Младенец Фрей.

* * *

Когда Андрей вошел в каюту № 512, встретили его радостно и громко, как запоздавшего родственника. Антонина крупными шагами ринулась к двери, схватила Андрея за плечи, как Тарас Бульба вернувшегося до хаты сынка, и встряхнула:

– Добро пожаловать в нашу скромную компанию.

Бегишев сидел в одиночестве на низком диване, растекшись по нему студенистой тушей, которую не мог удержать воедино синий с белыми полосами спортивный тренировочный костюм. Он изобразил улыбку и гостеприимство, что далось ему нелегко – лицо Оскара Ахметовича не было приспособлено для теплых чувств. Он приподнял пухлую руку и щелкнул пальцами. Андрей увидел, что на руке вспыхнул синим камнем золотой перстень.

Алик стоял спиной у письменного стола и открывал бутылки. Он видел приход Андрея в отражении иллюминатора, так что поза была намеренной. Младенец Фрей был возбужден, щеки горели, будто нарумяненные. Виски и скулы были наверняка подкрашены. Любопытно будет спросить у Лидочки, красил ли Фрей волосы, пока жил у Сергея.

Фрей стоял справа от двери, у занавески, отделявшей гостиную от спального алькова, в компании незнакомого Андрею странного маленького человека со сплющенным с боков лицом, густо заросшим черной щетиной – только острый горбатый нос толщиной в закладку для книги выдавался из этих зарослей. Глазам человека также было тесно на лице, они круглились, а брови были поломаны опрокинутыми галочками. Когда Фрей подвел этого человечка, к которому благоволил, очевидно, потому, что тот уступал ему в росте сантиметров десять, Андрей понял, что незнакомец позволяет волосам столь густо закрывать лицо, чтобы не был виден скошенный подбородок – его место занимали волосяные джунгли.

– Профессор Маннергейм, – представил бородатого мужчинку Фрей. – Борис Анатольевич, экстрасенс, ведущий специалист по Шамбале и Тантре. Член Нью-Аркской академии трансцендентальных знаний.

– Член-корреспондент, – сердито поправил профессор Маннергейм Фрея. – Всего-навсего член-корреспондент.

– Но это немало, – искренне порадовался Андрей.

– Вы так думаете? – спросил профессор.

Андрей ощутил, что Фрей понял издевку, оценил ее и затаил знание о ней.

Произошла пауза – Фрей и профессор внимательно смотрели на Андрея, Антонина стояла рядом с ним, не снимая ладони с его плеча. Все ждали очередного действа. И Андрей догадался, чего они ждут.

– Вы приходитесь родственником генералу Маннергейму? – спросил он.

И ему показалось, что окружающие вздохнули с облегчением. Угадал.

– Мои предки – крестьяне, – сообщил Борис Анатольевич. – Одного из имений пресловутого барона.

– Он несет это как крест, – сказала Антонина.

– Ну уж не сейчас, не сейчас, – вдруг заявил тонким голосом Бегишев. – Сегодня я был бы счастлив иметь такую фамилию. Да на нее такие сделки бы клевали, офигеть.

– А я предпочел бы быть Ивановым, – храбро возразил Маннергейм.

– Никто не мешает – перемени фамилию, возьми псевдоним, я тебе за двести баксов эту процедуру в мэрии в два дня проверну.

– Простите, Оскар Ахметович. – Маннергейм демонстративно и обиженно развел руками. – У меня нет двухсот баксов! – Последнее слово он произнес с искренним презрением.

Бегишев хмыкнул и ответил после короткой паузы, словно не сразу сформулировал мысль:

– Заработай.

Пауза кончилась, потому что Антонина поняла, что пора брать руководство веселой пирушкой в свои руки.

– Усаживайтесь, мальчики, – сказала она, – усаживайтесь. В ногах правды нет.

Кресел и стульев хватило всем. Лишь Алик не занял свой стул – он ставил на большой журнальный столик у дивана бутылки, видно, взятые с собой – родные, российские напитки, без затей. Шампанское и водка. На столе стояли две раскрытые банки датской ветчины, формой напомнившие Андрею печень, кучей громоздились пирожки – такие давали днем к бульону, толсто и неаккуратно был порезан сервелат.

