоям, но случилось неожиданное — яд не действовал! А все дело было в том, что за долгие годы царь постоянно принимал противоядия, опасаясь быть отравленным, и в итоге сделал свой организм невосприимчивым к ядам. И теперь, расхаживая по покою, он пребывал в некоторой растерянности — как быть дальше? Выручил командир галльских телохранителей царя Битоит, который оказался рядом, — по приказу Митридата он пронзил царя мечом. То, что его повелитель предпочел смерть позору, было понятно кельту Битоиту и вызывало у него уважение, так поступали доблестные галльские воины, не желавшие оказаться в руках своих врагов. Последними словами Евпатора были: «Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда — неверности войска, детей и друзей — я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься» (Аппиан).

* * *

«Так умер Митридат, в шестнадцатом колене потомок персидского царя Дария Гистаспа, в восьмом — того самого Митридата, который отпал от македонян и захватил власть над понтийским царством. Он прожил 68 или 69 лет, из них 57 лет он был царем. Власть перешла к нему, когда он был сиротой. Он подчинил себе соседние варварские народы, и из скифов ему повиновались многие; с римлянами он упорно вел 40 лет войну, в течение которой он часто овладевал Вифинией и Каппадокией; он сделал вторжение в Азию, Фригию, Пафлагонию, Галатию и в Македонию; напав на Элладу, он совершил много великих деяний; над морем он властвовал от Киликии до Ионийского моря, пока, наконец, Сулла не запер его опять в его родовом царстве, после того как Митридат потерял войско в 160 000 человек. Испытав даже столь жестокое поражение, он без большого труда вновь был готов к войне. Он вступал в сражения с лучшими из предводителей; хотя он потерпел поражение от Суллы, Лукулла и Помпея, но часто он и над ними имел большие преимущества и победы. Люция Кассия, Квинта Оппия и Мания Аквилия он взял в плен, возил с собою по всем городам, пока, наконец, первого он не казнил, так как он был виновником войны, а двух последних вернул Сулле. Он одержал победы над Фимбрией, Муреной, консулом Коттой, Фабием и Триарием. Духом он, даже в несчастиях, был велик и не поддавался отчаянию. Он не оставлял ни одного пути, чтобы не попытаться напасть на римлян, даже будучи побежденным. Он вступал в соглашения с самнитами и кельтами, отправлял посольства и к Серторию в Иберию. Раненный часто врагами или по злому умыслу кем-либо другим, он даже в этом случае не прекращал (предприятия), хотя и был уже стариком. Действительно, ни один из заговоров от него не скрылся, даже последний, но, по собственной воле оставив его без внимания, он погиб от него: так низкая душа, получив прощение, оказывается неблагодарной. Он был склонен к убийству и свиреп по отношению ко всем; он убил свою мать и брата и из своих детей трех сыновей и трех дочерей. Телом он был крупен, насколько можно судить по оружию, которое он послал в Немею и в Дельфы; крепок настолько, что до самого конца ездил верхом, мог кидать копья и проезжать в день тысячу стадий, меняя на известных расстояниях лошадей. Он правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми. Он любил эллинскую культуру, поэтому он знал и выполнял эллинские религиозные обряды; любил и музыку. Будучи столь благоразумен и вынослив, он имел только одну слабость — в наслаждениях с женщинами» (Аппиан).

* * *

Смерть своего самого страшного врага со времен Ганнибала в Риме встретили с ликованием, а в лагере Помпея, где еще не успели соорудить возвышение для полководца, легионеры, услышав, что гонец привез важное известие, набросали в одно место седел, и залезший на эту кучу Великий сообщил о гибели Митридата. Так же он известил войско о том, как все это произошло, и что новый царь Фарнак отныне друг и союзник римского народа. «Эта весть, как и следовало ожидать, чрезвычайно обрадовала войско; воины приносили жертвы и устраивали угощения, как будто в лице Митридата погибли десятки тысяч врагов» (Плутарх). А новоявленный друг и союзник римского народа Фарнак продолжал делать свое подлое дело — тело отца отправил в Понт к Помпею, а также выдал и тех, кто был наиболее последовательным во вражде к Риму. Когда Великий Помпей прибыл в Амис, то сразу отправился посмотреть на труп врага Республики, который там находился вместе с телами других членов царской семьи. Митридата сумели опознать лишь благодаря шрамам, поскольку, когда его бальзамировали, то забыли удалить мозг, но, как сообщил Плутарх, Помпей так и не рискнул взглянуть на него. По приказу римского полководца, тело Евпатора отослали в Синопу, где ему были устроены пышные похороны и захоронили в царской усыпальнице. Очень интересно то, как сам Помпей относился к своему врагу, «восхищаясь его великими подвигами, считая его лучшим из царей своего времени».

А что касается Фарнака, то впоследствии возмездие его настигло, — столь щедро одарив отца, природа отдохнула на сыне, и когда он решил, что настало время расширить свои владения, то забыл все договоры с Римом и вторгся в Понт. Имея вначале успех, он впоследствии был разгромлен легионами Цезаря (пришел, увидел, победил — это про него), бежал на Боспор, где и погиб в борьбе за власть с родственниками. А что касается Митридата, то он был последним великим эллинистическим царем, который встретился с сыновьями волчицы на поле боя; он знал взлеты и падения, великие победы и великие поражения — «но он вновь подымался на бой, еще более могучий и славный, становясь после неудач еще более грозным» (Юстин). Будучи прекрасным стратегом и тактиком, Митридат использовал в борьбе с врагами самые разнообразные способы ведения войны — от прямого столкновения на поле боя, когда все решается одним сражением, до скифской тактики изматывания и затягивания боевых действий. Но борьбу с Римом Евпатор проиграл, поскольку возможности Республики значительно превосходили возможности его державы, хотя при определенном раскладе он и имел шансы на успех. Однако сама личность царя, который стал легендой еще при жизни, произвела неизгладимое впечатление даже на его врагов и очень интересовала римских историков, — ведь именно благодаря их усилиям дошел его образ до наших дней, и из глубины веков доносится грозное имя Великого Воителя древности — Митридат!

