Младенец Фрей.

* * *

– Не проходит щека? – спросил Владимир Иванович. – Я перед вами виноват, как я виноват, батенька!

«Батенька» у него получился неестественно, отрепетированно, как у театрального актера, играющего роль Ленина.

– Владимир Ильич, – сказал Андрей. – Забудем об этом.

– Владимир Ильич? – лукаво повторил Ленин. – А вы ошиблись, батенька! Меня зовут Владимир Иванович. Владимир Иванович Иванов.

– Как вы считаете нужным, – согласился Андрей, чем порадовал старика, который усмехнулся. – Но я останусь при своем мнении.

– Ну-ну. – Ленин отечески положил руку на плечо Андрею, для чего ему, при невысоком росте, пришлось потянуться вверх, как мальчику в трамвае.

Они стояли в холле, ожидая своей очереди спуститься по трапу в новую страну Эстонию. Но высадка затягивалась, потому что ждали пограничников.

– Вы, батенька, кем будете по специальности? – спросил Иванов.

– Археолог, – ответил Андрей.

– Любопытное занятие, – сказал Ленин.

Он наклонил голову набок, как бы мысленно рассуждая, какую пользу ему и его великому движению может принести один археолог. Лысина у него была желтая, обширная, в пигментных пятнах и очень гладкая. Правая бровь была разрезана тонким шрамом – что было видно только вблизи.

– Значит, будем копать! – сказал он наконец, не придумав Андрею лучшего занятия.

Получилось бодро и громче, чем требовалось. Люди, стоявшие неподалеку, оглядывались.

На голос Иванова прибежала дама с выпуклыми глазами.

Она энергично пробилась сквозь толпу:

– Владимир Иванович, ну куда вы задевались! Оскар Ахметович уже в машине, а вы занимаетесь разговорами.

Она делала выговор Иванову, и тому это не понравилось.

– Откуда я мог знать, где ждет меня товарищ Бегишев, – огрызнулся он.

Он демонстративно протянул руку Андрею, как бы показывая женщине, что не на ихнем проклятом Бегишеве свет клином сошелся. Но та не видела Андрея – она тащила Владимира Ивановича за рукав, показывая всем своим видом преданность Оскару Ахметовичу.

– Я надеюсь, что нас ждут интересные беседы, – обернулся Иванов к Андрею.

– Я тоже, – согласился Андрей.

Женщина увлекла своего спутника к трапу, расталкивая интеллигенцию. Андрей понял, что Бегишев пользуется в Эстонии немалым влиянием – лимузин у трапа не снился даже Косте Эрнестинскому, который здесь главный человек.

Влекомый любопытством Андрей осторожно протиснулся следом за загадочным Ивановым и сверху, через плечо вахтенного, посмотрел вниз. Там, несколькими палубами ниже, стояла черная «Волга». Можно было угадать на заднем сиденье Бегишева, у приоткрытой дверцы стоял костолом Алик, задрав кверху голову и наблюдая за тем, как женщина и Иванов спускаются по бесконечному трапу.

Пограничник, стоявший у трапа, сделал было шаг к ним, но Алик крикнул ему что-то неразличимое за ветром и расстоянием. Пограничник вернулся на шаг назад.

Алик нырнул в машину, а женщина, открыв заднюю дверцу, жестом велела Иванову идти туда, но тот стал отказываться. Андрей понял смысл этой сцены: толстый Бегишев занимал слишком много места, и никому не хотелось оказаться стиснутым в середине заднего сиденья.

Проиграла в результате женщина. То ли по настоянию Иванова, то ли подчинившись окрику изнутри, она полезла в машину. Отступив несколько назад и склонив знакомым жестом голову набок, Иванов смотрел на округлый зад женщины и ее ноги, заголившиеся от неловкой позы. Затем он ястребом залетел внутрь и постарался захлопнуть дверцу. Дверца не желала захлопываться. Прошло с полминуты, прежде чем процедура завершилась и «Волга» тронулась с места. Тут по теплоходу объявили, что можно выходить, и Андрей оказался внизу одним из первых.

В Таллине зарядил мелкий дождик, куда более холодный, чем снег, потому что ледяные капельки умеют острее, чем снежинки, жалить кожу.

Андрей быстро прошел по скучной улице, ведущей к городу, пересек трамвайные пути и оказался перед толстой башней с примыкающей к ней аркой, в которой, как он помнил по прошлому визиту в Эстонию, размещался небольшой, но уютный и хорошо устроенный морской музей.

Он очутился в милом сердцу, неповторимом, сказочном старом Таллине, нашей советской Европе, странной отдушине, как бы приоткрытой форточке в европейский мир. Для студента пятидесятых годов или для голодного до зрелищ, закованного в запреты туриста шестидесятых именно Таллин был тем образом, из которого затем достраивалась воображаемая Европа.

Улицы были романтически кривыми и узкими, звук шагов отдавался до полоски неба, зажатой между смыкающимися над головой крышами. Площадь Ратуши открывалась как картинка на немецкой табакерке. Андрей заглянул в букинистический, но там было мало старых русских книг – лежали модные журналы прошлых лет, торговые каталоги и детективы. Магазин потерял свою исконную солидность, словно бабушка, которая вдруг решила покрасить волосы и намазать губы.