Алик разлил шампанское по бокалам, принесенным из бара.

– За знакомство, – сказала Антонина. Бегишев не спорил с тем, что она взяла на себя роль тамады, – очевидно, ему было жаль расходовать свою драгоценную энергию на столь банальные дела. Он зачерпывал столовой ложкой ломоть ветчины, соединял его с пирожком, делал хватательное движение неимоверно расширившейся пастью, и пища исчезала внутри.

Андрею показалось, что он видит, как добыча ползет по глотке Бегишева, как видишь кролика, перемещающегося по пищеводу удава.

– До дна, до дна! – закричала Антонина, ставя бокал вверх ножкой.

– Но ты же знаешь, – укоризненно сказал Маннергейм, – для меня это исключено.

– Он закодированный, – сказала Антонина Андрею, за что была подвергнута выговору со стороны Фрея.

– Это нетактично по отношению к профессору, – сказал тот. Андрей с интересом стал слушать, какова будет ответная реакция. Его интересовали внутренние отношения в этой стае – она в какой-то форме существует не первый день, и для понимания ее структуры и специфики важно уразуметь, кто здесь вожак формальный, а кто истинный, кто хромая обезьянка, а кто будущий соперник вожака… Впрочем, стая была слишком мала, чтобы законы в ней действовали в полную силу.

– Вы правы, Владимир Ильич, – оговорилась Антонина, и Фрей метнул в нее яростный взгляд, но втуне, потому что Антонина приказала Алику:

– Наливай дальше, без паузы. Есть предложение насосаться.

Она обернулась к Андрею:

– Вы не возражаете, Андрюша?

– Я не профессионал, – ответил тот.

– Обижаешь, – серьезно ответила Антонина, – мы здесь алкашей не держим. Люди мы серьезные, дела у нас серьезные. Алкаш у нас долго не продержится. А насчет Маннергейма – это шутка.

Бегишев к тому времени как раз донес бокал до маленьких красных губ и тихо сказал, как человек, привыкший, что все замолкают, когда он начинает говорить:

– Я предлагаю поднять этот тост за наше знакомство и начало нашей поездки, чтобы она была удачной.

– Ура! – коротко ответила Антонина и потянулась наполнить свой бокал снова, потому что получилось, что вроде бы она поспешила и выпила до команды.

Пили все. По-разному, с разными целями. В иной ситуации Андрей бы этого не заметил, но сейчас он внимательно следил за собутыльниками.

Бегишев пил по обязанности. Возможно, в иной ситуации, в иной компании он получал бы от такого процесса удовольствие. Но не здесь. Здесь он был начальником отдела, вышедшим из своего кабинета к подчиненным, провожающим на пенсию Ивана Никифоровича, и брезгливо думающим, где они умудрились откопать эти подозрительные грибы и этот неудобоваримый портвейн. К тому же ему нельзя показаться подчиненным в подгулявшем виде, а то завтра кто-то из них посмеет ему тыкать или хотя бы шептаться за спиной. Антонина была в себе уверена: она не боялась и напиться, и остаться трезвой – ни в пьяницы, ни в алкоголики ей дороги нет, уж больно здоров ее организм. Она будет всю жизнь есть, пить, совокупляться, выступать на собраниях, копать грядки на огороде – и все с грохотом и плотским наслаждением. Фрей пил умеренно, маленькими рюмками, но не потому, что не хотел, – берег здоровье. Даже закусывал ветчиной с хлебушком, чтобы, не дай бог, не захмелеть или не испортить желудок. Алик не пил вовсе – он был на службе. А вот профессор Маннергейм – из крестьян – оказался безнадежным пьяницей. После третьей рюмки его мокрая нижняя губа начала отваливаться, он порывался что-то сказать, его отодвинули со стулом в уголок, но он не угомонился и все лез в разговор.

– Для отдыха? – допрашивала Антонина Андрея. – Просто для отдыха. Не в сезон. А в сезон отдыхать, ну-ну!