Список литературы.

Античная литература.

Аппиан. Римские войны. СПб.: Алетейя, 1994.

Малые римские историки: Веллей Патеркул, Анней Флор, Луций Ампелий. М.: Ладомир, 1996.

Страбон. География. М.: Наука, 1964.

Павсаний. Описание Эллады. М.: Ладомир, 1994.

Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Издательство С.-Петерб. университета, 2005.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. 1–2. М., 1994.

Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. М.: Наука, 1981.

Ливий Тит. История Рима от основания города. В 3-хт. Т. 3. М., 1993.

Мемнон. О Гераклее. Вестник древней истории. 1951, № 1.

Афиней. Пир мудрецов. В 15 кн. Т. 1. Книги I–VIII. М.: Наука. 2003.

Прочее.

Моммзен Т. История Рима. Т. 2. СПб. 1997.

Дельбрюк. История военного искусства. Т. 1. СПб., 2008.

Разин Е. А. История военного искусства. Т. 1. М.: Полигон, 1994.

Ковалев С. В. История Рима. 1986.

Машкин Н. А. История Древнего Рима. М., 1947.

Беликов А. П. Рим и эллинизм. Основные проблемы политических, экономических и культурных контактов. Ставрополь, 2003.

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М.: Наука, 1982.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

Левек П. Эллинистический мир. М., 1989.

Виноградов Ю. А. Там закололся Митридат… Военная история Боспора Киммерийского в доримскую эпоху (VI–I вв. до н. э.). СПб.: Петербургское Востоковедение, 2004.

Молев Е. А. Эллины и варвары. На северной окраине античного мира. М.: Центрполиграф, 2003.

Молев Е. А. Властитель Понта. Изд-во ННГУ, 1995.

Сапрыкин С. Ю. Понтийское царство. Государство греков и варваров в Причерноморье. М.: Наука, 1996.

Наумов Л. А. Митридатовы войны: мысли дилетанта. М.: Волшебный фонарь, 2010.

Габелко О. Л. История Вифинского царства. СПб.: ИЦ Гуманитарная Академия, 2005.

Иллюстрации.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Мраморный бюст Митридата. Лувр, Париж.

Фото Eric Gaba.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Помпей Великий. Полководец, закончивший войну на Востоке и изгнавший Митридата из Азии.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Луций Корнелий Сулла. Герой битвы при Орхомене, одержавший победу над войсками Митридата.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Кампания в Греции, 88–85 гг. до н. э.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Держава Митридата.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Каппадокия. За эту землю много лет сражался Митридат. Фото А. Карева.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Афродисий. Город, встретивший Митридата как освободителя. Фото автора.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Дельфы. Этот храм Аполлона ограбил Сулла. Фото А. Великанова.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Река Галис. На ее берегах Митридат разбил армию Мурены. Фото А. Карева.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

о. Родос. Акрополь города Линдос. Фото автора.

Митридат против Римских легионов. Это наша война!

Гавань Родоса. В нее пытался прорваться флот Митридата. Фото автора.

Оглавление.

Митридат против Римских легионов. Это наша война! Пролог. * * * * * * * * * * * * * * * Глава I. Что нам известно о Митридате? Глава II. Явление Митридата (132–90 гг. до н. э.). Схватка за власть. * * * * * * * * * Первые походы. * * * * * * * * * * * * Дела каппадокийские. * * * * * * * * * * * * * * * * * * Гроза надвигается. * * * * * * Глава III. Шествие Диониса (89–88 гг. до н. э.). Разгром Вифинии. * * * * * * Освобождение Анатолии. * * * * * * * * * * * * «Эфесская вечерня». Поход на Родос. * * * Глава IV. Борьба за Элладу (87–85 гг. до н. э.). Нам не страшен Рим! * * * * * * Осада Афин и битва за Пирей. * * * * * * * * * * * * Война в Центральной Греции. Херонея. * * * * * * * * * * * * Орхомен. * * * * * * * * * * * * Бои и смуты в Малой Азии. * * * * * * О чем Сулла и Митридат договорились в Дардане. * * * Глава V. Пламя над Анатолией (84–74 гг. до н. э.). Между Первой и Второй… * * * * * * * * * * * * * * * Митридат снова готовится к войне… * * * * * * * * * Глава VI. Гигантомахия (Битва гигантов) (73–71 гг. до н. э.). Наступление. * * * * * * * * * Гнев богов. * * * * * * * * * Битва при Кабире. * * * * * * * * * * * * * * * Глава VII. Отход (70–66 гг. до н. э.). Азия в огне. * * * * * * * * * * * * * * * * * * Битва при Зеле. * * * * * * * * * За стеной Кавказа. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Глава VIII. Драма на Боспоре (65–63 гг. до н. э.). Великие планы. * * * * * * Предательство. * * * * * * * * * Список литературы. Античная литература. Прочее. Иллюстрации.