Мне осталась одна забава...

* * *

Сыплет черемуха снегом, Зелень в цвету и росе. В поле, склоняясь к побегам, Ходят грачи в полосе.
Никнут шелковые травы, Пахнет смолистой сосной. Ой вы, луга и дубравы, Я одурманен весной.
Радуют тайные вести, Светятся в душу мою. Думаю я о невесте, Только о ней лишь пою.
Сыпь ты, черемуха, снегом, Пойте вы, птахи, в лесу. По полю зыбистым бегом Пеной я цвет разнесу.

[1910].

* * *

Хороша была Танюша, краше не было в селе, Красной рюшкою по белу сарафан на подоле. У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру. Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.
Вышел парень, поклонился кучерявой головой: «Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой». Побледнела, словно саван, схолодела, как роса. Душегубкою змеею развилась ее коса.
"Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу, Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу". Не заутренние звоны, а венчальный переклик, Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.
Не кукушки загрустили – плачет Танина родня, На виске у Тани рана от лихого кистеня. Алым венчиком кровинки запеклися на челе, Хороша была Танюша, краше не было в селе.

[1911].

* * *

Матушка в Купальницу по лесу ходила, Босая, с подтыками, по росе бродила.
Травы ворожбиные ноги ей кололи, Плакала родимая в купырях от боли.
Не дознамо печени судорга схватила, Охнула кормилица, тут и породила.
Родился я с песнями в травном одеяле. Зори меня вешние в радугу свивали.
Вырос я до зрелости, внук купальской ночи, Сутемень колдовная счастье мне пророчит.
Только не по совести счастье наготове, Выбираю удалью и глаза и брови.
Как снежинка белая, в просини я таю Да к судьбе разлучнице след свой заметаю.

[1912].

* * *

Задымился вечер, дремлет кот на брусе, Кто то помолился: «Господи Исусе».
Полыхают зори, круятся туманы, Над резным окошком занавес багряный.
Вьются паутины с золотой повети. Где то мышь скребется в затворенной клети...
У лесной поляны – в свяслах копны хлеба, Ели, словно копья, уперлися в небо.
Закадили дымом под росою рощи... В сердце почивают тишина и мощи.

[1912].

Ночь.

Тихо дремлет река. Темный бор не шумит. Соловей не поет И дергач не кричит.
Ночь. Вокруг тишина. Ручеек лишь журчит. Своим блеском луна Все вокруг серебрит.
Серебрится река. Серебрится ручей. Серебрится трава Орошенных степей.
Ночь. Вокруг тишина. В природе все спит. Своим блеском луна Все вокруг серебрит.

[1911-1912].

Береза.

Белая береза Под моим окном Принакрылась снегом, Точно серебром.
На пушистых ветках Снежною каймой Распустились кисти Белой бахромой.
И стоит береза В сонной тишине, И горят снежинки В золотом огне.
А заря, лениво Обходя кругом, Обсыпает ветки Новым серебром.

[1913].

Пороша.

Еду. Тихо. Слышны звоны Под копытом на снегу. Только серые вороны Расшумелись на лугу.
Заколдован невидимкой, Дремлет лес под сказку сна. Словно белою косынкой Повязалася сосна.
Понагнулась, как старушка, Оперлася на клюку, А под самою макушкой Долбит дятел на суку.
Скачет конь, простору много. Валит снег и стелет шаль. Бесконечная дорога Убегает лентой вдаль.

[1914].

С добрым утром!

Задремали звезды золотые, Задрожало зеркало затона, Брезжит свет на заводи речные И румянит сетку небосклона.
Улыбнулись сонные березки, Растрепали шелковые косы. Шелестят зеленые сережки, И горят серебряные росы.
У плетня заросшая крапива Обрядилась ярким перламутром И, качаясь, шепчет шаловливо: «С добрым утром!»

[1914].

* * *

Троицыно утро, утренний канон, В роще по березкам белый перезвон.
Тянется деревня с праздничного сна, В благовесте ветра хмельная весна.
На резных окошках ленты и кусты. Я пойду к обедне плакать на цветы.
Пойте в чаще, птахи, я вам подпою, Похороним вместе молодость мою.
Троицыно утро, утренний канон. В роще по березкам белый перезвон.

[1914].

* * *

Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных.
По меже, на переметке, Резеда и риза кашки. И вызванивают в четки Ивы – кроткие монашки.
Курит облаком болото, Гарь в небесном коромысле. С тихой тайной для когото Затаил я в сердце мысли.
Все встречаю, все приемлю, Рад и счастлив душу вынуть. Я пришел на эту землю, Чтоб скорей ее покинуть.

[1914].

* * *

По селу тропинкой кривенькой В летний вечер голубой Рекрута ходили с ливенкой Разухабистой гурьбой.
Распевали про любимые Да последние деньки: "Ты прощай, село родимое, Темна роща и пеньки".
Зори пенились и таяли. Все кричали, пяча грудь: "До рекрутства горе маяли, А теперь пора гульнуть".
Размахнув кудрями русыми, В пляс пускались весело. Девки брякали им бусами, Зазывали за село.
Выходили парни бравые За гуменные плетни, А девчоночки лукавые Убегали, – догони!
Над зелеными пригорками Развевалися платки. По полям, бредя с кошелками, Улыбались старики.
По кустам, в траве над лыками, Под пугливый возглас сов, Им смеялась роща зыками С переливом голосов.
По селу тропинкой кривенькой, Ободравшись о пеньки, Рекрута играли в ливенку Про остальние деньки.

[1914].

* * *

Гой ты, Русь, моя родная, Хаты – в ризах образа... Не видать конца и края Только синь сосет глаза.
Как захожий богомолец, Я смотрю твои поля. А у низеньких околиц Звонно чахнут тополя.
Пахнет яблоком и медом По церквам твой кроткий Спас. И гудит за корогодом На лугах веселый пляс.
Побегу по мятой стежке На приволь зеленых лех, Мне навстречу, как сережки, Прозвенит девичий смех.
Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: "Не чадо рая, Дайте родину мою".

[1914].

* * *

Я пастух, мои палаты Межи зыбистых полей, По горам зеленым – скаты С гарком гулких дупелей.
Вяжут кружево над лесом В желтой пене облака. В тихой дреме под навесом Слышу шепот сосняка.
Светят зелено в сутемы Под росою тополя. Я – пастух; мои хоромы В мягкой зелени поля.
Говорят со мной коровы На кивливом языке. Духовитые дубровы Кличут ветками к реке.
Позабыв людское горе, Сплю на вырублях сучья. Я молюсь на алы зори, Причащаюсь у ручья.

[1914].

Осень.

Р. В. Иванову.

Тихо в чаще можжевеля по обрыву. Осень — рыжая кобыла — чешет гриву.
Над речным покровом берегов Слышен синий лязг ее подков.
Схимник-ветер шагом осторожным Мнет листву по выступам дорожным
И целует на рябиновом кусту Язвы красные незримому Христу.

[1914-1916].

* * *

Сторона ль моя, сторонка, Горевая полоса. Только лес, да посолонка, Да заречная коса...
Чахнет старая церквушка, В облака закинув крест. И забольная кукушка Не летит с печальных мест.
По тебе ль, моей сторонке, В половодье каждый год С подожочка и котомки Богомольный льется пот.
Лица пыльны, загорелы, Веко выглодала даль, И впилась в худое тело Спаса кроткого печаль.

[1914].

* * *

Край ты мой заброшенный, Край ты мой, пустырь, Сенокос некошеный, Лес да монастырь.
Избы забоченились, А и всех то пять. Крыши их запенились В заревую гать.
Под соломой ризою Выструги стропил, Ветер плесень сизую Солнцем окропил.
В окна бьют без промаха Вороны крылом, Как метель, черемуха Машет рукавом.
Уж не сказ ли в прутнике Жисть твоя и быль, Что под вечер путнику Нашептал ковыль?

[1914].

* * *

Черная, потом пропахшая выть! Как мне тебя не ласкать, не любить?
Выйду на озеро в синюю гать, К сердцу вечерняя льнет благодать.
Серым веретьем стоят шалаши, Глухо баюкают хлюпь камыши.
Красный костер окровил таганы, В хворосте белые веки луны.
Тихо, на корточках, в пятнах зари Слушают сказ старика косари.
Где то вдали, на кукане реки, Дремную песню поют рыбаки.
Оловом светится лужная голь... Грустная песня, ты – русская боль.

[1914].

* * *

Топи да болота, Синий плат небес. Хвойной позолотой Взвенивает лес.
Тенькает синица Меж лесных кудрей, Темным елям снится Гомон косарей.
По лугу со скрипом Тянется обоз Суховатой липой Пахнет от колес.
Слухают ракиты Посвист ветряной... Край ты мой забытый, Край ты мой родной!..

[1914].

* * *

Тебе одной плету венок, Цветами сыплю стежку серую. О Русь, покойный уголок, Тебя люблю, тебе и верую. Гляжу в простор твоих полей, Ты вся - далекая и близкая. Сродни мне посвист журавлей И не чужда тропинка склизкая. Цветет болотная купель, Куга зовет к вечерне длительной, И по кустам звенит капель Росы холодной и целительной. И хоть сгоняет твой туман Поток ветров, крылато дующих, Но вся ты - смирна и ливан Волхвов, потайственно волхвующих.

[1915].

* * *

На плетнях висят баранки, Хлебной брагой льет теплынь. Солнца струганые дранки Загораживают синь.
Балаганы, пни и колья, Карусельный пересвист. От вихлистого приволья Гнутся травы, мнется лист.
Дробь копыт и хрип торговок, Пьяный пах медовых сот. Берегись, коли не ловок: Вихорь пылью разметет.
За лещужною сурьмою Бабий крик, как поутру. Не твоя ли шаль с каймою Зеленеет на ветру?
Ой, удал и многосказен Лад веселый на пыжну. Запевай, как Стенька Разин Утопил свою княжну.
Ты ли, Русь, тропой дорогой Разметала ал наряд? Не суди молитвой строгой Напоенный сердцем взгляд.

[1915].

Русь.

1.

Потонула деревня в ухабинах, Заслонили избенки леса. Только видно, на кочках и впадинах, Как синеют кругом небеса.
Воют в сумерки долгие, зимние, Волки грозные с тощих полей. По дворам в погорающем инее Над застрехами храп лошадей.
Как совиные глазки, за ветками Смотрят в шали пурги огоньки. И стоят за дубровными сетками, Словно нечисть лесная, пеньки.
Запугала нас сила нечистая, Что ни прорубь - везде колдуны. В злую заморозь в сумерки мглистые На березках висят галуны.

2.

Но люблю тебя, родина кроткая! А за что - разгадать не могу. Весела твоя радость короткая С громкой песней весной на лугу.
Я люблю над покосной стоянкою Слушать вечером гуд комаров. А как гаркнут ребята тальянкою, Выйдут девки плясать у костров.
Загорятся, как черна смородина, Угли-очи в подковах бровей. Ой ты, Русь моя, милая родина, Сладкий отдых в шелку купырей.

3.

Понакаркали черные вороны: Грозным бедам широкий простор. Крутит вихорь леса во все стороны, Машет саваном пена с озер.
Грянул гром, чашка неба расколота, Тучи рваные кутают лес. На подвесках из легкого золота Закачались лампадки небес.
Повестили под окнами сотские Ополченцам идти на войну. Загыгыкали бабы слободские, Плач прорезал кругом тишину.
Собиралися мирные пахари Без печали, без жалоб и слез, Клали в сумочки пышки на сахаре И пихали на кряжистый воз.
По селу до высокой околицы Провожал их огулом народ... Вот где, Русь, твои добрые молодцы, Вся опора в годину невзгод.

4.

Затомилась деревня невесточкой - Как-то милые в дальнем краю? Отчего не уведомят весточкой, - Не погибли ли в жарком бою?
В роще чудились запахи ладана, В ветре бластились стуки костей. И пришли к ним нежданно-негаданно С дальней волости груды вестей.
Сберегли по ним пахари памятку, С потом вывели всем по письму. Подхватили тут родные грамотку, За ветловую сели тесьму.
Собралися над четницей Лушею Допытаться любимых речей. И на корточках плакали, слушая, На успехи родных силачей.

5.

Ах, поля мои, борозды милые, Хороши вы в печали своей! Я люблю эти хижины хилые С поджиданьем седых матерей.
Припаду к лапоточкам берестяным, Мир вам, грабли, коса и соха! Я гадаю по взорам невестиным На войне о судьбе жениха.
Помирился я с мыслями слабыми, Хоть бы стать мне кустом у воды. Я хочу верить в лучшее с бабами, Тепля свечку вечерней звезды.
Разгадал я их думы несметные, Не спугнет их ни гром и ни тьма. За сохою под песни заветные Не причудится смерть и тюрьма.
Они верили в эти каракули, Выводимые с тяжким трудом, И от счастья и радости плакали, Как в засуху над первым дождем.
А за думой разлуки с родимыми В мягких травах, под бусами рос, Им мерещился в далях за дымами Над лугами веселый покос.
Ой ты, Русь, моя родина кроткая, Лишь к тебе я любовь берегу. Весела твоя радость короткая С громкой песней весной на лугу.

[1915].

Корова.

Дряхлая, выпали зубы, Свиток годов на рогах. Бил ее выгонщик грубый На перегонных полях.
Сердце неласково к шуму, Мыши скребут в уголке. Думает грустную луму О белоногом телке.
Не дали матери сына, Первая радость не впрок. И на колу под осиной Шкуру трепал ветерок.
Скоро на гречневом свее, С той же сыновней судьбой, Свяжут ей петлю на шее И поведут на убой.
Жалобно, грустно и тоще В землю вопьются рога... Снится ей белая роща И травяные луга.

[1915].

Песнь о собаке.

Утром в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят.
До вечера она их ласкала, Причесывая языком, И струился снежок подталый Под теплым ее животом.
А вечером, когда куры Обсиживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок.
По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать... И так долго, долго дрожала Воды незамерзшей гладь.
А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков.
В синюю высь звонко Глядела она, скуля, А месяц скользил тонкий И скрылся за холм в полях.
И глухо, как от подачки, Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег.

[1915].

* * *

Туча кружево в роще связала, Закурился пахучий туман. Еду грязной дорогой с вокзала Вдалеке от родимых полян.
Лес застыл без печали и шума, Виснет темь, как платок, за сосной. Сердце гложет плакучая дума... Ой, не весел ты, край мой родной.
Пригорюнились девушки ели, И поет мой ямщик на умяк: "Я умру на тюремной постели, Похоронят меня кое как".

[1915].

Лисица.

А.М. Ремизову.

На раздробленной ноге приковыляла, У норы свернулася в кольцо. Тонкой прошвой кровь отмежевала На снегу дремучее лицо.
Ей все бластился в колючем дыме выстрел, Колыхалася в глазах лесная топь. Из кустов косматый ветер взбыстрил И рассыпал звонистую дробь.
Как желна, над нею мгла металась, Мокрый вечер липок был и ал. Голова тревожно подымалась, И язык на ране застывал.
Желтый хвост упал в метель пожаром, На губах – как прелая морковь... Пахло инеем и глиняным угаром, А в ощур сочилась тихо кровь.

[1916].