– На халяву, – коротко заметил Бегишев.

Они его здесь допрашивали. Все, кроме Маннергейма, его допрашивали. Такой вот современный вид допроса. Под рюмочку и сервелат.

Ответы Андрея их не удовлетворяли.

– Вы питерский? – доверительно спросил Фрей, точно так же, как спрашивал Ленин у часовых Смольного в ту тревожную ночь: «Вы питерский, товарищ? Путиловец?».

– Я из Москвы, – отвечал Андрей и, чувствуя, что Москва не пользуется доверием в этом обществе, добавил: – Но родился и вырос в Симферополе, в Крыму.

– Я отдыхал в Крыму, по путевке, – сообщил Маннергейм. – В санатории «Красные камни». Кормили по первому классу!

– Люди делятся на тех, кто отдыхает в профсоюзных санаториях, и на тех, кто отдыхает, – изрекла афоризм Антонина и сама ему засмеялась.

– А сам будете из хохлов? – спросил Фрей.

– Нет, не буду, – ответил Андрей.

– Выпьем за дружбу народов! – сказала Антонина. – Хоть и ссорились мы порой, и спорили, но жили, надо признать, дружно. Как в большой семье. Не согласны со мной, Андрюша?

– Вы имеете в виду Советский Союз? – спросил Андрей.

– Виляет, – заметил Маннергейм, – виляет, чувствую я его темную ауру. И не вызывает доверия.

«Чем я ему не понравился? – подумал Андрей. – Я же слова с ним не сказал. А он мне? Он мне понравился? Он мне неприятен с первого взгляда. Мировой газ флогистон, заполняющий пространство, каждого из нас награждает особым запахом».

– Да, я имею в виду Советский Союз – оплеванный, выброшенный на помойку за ненадобностью, проданный западным разведкам! – агрессивно выкрикнула Антонина. – И если кто не согласен со мной, тот может уйти и закрыть за собой дверь.

Андрей не знал, какую линию поведения ему избрать в ответ на психическую атаку. Чего они ждут?

Стало тихо, и все, подняв рюмки и стаканы, смотрели на Андрея.

– Я политикой не занимаюсь, – сказал он. – Я слишком много знаю о том, к чему она приводила и тысячу, и сто лет назад, но в покойном Советском Союзе были свои достоинства. По крайней мере он меня воспитал и сделал таким, какой я есть.

И тут же вспомнился послевоенный, многократно цитированный фильм «Подвиг разведчика», где отважному актеру Кадочникову, игравшему красавца разведчика, фашист предлагает выпить «за победу германского оружия». Встает наш герой и восклицает: «За нашу победу!» Все в зале разражаются аплодисментами, потому что понимают тонкий намек советского разведчика. «Каким сделал меня Советский Союз – это мое личное дело. Им хочется, чтобы я стал одним из их компании, – пускай считают меня таковым».

– Я с тобой не согласен, Антонина, – сказал Бегишев после того, как выпили и закусили ветчиной и сервелатом. – Не для всех Советский Союз был раем земным. Моего дедушку репрессировали только за то, что он был братом муллы. Мой отец не получил образования. И детство я провел в деревне.

– Вон смотри, какой вымахал в своей деревне, – сказала Антонина.

– Это неправильный обмен веществ, – возразил Бегишев жалобным голосом. Видно, и в самом деле в его толщине частично был виноват обмен веществ и упоминание о весе ему было неприятно. – С голодухи.

– Видите, – сказал Андрей Антонине, к которой в этой компании испытывал наибольшую неприязнь, – существуют разные версии о дружбе народов.

– В том-то и диалектика, молодой человек, – радостно ворвался в дискуссию Фрей. – Отдельные проявления громадной системы могут и должны быть отрицательными по своей сути. Именно тогда вы можете осознать благородство и гуманизм системы в целом. Вам понятно?

– Отстань ты от него, – сказала Антонина, которая успела отхлебнуть еще разок. – Если человеку больше нравится дерьмократия, пускай катится к чертовой бабушке. Я понятно выражаюсь, мать твою?

