Младенец Фрей.

* * *

Стокгольма достигли часов в одиннадцать утра.

Теплоход бесконечно шел по широкому извилистому заливу, на берегах которого выстроились виллы, коттеджи, трансформаторные подстанции, сараи, мебельные фабрики, запасные дворцы, казармы, детские приюты – все то, что не поместилось в самом Стокгольме.

Над строениями и просто на мачтах развевались под свежим и уже нехолодным ветерком желто-голубые флаги.

Пассажиры выстроились на носу, фотографировали, любовались шведской действительностью и ждали, когда же покажется столица.

Андрею не удалось досмотреть подходы к Стокгольму, потому что Алик собрал на палубе всех сторонников Бегишева и отвел в каюту вождя.

– Я собрал вас… – заговорил Бегишев и сделал паузу, будто стараясь вспомнить, где же он уже слышал эти слова. Андрею хотелось подсказать, но раз Гоголя рядом не оказалось, то он не стал высовываться. Хуже нет, как показаться слишком образованным.

Бегишев решил, что этого короткого вступления достаточно, и принялся глядеть в иллюминатор на берега, отмечая короткими кивками проплывающие снаружи бакены и встречные суда, а также радуясь каменным островкам с гущами сосен.

Руководство собранием взяла на себя Антонина.

– Времени у нас в обрез. Чем скорее мы провернем операцию, тем лучше, но некоторый период займет опознание нашего вождя и переговоры на эту тему.

Фрей глубоко вздохнул и произнес:

– Меня порой смущают и даже оскорбляют элементы недоверия, которые проявляются у наших коллег. Или я существую, или не существую!

– Некоторые сомневаются, – сказала Антонина. – Вы же сами знаете, Владимир Ильич.

– Иванович, – поправил ее Ленин. И посмотрел на Андрея.

– Время конспирации миновало, – сказал Бегишев, глядя в иллюминатор. – Пора открывать карты на стол.

– Не рано? – спросил вдруг Ильич. Теперь они все глядели на Андрея.

– А куда он денется? – спросил Бегишев и отвел глаза от переводчика. – Наша длинная рука его хоть за морем достанет.

– Вы меня имеете в виду? – спросил Андрей.

– Нет, Пушкина, – сказала Антонина. – Я тоже думаю, что пора считать Андрея своим. Или вообще не считать…

– Говорите, – сказал Алик.

– Ну, раз служба безопасности так считает, значит, можно, – улыбнулся Бегишев.

Все замолчали. Никто не спешил выкладывать карты на стол.

Потом заговорил Ильич.

– Дело давнее, – сказал он, – но в свое время, вскоре после революции, когда дела наши шли так себе, а этот иудушка Троцкий старался продать дело революции в Бресте…

Дойдя до этих слов, Фрей сильно ударил кулачком по подлокотнику кресла, в котором устроился. Кресло потеряло равновесие и поехало вокруг своей оси. Пока Алик не поймал Ильича, тот все крутился посреди комнаты.

– Наши дела были так себе, – продолжал Ильич, когда кресло остановилось. – Мы как раз переезжали в Москву. Мы направили сначала Радека, а потом и Льва Борисовича в Швецию. Для руководства германской революцией и связи со шведскими социал-демократами.

Ильич замолчал, перелистывая мысленно учебник партийной истории нового образца – детища перестройки.

– С юга наступали калединцы, – продолжал он, – мы теряли все новые губернии. В нарушение достигнутого перемирия немцы двинулись на восток, и тогда мы на заседании округа приняли решение переправить в Швецию часть конфиската на случай поражения революции и перехода к подпольной борьбе. Вы мне скажете, какой же я, к чертовой бабушке, революционер, если думаю о поражении, но наша сила, батенька, именно в том, что мы предусматриваем все возможные варианты. Вот именно!

Последние слова Фрей выкрикнул в полный голос, как ученик, справившийся с заданием и гордый собой за удачный ответ на экзамене. Андрею привиделась даже репинская картина, на которой юный Пушкин, взметнув к потолку руку, читает стихи, а Державин, перед сходом в гроб, привстал за длинным экзаменационным столом, сложил ракушкой ладонь, чтобы лучше расслышать гениальные строки и благословить. А впрочем, Репин ли создал этот шедевр?

Андрей внимательно выслушал небольшую речь Фрея и все в ней понял, потому что знал больше, чем ему было положено знать. Но, разумеется, и виду не подал.

Хотя от него ждали реакции.

– Сколько вам лет, Владимир Иванович? – спросил он с сочувствием, словно только сейчас обнаружил, что любимый начальник на самом деле – неизлечимый шизофреник.

– Давайте не будем заниматься банальными подсчетами, коллега, – возразил Ильич.

– Давайте не будем. – Андрей обратился за поддержкой к Антонине: – Я чего-то не понял?

– Есть рабочая гипотенуза, – сказала Антонина, из которой так и выпирала буйная жизненная энергия, – что нам удалось найти человека, очень похожего на вождя революции.

– Я сам вас нашел, – возразил Фрей. – Как бы вы меня нашли?

– На ловца и зверь бежит, – вмешался в разговор Бегишев. – Для твоего сведения, Андрей, мы, то есть инициативная группа, смогли пробиться к партийным архивам. Не скажу как, не скажу когда – поверь, что это было нелегко. Мы узнали, что руководство нашей страны перевезло в Швецию некую сумму в драгоценностях. И эта сумма до сих пор хранится в верных руках. А взять ее может лишь один их двух: Лев Борисович Красин, давно покойный, или лично товарищ Ленин.

