Младенец Фрей.

* * *

Нет нужды описывать следующий, последний день жизни Л.

Скажу только, что Л. отказался вставать, есть, пить… Он не захотел видеть врачей, хотя Осипов для страховки вызвал из Москвы подмогу. Среди приехавших не было элегантного стройного М.И. В его услугах уже никто не нуждался. В моих, правда, тоже – моя доля яда была лишней.

На большом столе в столовой стоял горячий самовар, был нарезан несвежий хлеб, сыр, стояло варенье. Все, кто был свободен, подходили туда, садились за стол и сами за собой ухаживали.

Со мной вместе была Анна Ильинична. Я спросил ее, как Л.

– Он очень нервничает, – ответила Анна Ильинична. – После вчерашнего визита.

– Я знаю.

– Сталин предложил Володе яд. – Анна Ильинична тоже рассматривала меня как одного из своих близких.

– Дмитрий Ильич рассказывал мне.

– Я представляю, что творится у него в душе, – вздохнула Анна Ильинична. – Его мечта – подняться и приехать на Совнарком. И навести порядок! Вот бы здорово! – Анна Ильинична почти выкрикнула последние слова – это была и ее мечта.

– Ты почему кричишь? – спросила входя Н.К. Супруга Л. двигалась медленно, переваливаясь, за последние годы она, хоть и никогда не была привлекательной, совсем махнула на себя рукой и казалась куда старше своих лет.

– Ты выпьешь чаю? – спросила Анна Ильинична.

– Надо напоить врачей, – сказала Н.К. – Я сейчас их сюда приглашу.

– Тогда мы с Сережей пойдем к Володе, – сказала Анна Ильинична.

– Только не говори никому, что Сергей Борисович тоже доктор, – сказала Н.К.

Мы с Анной Ильиничной прошли в спальню к Л.

У дверей стояли двое врачей, мне незнакомых. Они тихо переговаривались и при нашем появлении обернулись к нам, словно мы могли принести ключи от заколдованной пещеры.

– Товарищи, – сказала Анна Ильинична. – Надежда Константиновна ждет вас в столовой. Выпейте с дороги чаю.

Доктора с облегчением двинулись к столовой. Пришел Преображенский и встал снаружи у двери.

– Володя не хочет их видеть, – сказала Анна Ильинична, открывая дверь.

Я прошел к кровати.

У меня создалось впечатление, что за ночь Л. еще более усох и в то же время словно помолодел. Он меня узнал, приподнял левую руку, приглашая приблизиться. Дмитрий Ильич стоял в ногах кровати.

– Нельзя, – сказал Ленин, – нельзя все отдать ему! Он убьет Надюшу. Он всех убьет.

Он говорил половиной рта, но достаточно внятно – вчера он так говорить не мог.

– Что делать? – спросил Л. у меня.

– Мне кажется, что вам стало лучше, – сказал я. – Возможно, наступит облегчение.

– Нет, – сказал Л. – Глаза болят. М.И. не оставил надежды. Я не маленький… надежды нет.

– Но ваш организм…

– У меня не осталось организма, – внятно ответил Л.

В комнате воцарилось молчание. Потом Дмитрий Ильич сказал мне:

– Мы разговаривали с Осиповым. Он откуда-то уже знает о решении обратиться к яду. Но настаивает, чтобы врачи не принимали в этом участия.

– Как всегда – чистенькие руки, – сказал Л. – Скажите, доктор, как лучше принять его? В чае? В бульоне? Я думаю – в бульоне. Желудок у меня прочищен. Я готов.

– Но почему?

– Потому что сегодня вечером, – сказал он, – я полностью потеряю возможность двигаться… полный паралич… бессмысленное бревно…

– Володя, – сказал Дмитрий Ильич. – Может быть, Сергей Борисович осмотрит тебя?

– Я не возражаю, – сказал Л.

Я не был готов к осмотру – у меня даже стетоскопа с собой не было. Но в доме все нашлось. Я измерил пульс, кровяное давление, прослушал сердце… Ничего утешительного я сказать не мог… Во время осмотра Л. дважды впадал в забытье – давление прыгало… пульс был неровным и нитевидным… Странно, что жизнь еще теплилась в этом организме. В то же время я был крайне удивлен некоторыми несообразностями: участками нежной, юношеской кожи, совершенно очевидным возрождением луковиц волос, исчезновением морщин на лице – словно организм отчаянно пытался удержаться на плаву, пробовал, отбрасывал и вновь искал пути, чтобы обмануть смерть…

По моей реакции братья Ульяновы без труда поняли, что диагноз неблагоприятен.

– Не расстраивайтесь, – сказал Л. – Я иного и не ждал. Только не пускайте ко мне врачей…

Вошла Мария Ильинична. Дмитрий Ильич попросил ее согреть бульон.

– Не очень горячий.

Мария Ильинична без слов покинула комнату.

– Они молодцы, – сказал Л. – Они у меня молодцы…

Он устал и говорить почти не мог.

– Что мы возьмем? – спросил Дмитрий Ильич. – У нас есть выбор.

– Выбор! – Л. попытался засмеяться. Потом сказал: – Только не тот, что привез Сталин. Там может быть дерьмо.