* * *

Не в моего ты Бога верила, Россия, родина моя! Ты как колдунья дали мерила, И был как пасынок твой я. Боец забыл отвагу смелую, Пророк одрях и стал слепой. О, дай мне руку охладелую — Идти единою тропой. Пойдем, пойдем, царевна сонная, К веселой вере и одной, Где светит радость испоконная Неопалимой купиной. Не клонь главы на грудь могутную И не пугайся вещим сном. О, будь мне матерью напутною В моем паденье роковом.

[1916].

* * *

Еще не высох дождь вчерашний — В траве зеленая вода! Тоскуют брошенные пашни, И вянет, вянет лебеда.
Брожу по улицам и лужам, Осенний день пуглив и дик. И в каждом встретившемся муже Хочу постичь твой милый лик.
Ты все загадочней и краше Глядишь в неясные края. О, для тебя лишь счастье наше И дружба верная моя.
И если смерть по Божьей воле Смежит глаза твои рукой, Клянусь, что тенью в чистом поле Пойду за смертью и тобой.

[1916].

* * *

Гаснут красные крылья заката, Тихо дремлют в тумане плетни. Не тоскуй, моя белая хата, Что опять мы одни и одни.
Чистит месяц в соломенной крыше Обоймённые синью рога. Не пошел я за ней и не вышел Провожать за глухие стога.
Знаю, годы тревогу заглушат. Эта боль, как и годы, пройдет. И уста, и невинную душу Для другого она бережет.
Не силен тот, кто радости просит, Только гордые в силе живут. А другой изомнет и забросит, Как изъеденный сырью хомут.
Не с тоски я судьбы поджидаю, Будет злобно крутить пороша́. И придет она к нашему краю Обогреть своего малыша.
Снимет шубу и шали развяжет, Примостится со мной у огня... И спокойно и ласково скажет, Что ребенок похож на меня.

[1916].

* * *

Устал я жить в родном краю В тоске по гречневым просторам, Покину хижину мою, Уйду бродягою и вором.
Пойду по белым кудрям дня Искать убогое жилище. И друг любимый на меня Наточит нож за голенище.
Весной и солнцем на лугу Обвита желтая дорога, И та, чье имя берегу, Меня прогонит от порога.
И вновь вернуся в отчий дом, Чужою радостью утешусь, В зеленый вечер под окном На рукаве своем повешусь.
Седые вербы у плетня Нежнее головы наклонят. И необмытого меня Под лай собачий похоронят.
А месяц будет плыть и плыть, Роняя весла по озерам... И Русь все так же будет жить, Плясать и плакать у забора.

[1916].

* * *

За горами, за желтыми долами Протянулась тропа деревень. Вижу лес и вечернее полымя, И обвитый крапивой плетень.
Там с утра над церковными главами Голубеет небесный песок, И звенит придорожными травами От озер водяной ветерок.
Не за песни весны над равниною Дорога мне зеленая ширь Полюбил я тоской журавлиною На высокой горе монастырь.
Каждый вечер, как синь затуманится, Как повиснет заря на мосту, Ты идешь, моя бедная странница, Поклониться любви и кресту.
Кроток дух монастырского жителя, Жадно слушаешь ты ектенью, Помолись перед ликом спасителя За погибшую душу мою.

[1916].

* * *

Запели тесаные дроги, Бегут равнины и кусты. Опять часовни на дороге И поминальные кресты.
Опять я теплой грустью болен От овсяного ветерка. И на известку колоколен Невольно крестится рука.
О Русь – малиновое поле И синь, упавшая в реку, Люблю до радости и боли Твою озерную тоску.
Холодной скорби не измерить, Ты на туманном берегу. Но не любить тебя, не верить Я научиться не могу.
И не отдам я эти цепи, И не расстанусь с долгим сном, Когда звенят родные степи Молитвословным ковылем.

[1916].

* * *

Я снова здесь, в семье родной, Мой край, задумчивый и нежный! Кудрявый сумрак за горой Рукою машет белоснежной.
Седины пасмурного дня Плывут всклокоченные мимо, И грусть вечерняя меня Волнует непреодолимо.
Над куполом церковных глав Тень от зари упала ниже. О други игрищ и забав, Уж я вас больше не увижу!
В забвенье канули года, Вослед и вы ушли куда то. И лишь по прежнему вода Шумит за мельницей крылатой.
И часто я в вечерней мгле, Под звон надломленной осоки, Молюсь дымящейся земле О невозвратных и далеких.

[1916].

* * *

В зеленой церкви за горой, Где вербы четки уронили, Я поминаю просфорой Младой весны младые были.
А ты, склонившаяся ниц, Передо мной стоишь незримо, Шелка опущенных ресниц Колышут крылья херувима.
Не омрачен твой белый рок Твоей застывшею порою, Все тот же розовый платок Затянут смуглою рукою.
Все тот же вздох упруго жмет Твои надломленные плечи О том, кто за морем живет И кто от родины далече.
И все тягуче память дня Перед пристойным ликом жизни. О, помолись и за меня, За бесприютного в отчизне.

[1916].

* * *

Даль подернулась туманом, Чешет тучи лунный гребень. Красный вечер за куканом Расстелил кудрявый бредень.
Под окном от скользких вётел Перепёльи звоны ветра. Тихий сумрак, ангел теплый, Напоен нездешним светом.
Сон избы легко и ровно Хлебным духом сеет притчи. На сухой соломе в дровнях Слаще мёда пот мужичий.
Чей-то мягкий лих за лесом, Пахнет вишнями и мохом... Друг, товарищ и ровесник, Помолись коровьим вздохам.

[1916].

* * *

За темной прядью перелесиц, В неколебимой синеве, Ягненочек кудрявый – месяц Гуляет в голубой траве.
В затихшем озере с осокой Бодаются его рога, И кажется с тропы далекой Вода качает берега.
А степь под пологом зеленым Кадит черемуховый дым И за долинами по склонам Свивает полымя над ним.
О сторона ковыльной пущи, Ты сердцу ровностью близка, Но и в твоей таится гуще Солончаковая тоска.
И ты, как я, в печальной требе, Забыв, кто друг тебе и враг, О розовом тоскуешь небе И голубиных облаках.
Но и тебе из синей шири Пугливо кажет темнота И кандалы твоей Сибири, И горб Уральского хребта.

[1915-1916].

* * *

Без шапки, с лыковой котомкой, Стирая пот свой, как елей, Бреду дубравною сторонкой Под тихий шелест тополей.
Иду, застегнутый веревкой, Сажусь под копны на лужок. На мне дырявая поддевка, А поводырь мой — подожок.
Пою я стих о светлом рае, Довольный мыслью, что живу, И крохи сочные бросаю Лесным камашкам на траву.
По лопуху промяты стежки, Вдали озерный купорос, Цепляюсь в клейкие сережки Обвисших до земли берез.
И по кустам межи соседней, Под возглашенья гулких сов, Внимаю, словно за обедней, Молебну птичьих голосов.

[1916].

* * *

День ушел, убавилась черта, Я опять подвинулся к уходу. Легким взмахом белого перста Тайны лет я разрезаю воду.
В голубой струе моей судьбы Накипи холодной бьется пена, И кладет печать немого плена Складку новую у сморщенной губы.
С каждым днем я становлюсь чужим И себе, и жизнь кому велела. Где-то в поле чистом, у межи, Оторвал я тень свою от тела.
Неодетая она ушла, Взяв мои изогнутые плечи. Где-нибудь она теперь далече И другого нежно обняла.
Может быть, склоняяся к нему, Про меня она совсем забыла И, вперившись в призрачную тьму, Складки губ и рта переменила.
Но живет по звуку прежних лет, Что, как эхо, бродит за горами. Я целую синими губами Черной тенью тиснутый портрет.

[1916].

* * *

Опять раскинулся узорно Над белым полем багрянец, И заливается задорно Нижегородский бубенец.
Под затуманенною дымкой Ты кажешь девичью красу, И треплет ветер под косынкой Рыжеволосую косу.
Дуга, раскалываясь, пляшет, То выныряя, то пропав, Не заворожит, не обмашет Твой разукрашенный рукав.
Уже давно мне стала сниться Полей малиновая ширь, Тебе – высокая светлица, А мне – далекий монастырь.
Там синь и полымя воздушней И легкодымней пелена. Я буду ласковый послушник, А ты – разгульная жена.
И знаю я, мы оба станем Грустить в упругой тишине: Я по тебе – в глухом тумане, А ты заплачешь обо мне.
Но и поняв, я не приемлю Ни тихих ласк, ни глубины Глаза, увидевшие землю, В иную землю влюблены.

[1916].

* * *

Синее небо, цветная дуга, Тихо степные бегут берега, Тянется дым, у малиновых сел Свадьба ворон облегла частокол.
Снова я вижу знакомый обрыв С красною глиной и сучьями ив, Грезит над озером рыжий овес, Пахнет ромашкой и медом от ос.
Край мой! Любимая Русь и Мордва! Притчею мглы ты, как прежде, жива. Нежно под трепетом ангельских крыл Звонят кресты безымянных могил.
Многих ты, родина, ликом своим Жгла и томила по шахтам сырым. Много мечтает их, сильных и злых, Выкусить ягоды персей твоих.
Только я верю: не выжить тому, Кто разлюбил твой острог и тюрьму... Вечная правда и гомон лесов Радуют душу под звон кандалов.

[1916].

* * *

Не бродить, не мять в кустах багряных Лебеды и не искать следа. Со снопом волос твоих овсяных Отоснилась ты мне навсегда.
С алым соком ягоды на коже, Нежная, красивая, была На закат ты розовый похожа И, как снег, лучиста и светла.
Зерна глаз твоих осыпались, завяли, Имя тонкое растаяло, как звук, Но остался в складках смятой шали Запах меда от невинных рук.
В тихий час, когда заря на крыше, Как котенок, моет лапкой рот, Говор кроткий о тебе я слышу Водяных поющих с ветром сот.
Пусть порой мне шепчет синий вечер, Что была ты песня и мечта, Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи К светлой тайне приложил уста.
Не бродить, не мять в кустах багряных Лебеды и не искать следа. Со снопом волос твоих овсяных Отоснилась ты мне навсегда.

[1916].

* * *

Прощай, родная пуща, Прости, златой родник. Плывут и рвутся тучи О солнечный сошник.
Сияй ты, день погожий, А я хочу грустить. За голенищем ножик Мне больше не носить.
Под брюхом жеребенка В глухую ночь не спать И радостию звонкой Лесов не оглашать.
И не избегнуть бури, Не миновать утрат, Чтоб прозвенеть в лазури Кольцом незримых врат.

[1916].

* * *

О красном вечере задумалась дорога, Кусты рябин туманней глубины. Изба старуха челюстью порога Жует пахучий мякиш тишины.
Осенний холод ласково и кротко Крадется мглой к овсяному двору; Сквозь синь стекла желтоволосый отрок Лучит глаза на галочью игру.
Обняв трубу, сверкает по повети Зола зеленая из розовой печи. Кого то нет, и тонкогубый ветер О ком то шепчет, сгинувшем в ночи.
Кому то пятками уже не мять по рощам Щербленый лист и золото травы. Тягучий вздох, ныряя звоном тощим, Целует клюв нахохленной совы.
Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема, Дорога белая узорит скользкий ров... И нежно охает ячменная солома, Свисая с губ кивающих коров.

[1916].

* * *

О товарищах веселых, О полях посеребренных Загрустила, словно голубь, Радость лет уединенных.
Ловит память тонким клювом Первый снег и первопуток. В санках озера над лугом Запоздалый окрик уток.
Под окном от скользких елей Тень протягивает руки. Тихих вод парагуш квелый Курит люльку на излуке.
Легким дымом и дальним пожням Шлет поклон день ласк и вишен. Запах трав от бабьей кожи На губах моих я слышу.
Мир вам, рощи, луг и липы, Литии медовый ладан! Все приявшему с улыбкой Ничего от вас не надо.

[1916].

* * *

Покраснела рябина, Посинела вода. Месяц, всадник унылый, Уронил повода.
Снова выплыл из рощи Синим лебедем мрак. Чудотворные мощи Он принес на крылах.
Край ты, край мой, родимый, Вечный пахарь и вой, Словно Вольга под ивой, Ты поник головой.
Встань, пришло исцеленье, Навестил тебя Спас. Лебединое пенье Нежит радугу глаз.
Дня закатного жертва Искупила весь грех. Новой свежестью ветра Пахнет зреющий снег.
Но незримые дрожди Все теплей и теплей... Помяну тебя в дождик Я, Есенин Сергей.

[1916].

* * *

Нощь и поле, и крик петухов... С златной тучки глядит Саваоф. Хлесткий ветер в равнинную синь Катит яблоки с тощих осин.
Вот она, невеселая рябь С журавлиной тоской сентября! Смолкшим колоколом над прудом Опрокинулся отчий дом.
Здесь все так же, как было тогда, Те же реки и те же стада. Только ивы над красным бугром Обветшалым трясут подолом.
Кто то сгиб, кто то канул во тьму, Уж кому то не петь на холму. Мирно грезит родимый очаг О погибших во мраке плечах.
Тихо тихо в божничном углу, Месяц месит кутью на полу... Но тревожит лишь помином тишь Из запечья пугливая мышь.

[1917].

* * *

О край дождей и непогоды, Кочующая тишина, Ковригой хлебною под сводом Надломлена твоя луна.
За перепаханною нивой Малиновая лебеда. На ветке облака, как слива, Златится спелая звезда.
Опять дорогой верстовою, Наперекор твоей беде, Бреду и чую яровое По голубеющей воде.
Клубит и пляшет дым болотный... Но и в кошме певучей тьмы Неизреченностью животной Напоены твои холмы.

[1917].

* * *

Колокольчик среброзвонный, Ты поешь? Иль сердцу снится? Свет от розовой иконы На златых моих ресницах.
Пусть не я тот нежный отрок В голубином крыльев плеске, Сон мой радостен и кроток О нездешнем перелеске.
Мне не нужен вздох могилы, Слову с тайной не обняться. Научи, чтоб можно было Никогда не просыпаться.

[1917].

* * *

Разбуди меня завтра рано, О моя терпеливая мать! Я пойду за дорожным курганом Дорогого гостя встречать.
Я сегодня увидел в пуще След широких колес на лугу. Треплет ветер под облачной кущей Золотую его дугу.
На рассвете он завтра промчится, Шапку месяц пригнув под кустом, И игриво взмахнет кобылица Над равниною красным хвостом.
Разбуды меня завтра рано, Засвети в нашей горнице свет. Говорят, что я скоро стану Знаменитый русский поэт.
Воспою я тебя и гостя, Нашу печь, петуха и кров... И на песни мои прольется Молоко твоих рыжих коров.

[1917].