– Антонина, – резко оборвал ее Бегишев. – Еще одно высказывание, и вылетишь ты. И не к матери, а в холодную воду за бортом.

Алик принялся разливать по бокалам, Маннергейм вытащил из кармана стеклянный шарик и стал глядеть сквозь него на настольную лампу.

– А из какой вы семьи, Андрей? – спросил Фрей.

Вот тебе дают шанс остаться своим среди своих. Семейное происхождение для них немало значит.

– Мой отец познакомился с мамой на фронте, – сказал Андрей.

– На каком?

– На Первом Белорусском.

– Нет, – вздохнул Фрей, – я был на Втором Украинском. Мы Берлин брали.

Андрей знал, что Фрей ни на каком фронте не был. Так что их беседа являла диалог двух лукавцев.

– Они живы? – спросил Фрей.

– Отец умер двадцать лет назад. Последствия ранений. Мама – недавно.

– И больше родных нет?

– Двоюродная сестра, – покорно ответил Андрей. – В Измаиле, только отношений почти не поддерживаем.

– Вы сказали – в Израиле? – вроде бы ослышался Маннергейм.

– Попрошу без провокаций! – вступился за арийское происхождение Андрея Фрей.

– Вот видите! – Антонина посмотрела на Маннергейма. Тот, не отнимая шарик от глаза, упорствовал:

– Не вижу фронта. Фронта не вижу! Вижу продовольственный склад и много евреев.

– Выпили еще! – приказал Бегишев.

– Тебе что, – сказала Антонина. – В тебя как в бочку – сколько ни примешь, все равно грамм алкоголя на тонну живого веса.

И она весело рассмеялась.

Бегишев выпил, не глядя на Антонину.

– Может, мы тут производим на вас легкомысленное впечатление, – произнес он высоким, как нередко бывает у толстяков, голосом. – Но каждый человек должен расслабляться. А потом с утра – снова за дела.

– Ну сейчас какие дела? – возразил Андрей. – Мы тут все в отпуске.

– Если бы я так рассуждал, – наставительно ответил Бегишев, – то жил бы на вашу зарплату.

Маннергейм с готовностью рассмеялся.

– У делового человека не может быть выходных и отпусков, – закончил Бегишев.

– Я могу со всей ответственностью подтвердить это, – сказал Фрей. – Моя жизнь прошла в непрерывных трудах. И я счастлив тому, что не знал выходных.

Спорить вроде бы не приходилось. Андрей и не стал.

– Вы верите в переселение душ? – спросил Маннергейм, покачиваясь на стуле.

– Я вообще мало во что верю. Пока не потрогаю руками, – сказал Андрей.

– Вот! – воскликнул Маннергейм. – Я же предупреждал.

– А ты, Андрей, молодец, – сказала Антонина. – Имеешь точку зрения и защищаешь ее. Может быть, и в Бога не веруешь?

– Это мое личное дело, – ушел от ответа Андрей. Ссориться с этой публикой он пока не намеревался и совершенно не представлял, кто они – большевики и атеисты либо христиане и националисты: удивительные сочетания несочетаемых идеологий стали характерной чертой российской жизни начала девяностых годов. Вокруг возникали фантастические ублюдки вроде секты, во главе которой стоял Христос женского рода из числа комсомольских работников, или гуманитарной партии, которую составляли вовсе не филологи, а сторонники «коммунизма с человеческим лицом»…

– А я вот – коммунистка и верую! – заявила Антонина и, оттолкнув Маннергейма, заняла середину комнаты, возвышаясь над Андреем, как некая арийская языческая богиня.

Бегишев, которому ее спина загородила поле зрения, потянулся вперед и с заворотом ущипнул ее.

– Мать твою! – закричала верующая коммунистка, разворачиваясь и выплескивая в лицо Бегишева стакан с водкой.

Бегишев резво для своих объемов поднялся и жирным кулаком попытался своротить своей приятельнице челюсть, в чем ему помогал телохранитель Алик, который ловко заломил Антонине руки за спину, чтобы Бегишеву было удобнее ее бить. Но Антонина не желала, чтобы ее били по лицу, и потому начала лягаться, выкидывая вперед поочередно толстые крепкие ноги в черных чулках.