Мне хотелось уйти – от Л. исходил слишком сильный поток неразличимых человеческими чувствами, но обжигающих волн. В бессилии маленького тела, в его капитуляции перед лицом смерти было такое могущество духа, что именно в тот момент я окончательно осознал, как этот человек мог держать в руках партию и громадную империю…

Мария Ильинична принесла поилку с бульоном. Дмитрий Ильич протянул руку, и я покорно отдал ему пакетик с ядом. Л. смотрел на него как зачарованный.

– Господи, спаси и помилуй, – шептали его губы – может быть, лишь я слышал этот шепот, а может быть, мне только казалось, что он шепчет. – За что мне такая мука, Господи?

Вошли Н.К. и Анна Ильинична. Анна Ильинична заперла за собой дверь.

Все мы, в первую очередь родные и случайно – я, были словно присяжные, которые должны будем перед небом свидетельствовать о происшедшем.

– Я не хочу, – шептал Л. – Освободите меня!

– Милый, – Н.К. заплакала – большие тяжелые слезы скатывались по толстым мягким щекам, – не надо, давай будем жить… Мы же справлялись…

Л. отрицательно двинул головой и протянул руку к поилке.

Н.К. не смогла дать ему поилку, и дал ее Дмитрий Ильич.

Л. пил спокойно, сделал несколько глотков, но потом вдруг судорожно, отчаянно оттолкнул поилку так, что вышиб ее из руки брата – она упала на пол и раскололась, – и все мы смотрели не отрываясь, как лужица отравленного бульона медленно растекается по паркету.

Л. откинулся на подушку и закрыл глаза.

Мы смотрели на него. В дверь постучали, но никто не двинулся.

– Ну! – произнес Л. – Скоро?

Н.К. опустилась перед кроватью на колени и положила руку ему на лоб.

– Нет, – прохрипел Л. – Нет, я не позволю! Пустите меня! Я еще живой!

Он начал биться в конвульсиях.

Я кинулся к нему. Почему-то Анна Ильинична протянула мне градусник. Я покорно сунул его под мышку и придерживал косточку правого неподвижного плеча.

Л. бормотал невнятно, выкрикивал тихонько непонятные слова, левая рука махала в воздухе, отбиваясь от невидимых нам злых сил. В дверь стучали. Мария Ильинична подбежала к двери и крикнула, чтобы отстали.

Анна Ильинична вытащила градусник и показала мне: ртуть остановилась на отметке 42,3 – дальше некуда было подниматься.

И вдруг Л. закричал – тонко, прерывисто.

Он мелко трепетал, бился – словно хотел выскочить из жгучей кожи… и я видел, как в дурном сне, и все это видели, как лопалась кожа, обнаруживая внутри под ней другую – розовую, нежную… нечто куда меньшее, чем Ленин, билось внутри его, распарывая оболочку. Ахнула, зажимая себе рот, Анна Ильинична, кто-то из женщин упал на пол, потеряв от страха сознание…

Голова Л., будто из нее изъяли череп, дергалась, сморщенная, и я сделал растерянный шаг ближе, чтобы помочь – не зная уж кому и чем. И тут сквозь лопнувшую на горле кожу прорвалась младенческая рука. Рука дергалась, разрывая кожу, – немного крови появилось на ней, но совсем немного.

Почему-то первой пришла в себя Н.К. Она оттолкнула меня, кинулась к дергающейся кукле и начала рвать кожу своего мужа, стараясь освободить из нее младенца, который выбирался из кокона, – я даже слышал, как рвалась, трещала живая кожа, мне стало так плохо, что я отступил назад и натолкнулся на лежавшую на полу Марию Ильиничну.

Младенец, испачканный кровью и лимфой, квакающий беззубым ротиком, бился в руках Н.К.

Анна Ильинична сорвала со стола белую скатерть – посыпались коробочки с лекарствами и шприцы, – они с Н.К. положили младенца в ногах мертвого, пустого Л., начали вытирать его, деловито и быстро, словно ждали именно этого исхода. Дмитрий Ильич подошел к двери.

– Там кто? – спросил он.

– Это я, Алексей, – ответил голос Преображенского.

– Больше никого?

– Осипов в столовой, – сказал он. – Врачи с ним.

– Жди, – сказал Дмитрий Ильич. – Никого не пускай.

Как будто поняв брата без слов, Н.К. и Анна Ильинична завернули младенца, который молчал, в скатерть, потом сняли с кровати сбитое к ногам одеяло.

Я ничего не понимал и не хотел ничего понимать – я был в тупом шоке.

– Сергей Борисович, – тихо сказал мне Дмитрий Ильич. – Вы сейчас вместе с Алексеем Андреевичем Преображенским отнесете ребенка во флигель. Света не зажигать. Вы отвечаете за жизнь ребенка. Ясно?

– Конечно, – сказал я покорно. – Конечно…

Преображенский, не задав больше ни вопроса, взял закутанного ребенка.

– Возьми на вешалке шубу, – сказала Анна Ильинична. – Я потом к вам приду. Надя останется здесь.

– А я позвоню в Кремль, – сказал Дмитрий Ильич. – Мне надо сказать, что Володя умер…