* * *

О Русь, взмахни крылами, Поставь иную крепь! С иными именами Встает иная степь.
По голубой долине, Меж телок и коров, Идет в златой ряднине Твой Алексей Кольцов.
В руках – краюха хлеба, Уста – вишневый сок. И вызвездило небо Пастушеский рожок.
За ним, с снегов и ветра, Из монастырских врат, Идет, одетый светом, Его середний брат.
От Вытегры до Шуи Он избродил весь край И выбрал кличку – Клюев, Смиренный Миколай.
Монашьи мудр и ласков, Он весь в резьбе молвы, И тихо сходит пасха С бескудрой головы.
А там, за взгорьем смолым, Иду, тропу тая, Кудрявый и веселый, Такой разбойный я.
Долга, крута дорога, Несчетны склоны гор; Но даже с тайной бога Веду я тайно спор.
Сшибаю камнем месяц И на немую дрожь Бросаю, в небо свесясь, Из голенища нож.
За мной незримым роем Идет кольцо других, И далеко по селам Звенит их бойкий стих.
Из трав мы вяжем книги, Слова трясем с двух пол. И сродник наш, Чапыгин, Певуч, как снег и дол.
Сокройся, сгинь ты, племя Смердящих снов и дум! На каменное темя Несем мы звездный шум.
Довольно гнить и ноять, И славить взлетом гнусь Уж смыла, стерла деготь Воспрянувшая Русь.
Уж повела крылами Ее немая крепь! С иными именами Встает иная степь.

[1917].

* * *

Гляну в поле, гляну в небо И в полях и в небе рай. Снова тонет в копнах хлеба Незапаханный мой край.
Снова в рощах непасеных Неизбывные стада, И струится с гор зеленых Златоструйная вода.
О, я верю – знать, за муки Над пропащим мужиком Кто то ласковые руки Проливает молоком.

[1917].

* * *

Не напрасно дули ветры, Не напрасно шла гроза. Кто то тайный тихим светом Напоил мои глаза.
С чьей то ласковости вешней Отгрустил я в синей мгле О прекрасной, но нездешней, Неразгаданной земле.
Не гнетет немая млечность Не тревожит звездный страх. Полюбил я мир и вечность Как родительский очаг.
Все в них благостно и свято, Все тревожное светло. Плещет рдяный мак заката На озерное стекло.
И невольно в море хлеба Рвется образ с языка: Отелившееся небо Лижет красного телка.

[1917].

* * *

Небо ли такое белое Или солью выцвела вода? Ты поешь, и песня оголтелая Бреговые вяжет повода.
Синим жерновом развеяны и смолоты Водяные зерна на муку. Голубой простор и золото Опоясали твою тоску.
Не встревожен ласкою угрюмою Загорелый взмах твоей руки. Все равно — Архангельском иль Умбою Проплывать тебе на Соловки.
Все равно под стоптанною палубой Видишь ты погорбившийся скит. Подпевает тебе жалоба Об изгибах тамошних ракит.
Так и хочется под песню свеситься Над водою, спихивая день... Но спокойно светит вместо месяца Отразившийся на облаке тюлень.

[1917].

* * *

Заметает пурга Белый путь, Хочет в мягких снегах Потонуть.
Ветер резвый уснул На пути; Ни проехать в лесу, Ни пройти.
Забежала коляда На село, В руки белые взяла Помело.
Гей вы, нелюди-люди, Народ, Выходите с дороги Вперед!
Испугалась пурга На снегах, Побежала скорей На луга.
Ветер тоже спросонок Вскочил Да и шапку с кудрей Уронил.
Утром ворон к березыньке Стук... И повесил ту шапку На сук.

[1917].

* * *

Нивы сжаты, рощи голы, От воды туман и сырость. Колесом за сини горы Солнце тихое скатилось.
Дремлет взрытая дорога. Ей сегодня примечталось, Что совсем совсем немного Ждать зимы седой осталось.
Ах, и сам я в чаще звонкой Увидал вчера в тумане: Рыжий месяц жеребенком Запрягался в наши сани.

[1917].

* * *

Я по первому снегу бреду, В сердце ландыши вспыхнувших сил. Вечер синею свечкой звезду Над дорогой моей засветил.
Я не знаю, то свет или мрак? В чаще ветер поет иль петух? Может, вместо зимы на полях Это лебеди сели на луг.
Хороша ты, о белая гладь! Греет кровь мою легкий мороз! Так и хочется к телу прижать Обнаженные груди берез.
О лесная, дремучая муть! О веселье оснеженных нив!... Так и хочется руки сомкнуть Над древесными бедрами ив.

[1917].

* * *

О муза, друг мой гибкий, Ревнивица моя. Опять под дождик сыпкий Мы вышли на поля.
Опять весенним гулом Приветствует нас дол, Младенцем завернула Заря луну в подол.
Теперь бы песню ветра И нежное баю За то, что ты окрепла, За то, что праздник светлый Влила ты в грудь мою.
Теперь бы брызнуть в небо Вишневым соком стих За отческую щедрость Наставников твоих.
О мед воспоминаний! О звон далеких лип! Звездой нам пел в тумане Разумниковский лик.
Тогда в веселом шуме Игривых дум и сил Апостол нежный Клюев Нас на руках носил.
Теперь мы стали зрелей И весом тяжелей... Но не заглушит трелью Тот праздник соловей.
И этот дождик шалый Его не смоет в нас, Чтоб звон твоей лампады Под ветром не погас.

[1917].

* * *

Песни, песни, о чем вы кричите? Иль вам нечего больше дать? Голубого покоя нити Я учусь в мои кудри вплетать.
Я хочу быть тихим и строгим. Я молчанью у звезд учусь. Хорошо ивняком при дороге Сторожить задремавшую Русь.
Хорошо в эту лунную осень Бродить по траве одному И сбирать на дороге колосья В обнищалую душу суму.
Но равнинная синь не лечит. Песни, песни, иль вас не стряхнуть?.. Золотистой метелкой вечер Расчищает мой ровный путь.
И так радостен мне над пущей Замирающий в ветре крик: "Будь же холоден ты, живущий, Как осеннее золото лип".

[1917 -1918].

* * *

О верю, верю, счастье есть! Еще и солнце не погасло. Заря молитвенником красным Пророчит благостную весть. О верю, верю, счастье есть.
Звени, звени, златая Русь, Волнуйся, неуемный ветер! Блажен, кто радостью отметил Твою пастушескую грусть. Звени, звени, златая Русь.
Люблю я ропот буйных вод И на волне звезды сиянье. Благословенное страданье, Благословляющий народ. Люблю я ропот буйных вод.

[1917].

* * *

О пашни, пашни, пашни, Коломенская грусть, На сердце день вчерашний, А в сердце светит Русь.
Как птицы, свищут версты Из под копыт коня. И брызжет солнце горстью Свой дождик на меня.
О край разливов грозных И тихих вешних сил, Здесь по заре и звездам Я школу проходил.
И мыслил и читал я По библии ветров, И пас со мной Исайя Моих златых коров.

[1917-1918].

* * *

Вот оно, глупое счастье С белыми окнами в сад! По пруду лебедем красным Плавает тихий закат.
Здравствуй, златое затишье, С тенью березы в воде! Галочья стая на крыше Служит вечерню звезде.
Где то за садом несмело, Там, где калина цветет, Нежная девушка в белом Нежную песню поет.
Стелется синею рясой С поля ночной холодок... Глупое, милое счастье, Свежая розовость щек!

[1918].

* * *

Я покинул родимый дом, Голубую оставил Русь. В три звезды березняк над прудом Теплит матери старой грусть.
Золотою лягушкой луна Распласталась на тихой воде. Словно яблонный цвет, седина У отца пролилась в бороде.
Я не скоро, не скоро вернусь! Долго петь и звенеть пурге. Стережет голубую Русь Старый клен на одной ноге,
И я знаю, есть радость в нем Тем, кто листьев целует дождь, Оттого, что тот старый клен Головой на меня похож.

[1918].

* * *

Закружилась листва золотая В розоватой воде на пруду, Словно бабочек легкая стая С замираньем летит на звезду.
Я сегодня влюблен в этот вечер, Близок сердцу желтеющий дол. Отрок ветер по самые плечи Заголил на березке подол.
И в душе и в долине прохлада, Синий сумрак как стадо овец, За калиткою смолкшего сада Прозвенит и замрет бубенец.
Я еще никогда бережливо Так не слушал разумную плоть, Хорошо бы, как ветками ива, Опрокинуться в розовость вод.
Хорошо бы, на стог улыбаясь, Мордой месяца сено жевать... Где ты, где, моя тихая радость Все любя, ничего не желать?

[1918].

* * *

Клюеву.

Теперь любовь моя не та. Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь О том, что лунная метла Стихов не расплескала лужи.
Грустя и радуясь звезде, Спадающей тебе на брови, Ты сердце выпеснил избе, Но в сердце дома не построил.
И тот, кого ты ждал в ночи, Прошел, как прежде, мимо крова. О друг, кому ж твои ключи Ты золотил поющим словом?
Тебе о солнце не пропеть В окошко не увидеть рая. Так мельница, крылом махая, С земли не может улететь.

[1918].

* * *

Хорошо под осеннюю свежесть Душу яблоню ветром стряхать И смотреть, как над речкою режет Воду синюю солнца соха.
Хорошо выбивать из тела Накаляющий песни гвоздь. И в одежде празднично белой Ждать, когда постучится гость.
Я учусь, я учусь моим сердцем Цвет черемух в глазах беречь, Только в скупости чувства греются, Когда ребра ломает течь.
Молча ухает звездная звонница, Что ни лист, то свеча заре. Никого не впущу я в горницу, Никому не открою дверь.

[1918].

* * *

Душа грустит о небесах, Она нездешних нив жилица. Люблю, когда на деревах Огонь зеленый шевелится.
То сучья золотых стволов, Как свечи, теплятся пред тайной, И расцветают звезды слов На их листве первоначальной.
Понятен мне земли глагол, Но не стряхну я муку эту, Как отразивший в водах дол Вдруг в небе ставшую комету.
Так кони не стряхнут хвостами В хребты их пьющую луну... О, если б прорасти глазами, Как эти листья, в глубину.

[1919].

* * *

Ветры, ветры, о снежные ветры, Заметите мою прошлую жизнь. Я хочу быть отроком светлым Иль цветком с луговой межи.
Я хочу под гудок пастуший Умереть для себя и для всех. Колокольчики звездные в уши Насыпает вечерний снег.
Хороша бестуманная трель его, Когда топит он боль в пурге. Я хотел бы стоять, как дерево, При дороге на одной ноге.
Я хотел бы под конские храпы Обниматься с соседним кустом. Подымайте ж вы, лунные лапы, Мою грусть в небеса ведром.

[1919-1920].

Хулиган.

Дождик мокрыми метлами чистит Ивняковый помет по лугам. Плюйся, ветер, охапками листьев, Я такой же, как ты, хулиган.
Я люблю, когда синие чащи, Как с тяжелой походкой волы, Животами, листвой хрипящими, По коленкам марают стволы.
Вот оно, мое стадо рыжее! Кто ж воспеть его лучше мог? Вижу, вижу, как сумерки лижут Следы человечьих ног.
Русь моя, деревянная Русь! Я один твой певец и глашатай. Звериных стихов моих грусть Я кормил резедой и мятой.
Взбрезжи, полночь, луны кувшин Зачерпнуть молока берез! Словно хочет кого придушить Руками крестов погост!
Бродит черная жуть по холмам, Злобу вора струит в наш сад, Только сам я разбойник и хам И по крови степной конокрад.
Кто видал, как в ночи кипит Кипяченых черемух рать? Мне бы в ночь в голубой степи Где нибудь с кистенем стоять.
Ах, увял головы моей куст, Засосал меня песенный плен. Осужден я на каторге чувств Вертеть жернова поэм.
Но не бойся, безумный ветр, Плюй спокойно листвой по лугам. Не сотрет меня кличка «поэт», Я и в песнях, как ты, хулиган.

[1920].

* * *

Мариенгофу.

Я последний поэт деревни, Скромен в песнях дощатый мост. За прощальной стою обедней Кадящих листвой берез.
Догорит золотистым пламенем Из телесного воска свеча, И луны часы деревянные Прохрипят мой двенадцатый час.
На тропу голубого поля Скоро выйдет железный гость. Злак овсяный, зарею пролитый, Соберет его черная горсть.
Не живые, чужие ладони, Этим песням при вас не жить! Только будут колосья кони О хозяине старом тужить.
Будет ветер сосать их ржанье, Панихидный справляя пляс. Скоро, скоро часы деревынные Прохрипят мой двенадцатый час!

[1920].

Исповедь хулигана.

Не каждый умеет петь, Не каждому дано яблоком Падать к чужим ногам.
Сие есть самая великая исповедь, Которой исповедуется хулиган.
Я нарочно иду нечесаным, С головой, как керосиновая лампа, на плечах. Ваших душ безлиственную осень Мне нравится в потемках освещать. Мне нравится, когда каменья брани Летят в меня, как град рыгающей грозы. Я только крепче жму тогда руками Моих волос качнувшийся пузырь.
Так хорошо тогда мне вспоминать Заросший пруд и хриплый звон ольхи, Что где-то у меня живут отец и мать, Которым наплевать на все мои стихи,
Которым дорог я, как поле и как плоть, Как дождик, что весной взрыхляет зеленя. Они бы вилами пришли вас заколоть За каждый крик ваш, брошенный в меня.
Бедные, бедные крестьяне! Вы, наверно, стали некрасивыми, Так же боитесь Бога и болотных недр. О, если б вы понимали, Что сын ваш в России Самый лучший поэт!
Вы ль за жизнь его сердцем не индевели, Когда босые ноги он в лужах осенних макал? А теперь он ходит в цилиндре И лакированных башмаках.
Но живет в нем задор прежней вправки Деревенского озорника. Каждой корове с вывески мясной лавки Он кланяется издалека. И, встречаясь с извозчиками на площади, Вспоминая запах навоза с родных полей, Он готов нести хвост каждой лошади, Как венчального платья шлейф.
Я люблю родину. Я очень люблю родину! Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь. Приятны мне свиней испачканные морды
И в тишине ночной звенящий голос жаб. Я нежно болен вспоминаньем детства, Апрельских вечеров мне снится хмарь и сырь. Как будто бы на корточки погреться Присел наш клен перед костром зари. О, сколько я на нем яиц из гнезд вороньих, Карабкаясь по сучьям, воровал! Все тот же ль он теперь, с верхушкою зеленой? По-прежнему ль крепка его кора?
А ты, любимый, Верный пегий пес?! От старости ты стал визглив и слеп И бродишь по двору, влача обвисший хвост, Забыв чутьем, где двери и где хлев. О, как мне дороги все те проказы, Когда, у матери стянув краюху хлеба, Кусали мы с тобой ее по разу, Ни капельки друг другом не погребав.
Я все такой же. Сердцем я все такой же. Как васильки во ржи, цветут в лице глаза. Стеля стихов злаченые рогожи, Мне хочется вам нежное сказать.
Спокойной ночи! Всем вам спокойной ночи! Отзвенела по траве сумерок зари коса... Мне сегодня хочется очень Из окошка луну обоссать.
Синий свет, свет такой синий! В эту синь даже умереть не жаль. Ну так что ж, что кажусь я циником, Прицепившим к заднице фонарь! Старый, добрый, заезженный Пегас, Мне ль нужна твоя мягкая рысь? Я пришел, как суровый мастер, Воспеть и прославить крыс. Башка моя, словно август, Льется бурливых волос вином.
Я хочу быть желтым парусом В ту страну, куда мы плывем.

[1920].

Песнь о хлебе.