– Не сметь! Не сметь! – кричал Фрей. – Я запрещаю вам этот мордобой!

Андрей быстро поднялся, так как битва перемещалась в его сторону и Антонина с державшим ее Аликом вот-вот должны были на него свалиться. Он успел вовремя отпрянуть, потому что они все же свалились в его кресло, оставив в тупом недоумении Бегишева, который в очередной раз промахнулся.

Наступила тишина, и хриплый голосок Маннергейма подытожил:

– Посуды-то побили, посуды… не расплатиться.

Посуды побили не так уж много, нечего было особенно и бить. Скорее всего Маннергейм имел в виду бутылки со спиртом и вином – вот они пострадали, как пострадал и ковер, по которому разлилось пахучее озеро с заливами и островами.

– Вы куда? – спросил Бегишев, заметив, что Андрей уже подошел к двери. – Праздник-то еще не кончился.

– Но стал слишком шумным, – сказал Андрей.

– Дружеская вечеринка, как без споров! – сказал Бегишев, широко улыбаясь, вернее, стараясь это сделать – для такого его лицо не было приспособлено. – Мы же еще ничего о вас не знаем.

Андрей хотел было сказать, что это – не его идеал вечеринки, но Фрей почуял неладное и буквально повис на нем, оттаскивая от двери:

– Вы обязаны остаться, просто обязаны. Мы все единогласно избрали вас своим товарищем. Не думайте, что мы такие простые, нет, нам уже многое о вас известно.

Что случилось? Что они могли узнать? И где? Допустим, что на судне у них есть свой осведомитель, даже допустим, что они проверяли списки всех членов конференции. Сто пятьдесят человек. Но ради чего?

– Вы думаете, – Фрей проявил завидную проницательность, – вы думаете сейчас: «Не верю я этим чайникам. С чего бы им проверять личные дела сотни писателей?» А ведь вы не правы! Некоторых мы и без того знаем – с кем сотрудничали, кого читали. Вы знаете, например, что на борту нашего парохода находится известный писатель Михаил Кураев?

Андрей ничем не выразил согласия либо удивления.

– Хороший писатель. Его уже переводят на иностранные языки. Но его творчество вызывает у нас некоторые сомнения. Почему? А потому что в своей повести «Капитан Дикштейн» он с сочувствием описывает Кронштадтский мятеж, восстание оголтелых левых эсеров против нашего рабоче-крестьянского правительства. – Последние слова получились с отличным ленинским грассированием – Андрей чуть было не похвалил Фрея. – А вот про вас, Андрей Сергеевич, мы ничего не знали.

– Плевали мы на тебя, если бы не чемодан, – пояснила Антонина.

– Вы пришли ко мне на помощь, – сказал Фрей. – И вам, наверное, показалось – какие неблагодарные люди!

– Я это пережил.

– А вот мы не пережили, – сказал Бегишев. – Какого черта в наши дни человек кидается за чужим чемоданом? Значит, он дурак или провокатор.

– Дурак, – признался Андрей.

– А где вы работали до института археологии?

– В разных местах, – сказал Андрей.

– И не сидели? – вмешался Фрей.

Они втроем по очереди задавали вопросы, сразу отрезвев. Они с трудом могли дождаться очереди – как будто в тире с одним ружьем на всех: оживившийся Бегишев, помолодевшая Антонина и выросший на голову Фрей. Алик тем временем убрал осколки, откуда-то достал новые бутылки и открыл их. Никто, кроме Андрея, не обращал на него внимания!

– А что вы делали в Бирме? – спросил Фрей.

– Это было давно. Я там участвовал в раскопках.

Хорошо, если они не очень тщательно копали – могли бы узнать нечто лишнее.

– Почему именно вы?

– Потому что я знаю иностранные языки.

– Зачем вам это понадобилось?

– У меня способности к иностранным языкам. И диплом. Не знаю, что вас больше устраивает.

– Не иронизируйте, – заметила Антонина. У нее оказался наибольший опыт (или способности) к допросам. – Мы спрашиваем дело.

