Младенец Фрей.

* * *

– Значит, так, – сказал Алеша Гаврилин, когда утром Андрей окончательно проснулся, но поднять голову, наполненную совершенно жидкими, вонючими и раскаленными мозгами, был еще не в состоянии. – Что тебе принести из ресторана? Кофе, сок или банальный кефир?

– Зеркало, – ответил Андрей.

– Ты лучше себя пощупай, – сказал Алеша Гаврилин. – Лицо на месте, нос, глаза, щеки – все как у людей. А смотреть в зеркало я не советую.

– Расцветка, да? – осторожно спросил Андрей.

– Расцветка экзотическая.

– Тогда сто граммов кефира, – сказал Андрей и послушно ощупал лицо – до кожи было противно дотрагиваться, словно кое-где она слезла.

– Хорошо, я пойду за кефиром и кофе, – сказал Гаврилин. – Ваши пожелания внушают мне надежды на благополучный исход… сэр.

Пока Гаврилин ходил в ресторан, Андрей вытащил себя за уши из койки и доковылял до туалета. И в самом деле следовало бы послушаться совета мудрого человека Гаврилина и заранее разбить все зеркала. Опухшая голубая рожа тупо глядела на Андрея из зеркала, и, лишь показав ей язык и увидев, как она это делает в ответ, Андрей смирился с тем, что его лицо и рожа в зеркале принадлежат одному телу.

Почистив зубы и изгнав изо рта эскадрон, проведший там ночь, Андрей возвратился к койке. Тут появился и Гаврилин с подносом, на котором был сок, кофейник и кефир, а к ним – нарезанная колбаса и несколько булочек.

– Я составлю тебе компанию, – сообщил Алеша и разлил кофе по чашечкам. – Руководство ресторана резко выступало против разбазаривания посуды по номерам, но сочувствие к твоей нелегкой судьбе, а также заступничество фрекен Бригитты нас с тобой спасло.

– Они раскаиваются? – спросил Андрей.

– Я попросил бы вас быть более конкретным. Чьих раскаяний вы жаждете? Капитана? Пароходства? Правительства нашей советской родины или тех неумелых грабителей, которые забрались к нам в спальню?

– Кого-нибудь поймали?

– Разве без твоей помощи поймаешь?

– Их было двое?

– Говорят, что двое. А чем ты так привлек внимание к своей персоне?

– Я думаю, они начали с моей койки, а потом намеревались заняться тобой, как богатым и знатным человеком.

– Ты оживаешь, Берестов, – заметил Гаврилин, который хотел бы представить предположение Андрея как шутку, но не очень получилось. – Ты уже начал строить гипотезы. Для человека, который насосался так, что не разглядел воров, шуровавших в его пожитках, ты быстро восстанавливаешься.

Андрей был убежден в том, что один из двух грабителей был повар Эдик – даже рука была завязана. И это было плохо для Андрея. Теперь, когда этот Эдик и его покровители наверняка убеждены в том, что Эдик опознан, – они не имеют права игнорировать опасность, исходящую от Андрея. А раз так, то ему надо быть втрое осторожнее.

Но что-то не стыковалось. Ведь Андрей совершенно случайно увидел, как повар Эдик намеревался утащить чемодан. В конце концов – что тут такого? Каждый гражданин имеет право подрабатывать в свободное от рейса время. Затем Андрей встретил повара в ресторане и узнал его. Значит, повар был настолько нахален, что после провала своей операции не побоялся вернуться на борт. А ведь не исключено, что и телохранитель Алик тоже его узнает? Затем начинается совсем уже интересное: сначала друзья Фрея устраивают Андрею допрос, связанный в первую очередь со злосчастным чемоданом. А что тебя, молодой храбрец, заставило бегать за нашим багажом? Потом и сами воры, которые также таятся на корабле, никак не успокоившись, решают повторить ограбление, избрав на этот раз своей жертвой Андрея. И на подвиг снова отправляется Эдик. И вы меня никогда не убедите, что Эдик залез в каюту Андрея только для того, чтобы начался никому не нужный международный скандал, или потому, что Андрея здесь принято считать миллиардером-инкогнито. Нет, просто произошло повторение ситуации. Одни подпаивали и допрашивали из-за чемодана, а другие обыскивали – тоже из-за чемодана. Значит, в чемодане Фрея лежат не только лишние бутылки водки, а что-то еще. Всем интересное. Наверное, книга Андрея Берестова «Миг истории».