Вот она, суровая жестокость, Где весь смысл – страдания людей! Режет серп тяжелые колосья, Как под горло режут лебедей.
Наше поле издавна знакомо С августовской дрожью поутру. Перевязана в снопы солома, Каждый сноп лежит, как желтый труп.
На телегах, как на катафалках, Их везут в могильный склеп – овин. Словно дьякон, на кобылу гаркнув, Чтит возница погребальный чин.
А потом их бережно, без злости, Головами стелют по земле И цепами маленькие кости Выбивают из худых телес.
Никому и в голову не встанет, Что солома – это тоже плоть!.. Людоедке мельнице – зубами В рот суют те кости обмолоть.
И, из мелева заквашивая тесто, Выпекают груды вкусных яств... Вот тогда то входит яд белесый В жбан желудка яйца злобы класть.
Все побои ржи в припек одрасив, Грубость жнущих сжав в духмяный сок, Он вкушающим соломенное мясо Отравляет жернова кишок.
И свистят по всей стране, как осень, Шарлатан, убийца и злодей... Оттого что режет серп колосья, Как под горло режут лебедей.

[1921].

* * *

Мир таинственный, мир мой древний, Ты, как ветер, затих и присел. Вот сдавили за шею деревню Каменные руки шоссе.
Так испуганно в снежную выбель Заметалась звенящая жуть. Здравствуй ты, моя черная гибель, Я навстречу к тебе выхожу!
Город, город, ты в схватке жестокой Окрестил нас как падаль и мразь. Стынет поле в тоске волоокой, Телеграфными столбами давясь.
Жилист мускул у дьявольской выи, И легка ей чугунная гать. Ну, да что же? Ведь нам не впервые И расшатываться и пропадать.
Пусть для сердца тягуче колко, Это песня звериных прав!.. ... Так охотники травят волка, Зажимая в тиски облав.
Зверь припал... и из пасмурных недр Кто то спустит сейчас курки... Вдруг прыжок... и двуногого недруга Раздирают на части клыки.
О, привет тебе, зверь мой любимый! Ты не даром даешься ножу! Как и ты – я, отвсюду гонимый, Средь железных врагов прохожу.
Как и ты – я всегда наготове, И хоть слышу победный рожок, Но отпробует вражеской крови Мой последний, смертельный прыжок.
И пускай я на рыхлую выбель Упаду и зароюсь в снегу... Все же песню отмщенья за гибель Пропоют мне на том берегу.

[1921].

* * *

Сторона ль ты моя, сторона! Дождевое, осеннее олово. В черной луже продрогший фонарь Отражает безгубую голову.
Нет, уж лучше мне не смотреть, Чтобы вдруг не увидеть хужего. Я на всю эту ржавую мреть Буду щурить глаза и суживать.
Так немного теплей и безбольней. Посмотри: меж скелетов домов, Словно мельник, несет колокольня Медные мешки колоколов.
Если голоден ты – будешь сытым. Коль несчастен – то весел и рад. Только лишь не гляди открыто, Мой земной неизвестный брат.
Как подумал я – так и сделал, Но увы! Все одно и то ж! Видно, слишком привыкло тело Ощущать эту стужу и дрожь.
Ну, да что же? Ведь много прочих, Не один я в миру живой! А фонарь то мигнет, то захохочет Безгубой своей головой.
Только сердце под ветхой одеждой Шепчет мне, посетившему твердь: "Друг мой, друг мой, прозревшие вежды Закрывает одна лишь смерть".

[1921].

* * *

Не жалею, не зову, не плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться, Сердце, тронутое холодком, И страна березового ситца Не заманит шляться босиком.
Дух бродяжий! ты все реже, реже Расшевеливаешь пламень уст О моя утраченная свежесть, Буйство глаз и половодье чувств.
Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя? иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне.
Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь... Будь же ты вовек благословенно, Что пришло процвесть и умереть.

[1921].

* * *

Все живое особой метой Отмечается с ранних пор. Если не был бы я поэтом, То, наверно, был мошенник и вор.
Худощавый и низкорослый, Средь мальчишек всегда герой, Часто, часто с разбитым носом Приходил я к себе домой.
И навстречу испуганной маме Я цедил сквозь кровавый рот: "Ничего! Я споткнулся о камень, Это к завтраму все заживет".
И теперь вот, когда простыла Этих дней кипятковая вязь, Беспокойная, дерзкая сила На поэмы мои пролилась.
Золотая, словесная груда, И над каждой строкой без конца Отражается прежняя удаль Забияки и сорванца.
Как тогда, я отважный и гордый, Только новью мой брызжет шаг... Если раньше мне били в морду, То теперь вся в крови душа.
И уже говорю я не маме, А в чужой и хохочущий сброд: "Ничего! я споткнулся о камень, Это к завтраму все заживет!"

[1922].

Прощание с Мариенгофом.

Есть в дружбе счастье оголтелое И судорога буйных чувств — Огонь растапливает тело, Как стеариновую свечу.
Возлюбленный мой! дай мне руки — Я по-иному не привык, — Хочу омыть их в час разлуки Я желтой пеной головы.
Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли, В который миг, в который раз — Опять, как молоко, застыли Круги недвижущихся глаз.
Прощай, прощай. В пожарах лунных Дождусь ли радостного дня? Среди прославленных и юных Ты был всех лучше для меня.
В такой-то срок, в таком-то годе Мы встретимся, быть может, вновь... Мне страшно, — ведь душа проходит, Как молодость и как любовь.
Другой в тебе меня заглушит. Не потому ли — в лад речам — Мои рыдающие уши, Как весла, плещут по плечам?
Прощай, прощай. В пожарах лунных Не зреть мне радостного дня, Но все ж средь трепетных и юных Ты был всех лучше для меня.

[1922].

* * *

Не ругайтесь. Такое дело! Не торговец я на слова. Запрокинулась и отяжелела Золотая моя голова.
Нет любви ни к деревне, ни к городу, Как же смог я ее донести? Брошу все. Отпущу себе бороду И бродягой пойду по Руси.
Позабуду поэмы и книги, Перекину за плечи суму, Оттого что в полях забулдыге Ветер больше поет, чем кому.
Провоняю я редькой и луком И, тревожа вечернюю гладь, Буду громко сморкаться в руку И во всем дурака валять.
И не нужно мне лучшей удачи, Лишь забыться и слушать пургу, Оттого что без этих чудачеств Я прожить на земле не могу.

[1922].

* * *

Я обманывать себя не стану, Залегла забота в сердце мглистом. Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом?
Не злодей я и не грабил лесом, Не расстреливал несчастных по темницам. Я всего лишь уличный повеса, Улыбающийся встречным лицам.
Я московский озорной гуляка. По всему тверскому околотку В переулках каждая собака Знает мою легкую походку.
Каждая задрипанная лошадь Головой кивает мне навстречу. Для зверей приятель я хороший, Каждый стих мой душу зверя лечит.
Я хожу в цилиндре не для женщин В глупой страсти сердце жить не в силе, В нем удобней, грусть свою уменьшив, Золото овса давать кобыле.
Средь людей я дружбы не имею, Я иному покорился царству. Каждому здесь кобелю на шею Я готов отдать мой лучший галстук.
И теперь уж я болеть не стану. Прояснилась омуть в сердце мглистом. Оттого прослыл я шарлатаном, Оттого прослыл я скандалистом.

[1922].

* * *

Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул родные поля. Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя.
Низкий дом без меня ссутулится, Старый пес мой давно исдох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог.
Я люблю этот город вязевый, Пусть обрюзг он и пусть одрях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах.
А когда ночью светит месяц, Когда светит... черт знает как! Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак.
Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролет, до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт.
Сердце бьется все чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: "Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад".
Низкий дом без меня ссутулится, Старый пес мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог.

[1922].

* * *

Снова пьют здесь, дерутся и плачут Под гармоники желтую грусть. Проклинают свои неудачи, Вспоминают московскую Русь.
И я сам, опустясь головою, Заливаю глаза вином, Чтоб не видеть в лицо роковое, Чтоб подумать хоть миг об ином.
Что то всеми навек утрачено. Май мой синий! Июнь голубой! Не с того ль так чадит мертвячиной Над пропащею этой гульбой.
Ах, сегодня так весело россам, Самогонного спирта – река. Гармонист с провалившимся носом Им про Волгу поет и про Чека.
Что то злое во взорах безумных, Непокорное в громких речах. Жалко им тех дурашливых, юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча.
Где ж вы те, что ушли далече? Ярко ль светят вам наши лучи? Гармонист спиртом сифилис лечит, Что в киргизских степях получил.
Нет! таких не подмять, не рассеять. Бесшабашность им гнилью дана. Ты, Рассея моя... Рас... сея... Азиатская сторона!

[1922].

* * *

Сыпь, гармоника. Скука... Скука... Гармонист пальцы льет волной. Пей со мною, паршивая сука, Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали Невтерпеж. Что ж ты смотришь так синими брызгами? Иль в морду хошь?
В огород бы тебя на чучело, Пугать ворон. До печенок меня замучила Со всех сторон.
Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая. Пей, выдра, пей. Мне бы лучше вон ту, сисястую, Она глупей.
Я средь женщин тебя не первую... Немало вас, Но с такой вот, как ты, со стервою Лишь в первый раз.
Чем вольнее, тем звонче, То здесь, то там. Я с собой не покончу, Иди к чертям.
К вашей своре собачьей Пора простыть. Дорогая, я плачу, Прости... прости...

[1922].

* * *

Пой же, пой. На проклятой гитаре Пальцы пляшут твои в полукруг. Захлебнуться бы в этом угаре, Мой последний, единственный друг.
Не гляди на ее запястья И с плечей ее льющийся шелк. Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел.
Я не знал, что любовь – зараза, Я не знал, что любовь – чума. Подошла и прищуренным глазом Хулигана свела с ума.
Пой, мой друг. Навевай мне снова Нашу прежнюю буйную рань. Пусть целует она другова, Молодая красивая дрянь.
Ах постой. Я ее не ругаю. Ах, постой. Я ее не кляну. Дай тебе про себя я сыграю Под басовую эту струну.
Льется дней моих розовый купол. В сердце снов золотых сума. Много девушек я перещупал, Много женщин в углах прижимал.
Да! есть горькая правда земли, Подсмотрел я ребяческим оком: Лижут в очередь кобели Истекающую суку соком.
Так чего ж мне ее ревновать. Так чего ж мне болеть такому. Наша жизнь – простыня да кровать. Наша жизнь – поцелуй да в омут.
Пой же, пой! В роковом размахе Этих рук роковая беда. Только знаешь, пошли их ... Не умру я, мой друг, никогда.

[1922].

* * *

Грубым дается радость, Нежным дается печаль. Мне ничего не надо, Мне никого не жаль.
Жаль мне себя немного, Жалко бездомных собак. Эта прямая дорога Меня привела в кабак.
Что ж вы ругаетесь, дьяволы? Иль я не сын страны? Каждый из нас закладывал За рюмку свои штаны.
Мутно гляжу на окна, В сердце тоска и зной. Катится, в солнце измокнув, Улица передо мной.
А на улице мальчик сопливый. Воздух поджарен и сух. Мальчик такой счастливый И ковыряет в носу.
Ковыряй, ковыряй, мой милый, Суй туда палец весь, Только вот с эфтой силой В душу свою не лезь.
Я уж готов... Я робкий... Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки — Душу мою затыкать.

[1923].

* * *

Эта улица мне знакома, И знаком этот низенький дом. Проводов голубая солома Опрокинулась над окном.
Были годы тяжелых бедствий, Годы буйных, безумных сил. Вспомнил я деревенское детство, Вспомнил я деревенскую синь.
Не искал я ни славы, ни покоя, Я с тщетой этой славы знаком. А сейчас, как глаза закрою, Вижу только родительский дом.
Вижу сад в голубых накрапах, Тихо август прилег ко плетню. Держат липы в зеленых лапах Птичий гомон и щебетню.
Я любил этот дом деревянный, В бревнах теплилась грозная морщь, Наша печь как то дико и странно Завывала в дождливую ночь.
Голос громкий и всхлипень зычный, Как о ком то погибшем, живом. Что он видел, верблюд кирпичный, В завывании дождевом?
Видно, видел он дальние страны, Сон другой и цветущей поры, Золотые пески Афганистана И стеклянную хмарь Бухары.
Ах, и я эти страны знаю Сам немалый прошел там путь. Только ближе к родимому краю Мне б хотелось теперь повернуть.
Но угасла та нежная дрема, Все истлело в дыму голубом. Мир тебе – полевая солома, Мир тебе – деревянный дом!

[1923].

* * *

Мне осталась одна забава: Пальцы в рот – и веселый свист. Прокатилась дурная слава, Что похабник я и скандалист.
Ах! какая смешная потеря! Много в жизни смешных потерь. Стыдно мне, что я в бога верил. Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали! Все сжигает житейская мреть. И похабничал я и скандалил Для того, чтобы ярче гореть.
Дар поэта – ласкать и карябать, Роковая на нем печать. Розу белую с черною жабой Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись Эти помыслы розовых дней. Но коль черти в душе гнездились Значит, ангелы жили в ней.
Вот за это веселие мути, Отправляясь с ней в край иной, Я хочу при последней минуте Попросить тех, кто будет со мной,
Чтоб за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать.

[1923].

* * *

Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.
Был я весь – как запущенный сад, Был на женщин и зелие падкий. Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки.
Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз злато карий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не смогла к другому.
Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным.
Я б навеки забыл кабаки И стихи бы писать забросил, Только б тонко касаться руки И волос твоих цветом в осень.
Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали... В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.

[1923].

* * *

Ты такая ж простая, как все, Как сто тысяч других в России. Знаешь ты одинокий рассвет, Знаешь холод осени синий.
По смешному я сердцем влип, Я по глупому мысли занял. Твой иконный и строгий лик По часовням висел в рязанях.
Я на эти иконы плевал, Чтил я грубость и крик в повесе, А теперь вдруг растут слова Самых нежных и кротких песен.
Не хочу я лететь в зенит, Слишком многое телу надо. Что ж так имя твое звенит, Словно августовская прохлада?
Я не нищий, ни жалок, ни мал И умею расслышать за пылом: С детства нравиться я понимал Кобелям да степным кобылам.
Потому и себя не сберег Для тебя, для нее и для этой. Невеселого счастья залог Сумасшедшее сердце поэта.
Потому и грущу, осев, Словно в листья в глаза косые... Ты такая ж простая, как все, Как сто тысяч других в России.

[1923].

* * *

Пускай ты выпита другим, Но мне осталось, мне осталось Твоих волос стеклянный дым И глаз осенняя усталость.
О возраст осени! Он мне Дороже юности и лета. Ты стала нравиться вдвойне Воображению поэта.
Я сердцем никогда не лгу, И потому на голос чванства Бестрепетно сказать могу, Что я прощаюсь с хулиганством.
Пора расстаться с озорной И непокорною отвагой. Уж сердце напилось иной, Кровь отрезвляющею брагой.
И мне в окошко постучал Сентябрь багряной веткой ивы, Чтоб я готов был и встречал Его приход неприхотливый.
Теперь со многим я мирюсь Без принужденья, без утраты. Иною кажется мне Русь, Иными – кладбища и хаты.
Прозрачно я смотрю вокруг И вижу, там ли, здесь ли, где то ль, Что ты одна, сестра и друг, Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог, Воспитываясь в постоянстве, Пропеть о сумерках дорог И уходящем хулиганстве.

[1923].