– Мы спрашиваем дело, – подтвердил Маннергейм, который не принимал участия в допросе, а подливал себе пепси-колу из большой пластиковой бутылки и заедал конфетами.

– И мы хотим вам доверять, – сказала Антонина.

– Вы слишком добры ко мне.

– Опять ирония?

– Я так неудачно устроен.

– А если бы вы знали, батенька, – сказал Фрей, – что мы ставим себе целью возвращение социалистического общества в нашу страну, как бы вы к нам отнеслись?

Теперь надо было ответить убедительно. Они тебя слушают, они смотрят, они нюхают воздух, который тебя окружает, они – стая, готовая тебя растерзать или отодвинуться, чтобы уступить тебе место у растерзанной антилопы. Ну, отвечай!

– Это никого не касается.

– Но почему? Не стесняйся. – Фрей мог быть убедительным, даже трогательным, когда нужно. – Говори.

– Я рос и воспитывался в коммунистической семье… – сказал Андрей медленно, запинаясь. – Я был комсомольцем, я во многом сомневался… и были сложные времена.

– Так, – согласился Фрей. – Ты прав.

– Перелом мне… перелом дается непросто.

– Нам всем непросто! – сказала Антонина.

Бегишев уже несколько минут молчал. Смотрел на Андрея, словно гипнотизировал, оценивал, проверял, но рта не раскрывал.

Андрей отпил из бокала. Водка у них была хорошей.

– Мне нужно жить спокойно, мне нужно, чтобы на улицах было безопасно, чтобы не царили злость и беззаконие…

– Нам тоже это нужно, товарищ, – сказала Антонина, вложив в слово «товарищ» ритуальное содержание.

Андрей все более увлекался, входил в роль, которая была тем более несложной, что ему почти не приходилось изобретать. Вопрос заключался лишь в том, что же они хотели от него услышать.

– И когда я увидел, как у пожилого человека какой-то мерзавец утянул чемодан… ну, наверное, каждый из вас сделал бы то же самое…

– Нет, – сказал Бегишев, – если ты не провокатор, то тогда мало кто в наши дни так поступает.

– Есть еще люди, – сказал Фрей, и его голос дрогнул.

– А может, это случилось потому… вы меня простите, – продолжил Андрей, – что вы показались мне очень похожим на одного человека.

– И на кого же, если не секрет, товарищ?

– На Владимира Ильича Ленина, – ответил Андрей.

– Правда? – спросила Антонина.

– А разве вы этого не замечали? – пришла очередь удивиться Андрею.

– А в самом деле, – после некоторого раздумья сделал подобное же открытие Бегишев.

– Если бы наш Владимир Иванович не был похож на Ильича, ты и не побежал бы за преступником? – спросила Антонина.

– Не знаю, – признался Андрей.

– Вот теперь самое время выпить, – сообщил Бегишев.

И все с облегчением оттого, что допрос пока закончился и все обошлось, налили себе побольше и выпили по последней, которая вовсе не была последней.

Андрей давно столько не пил, к тому же не был уверен, что его новые знакомые так уж искренне желают напиться с ним наравне. Им он нужен пьяный: может, допрос и закончен, но разговор – нет. Так что не исключено, что неровный самолетный шум в голове и раздвоение предметов в глазах – следствие неких добавок… ну и черт с ними. Главное – помнить урок пана Теодора: «Если тебя испытывают добрыми русскими алкогольными методами – в России всегда предпочитают этот способ иным, – помни, что ты любишь людей, которые тебя спаивают, что они лучшие твои друзья. Конечно же, ты не можешь огорчить их, допуская в тайники своей темной души. Но любовь пускай тебя переполняет. Не мешай ей».

«…Я люблю эту грубоватую, но неглупую и привлекательную Тоню… и Бегишева… Бегишев, я тебя разгадал, ты вовсе не такой злой, каким хочешь показаться… А Ленин – Ленин наш вождь. Он и сегодня мой вождь, как и вождь всех трудящихся нашей планеты…» Разум Андрея знал, что притворяется, и это почему-то нужно… Он хочет поделиться с Антониной своим чувством к Лидочке… «Ого, сколько они в меня вкатили! Пора валиться с дивана, чтобы дать возможность отвести меня домой, в надежде на то, что Алеша еще не вернулся. Им так хочется покопаться в моих вещах… Все, я отключаюсь, не переставая лепетать о любви к России… Где ты, Алик? Ведите меня!».