– Привидение, которое улыбается, – проницательно заметил Алеша, глядя, как слабая улыбка блуждает по лицу Андрея, столь углубленного в тайные мысли. – Еще есть будешь? А то я обещал вернуть посуду как можно скорее в ресторан, а потом бежать на заседание. Мне переводить. Там есть девочки, но Бригитта просила меня в первый день проконтролировать ситуацию. Ты не боишься остаться один?

– Почему я должен бояться?

– А на самом деле, почему ты должен бояться?

От двери Алеша добавил:

– Запрись на щеколду.

– Ладно. – Андрей вытянулся на койке.

Он чувствовал почти сладкую слабость во всех членах тела.

«Сейчас пойду и закрою…».

Наверное, он задремал, потому что не заметил, как вошла Антонина. Волосы ее были забраны назад, в узел, и оттого лицо полностью преобразилось. Он бы не узнал ее на улице. Лицо стало жестче, серые глаза потеряли близорукую доверчивость, вытянувшись уголками в стороны и вверх, сузившись, как у готовой к прыжку кошки.

– Чего же не заперся, – укорила его она, – мало ли кто войдет.

– Доброе утро, – с трудом произнес Андрей, – мы не на войне.

– Мы, к сожалению, всегда на войне, – ответила Антонина. – Ты мне симпатичен, и я хочу, чтобы ты был с нами. Тебе нельзя оставаться одному… таких пожирают… ам, и все!

Она показала большой, полный зубов рот: спереди зубы были белыми и крепкими – в глубинах рта светились массивным золотом.

– Чем вы меня вчера опоили? – спросил Андрей.

– Ни в коем случае! – возмутилась Антонина. – Ты за кого нас принимаешь? Если мы расположены к человеку, мы его не тронем, понял?

– Не хочешь говорить, не надо.

– Даже думать не хочу. Головка болит?

– Пройдет.

Антонина наклонилась к его голове, коснулась мягкими губами лба.

– Температуры нет, – сказала она. От нее пахло табаком, французскими духами и легким перегаром.

– Я велела врачу зайти, – сказала она.

– Не надо, я скоро встану.

– Нет, ты лежи. У меня к тебе такая просьба: полежи до обеда, будь ласков.

– Зачем?

– Для здоровья. Ты мне обещаешь?

Глаза ее умоляли, ласкали… Но все равно оставались кошачьими. Даже цветом изменились в зелень.

Она дотронулась пальцами до щеки Андрея и легонько погладила ее.

И тогда Андрей сообразил – как же сразу не понял? – им нужно, чтобы он оставался приманкой. В надежде, что те – их настоящие противники – придут сюда выяснить, что он знает…

То ли Антонина догадалась, что Андрей заподозрил ее в очередной хитрости, то ли почувствовала неловкость…

– Ты не бойся, – сказала она. – Мы будем рядом с тобой.

– Вы всегда рядом со мной, – сказал Андрей. – Если бы я знал – зачем?

– Все люди нужны друг другу, – ответила Антонина голосом отличницы. – Одни как друзья, другие как враги. Я где-то в американском фильме это слышала.

– В американском?

– Враги нам тоже нужны. Без них мышцы слабеют.

Она наклонилась и быстро – он не успел отвести в сторону голову – сильно поцеловала его в губы.

Когда она уже была у двери, Андрей спросил:

– Никто не задал мне простого вопроса…

– Значит, не нужно, – сказала Антонина.

– …видел ли я раньше этих людей?

– Значит, не играет значения, – повторила Антонина.

Уходя, в отличие от Алеши она не просила закрывать дверь на щеколду. Тоже понятно. Если он нужен им как приманка, то добыча должна забраться в капкан. А если в капкане заодно окажется и кролик, это уже проблемы кролика.

Лежать было неуютно. Если Эдик или кто-то из его друзей захочет убрать свидетеля, здесь не скроешься. Впрочем, почему кто-то будет на него нападать? Воры редко выходят за пределы своей специальности. Андрей опустил ноги на теплый пол, поглядел в иллюминатор. За иллюминатором было серое небо, и пришлось привстать, опершись о край столика, чтобы увидеть, что волны тоже серые, но темнее неба.

Андрей протянул руку вперед – проверить, как открывается иллюминатор. Это оказалось вполне реальным делом – можно спокойно вытолкнуть человека наружу.