– Тоже давно покойный, – добавил Андрей.

– А вот с этим позвольте, батенька, не согласиться! – Фрей вскочил и сунул большие пальцы под мышки, словно забыл, что пришел без жилета. – Я – это я, и никаких сомнений!

– Наверное, я скоро сойду с ума, – сказал Андрей.

Видно, это были слова, которых от него и ждали.

– И я тоже думал, что офигел, – сказал охранник Алик. – «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Слышали этот слоган?

– А почему они вам поверят? – спросил Андрей.

Бегишев кивнул Антонине, чтобы пояснила.

– Тогда, – сказала она, – в восемнадцатом году, уже были отпечатки пальцев. Диктилоскопия.

– Дактилоскопия, – брезгливо поправил ее Ильич. Он недолюбливал Антонину – она для него была слишком полнокровной, шумной и энергичной.

– Ценности находятся в шкатулке, мы проверяли. Она запечатана восковыми печатями. На них отпечатки пальцев.

– Моих и Льва Борисовича Красина, – сказал Фрей.

– Без сравнения отпечатков никто нам шкатулку не даст, – сказал Оскар.

– Можно взять, – возразил Алик, видно, продолжая давнишний спор. – Привезем бригаду.

– Провалимся. И окажемся в ихней тюрьме, – сказала Антонина.

– А где она хранится? – спросил Андрей. – Я имею в виду шкатулку.

Действительность была столь откровенно нереальна, что Андрей и не пытался ничего для себя объяснять.

– Шкатулка? В каком-то трасте. Или банке. Кто нам скажет? – произнесла Антонина. Она была главным оратором.

– А вы уверены, что она вас ждет?

– Тебе уже сказали, – заметил Бегишев. – И вообще ты слишком много спрашиваешь.

– Вот именно! – воскликнул Ильич. – Я тоже хотел обратить ваше внимание на его любопытство.

– Учти, – сказал Бегишев. – Может, мы и сделали тактическую ошибку, когда решили тебе все рассказать сейчас, до швартовки. Потому что на берегу некогда будет рассусоливать.

– Я не уверен, что вы правы, – сказал Фрей.

– Заткнись, Ильич! В Швеции у нас везде свои люди. Никуда он не денется.

– Мне плевать, – цинично произнес Андрей, – что вы там будете получать. Мне нужны деньги. Вы обещали.

– Не только обещали. Ты получишь пятьдесят процентов. Сейчас.

Бегишев вытащил из кармана пиджака бумажник, покопался в нем, извлек две бумажки.

Андрей принял аванс.

– Вот и ладушки, – сказала Антонина, – надо вспрыснуть.

– Не надо, не надо! – закричал Фрей. – Мы стоим на пороге важного события – возрождения финансовой независимости моей партии. А вы, гражданка, готовы ради рюмки или мужских, простите, брюк пожертвовать идеалами.

– Раскол! – вдруг засмеялся Бегишев. – Раскол на большевиков и средневиков.

– Ты чего головой качаешь? – спросила Антонина у Андрея, когда они поднялись, чтобы разойтись по каютам. – Не доверяешь?

– Трудно поверить.

Они медленно шли коридором.

– Я тебя понимаю. И пока не увижу этот сундук партии, не поверю до конца. Но люди солидные, на европейском уровне, подтверждают.

– И в этого… Ильича ты веришь?

– Я вообще неверующая. Я из комсомола вышла неверующей.

– Где вы его откопали?

– Сам прибился.

– Взял и прибился?

– Он сам первый про эту историю с золотом партии пронюхал. И с ней к Бегишеву пробился.

– Как же Бегишев мог в такую чепуху поверить?

– Он и не поверил. А Ильич доказал.

– Что доказал?

– Я при этом присутствовала. Он доказал про отпечатки пальцев. У него с Лениным одинаковые отпечатки пальцев. Мы проверили.

– Как это вы проверили?

– Глупый ты человек! В документе было написано – шкатулку может получить тот, чьи отпечатки пальцев совпадут. Ты же понимаешь – они думали, что немцы их республику ликвидируют и они сделают ноги в Стокгольм. Там их денежки ждут – и начинай сказку сначала. Но ведь устояли.

– И не востребовали деньги обратно?

Они вышли на палубу. Солнце стояло низко, море было непрозрачным, лиловым, нос «Симонова» вырезал из него белые полосы пены. Было зябко.

– Подумай сюда. Кто об этом знал? Свердлов, Ленин и Красин. Свердлов откинул копыта сразу после тех событий, Ленина через два года кондрашка хватил, Красин умер через год после Ленина. Думаю, что они больше ни с кем не делились своими партийными ожиданиями. Поцелуй меня, а то что-то стало холодать.

– Здесь люди ходят.

– Мужчина не может придумать оскорбления тяжелее. Ты же стремишься к бабе, переживаешь, мечтаешь, как бы ею овладеть в любом положении, хоть на верхней палубе, хоть в машинном отделении. Ничего я стихи придумала? Ну прямо Пушкин.

Андрей поцеловал Антонину. Она раскрыла губы – поцелуй вышел профессионально страстным и жутко мокрым, как будто Андрей вляпался в горячий кисель. «Ни шагу дальше», – сказал он себе. Антонина осела в его руках.

– Хочу тебя, – стонала она и больно вонзала когти в плечи Андрея.