Вели его, кажется, Алик с Маннергеймом, а Антонина шагала сзади. Время было позднее, депутаты и спонсоры, утомленные первым днем круиза, уже разошлись по каютам, лишь из музыкального салона доносился низкий хрипловатый голос Дилеммы Носатовой… нет, Кафтановой. «Как ее зовут? Алик, как эту певицу зовут? Революция? Спасибо, мальчик».

– Ты сам постучи, – сказала Антонина.

– Нет, – сказал Андрей, – пускай сначала ваш Оппенгеймер скажет, есть там кто-нибудь? Пускай скажет, раз он экстрасенс.

– Еще чего не хватало! – обиделся Маннергейм. – Вы хотите стрелять из меня по воробьям?

– А ты стрельни! – настаивал Андрей и тут же вновь погрузился в небытие.

Так и не выяснив, есть внутри кто или нет, они подтолкнули Андрея вперед, и тот распахнул дверь, рассудив, что Алеша вряд ли стал бы устраивать любовное свидание, не заперев дверь изнутри – в любом ином случае он Андрея простит, потому что Андрей, по правилам игры, смертельно пьян.

Алеши в каюте не было.

Но свет горел.

И еще – в каюте находились два человека.

Они так дружно и стремительно кинулись к двери, что создали в дверях тугую пробку и прошибли ее, словно сами были согревшимся шампанским.

Андрей послушно и безвольно упал, не пытаясь сопротивляться либо участвовать в мимолетном бою, Антонина зарычала, хотя должна была бы визжать, Алик схватился с одним из убегающих, а вот Маннергейму не повезло – он попал под одного из гостей, как кролик под танк. Потом, когда Андрей попытался восстановить последовательность событий, ему показалось, что он помнит звук трещащих ребер экстрасенса, который не только не сумел мысленно заглянуть за дверь, о чем его просили, но и не догадался, что по нему пробегут каблуками.

Далее мысли и воспоминания Андрея путались – он лишь понимал, что его спутники, намеревавшиеся уложить его спатеньки, а потом спокойно обыскать его вещи, опоздали. И это было смешно. Вернее, скажем, забавно.

Поднявшись с пола и ввалившись в каюту, Андрей направился было к своей койке, но остановился и жалобно сообщил Антонине:

– Как же я спать буду?

Спать и в самом деле было негде. Не ожидавшие скорого возвращения хозяина гости свалили на пол одеяло, простыни, подушки, матрас, а потом еще и подняли койку, чтобы проверить, не лежит ли чего в ящике под ней.

Все было перевернуто и на столике. Неясно, искали они там что-то или просто смахнули все на пол, чтобы освободить стол. А стол понадобился, чтобы вывалить на него содержимое небольшого потертого чемодана Андрея.

Такая же судьба постигла и рюкзак Алеши Гаврилина, вывернутый на койку.

Может быть, гости собирались потом прибрать за собой, но скорее всего они ничего не боялись.

Сейчас – самое время Андрею протрезветь. Так и случилось бы, если бы отравление ограничилось тремя-четырьмя рюмками водки. На деле же он был накачан снотворным настолько, что даже нечеловеческие попытки держать себя в руках ни к чему не привели. Неверными руками Андрей рванул на себя койку и свалился на голый матрас.

И больше ничего не помнил. До утра.

Все остальное ему рассказали другие.

И о том, как возмущенная Антонина кинулась к дежурной за стойкой администратора и подняла тревогу, как прибежал старший помощник, как подняли Бригитту Нильсен и Эрнестинского, как гремел международный скандал и как бил себя в грудь пассажирский помощник, как искали по следам виновных, как Антонина с Аликом давали показания разбуженному капитану, но в коридоре было темно, к тому же бандитов разглядел только шедший первым Андрей.