«А какого черта я всех слушаюсь? Почему я должен сидеть в тупике, откуда один выход – головой вниз в холодную воду? Ведь никто не запретит крысе выйти из норы и погулять по коридорам».

Даже голова перестала кружиться – и страхи исчезли. Одеваясь, Андрей решил проверить, не утащили ли чего – ведь вчера было не до этого, – кажется, он сказал им, что все на месте…

Чемодан лежал на полке в ногах. Он был прикрыт, но не заперт. Все вещи некто аккуратный, аккуратнее Андрея – вернее всего, Алеша Гаврилин, – сложил как положено. Вот и фотоаппарат – единственный предмет, который следовало бы утащить, – неплохой «Зенит», правда, до мирового уровня не дотягивает.

За дверью кто-то остановился…

Шел по коридору и остановился.

Нет, не один. Там два человека. Тихо переговариваются.

Сейчас ручка двери начнет медленно поворачиваться – как в фильме «ужасов».

Андрей смотрел на ручку.

Ручка дрогнула.

И ничего, ровным счетом ничего, что можно бы считать оружием! Лишь очень толстая французская книга, которую Алеша читал перед сном.

Неожиданно в дверь постучали. Вполне деликатно, цивилизованно. Словно сначала решили проверить – а вдруг он не один?

Андрей хотел ответить, но голос его не послушался. Оказывается, он перепугался.

– Можно? – спросил Миша Кураев, заглядывая в каюту.

Андрей смотрел на него мало сказать удивленно – глупо, тупо, обалдело, словно действие развивалось по законам трагедии и вдруг в ней появился комедийный, шутовской элемент.

Но Миша Кураев ничего не почувствовал – видно, он шел по обычному теплоходу, по обычному дневному коридору и не представлял себе, что угроза смерти может совершенно реально нависать над Андреем, который прячется в каюте, как в норе.

– Ты что? – спросил Миша.

Из-за Кураева выглянул ленинградский писатель Миша Глинка – жилистый, прыгучий и непоседливый; когда-то они все вместе были в Репине и Миша Кураев бесконечно спорил с Мишей Глинкой о том, что лучше знает флот, любит море и лучше пишет об этом. Глинку Андрей еще не видел на «Симонове», но, увидев, обрадовался.

– Слухами земля полнится, – сообщил Глинка, останавливаясь в дверях. – Нашего московского гостя ограбили, унизили и еще дали ему по голове сахарной свеклой.

– Последнее – выдумка, – ответил Андрей и бессильно опустился на койку.

– Ну, ты – бледный! – сообщил Кураев.

– Вы заходите, я перепил вчера, – сказал Андрей. Это было правдой, и правдой самой подходящей к этой атмосфере – не станешь же рассказывать этим здоровым веселым людям о том, что только что трепетал в ожидании смерти.

Писатели уселись рядком на аккуратно застеленную койку Гаврилина, и Кураев, чуть смущаясь или лукаво делая вид, что смущается, вытащил засунутую под свитер, за матросский ремень, плоскую бутылку коньяка.

– Не примешь для укрепления здоровья? – спросил он.

– Приму, – сказал Андрей. Иначе сказать было нельзя.

Один стакан нашелся на столике, потом Андрей вспомнил, что второй можно принести из туалета, в нем зубная щетка и тюбик… Он прошел в туалет, взял стакан, выложил его содержимое на полочку и вымыл его. Кураев и Глинка молчали, а если и говорили, то так тихо, что за стрекотанием струйки воды не было слышно. С мокрым стаканом Андрей вышел из туалета. Налево была каюта – Кураев стоял спиной к нему, смотрел в иллюминатор, Глинка листал толстый французский том. Андрей посмотрел направо, на дверь.

И увидел, как ее ручка медленно опускается – человек, намеревающийся войти, не хотел, чтобы его услышали.

Надо было позвать, может, со смехом даже сказать Глинке – он ближе, он бывший нахимовец и привык быстро реагировать на опасность: «Миша, погляди, меня хотят убить».

Ничего Андрей никому не сказал. Он смотрел, как ручка продолжает опускаться, словно это движение можно растянуть до бесконечности.

Тут Кураев обернулся от иллюминатора и спросил:

– Тебя, голубчик, за смертью посылать?

Но дверь уже открылась – ринулась внутрь, как будто была не прямоугольником неодушевленной материи, а зверем.