* * *

Дорогая, сядем рядом, Поглядим в глаза друг другу. Я хочу под кротким взглядом Слушать чувственную вьюгу.
Это золото осеннее, Эта прядь волос белесых Все явилось, как спасенье Беспокойного повесы.
Я давно мой край оставил, Где цветут луга и чащи. В городской и горькой славе Я хотел прожить пропащим.
Я хотел, чтоб сердце глуше Вспоминало сад и лето, Где под музыку лягушек Я растил себя поэтом.
Там теперь такая ж осень... Клен и липы в окна комнат, Ветки лапами забросив, Ищут тех, которых помнят.
Их давно уж нет на свете. Месяц на простом погосте На крестах лучами метит, Что и мы придем к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги, Перейдем под эти кущи. Все волнистые дороги Только радость льют живущим.
Дорогая, сядь же рядом, Поглядим в глаза друг другу. Я хочу под кротким взглядом Слушать чувственную вьюгу.

[1923].

* * *

Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только ивовая медь Нам в сентябре с тобой осталась.
Чужие губы разнесли Твое тепло и трепет тела. Как будто дождик моросит С души, немного омертвелой.
Ну что ж! Я не боюсь его. Иная радость мне открылась. Ведь не осталось ничего, Как только желтый тлен и сырость.
Ведь и себя я не сберег Для тихой жизни, для улыбок. Так мало пройдено дорог, Так много сделано ошибок.
Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после. Как кладбище, усеян сад В берез изглоданные кости.
Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада... Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо.

[1923].

* * *

Ты прохладой меня не мучай И не спрашивай, сколько мне лет, Одержимый тяжелой падучей, Я душой стал, как желтый скелет.
Было время, когда из предместья Я мечтал по мальчишески – в дым, Что я буду богат и известен И что всеми я буду любим.
Да! Богат я, богат с излишком. Был цилиндр, а теперь его нет. Лишь осталась одна манишка С модной парой избитых штиблет.
И известность моя не хуже, От Москвы по парижскую рвань Мое имя наводит ужас, Как заборная, громкая брань.
И любовь, не забавное ль дело? Ты целуешь, а губы как жесть. Знаю, чувство мое перезрело, А твое не сумеет расцвесть.
Мне пока горевать еще рано, Ну, а если есть грусть – не беда! Золотей твоих кос по курганам Молодая шумит лебеда.
Я хотел бы опять в ту местность, Чтоб под шум молодой лебеды Утонуть навсегда в неизвестность И мечтать по мальчишески – в дым.
Но мечтать о другом, о новом, Непонятном земле и траве, Что не выразить сердцу словом И не знает назвать человек.

[1923].

* * *

Вечер черные брови насопил. Чьи то кони стоят у двора. Не вчера ли я молодость пропил? Разлюбил ли тебя не вчера?
Не храпи, запоздалая тройка! Наша жизнь пронеслась без следа. Может, завтра больничная койка Упокоит меня навсегда.
Может, завтра совсем по другому Я уйду, исцеленный навек, Слушать песни дождей и черемух, Чем здоровый живет человек.
Позабуду я мрачные силы, Что терзали меня, губя. Облик ласковый! Облик милый! Лишь одну не забуду тебя.
Пусть я буду любить другую, Но и с нею, с любимой, с другой, Расскажу про тебя, дорогую, Что когда то я звал дорогой.
Расскажу, как текла былая Наша жизнь, что былой не была... Голова ль ты моя удалая, До чего ж ты меня довела?

[1923].

Папиросники.

Улицы печальные, Сугробы да мороз. Сорванцы отчаянные С лотками папирос. Грязных улиц странники В забаве злой игры, Все они — карманники, Веселые воры. Тех площадь — на Никитской, А этих — на Тверской. Стоят с тоскливым свистом Они там день-деньской. Снуют по всем притонам И, улучив досуг, Читают Пинкертона За кружкой пива вслух. Пускай от пива горько, Они без пива — вдрызг. Все бредят Нью-Йорком, Всех тянет в Сан-Франциск. Потом опять печально Выходят на мороз Сорванцы отчаянные С лотками папирос.

[1923].

* * *

Я усталым таким еще не был. В эту серую морозь и слизь Мне приснилось рязанское небо И моя непутевая жизнь.
Много женщин меня любило, Да и сам я любил не одну, Не от этого ль темная сила Приучила меня к вину.
Бесконечные пьяные ночи И в разгуле тоска не впервь! Не с того ли глаза мне точит, Словно синие листья червь?
Не больна мне ничья измена, И не радует легкость побед, Тех волос золотое сено Превращается в серый цвет.
Превращается в пепел и воды, Когда цедит осенняя муть. Мне не жаль вас, прошедшие годы, Ничего не хочу вернуть.
Я устал себя мучить бесцельно, И с улыбкою странной лица Полюбил я носить в легком теле Тихий свет и покой мертвеца...
И теперь даже стало не тяжко Ковылять из притона в притон, Как в смирительную рубашку, Мы природу берем в бетон.
И во мне, вот по тем же законам, Умиряется бешеный пыл. Но и все ж отношусь я с поклоном К тем полям, что когда то любил.
В те края, где я рос под кленом, Где резвился на желтой траве, Шлю привет воробьям, и воронам, И рыдающей в ночь сове.
Я кричу им в весенние дали: "Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил, Пусть хоть ветер теперь начинает Под микитки дубасить рожь".

[1923].

* * *

Годы молодые с забубенной славой, Отравил я сам вас горькою отравой.
Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли, Были синие глаза, да теперь поблекли.
Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно. В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.
Руки вытяну – и вот слушаю на ощупь: Едем... кони... сани... снег... проезжаем рощу.
"Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым! Душу вытрясти не жаль по таким ухабам".
А ямщик в ответ одно: "По такой метели Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели".
«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!» Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.
Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья. Вдруг толчок... и из саней прямо на сугроб я.
Встал и вижу: что за черт – вместо бойкой тройки... Забинтованный лежу на больничной койке.
И заместо лошадей по дороге тряской Бью я жесткую кровать модрою повязкой.
На лице часов в усы закрутились стрелки. Наклонились надо мной сонные сиделки.
Наклонились и хрипят: "Эх ты, златоглавый, Отравил ты сам себя горькою отравой.
Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли, Синие твои глаза в кабаках промокли".

[1924].

Письмо матери.

Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу, Загрустила шибко обо мне, Что ты часто ходишь на дорогу В старомодном ветхом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке Часто видится одно и то ж: Будто кто то мне в кабацкой драке Саданул под сердце финский нож.
Ничего, родная! Успокойся. Это только тягостная бредь. Не такой уж горький я пропойца, Чтоб, тебя не видя, умереть.
Я по прежнему такой же нежный И мечтаю только лишь о том, Чтоб скорее от тоски мятежной Воротиться в низенький наш дом.
Я вернусь, когда раскинет ветви По весеннему наш белый сад. Только ты меня уж на рассвете Не буди, как восемь лет назад.
Не буди того, что отмечталось, Не волнуй того, что не сбылось, Слишком раннюю утрату и усталость Испытать мне в жизни привелось.
И молиться не учи меня. Не надо! К старому возврата больше нет. Ты одна мне помощь и отрада, Ты одна мне несказанный свет.
Так забудь же про свою тревогу, Не грусти так шибко обо мне. Не ходи так часто на дорогу В старомодном ветхом шушуне.

[1924].

* * *

Мы теперь уходим понемногу В ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу Бренные пожитки собирать.
Милые березовые чащи! Ты, земля! И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящих Я не в силах скрыть моей тоски.
Слишком я любил на этом свете Все, что душу облекает в плоть. Мир осинам, что, раскинув ветви, Загляделись в розовую водь.
Много дум я в тишине продумал, Много песен про себя сложил, И на этой на земле угрюмой Счастлив тем, что я дышал и жил.
Счастлив тем, что целовал я женщин, Мял цветы, валялся на траве И зверье, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове.
Знаю я, что не цветут там чащи, Не звенит лебяжьей шеей рожь. Оттого пред сонмом уходящих Я всегда испытываю дрожь.
Знаю я, что в той стране не будет Этих нив, златящихся во мгле. Оттого и дороги мне люди, Что живут со мною на земле.

[1924].

Пушкину.

Мечтая о могучем даре Того, кто русской стал судьбой, Стою я на Тверском бульваре, Стою и говорю с собой.
Блондинистый, почти белесый, В легендах ставший как туман, О Александр! Ты был повеса, Как я сегодня хулиган.
Но эти милые забавы Не затемнили образ твой, И в бронзе выкованной славы Трясешь ты гордой головой.
А я стою, как пред причастьем, И говорю в ответ тебе: Я умер бы сейчас от счастья, Сподобленный такой судьбе.
Но, обреченный на гоненье, Еще я долго буду петь... Чтоб и мое степное пенье Сумело бронзой прозвенеть.

[1924].

Возвращение на родину.

Я посетил родимые места, Ту сельщину, Где жил мальчишкой, Где каланчой с березовою вышкой Взметнулась колокольня без креста.
Как много изменилось там, В их бедном, неприглядном быте. Какое множество открытий За мною следовало по пятам.
Отцовский дом Не мог я распознать: Приметный клен уж под окном не машет, И на крылечке не сидит уж мать, Кормя цыплят крупитчатою кашей.
Стара, должно быть, стала... Да, стара. Я с грустью озираюсь на окрестность: Какая незнакомая мне местность! Одна, как прежняя, белеется гора, Да у горы Высокий серый камень.
Здесь кладбище! Подгнившие кресты, Как будто в рукопашной мертвецы, Застыли с распростертыми руками. По тропке, опершись на подожок, Идет старик, сметая пыль с бурьяна. "Прохожий! Укажи, дружок, Где тут живет Есенина Татьяна?"
"Татьяна... Гм... Да вон за той избой. А ты ей что? Сродни? Аль, может, сын пропащий?"
"Да, сын. Но что, старик, с тобой? Скажи мне, Отчего ты так глядишь скорбяще?"
"Добро, мой внук, Добро, что не узнал ты деда!.." "Ах, дедушка, ужели это ты?" И полилась печальная беседа Слезами теплыми на пыльные цветы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать... А мне уж девяносто... Скоро в гроб. Давно пора бы было воротиться". Он говорит, а сам все морщит лоб. "Да!.. Время!.. Ты не коммунист?" "Нет!.." "А сестры стали комсомолки. Такая гадость! Просто удавись! Вчера иконы выбросили с полки, На церкви комиссар снял крест. Теперь и богу негде помолиться. Уж я хожу украдкой нынче в лес, Молюсь осинам... Может, пригодится...
Пойдем домой - Ты все увидишь сам". И мы идем, топча межой кукольни. Я улыбаюсь пашням и лесам, А дед с тоской глядит на колокольню. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Здорово, мать! Здорово!" - И я опять тяну к глазам платок. Тут разрыдаться может и корова, Глядя на этот бедный уголок.
На стенке календарный Ленин. Здесь жизнь сестер, Сестер, а не моя, - Но все ж готов упасть я на колени, Увидев вас, любимые края.
Пришли соседи... Женщина с ребенком. Уже никто меня не узнает. По-байроновски наша собачонка Меня встречала с лаем у ворот.
Ах, милый край! Не тот ты стал, Не тот. Да уж и я, конечно, стал не прежний. Чем мать и дед грустней и безнадежней, Тем веселей сестры смеется рот.
Конечно, мне и Ленин не икона, Я знаю мир... Люблю мою семью... Но отчего-то все-таки с поклоном Сажусь на деревянную скамью.
"Ну, говори, сестра!"
И вот сестра разводит, Раскрыв, как Библию, пузатый "Капитал", О Марксе, Энгельсе... Ни при какой погоде Я этих книг, конечно, не читал.
И мне смешно, Как шустрая девчонка Меня во всем за шиворот берёт... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . По-байроновски наша собачонка Меня встречала с лаем у ворот.

[1924].

Русь советская.

А.Сахарову.

Тот ураган прошел. Нас мало уцелело. На перекличке дружбы многих нет. Я вновь вернулся в край осиротелый, В котором не был восемь лет.
Кого позвать мне? С кем мне поделиться Той грустной радостью, что я остался жив? Здесь даже мельница — бревенчатая птица С крылом единственным — стоит, глаза смежив.
Я никому здесь не знаком, А те, что помнили, давно забыли. И там, где был когда-то отчий дом, Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.
А жизнь кипит. Вокруг меня снуют И старые и молодые лица. Но некому мне шляпой поклониться, Ни в чьих глазах не нахожу приют.
И в голове моей проходят роем думы: Что родина? Ужели это сны? Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый Бог весть с какой далекой стороны.
И это я! Я, гражданин села, Которое лишь тем и будет знаменито, Что здесь когда-то баба родила Российского скандального пиита.
Но голос мысли сердцу говорит: «Опомнись! Чем же ты обижен? Ведь это только новый свет горит Другого поколения у хижин.
Уже ты стал немного отцветать, Другие юноши поют другие песни. Они, пожалуй, будут интересней — Уж не село, а вся земля им мать».
Ах, родина, какой я стал смешной! На щеки впалые летит сухой румянец. Язык сограждан стал мне как чужой, В своей стране я словно иностранец.
Вот вижу я: Воскресные сельчане У волости, как в церковь, собрались. Корявыми немытыми речами Они свою обсуживают «жись».
Уж вечер. Жидкой позолотой Закат обрызгал серые поля. И ноги босые, как телки под ворота, Уткнули по канавам тополя.
Хромой красноармеец с ликом сонным, В воспоминаниях морщиня лоб, Рассказывает важно о Буденном, О том, как красные отбили Перекоп.
«Уж мы его — и этак и раз-этак,— Буржуя энтого... которого... в Крыму...» И клены морщатся ушами длинных веток, И бабы охают в немую полутьму.
С горы идет крестьянский комсомол, И под гармонику, наяривая рьяно, Поют агитки Бедного Демьяна, Веселым криком оглашая дол.
Вот так страна! Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Ну что ж! Прости, родной приют. Чем сослужил тебе — и тем уж я доволен. Пускай меня сегодня не поют — Я пел тогда, когда был край мой болен.
Приемлю все, Как есть все принимаю. Готов идти по выбитым следам, Отдам всю душу октябрю и маю, Но только лиры милой не отдам.
Я не отдам ее в чужие руки,— Ни матери, ни другу, ни жене. Лишь только мне она свои вверяла звуки И песни нежные лишь только пела мне.
Цветите, юные, и здоровейте телом! У вас иная жизнь. У вас другой напев. А я пойду один к неведомым пределам, Душой бунтующей навеки присмирев.
Но и тогда, Когда на всей планете Пройдет вражда племен, Исчезнет ложь и грусть,— Я буду воспевать Всем существом в поэте Шестую часть земли С названьем кратким «Русь».

[1924].

* * *

Этой грусти теперь не рассыпать Звонким смехом далеких лет. Отцвела моя белая липа, Отзвенел соловьиный рассвет.
Для меня было все тогда новым, Много в сердце теснилось чувств, А теперь даже нежное слово Горьким плодом срывается с уст.
И знакомые взору просторы Уж не так под луной хороши. Буераки... пеньки... косогоры Обпечалили русскую ширь.
Нездоровое, хилое, низкое, Водянистая, серая гладь. Это все мне родное и близкое, От чего так легко зарыдать.
Покосившаяся избенка, Плач овцы, и вдали на ветру Машет тощим хвостом лошаденка, Заглядевшись в неласковый пруд.
Это все, что зовем мы родиной, Это все, отчего на ней Пьют и плачут в одно с непогодиной, Дожидаясь улыбчивых дней.
Потому никому не рассыпать Эту грусть смехом ранних лет. Отцвела моя белая липа, Отзвенел соловьиный рассвет.