На телеграфе пришлось отстоять громадную очередь за пятнашками.

К счастью, Лидочка была дома.

– Я как чувствовала, – сказала она. – Мне уже два раза звонили из издательства, а я все откладывала и откладывала.

– Дома все в порядке?

– Да, конечно. А что тебя тревожит?

Андрей не удержал смешка – он не умел скрывать от Лидочки ни мыслей, ни настроений.

– Что-то смешное? Ты влюбился?

– И все-таки ты, Лидия, остаешься женщиной, то есть человеком ограниченным и эгоцентричным. Неужели ты полагаешь, что у настоящего мужчины нет других дел, как влюбляться?

– Ну ладно, хорошо, не высмеивай мой слабый разум. Ты доехал нормально, устроился в одной каюте с Алешей, и каюта тебе нравится… Я правильно угадываю?

– Ты, как всегда, проницательна.

– И потом ты встретил одного неприятного человека…

– Ты гениальна, Лидия!

– А чем я могу тебе помочь?

– Ты не догадываешься, какого человека?

– Нет, я не провидец.

– Помнишь историю с младенцем Фреем?

– Еще бы!

– Ты уверена, что это был Ленин?

– Ты видел Фрея?

– Погоди, Лидочка, я первый спросил.

– Я не могу быть на сто процентов уверена. Я же не присутствовала при родах. Но я верю Сергею Борисовичу, что это реинкарнация Ленина, его новое тело.

– Честно говоря, – сказал Андрей, – я тогда слушал твою историю, как Пушкин сказку Арины Родионовны.

Вдруг Лидочка засмеялась.

– Ты что?

– Из трезвых представителей человечества, – сказала Лидочка, – ты лучше всех осведомлен о тайнах и чудесах нашего века. Ты отлично знаешь – фантастического не существует. И вдруг, столкнувшись с мелким в масштабах Вселенной чудом, ты встаешь на дыбы и кричишь, что этого быть не может, потому что не может быть никогда.

– Чудес не бывает, – согласился Андрей. – Мы, волшебники, знаем об этом лучше простых смертных.

– То, что я до сих пор жива, – трижды, четырежды чудо. То, что ты жив, – чудо стократное.

– Ладно, что нам спорить! Я принимаю твою версию.

– Это не моя версия. Это версия судьбы.

– Хорошо, будем считать, что я принял на веру теорию, согласно которой некоторые личности, генетически выдающиеся, не желая помирать, могут каким-то образом избежать смерти, родившись заново в последний момент жизни. Есть предположение, что так случилось с Лениным. И потому ритуальные слова «Ленин вечно жив!» приобретают особый смысл. Ленин на самом деле не умер. Правильно?

– Почти. Не совсем. Ведь настоящий Ленин умер. Вместо него родился его генетический двойник. Но генетическое тождество не означает полного повторения человека. Ведь младенец Фрей рос в другой среде, учился в других условиях, был окружен другими людьми. Так что эксперимент, поставленный природой, имеет лишь теоретическое значение.

– Значит, это все же другой человек? – произнес Андрей.

– Другой. Но с характером Ленина. Я это испытала на собственной шкуре.

– Что в нем главное?

– Главное? Злоба. Или злость – не знаю, какое слово точнее. Он – заложник злости. Он мститель. Но теперь не за брата и не Романовым, а за себя.

– Ты не выносишь его?

– Я не выношу того, что он олицетворяет. Царства зла. Тем более когда оно прикрыто лозунгами заботы о человечестве.

Разыскивая свободную переговорную будку и потому заглядывая во все будки подряд, мимо прошел повар Эдик в сопровождении невысокого мужчины в фуражке таксиста. У мужчины был упорный настойчивый взгляд – Андрей столкнулся с ним глазами, когда мужчина заглянул в будку. Лицо было обыкновенное, но не русское. Его обрамляли полубакенбарды, желтоватые, словно покрашенные.

– Ты что замолчал? – спросила Лидочка.

– Здесь разные люди ходят, – туманно ответил Андрей. – Значит, сейчас твоему Фрею шестьдесят восемь лет?

– Примерно. Но он выглядит моложе. Он высох, но еще не состарился.

– С бородкой?

– Фрей сознательно старается подражать самому себе – то есть Ленину. И с возрастом эта страсть охватила его. Но бородку он носит не постоянно – полагаю, что из инстинкта самосохранения. Ему всегда казалось, что если его обнаружат враги, то убьют.

– И он знал, кто его враги?

– Андрюша, откуда враги у полусумасшедшего отшельника? Он сам себе их придумал.

– Зачем?

– А как же великому человеку без врагов? На кого списывать свои поражения? На предателей?

– Предательство – спутник любой диктатуры.

– Андрюша, расскажи, что ты видел? Что заставило тебя обратить на него внимание?

– Почему ты думаешь, что нечто должно было случиться?

– Иначе бы ты не заметил Фрея. Он достаточно незаметен.

– У него утащили чемодан, и я постарался ему помочь.