В прямоугольнике образовался человек.

Кураев сразу сделал шаг ему навстречу.

Но человек ахнул и исчез.

Его рванули в сторону – его унесло какой-то резкой силой, как порыв ветра сносит сухой лист.

Глинка поднялся и, сделав предупреждающий жест, чтобы остановить Кураева, на цыпочках побежал к двери.

Выглянул.

Повернул голову в другую сторону.

– Я мог бы поклясться… – сказал он.

Кураев уже стоял за его спиной и выглядывал в коридор.

Потом посмотрел на Андрея с некоторой укоризной.

– Ты его узнал?

– Нет.

– Куда он мог убежать?

– В любую соседнюю каюту, – сказал Глинка.

На самом деле Андрей успел рассмотреть, что это был вездесущий Эдик. Даже не по взгляду, не по лицу – по завязанной руке. «Какого черта его посылают – он же известен… а кого послать? Он известен, ему и ликвидировать свидетеля». Мысли бежали в терминологии дешевого фильма, но Андрей никак не мог отделаться от того, что играет в нем роль – роль простака.

– Ну, у тебя как на вулкане, – сказал Глинка. – Давай выпьем здесь, а потом пойдем на заседание.

– Нельзя выпить, а потом идти на заседание, – поправил его Кураев. – Мы должны показывать пример заграничным писателям, а то они тоже будут сначала выпивать, а потом идти на заседание. Ты выпьешь?

– Выпью, – сказал Андрей.

– А когда будет настроение, пойдем в бар, где нас никто не услышит, и ты расскажешь нам больше, чем мы уже знаем, – сказал Глинка.

Разлил коньяк Кураев аккуратно и точно, как человек, всю жизнь мечтавший стать командиром крейсера, а проведший полжизни редактором «Ленфильма», пока не смог накопить в себе энергии бунта и ворваться в литературу, хотя за его спиной или у его локтя не было ни одной благожелательной критикессы и его первую повесть вежливо отшвыривали друг другу все толстые журналы.

Где сейчас Эдик? Спрятался в соседнем купе? Если он член какой-то группы, в которую входят люди из команды, то он может проникнуть в любую каюту, на любую палубу – как герои повести Шагинян «Месс-менд», которым подчинялись вещи.

– Пошли на палубу, – сказал Кураев. – Подышишь свежим воздухом в нашей неинтересной компании. Только умоляю – оденься потеплее, с перепоя надо беречь тепло.

Писатели повели его на палубу, там было холодно, дул свежий ледяной ветер. Коньяк начал действовать – всем было весело. Потому не хотелось думать о чем-то плохом, выходящем за пределы обычного круиза.

Потом они потащили Андрея в верхний бар «Белые ночи». Там было почти пусто, только Дилемма Кофанова наигрывала что-то на пианино, а один из ее оркестрантов стоял, облокотившись на инструмент, и пальцами, словно грозя, отбивал такт. В глубине, в кресле, с бокалом пива сидел Алеша Гаврилин. Видно, он отработал свое и теперь наслаждался лицезрением Дилеммы, которая ему нравилась, несмотря на дикое имя. Он утверждал, что у нее перспективный голос.

Когда они шли на палубу, а оттуда в бар – Кураев всегда шагал спереди, Глинка сзади и Андрей в середине. Они были как мальчики, играющие в войну. Они были правы. Андрею так было спокойнее.

И все же они упустили его на несколько секунд.

Андрей заметил, как Антонина заглянула в дверь бара, показав половину лица. И исчезла.

– Я сейчас, – сказал Андрей. – Я на минутку.

Глинка сразу поднялся. Но Андрей оказался проворнее.

Он вышел к широкой лестнице. Антонина стояла сбоку и раскуривала сигарету.

– Можешь гнать своих братцев-писателей, – сказала она. – Больше он тебя не тронет.

Глинка выглянул из бара.

– Мы тебе налили, – сказал он.

– Пить надо меньше, – сказала Антонина. – Голова должна быть ясной.

– Спасибо, – вежливо ответил Глинка. – Я передам по цепочке.

– По какой цепочке? – не поняла Антонина.

– По пионерской, – ответил серьезно Глинка.

Антонина пошла прочь. Она шла по-гвардейски – уверенно держась на высоких острых каблуках, словно была в сапогах.

– Не попади в сети любви, – предупредил Глинка, и они вернулись в бар.