[1924].

* * *

Низкий дом с голубыми ставнями, Не забыть мне тебя никогда, Слишком были такими недавними Отзвучавшие в сумрак года.
До сегодня еще мне снится Наше поле, луга и лес, Принакрытые сереньким ситцем Этих северных бедных небес.
Восхищаться уж я не умею И пропасть не хотел бы в глуши, Но, наверно, навеки имею Нежность грустную русской души.
Полюбил я седых журавлей С их курлыканьем в тощие дали, Потому что в просторах полей Они сытных хлебов не видали.
Только видели березь да цветь, Да ракитник, кривой и безлистый, Да разбойные слышали свисты, От которых легко умереть.
Как бы я и хотел не любить, Все равно не могу научиться, И под этим дешевеньким ситцем Ты мила мне, родимая выть.
Потому так и днями недавними Уж не юные веют года... Низкий дом с голубыми ставнями, Не забыть мне тебя никогда.

[1924].

Сукин сын.

Снова выплыли годы из мрака И шумят, как ромашковый луг. Мне припомнилась нынче собака, Что была моей юности друг.
Нынче юность моя отшумела, Как подгнивший под окнами клен, Но припомнил я девушку в белом, Для которой был пес почтальон.
Не у всякого есть свой близкий, Но она мне как песня была, Потому что мои записки Из ошейника пса не брала.
Никогда она их не читала, И мой почерк ей был незнаком, Но о чем то подолгу мечтала У калины за желтым прудом.
Я страдал... Я хотел ответа... Не дождался... уехал... И вот Через годы... известным поэтом Снова здесь, у родимых ворот.
Та собака давно околела, Но в ту ж масть, что с отливом в синь, С лаем ливисто ошалелым Меня встрел молодой ее сын.
Мать честная! И как же схожи! Снова выплыла боль души. С этой болью я будто моложе, И хоть снова записки пиши.
Рад послушать я песню былую, Но не лай ты! Не лай! Не лай! Хочешь, пес, я тебя поцелую За пробуженный в сердце май?
Поцелую, прижмусь к тебе телом И, как друга, введу тебя в дом... Да, мне нравилась девушка в белом, Но теперь я люблю в голубом.

[1924].

* * *

Отговорила роща золотая Березовым, веселым языком, И журавли, печально пролетая, Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник Пройдет, зайдет и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем над голубым прудом.
Стою один среди равнины голой, А журавлей относит ветер в даль, Я полон дум о юности веселой, Но ничего в прошедшем мне не жаль.
Не жаль мне лет, растраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костер рябины красной, Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадет трава, Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные слова.
И если время, ветром разметая, Сгребет их все в один ненужный ком... Скажите так... что роща золотая Отговорила милым языком.

[1924].

На Кавказе.

Издревле русский наш Парнас Тянуло к незнакомым странам, И больше всех лишь ты, Кавказ, Звенел загадочным туманом.
Здесь Пушкин в чувственном огне Слагал душой своей опальной: «Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной».
И Лермонтов, тоску леча, Нам рассказал про Азамата, Как он за лошадь Казбича Давал сестру заместо злата.
За грусть и жёлчь в своем лице Кипенья желтых рек достоин, Он, как поэт и офицер, Был пулей друга успокоен.
И Грибоедов здесь зарыт, Как наша дань персидской хмари, В подножии большой горы Он спит под плач зурны и тари.
А ныне я в твою безглядь Пришел, не ведая причины: Родной ли прах здесь обрыдать Иль подсмотреть свой час кончины!
Мне все равно! Я полон дум О них, ушедших и великих. Их исцелял гортанный шум Твоих долин и речек диких.
Они бежали от врагов И от друзей сюда бежали, Чтоб только слышать звон шагов Да видеть с гор глухие дали.
И я от тех же зол и бед Бежал, навек простясь с богемой, Зане созрел во мне поэт С большой эпическою темой.
Мне мил стихов российский жар. Есть Маяковский, есть и кроме, Но он, их главный штабс-маляр, Поет о пробках в Моссельпроме.
И Клюев, ладожский дьячок, Его стихи как телогрейка, Но я их вслух вчера прочел — И в клетке сдохла канарейка.
Других уж нечего считать, Они под хладным солнцем зреют. Бумаги даже замарать И то, как надо, не умеют.
Прости, Кавказ, что я о них Тебе промолвил ненароком, Ты научи мой русских стих Кизиловым струиться соком.
Чтоб, воротясь опять в Москву, Я мог прекраснейшей поэмой Забыть ненужную тоску И не дружить вовек с богемой.
И чтоб одно в моей стране Я мог твердить в свой час прощальный: «Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной».

[1924].

Стансы.

Посвящается П.Чагину.

Я о своем таланте Много знаю. Стихи - не очень трудные дела. Но более всего Любовь к родному краю Меня томила, Мучила и жгла.
Стишок писнуть, Пожалуй, всякий может - О девушке, о звездах, о луне... Но мне другое чувство Сердце гложет, Другие думы Давят череп мне.
Хочу я быть певцом И гражданином, Чтоб каждому, Как гордость и пример, Был настоящим, А не сводным сыном - В великих штатах СССР.
Я из Москвы надолго убежал: С милицией я ладить Не в сноровке, За всякий мой пивной скандал Они меня держали В тигулевке.
Благодарю за дружбу граждан сих, Но очень жестко Спать там на скамейке И пьяным голосом Читать какой-то стих О клеточной судьбе Несчастной канарейки.
Я вам не кенар! Я поэт! И не чета каким-то там Демьянам. Пускай бываю иногда я пьяным, Зато в глазах моих Прозрений дивных свет.
Я вижу все И ясно понимаю, Что эра новая - Не фунт изюму вам, Что имя Ленина Шумит, как ветр, по краю, Давая мыслям ход, Как мельничным крылам.
Вертитесь, милые! Для вас обещан прок. Я вам племянник, Вы же мне все дяди. Давай, Сергей, За Маркса тихо сядем, Понюхаем премудрость Скучных строк.
Дни, как ручьи, бегут В туманную реку. Мелькают города, Как буквы по бумаге. Недавно был в Москве, А нынче вот в Баку. В стихию промыслов Нас посвящает Чагин.
"Смотри, - он говорит, - Не лучше ли церквей Вот эти вышки Черных нефть-фонтанов. Довольно с нас мистических туманов, Воспой, поэт, Что крепче и живей".
Нефть на воде, Как одеяло перса, И вечер по небу Рассыпал звездный куль. Но я готов поклясться Чистым сердцем, Что фонари Прекрасней звезд в Баку.
Я полон дум об индустрийной мощи, Я слышу голос человечьих сил. Довольно с нас Небесных всех светил - Нам на земле Устроить это проще.
И, самого себя По шее гладя, Я говорю: "Настал наш срок, Давай, Сергей, За Маркса тихо сядем, Чтоб разгадать Премудрость скучных строк".

[1924].

Русь уходящая.

Мы многое еще не сознаем, Питомцы ленинской победы, И песни новые По-старому поем, Как нас учили бабушки и деды.
Друзья! Друзья! Какой раскол в стране, Какая грусть в кипении веселом! Знать, оттого так хочется и мне, Задрав штаны, Бежать за комсомолом.
Я уходящих в грусти не виню, Ну, где же старикам За юношами гнаться? Они несжатой рожью на корню Остались догнивать и осыпаться.
И я, я сам — Не молодой, не старый, Для времени навозом обречен. Не потому ль кабацкий звон гитары Мне навевает сладкий сон?
Гитара милая, Звени, звени! Сыграй, цыганка, что-нибудь такое, Чтоб я забыл отравленные дни, Не знавшие ни ласки, ни покоя.
Советскую я власть виню, И потому я на нее в обиде, Что юность светлую мою В борьбе других я не увидел.
Что видел я? Я видел только бой Да вместо песен Слышал канонаду. Не потому ли с желтой головой Я по планете бегал до упаду?
Но все ж я счастлив. В сонме бурь Неповторимые я вынес впечатленья. Вихрь нарядил мою судьбу В золототканое цветенье.
Я человек не новый! Что скрывать? Остался в прошлом я одной ногою, Стремясь догнать стальную рать, Скольжу и падаю другою.
Но есть иные люди. Те Еще несчастней и забытей, Они, как отрубь в решете, Средь непонятных им событий.
Я знаю их И подсмотрел: Глаза печальнее коровьих. Средь человечьих мирных дел, Как пруд, заплесневела кровь их.
Кто бросит камень в этот пруд? Не троньте! Будет запах смрада. Они в самих себе умрут, Истлеют падью листопада.
А есть другие люди, Те, что верят, Что тянут в будущее робкий взгляд. Почесывая зад и перед, Они о новой жизни говорят.
Я слушаю. Я в памяти смотрю, О чем крестьянская судачит оголь: «С Советской властью жить нам по нутрю... Теперь бы ситцу... Да гвоздей немного...»
Как мало надо этим брадачам, Чья жизнь в сплошном Картофеле и хлебе. Чего же я ругаюсь по ночам На неудачный горький жребий?
Я тем завидую, Кто жизнь провел в бою, Кто защищал великую идею. А я, сгубивший молодость свою, Воспоминаний даже не имею.
Какой скандал! Какой большой скандал! Я очутился в узком промежутке. Ведь я мог дать Не то, что дал, Что мне давалось ради шутки.
Гитара милая, Звени, звени! Сыграй, цыганка, что-нибудь такое, Чтоб я забыл отравленные дни, Не знавшие ни ласки, ни покоя.
Я знаю, грусть не утопить в вине, Не вылечить души Пустыней и отколом. Знать, оттого так хочется и мне, Задрав штаны, Бежать за комсомолом.

[1924].

Русь бесприютная.

Товарищи, сегодня в горе я, Проснулась боль В угасшем скандалисте! Мне вспомнилась Печальная история — История об Оливере Твисте.
Мы все по-разному Судьбой своей оплаканы. Кто крепость знал, Кому Сибирь знакома. Знать, потому теперь Попы и дьяконы О здравье молятся Всех членов Совнаркома.
И потому крестьянин С водки штофа, Рассказывая сродникам своим, Глядит на Маркса, Как на Саваофа, Пуская Ленину В глаза табачный дым.
Ирония судьбы! Мы все острощены. Над старым твердо Вставлен крепкий кол. Но все ж у нас Монашеские общины С «аминем» ставят Каждый протокол.
И говорят, Забыв о днях опасных: «Уж как мы их... Не в пух, а прямо в прах... Пятнадцать штук я сам Зарезал красных, Да столько ж каждый, Всякий наш монах».
Россия-мать! Прости меня, Прости! Но эту дикость, подлую и злую, Я на своем недлительном пути Не приголублю И не поцелую.
У них жилища есть, У них есть хлеб, Они с молитвами И благостны и сыты. Но есть на этой Горестной земле, Что всеми добрыми И злыми позабыты.
Мальчишки лет семи-восьми Снуют средь штатов без призора. Бестелыми корявыми костьми Они нам знак Тяжелого укора. Товарищи, сегодня в горе я, Проснулась боль в угасшем скандалисте. Мне вспомнилась Печальная история — История об Оливере Твисте.
Я тоже рос, Несчастный и худой, Средь жидких, Тягостных рассветов. Но если б встали все Мальчишки чередой, То были б тысячи Прекраснейших поэтов.
В них Пушкин, Лермонтов, Кольцов, И наш Некрасов в них, В них я, В них даже Троцкий, Ленин и Бухарин. Не потому ль мой грустью Веет стих, Глядя на их Невымытые хари.
Я знаю будущее... Это их... Их календарь... И вся земная слава. Не потому ль Мой горький, буйный стих Для всех других — Как смертная отрава.
Я только им пою, Ночующим в котлах, Пою для них, Кто спит порой в сортире. О, пусть они Хотя б прочтут в стихах, Что есть за них Обиженные в мире.

[1924].

Письмо к женщине.

Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что то резкое В лицо бросали мне. Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел Катиться дальше, вниз. Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму Куда несет нас рок событий. Лицом к лицу Лица не увидать.
Большое видится на расстоянье. Когда кипит морская гладь Корабль в плачевном состояньи. Земля – корабль! Но кто то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Ее направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я, Под дикий шум, Но зрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб, не страдая ни о ком, Себя сгубить В угаре пьяном.
Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах. Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий...
Теперь года прошли. Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был, И что со мною сталось! Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи. Теперь в Советской стороне Я самый яростный попутчик. Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла Манша. Простите мне... Я знаю: вы не та Живете вы С серьезным, умным мужем; Что не нужна вам наша маета, И сам я вам Ни капельки не нужен. Живите так, Как вас ведет звезда, Под кущей обновленной сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин.

[1924].

Поэтам Грузии.

Писали раньше Ямбом и октавой. Классическая форма Умерла, Но ныне, в век наш Величавый, Я вновь ей вздёрнул Удила.
Земля далёкая! Чужая сторона! Грузинские кремнистые дороги. Вино янтарное В глаза струит луна, В глаза глубокие, Как голубые роги.
Поэты Грузии! Я ныне вспомнил вас. Приятный вечер вам, Хороший, добрый час!
Товарищи по чувстам, По перу, Словесных рек кипение И шорох, Я вас люблю, Как шумную Куру, Люблю в пирах и в разговорах.
Я — северный ваш друг И брат! Поэты — все единой крови. И сам я тоже азиат В поступках, в помыслах И слове.
И потому в чужой Стране Вы близки И приятны мне.
Века все смелют, Дни пройдут, Людская речь В один язык сольётся. Историк, сочиняя труд, Над нашей рознью улыбнётся.
Он скажет: В пропасти времён Есть изысканья и приметы... Дралися сонмища племён, Зато не ссорились поэты.
Свидетельствует Вещий знак: Поэт поэту Есть кунак.
Самодержавный Русский гнёт Сжимал всё лучшее за горло, Его мы кончили — И вот Свобода крылья распростёрла.
И каждый в племени своём Своим мотивом и наречьем, Мы всяк По-своему поём, Поддавшись чувствам Человечьим...
Свершился дивный Рок судьбы: Уже мы больше Не рабы.
Поэты Грузии, Я ныне вспомнил вас, Приятный вечер вам, Хороший, добрый час!..
Товарищи по чувствам, По перу, Словесных рек кипение И шорох, Я вас люблю, Как шумную Куру, Люблю в пирах и в разговорах.

[1924].

Весна.