– Безуспешно, надеюсь? – Лидочка уже испугалась.

– Почему такое странное заявление?

– Люди, которые крадут чемоданы, не любят, чтобы их останавливали.

– Ты права… Впрочем, все обошлось. Но потом он сам подошел ко мне, и его манера разговаривать, повторение слова «батенька»…

– Он любит ленинские словечки. Специально штудировал собрание сочинений, – сказала Лидочка.

– Скорее смотрел ленинские фильмы. Мне показалось, что он подражает не только и не столько Ленину, сколько актерам, которые изображают его на экране.

– В глазах нынешнего поколения это и есть настоящий Ленин… Он тебя увлек?

– Не понял вопроса.

– Не притворяйся, понял. Ты же любопытен, как кот. Тебе хочется устроить очередные раскопки и найти в нем золотую вазу.

– Ты преувеличиваешь.

– Он тебя не заинтересовал?

– Заинтересовал.

– Тогда будь осторожен. Я не могу тебя отговаривать – это бессмысленно. Но, честно говоря, Андрюша, до этого момента я радовалась, что ты отправился в этот круиз: посмотришь мир, себя покажешь, главное – отдохнешь. А теперь я боюсь.

– Объясни. Может быть, это важно.

– Он уже старался меня убить. Он готов убивать ради себя или ради своих вымышленных идей не потому, что идеи так дороги ему, а потому, что жизни других людей для него ничего не значат. Я думаю, что это главное, унаследованное им от Ленина. А ведь ты обязательно захочешь все потрогать своими руками.

– Я буду осторожен.

– Помни, что он хотел меня убить. И убил бы, если бы не случайность.

– Может быть, это и не Ленин. И я все придумал.

– Ну вот! – обиделась Лидочка. – Только я тебе поверила, как ты начал сомневаться. Или ты меня успокаиваешь?

– Тогда скажи: у твоего Фрея была какая-нибудь особая примета? Ты же его не раз видела. Может, какая-нибудь родинка, шрам?

– Шрам! Правая бровь у него как бы разрезана бритвой. Это не всегда заметно…

– Правильно! Я видел. Тогда никаких сомнений…

Лидочка не ответила.

– Ты почему замолчала?

– Жалко, что я угадала. Мне лучше было бы думать, что тебя подвело воображение.

– Странно. Во мне возникло охотничье чувство. Понимаешь? Как будто я увидел волка, который напал на тебя. Теперь я должен его выследить.

– Вот этого я и боюсь. Он же страшный. А в полицию ты обратиться не сможешь.

– Я не хочу оставить Фрея без присмотра, даже не узнав, зачем им понадобилась Дания или Швеция… Это может плохо обернуться для всех. Не только для нас. Ведь, без сомнения, кто-то догадался, что Фрея можно использовать. Но как Ленина или в ином качестве? Уж очень странная компания.

– Фрей вырос и прожил жизнь паразитом. Может, он нашел себе новых покровителей?

– И они катают его по Балтийскому морю?

– Это коммунисты?

– Они не производят такого впечатления. Скорее это так называемые новые русские. Смесь. Взвесь.

– Уголовники?

– Но профессионалы. Но при них есть охрана.

– Будь осторожен… постарайся…

– Можно. Главная причина моего внимания к Фрею тебе известна. Он хотел тебя убить. Я этого ему не простил.

– Андрей, забудь об этом!

– У меня кончаются пятнашки.

– Хоть скажи, как ты устроился, как себя чувствуешь?

– Последняя монетка улетела!

– Неужели ты не скажешь?

– Я тебя люблю!

– Слава богу, догадался!

На остальные обязательные приветы и поцелуи времени не осталось…

Обратно к «Рубену Симонову» Андрей пошел верхом, через Вышгород. Он словно прощался с Таллином, понимая, что завтра Эстония качнется в сторону от России, обложится таможнями и пограничными отрядами, и образ форточки в Европу для небогатых русских туристов окончательно умрет.

На улицах было оживленно, но туристов немного. Впрочем, не сезон. На смотровой площадке над Вышгородом, откуда открывался чудесный вид на город, порт и море, Андрей оказался в одиночестве. «У меня имперское мышление? Вряд ли это сентиментальность старика, который, в отличие от прочих обитателей страны, помнит, что этот город именовался Ревелем».

Возвращение на корабль прошло без особых приключений. Лишь проходя сквозь вокзал, Андрей снова увидел повара Эдика, в котором он подозревал вора, с типом в рыжих бакенбардах. Они покупали водку в киоске возле вокзала и Андрея не заметили, а он ускорил шаг, чтобы не попасться им на глаза. Что делать, если тебя спросят: «Это не ты ли, козел, бегал за мной по гавани?» Что тогда ответить?

Уже у самого въезда в порт Андрея обогнала черная «Волга». Как ему показалось, в ней сидела компания господина Бегишева. Но уже темнело, да и погода испортилась – ветер нагнал таких плотных туч, что вообще трудно было что-либо разглядеть.

Когда Андрей добрался до своей каюты, подошло время обеда. А в пять они с Алешей отправились на первое заседание конференции.