Припадок кончен. Грусть в опале. Приемлю жизнь, как первый сон. Вчера прочел я в "Капитале", Что для поэтов - Свой закон.
Метель теперь Хоть чертом вой, Стучись утопленником голым, - Я с отрезвевшей головой Товарищ бодрым и веселым.
Гнилых нам нечего жалеть, Да и меня жалеть не нужно, Коль мог покорно умереть Я в этой завирухе вьюжной.
Тинь-тинь, синица! Добрый день! Не бойся! Я тебя не трону. И коль угодно, На плетень Садись по птичьему закону.
Закон вращенья в мире есть, Он - отношенье Средь живущих. Коль ты с людьми единой кущи, - Имеешь право Лечь и сесть.
Привет тебе, Мой бедный клен! Прости, что я тебя обидел. Твоя одежда в рваном виде, Но будешь Новой наделен.
Без ордера тебе апрель Зеленую отпустит шапку, И тихо В нежную охапку Тебя обнимет повитель.
И выйдет девушка к тебе, Водой окатит из колодца, Чтобы в суровом октябре Ты мог с метелями бороться.
А ночью Выплывет луна. Ее не слопали собаки: Она была лишь не видна Из-за людской Кровавой драки.
Но драка кончилась... И вот - Она своим лимонным светом Деревьям, в зелень разодетым, Сиянье звучное Польет.
Так пей же, грудь моя, Весну! Волнуйся новыми Стихами! Я нынче, отходя ко сну, Не поругаюсь С петухами.
Земля, земля! Ты не металл, - Металл ведь Не пускает почку. Достаточно попасть На строчку, И вдруг - Понятен "Капитал".

[1924].

ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ.

***

Улеглась моя былая рана - Пьяный бред не гложет сердце мне. Синими цветами Тегерана Я лечу их нынче в чайхане.
Сам чайханщик с круглыми плечами, Чтобы славилась пред русским чайхана, Угощает меня красным чаем Вместо крепкой водки и вина.
Угощай, хозяин, да не очень. Много роз цветёт в твоём саду. Незадаром мне мигнули очи, Приоткинув чёрную чадру.
Мы в России девушек весенних На цепи не держим, как собак, Поцелуям учимся без денег, Без кинжальных хитростей и драк.
Ну, а этой за движенья стана, Что лицом похожа на зарю, Подарю я шаль из Хороссана И ковёр ширазский подарю.
Наливай, хозяин, крепче чаю, Я тебе вовеки не солгу. За себя я нынче отвечаю, За тебя ответить не могу.
И на дверь ты взглядывай не очень, Всё равно калитка есть в саду... Незадаром мне мигнули очи, Приоткинув чёрную чадру.

[1924].

***

Я спросил сегодня у менялы, Что даёт за полтумана по рублю, Как сказать мне для прекрасной Лалы По-персидски нежное «люблю»?
Я спросил сегодня у менялы, Легче ветра, тише Ванских струй, Как назвать мне для прекрасной Лалы Слово ласковое «поцелуй»?
И ещё спросил я у менялы, В сердце робость глубже притая, Как сказать мне для прекрасной Лалы, Как сказать ей, что она «моя»?
И ответил мне меняла кратко: О любви в словах не говорят, О любви вздыхают лишь украдкой, Да глаза, как яхонты, горят.
Поцелуй названья не имеет, Поцелуй не надпись на гробах. Красной розой поцелуи рдеют, Лепестками тая на губах.
От любви не требуют поруки, С нею знают радость и беду. «Ты - моя» сказать лишь могут руки, Что срывали чёрную чадру.

[1924].

***

Шаганэ ты моя, Шаганэ! Потому, что я с севера, что ли, Я готов рассказать тебе поле, Про волнистую рожь при луне. Шаганэ ты моя, Шаганэ.
Потому, что я с севера, что ли, Что луна там огромней в сто раз, Как бы ни был красив Шираз, Он не лучше рязанских раздолий. Потому, что я с севера, что ли.
Я готов рассказать тебе поле, Эти волосы взял я у ржи, Если хочешь, на палец вяжи - Я нисколько не чувствую боли. Я готов рассказать тебе поле.
Про волнистую рожь при луне По кудрям ты моим догадайся. Дорогая, шути, улыбайся, Не буди только память во мне Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ! Там, на севере, девушка тоже, На тебя она страшно похожа, Может, думает обо мне... Шаганэ ты моя, Шаганэ.

[1924].

***

Ты сказала, что Саади Целовал лишь только в грудь. Подожди ты, бога ради, Обучусь когда-нибудь!
Ты пропела: «За Евфратом Розы лучше смертных дев». Если был бы я богатым, То другой сложил напев.
Я б порезал розы эти, Ведь одна отрада мне - Чтобы не было на свете Лучше милой Шаганэ.
И не мучь меня заветом, У меня заветов нет. Коль родился я поэтом, То целуюсь, как поэт.

[1924].

***

Никогда я не был на Босфоре, Ты меня не спрашивай о нём. Я в твоих глазах увидел море, Полыхающее голубым огнём.
Не ходил в Багдад я с караваном, Не возил я шёлк туда и хну. Наклонись своим красивым станом, На коленях дай мне отдохнуть.
Или снова, сколько ни проси я, Для тебя навеки дела нет, Что в далёком имени - Россия - Я известный, признанный поэт.
У меня в душе звенит тальянка, При луне собачий слышу лай. Разве ты не хочешь, персиянка, Увидать далёкий синий край?
Я сюда приехал не от скуки - Ты меня, незримая, звала. И меня твои лебяжьи руки Обвивали, словно два крыла.
Я давно ищу в судьбе покоя, И хоть прошлой жизни не кляну, Расскажи мне что-нибудь такое Про твою весёлую страну.
Заглуши в душе тоску тальянки, Напои дыханьем свежих чар, Чтобы я о дальней северянке Не вздыхал, не думал, не скучал.
И хотя я не был на Босфоре - Я тебе придумаю о нём. Всё равно - глаза твои, как море, Голубым колышутся огнём.

[1924].

***

Свет вечерний шафранного края, Тихо розы бегут по полям. Спой мне песню, моя дорогая, Ту, которую пел Хаям. Тихо розы бегут по полям.
Лунным светом Шираз осиянен, Кружит звёзд мотыльковый рой. Мне не нравится, что персияне Держат женщин и дев под чадрой. Лунным светом Шираз осиянен.
Иль они от тепла застыли, Закрывая телесную медь? Или, чтобы их больше любили, Не желают лицом загореть, Закрывая телесную медь?
Дорогая, с чадрой не дружись, Заучи эту заповедь вкратце, Ведь и так коротка наша жизнь, Мало счастьем дано любоваться. Заучи эту заповедь вкратце.
Даже всё некрасивое в роке Осеняет своя благодать. Потому и прекрасные щёки Перед миром грешно закрывать, Коль дала их природа-мать.
Тихо розы бегут по полям. Сердцу снится страна другая. Я спою тебе сам, дорогая, То, что сроду не пел Хаям... Тихо розы бегут по полям.

[1924].

***

Воздух прозрачный и синий, Выйду в цветочные чащи. Путник, в лазурь уходящий, Ты не дойдёшь до пустыни. Воздух прозрачный и синий.
Лугом пройдёшь, как садом, Садом - в цветенье диком, Ты не удержишься взглядом, Чтоб не припасть к гвоздикам. Лугом пройдёшь, как садом.
Шёпот ли, шорох иль шелест - Нежность, как песни Саади. Вмиг отразится во взгляде Месяца жёлтая прелесть Нежность, как песни Саади.
Голос раздастся пери, Тихий, как флейта Гассана. В крепких объятиях стана Нет ни тревог, ни потери, Только лишь флейта Гассана.
Вот он, удел желанный Всех, кто в пути устали. Ветер благоуханный Пью я сухими устами, Ветер благоуханный.

[1925].

***

Золото холодное луны, Запах олеандра и левкоя. Хорошо бродить среди покоя Голубой и ласковой страны.
Далеко-далече там Багдад, Где жила и пела Шахразада. Но теперь ей ничего не надо. Отзвенел давно звеневший сад.
Призраки далёкие земли Поросли кладбищенской травою. Ты же, путник, мёртвым не внемли, Не склоняйся к плитам головою.
Оглянись, как хорошо другом: Губы к розам так и тянет, тянет. Помирись лишь в сердце со врагом - И тебя блаженством ошафранит.
Жить - так жить, любить - так уж и влюбляться В лунном золоте целуйся и гуляй, Если ж хочешь мёртвым поклоняться, То живых тем сном не отравляй.
Это пела даже Шахразада, - Так вторично скажет листьев медь. Тех, которым ничего не надо, Только можно в мире пожалеть.

[1925].

***

В Хороссане есть такие двери, Где обсыпан розами порог. Там живёт задумчивая пери. В Хороссане есть такие двери, Но открыть те двери я не мог.
У меня в руках довольно силы, В волосах есть золото и медь. Голос пери нежный и красивый. У меня в руках довольно силы, Но дверей не смог я отпереть.
Ни к чему в любви моей отвага. И зачем? Кому мне песни петь? - Если стала неревнивой Шага, Коль дверей не смог я отпереть, Ни к чему в любви моей отвага.
Мне пора обратно ехать в Русь. Персия! Тебя ли покидаю? Навсегда ль с тобою расстаюсь Из любви к родимому мне краю? Мне пора обратно ехать в Русь.
До свиданья, пери, до свиданья, Пусть не смог я двери отпереть, Ты дала красивое страданье, Про тебя на родине мне петь. До свиданья, пери, до свиданья.

[1925].

***

Голубая родина Фирдуси, Ты не можешь, памятью простыв, Позабыть о ласковом урусе И глазах, задумчиво простых, Голубая родина Фирдуси.
Хороша ты, Персия, я знаю, Розы, как светильники, горят И опять мне о далёком крае Свежестью упругой говорят. Хороша ты, Персия, я знаю.
Я сегодня пью в последний раз Ароматы, что хмельны, как брага. И твой голос, дорогая Шага, В этот трудный расставанья час Слушаю в последний раз.
Но тебя я разве позабуду? И в моей скитальческой судьбе Близкому и дальнему мне люду Буду говорить я о тебе - И тебя навеки не забуду.
Я твоих несчастий не боюсь, Но на всякий случай твой угрюмый Оставляю песенку про Русь: Запевая, обо мне подумай, И тебе я в песне отзовусь...

[1925].

***

Быть поэтом - это значит то же, Если правды жизни не нарушить, Рубцевать себя по нежной коже, Кровью чувств ласкать чужие души.
Быть поэтом - значит петь раздолье, Чтобы было для тебя известней. Соловей поёт - ему не больно, У него одна и та же песня.
Канарейка с голоса чужого - Жалкая, смешная побрякушка. Миру нужно песенное слово Петь по-свойски, даже как лягушка.
Магомет перехитрил в коране, Запрещая крепкие напитки, Потому поэт не перестанет Пить вино, когда идёт на пытки.
И когда поэт идёт к любимой, А любимая с другим лежит на ложе, Влагою живительной хранимый, Он ей в сердце не запустит ножик.
Но, горя ревнивою отвагой, Будет вслух насвистывать до дома: «Ну и что ж, помру себе бродягой, На земле и это нам знакомо».

[1925].

***

Руки милой - пара лебедей - В золоте волос моих ныряют. Все на этом свете из людей Песнь любви поют и повторяют.
Пел и я когда-то далеко И теперь пою про то же снова, Потому и дышит глубоко Нежностью пропитанное слово.
Если душу вылюбить до дна, Сердце станет глыбой золотою. Только тегеранская луна Не согреет песни теплотою.
Я не знаю, как мне жизнь прожить: Догореть ли в ласках милой Шаги Иль под старость трепетно тужить О прошедшей песенной отваге?
У всего своя походка есть: Что приятно уху, что - для глаза. Если перс слагает плохо песнь, Значит, он вовек не из Шираза.
Про меня же и за эти песни Говорите так среди людей: Он бы пел нежнее и чудесней, Да сгубила пара лебедей.

[1925].

***

«Отчего луна так светит тускло На сады и стены Хороссана? Словно я хожу равниной русской Под шуршащим пологом тумана» -
Так спросил я, дорогая Лала, У молчащих ночью кипарисов, Но их рать ни слова не сказала, К небу гордо головы завысив.
«Отчего луна так светит грустно?» - У цветов спросил я в тихой чаще, И цветы сказали: «Ты почувствуй По печали розы шелестящей».
Лепестками роза расплескалась, Лепестками тайно мне сказала: «Шаганэ твоя с другим ласкалась, Шаганэ другого целовала.
Говорила: «Русский не заметит... Сердцу - песнь, а песне - жизнь и тело...» Оттого луна так тускло светит, Оттого печально побледнела.
Слишком много виделось измены, Слёз и мук, кто ждал их, кто не хочет. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Но и всё ж вовек благословенны На земле сиреневые ночи.

[1925].

***

Глупое сердце, не бейся! Все мы обмануты счастьем, Нищий лишь просит участья... Глупое сердце, не бейся.
Месяца жёлтые чары Льют по каштанам в пролесь. Лале склонясь на шальвары, Я под чадрою укроюсь. Глупое сердце, не бейся.
Все мы порою, как дети. Часто смеёмся и плачем: Выпали нам на свете Радости и неудачи. Глупое сердце, не бейся.
Многие видел я страны. Счастья искал повсюду, Только удел желанный Больше искать не буду. Глупое сердце, не бейся.
Жизнь не совсем обманула. Новой напьёмся силой. Сердце, ты хоть бы заснуло Здесь, на коленях у милой. Жизнь не совсем обманула.
Может, и нас отметит Рок, что течёт лавиной, И на любовь ответит Песнею соловьиной. Глупое сердце, не бейся.

[1925].

***

Голубая да весёлая страна. Честь моя за песню продана. Ветер с моря, тише дуй и вей - Слышишь, розу кличет соловей?
Слышишь, роза клонится и гнётся - Эта песня в сердце отзовётся. Ветер с моря, тише дуй и вей - Слышишь, розу кличет соловей?
Ты - ребёнок, в этом спора нет, Да и я ведь разве не поэт? Ветер с моря, тише дуй и вей - Слышишь, розу кличет соловей?
Дорогая Гелия, прости. Много роз бывает на пути, Много роз склоняется и гнётся, Но одна лишь сердцем улыбнётся.
Улыбнёмся вместе - ты и я - За такие милые края. Ветер с моря, тише дуй и вей - Слышишь, розу кличет соловей?
Голубая да весёлая страна. Пусть вся жизнь моя за песню продана, Но за Гелию в тенях ветвей Обнимает розу соловей.

[1925].

Мой путь.

Жизнь входит в берега. Села давнишний житель, Я вспоминаю то, Что видел я в краю. Стихи мои, Спокойно расскажите Про жизнь мою.
Изба крестьянская. Хомутный запах дегтя, Божница старая, Лампады кроткий свет. Как хорошо, Что я сберег те Все ощущенья детских лет.
Под окнами Костер метели белой. Мне девять лет. Лежанка, бабка, кот... И бабка что-то грустное, Степное пела,
Порой зевая И крестя свой рот.
Метель ревела. Под оконцем Как будто бы плясали мертвецы. Тогда империя Вела войну с японцем, И всем далекие Мерещились кресты.
Тогда не знал я Черных дел России. Не знал, зачем И почему война. Рязанские поля, Где мужики косили, Где сеяли свой хлеб, Была моя страна.
Я помню только то, Что мужики роптали, Бранились в черта, В Бога и в царя. Но им в ответ Лишь улыбались дали Да наша жидкая Лимонная заря.
Тогда впервые С рифмой я схлестнулся. От сонма чувств
Вскружилась голова. И я сказал: Коль этот зуд проснулся, Всю душу выплещу в слова.
Года далекие, Теперь вы как в тумане. И помню, дед мне С грустью говорил: «Пустое дело... Ну, а если тянет — Пиши про рожь, Но больше про кобыл».
Тогда в мозгу, Влеченьем к музе сжатом, Текли мечтанья В тайной тишине, Что буду я Известным и богатым И будет памятник Стоять в Рязани мне.
В пятнадцать лет Взлюбил я до печенок И сладко думал, Лишь уединюсь, Что я на этой Лучшей из девчонок, Достигнув возраста, женюсь. ..............
Года текли. Года меняют лица — Другой на них Ложится свет. Мечтатель сельский — Я в столице Стал первокласснейший поэт.
И, заболев Писательскою скукой, Пошел скитаться я Средь разных стран, Не веря встречам, Не томясь разлукой, Считая мир весь за обман.
Тогда я понял, Что такое Русь. Я понял, что такое слава. И потому мне В душу грусть Вошла, как горькая отрава.
На кой мне черт, Что я поэт!.. И без меня в достатке дряни. Пускай я сдохну, Только...... Нет, Не ставьте памятник в Рязани!
Россия... Царщина... Тоска... И снисходительность дворянства. Ну что ж! Так принимай, Москва, Отчаянное хулиганство.
Посмотрим — Кто кого возьмет! И вот в стихах моих Забила В салонный вылощенный Сброд Мочой рязанская кобыла.
Не нравится? Да, вы правы — Привычка к Лориган И к розам... Но этот хлеб, Что жрете вы,— Ведь мы его того-с... Навозом... ........... Еще прошли года. В годах такое было, О чем в словах Всего не рассказать: На смену царщине С величественной силой Рабочая предстала рать.
Устав таскаться По чужим пределам, Вернулся я В родимый дом. Зеленокосая, В юбчонке белой Стоит береза над прудом.
Уж и береза! Чудная... А груди... Таких грудей У женщин не найдешь. С полей обрызганные солнцем Люди Везут навстречу мне В телегах рожь.
Им не узнать меня, Я им прохожий. Но вот проходит Баба, не взглянув. Какой-то ток Невыразимой дрожи Я чувствую во всю спину.
Ужель она? Ужели не узнала? Ну и пускай, Пускай себе пройдет... И без меня ей Горечи немало —
Недаром лег Страдальчески так рот.
По вечерам, Надвинув ниже кепи, Чтобы не выдать Холода очей,— Хожу смотреть я Скошенные степи И слушать, Как звенит ручей.
Ну что же? Молодость прошла! Пора приняться мне За дело, Чтоб озорливая душа Уже по-зрелому запела.
И пусть иная жизнь села Меня наполнит Новой силой, Как раньше К славе привела Родная русская кобыла.

[1925].

* * *

Над окошком месяц. Под окошком ветер. Облетевший тополь серебрист и светел.
Дальний плач тальянки, голос одинокий И такой родимый, и такой далекий.
Плачет и смеется песня лиховая. Где ты, моя липа? Липа вековая?
Я и сам когда то в праздник спозаранку Выходил к любимой, развернув тальянку.
А теперь я милой ничего не значу. Под чужую песню и смеюсь и плачу.

[1925].

Собаке Качалова.

Дай, Джим, на счастье лапу мне, Такую лапу не видал я сроду. Давай с тобой полаем при луне На тихую, бесшумную погоду. Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Пожалуйста, голубчик, не лижись. Пойми со мной хоть самое простое. Ведь ты не знаешь, что такое жизнь, Не знаешь ты, что жить на свете стоит.
Хозяин твой и мил и знаменит, И у него гостей бывает в доме много, И каждый, улыбаясь, норовит Тебя по шерсти бархатной потрогать.
Ты по собачьи дьявольски красив, С такою милою доверчивой приятцей. И, никого ни капли не спросив, Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.
Мой милый Джим, среди твоих гостей Так много всяких и невсяких было. Но та, что всех безмолвней и грустней, Сюда случайно вдруг не заходила?
Она придет, даю тебе поруку. И без меня, в ее уставясь взгляд, Ты за меня лизни ей нежно руку За все, в чем был и не был виноват.

[1925].

* * *

Несказанное, синее, нежное... Тих мой край после бурь, после гроз, И душа моя – поле безбрежное Дышит запахом меда и роз.
Я утих. Годы сделали дело, Но того, что прошло, не кляну. Словно тройка коней оголтелая Прокатилась во всю страну.
Напылили кругом. Накопытили. И пропали под дьявольский свист. А теперь вот в лесной обители Даже слышно, как падает лист.
Колокольчик ли? Дальнее эхо ли? Все спокойно впивает грудь. Стой, душа, мы с тобой проехали Через бурный положенный путь.
Разберемся во всем, что видели, Что случилось, что сталось в стране, И простим, где нас горько обидели По чужой и по нашей вине.
Принимаю, что было и не было, Только жаль на тридцатом году Слишком мало я в юности требовал, Забываясь в кабацком чаду.
Но ведь дуб молодой, не разжелудясь, Так же гнется, как в поле трава... Эх ты, молодость, буйная молодость, Золотая сорвиголова!

[1925].

* * *

Не вернусь я в отчий дом, Вечно странствующий странник. Об ушедшем над прудом Пусть тоскует конопляник.
Пусть неровные луга Обо мне поют крапивой, Брызжет полночью дуга, Колокольчик говорливый.
Высоко стоит луна, Даже шапки не докинуть. Песне тайна не дана, Где ей жить и где погинуть.
Но на склоне наших лет В отчий дом ведут дороги. Повезут глухие дроги Полутруп, полускелет.
Ведь недаром с давних пор Поговорка есть в народе: Даже пес в хозяйский двор Издыхать всегда приходит.
Ворочусь я в отчий дом Жил и не жил бедный странник... . . . . . . . . . . . . . . . В синий вечер над прудом Прослезится конопляник.

[1925].

* * *

Синий май. Заревая теплынь. Не прозвякнет кольцо у калитки. Липким запахом веет полынь. Спит черемуха в белой накидке.
В деревянные крылья окна Вместе с рамами в тонкие шторы Вяжет взбалмошная луна На полу кружевные узоры.
Наша горница хоть и мала, Но чиста. Я с собой на досуге... В этот вечер вся жизнь мне мила, Как приятная память о друге.
Сад полышет, как пенный пожар, И луна, напрягая все силы, Хочет так, чтобы каждый дрожал От щемящего слова «милый».
Только я в эту цветь, в эту гладь, Под тальянку веселого мая, Ничего не могу пожелать, Все, как есть, без конца принимая.
Принимаю – приди и явись, Все явись, в чем есть боль и отрада... Мир тебе, отшумевшая жизнь. Мир тебе, голубая прохлада.

[1925].

* * *

Неуютная жидкая лунность И тоска бесконечных равнин,— Вот что видел я в резвую юность, Что, любя, проклинал не один.
По дорогам усохшие вербы И тележная песня колес... Ни за что не хотел я теперь бы, Чтоб мне слушать ее привелось.
Равнодушен я стал к лачугам, И очажный огонь мне не мил. Даже яблонь весеннюю вьюгу Я за бедность полей разлюбил.
Мне теперь по душе иное... И в чахоточном свете луны Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны.
Полевая Россия! Довольно Волочиться сохой по полям! Нищету твою видеть больно И березам и тополям.
Я не знаю, что будет со мною... Может, в новую жизнь не гожусь, Но и все же хочу я стальною Видеть бедную, нищую Русь.
И, внимая моторному лаю В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз, Ни за что я теперь не желаю Слушать песню тележных колес.

[1925].

* * *

Вижу сон. Дорога черная. Белый конь. Стопа упорная. И на этом на коне Едет милая ко мне. Едет, едет милая, Только нелюбимая.
Эх, береза русская! Путь дорога узкая. Эту милую, как сон, Лишь для той, в кого влюблен, Удержи ты ветками, Как руками меткими.
Светит месяц. Синь и сонь. Хорошо копытит конь. Свет такой таинственный, Словно для единственной Той, в которой тот же свет И которой в мире нет.
Хулиган я, хулиган. От стихов дурак и пьян. Но и все ж за эту прыть, Чтобы сердцем не остыть, За березовую Русь С нелюбимой помирюсь.

[1925].

* * *

Спит ковыль. Равнина дорогая, И свинцовой свежести полынь. Никакая родина другая Не вольет мне в грудь мою теплынь.
Знать, у всех у нас такая участь, И, пожалуй, всякого спроси Радуясь, свирепствуя и мучась, Хорошо живется на Руси?
Свет луны, таинственный и длинный, Плачут вербы, шепчут тополя. Но никто под окрик журавлиный Не разлюбит отчие поля.
И теперь, когда вот новым светом И моей коснулась жизнь судьбы, Все равно остался я поэтом Золотой бревенчатой избы.
По ночам, прижавшись к изголовью, Вижу я, как сильного врага, Как чужая юность брызжет новью На мои поляны и луга.
Но и все же, новью той теснимый, Я могу прочувственно пропеть: Дайте мне на родине любимой, Все любя, спокойно умереть!

[1925].

* * *

Каждый труд благослови, удача! Рыбаку – чтоб с рыбой невода, Пахарю – чтоб плуг его и кляча Доставали хлеба на года.
Воду пьют из кружек и стаканов, Из кувшинок также можно пить Там, где омут розовых туманов Не устанет берег золотить.
Хорошо лежать в траве зеленой И, впиваясь в призрачную гладь, Чей то взгляд, ревнивый и влюбленный, На себе, уставшем, вспоминать.
Коростели свищут... коростели... Потому так и светлы всегда Те, что в жизни сердцем опростели Под веселой ношею труда.
Только я забыл, что я крестьянин, И теперь рассказываю сам, Соглядатай праздный, я ль не странен Дорогим мне пашням и лесам.
Словно жаль кому то и кого то, Словно кто то к родине отвык, И с того, поднявшись над болотом, В душу плачут чибис и кулик.

[1925].

* * *

Видно, так заведено навеки К тридцати годам перебесясь, Все сильней, прожженные калеки, С жизнью мы удерживаем связь.
Милая, мне скоро стукнет тридцать, И земля милей мне с каждым днем. Оттого и сердцу стало сниться, Что горю я розовым огнем.
Коль гореть, так уж гореть сгорая, И недаром в липовую цветь Вынул я кольцо у попугая Знак того, что вместе нам сгореть.
То кольцо надела мне цыганка. Сняв с руки, я дал его тебе, И теперь, когда грустит шарманка, Не могу не думать, не робеть.
В голове болотный бродит омут, И на сердце изморозь и мгла: Может быть, кому нибудь другому Ты его со смехом отдала?
Может быть, целуясь до рассвета, Он тебя расспрашивает сам, Как смешного, глупого поэта Привела ты к чувственным стихам.
Ну, и что ж! Пройдет и эта рана. Только горько видеть жизни край. В первый раз такого хулигана Обманул проклятый попугай.

[1925].

* * *

Я иду долиной. На затылке кепи, В лайковой перчатке смуглая рука. Далеко сияют розовые степи, Широко синеет тихая река.
Я — беспечный парень. Ничего не надо. Только б слушать песни — сердцем подпевать, Только бы струилась легкая прохлада, Только б не сгибалась молодая стать.
Выйду за дорогу, выйду под откосы — Сколько там нарядных мужиков и баб! Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы... «Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?
На земле милее. Полно плавать в небо. Как ты любишь долы, так бы труд любил. Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был? Размахнись косою, покажи свой пыл».
Ах, перо — не грабли, ах, коса — не ручка,— Но косой выводят строчки хоть куда. Под весенним солнцем, под весенней тучкой Их читают люди всякие года.
К черту я снимаю свой костюм английский. Что же, дайте косу, я вам покажу — Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий, Памятью деревни я ль не дорожу?
Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки. Хорошо косою в утренний туман Выводить по долам травяные строчки, Чтобы их читали лошадь и баран.
В этих строчках — песня, в этих строчках — слово. Потому и рад я в думах ни о ком, Что читать их может каждая корова, Отдавая плату теплым молоком.

[1925].

* * *

Я помню, любимая, помню Сиянье твоих волос... Не радостно и не легко мне Покинуть тебя привелось.
Я помню осенние ночи, Березовый шорох теней... Пусть дни тогда были короче, Луна нам светила длинней.
Я помню, ты мне говорила: «Пройдут голубые года, И ты позабудешь, мой милый, С другою меня навсегда».
Сегодня цветущая липа Напомнила чувствам опять, Как нежно тогда я сыпал Цветы на кудрявую прядь.
И сердце, остыть не готовясь И грустно другую любя, Как будто любимую повесть С другой вспоминает тебя.

[1925].

* * *

Гори, звезда моя, не падай. Роняй холодные лучи. Ведь за кладбищенской оградой Живое сердце не стучит.
Ты светишь августом и рожью И наполняешь тишь полей Такой рыдалистою дрожью Неотлетевших журавлей.
И, голову вздымая выше, Не то за рощей - за холмом Я снова чью-то песню слышу Про отчий край и отчий дом.
И золотеющая осень, В березах убавляя сок, За всех, кого любил и бросил, Листвою плачет на песок.
Я знаю, знаю. Скоро, скоро Ни по моей, ни чьей вине Под низким траурным забором Лежать придется так же мне.
Погаснет ласковое пламя, И сердце превратится в прах. Друзья поставят серый камень С веселой надписью в стихах.
Но, погребальной грусти внемля, Я для себя сложил бы так: Любил он родину и землю, Как любит пьяница кабак.

[1925].

* * *

Жизнь — обман с чарующей тоскою, Оттого так и сильна она, Что своею грубою рукою Роковые пишет письмена.
Я всегда, когда глаза закрою, Говорю: «Лишь сердце потревожь, Жизнь — обман, но и она порою Украшает радостями ложь».
Обратись лицом к седому небу, По луне гадая о судьбе, Успокойся, смертный, и не требуй Правды той, что не нужна тебе.
Хорошо в черемуховой вьюге Думать так, что эта жизнь — стезя. Пусть обманут легкие подруги, Пусть изменят легкие друзья.
Пусть меня ласкают нежным словом, Пусть острее бритвы злой язык. Я живу давно на все готовым, Ко всему безжалостно привык.
Холодят мне душу эти выси, Нет тепла от звездного огня. Те, кого любил я, отреклися, Кем я жил — забыли про меня.
Но и все ж, теснимый и гонимый, Я, смотря с улыбкой на зарю, На земле, мне близкой и любимой, Эту жизнь за все благодарю.

[1925].

* * *

Листья падают, листья падают. Стонет ветер, Протяжен и глух. Кто же сердце порадует? Кто его успокоит, мой друг?
С отягченными веками Я смотрю и смотрю на луну. Вот опять петухи кукарекнули В обосененную тишину.
Предрассветное. Синее. Раннее. И летающих звезд благодать. Загадать бы какое желание, Да не знаю, чего пожелать.
Что желать под житейскою ношею, Проклиная удел свой и дом? Я хотел бы теперь хорошую Видеть девушку под окном.
Чтоб с глазами она васильковыми Только мне Не кому нибудь И словами и чувствами новыми Успокоила сердце и грудь.
Чтоб под этою белою лунностью, Принимая счастливый удел, Я над песней не таял, не млел И с чужою веселою юностью О своей никогда не жалел.

[1925].

* * *

Сестре Шуре.

Я красивых таких не видел, Только, знаешь, в душе затаю Не в плохой, а в хорошей обиде Повторяешь ты юность мою.
Ты – мое васильковое слово, Я навеки люблю тебя. Как живет теперь наша корова, Грусть соломенную теребя?
Запоешь ты, а мне любимо, Исцеляй меня детским сном. Отгорела ли наша рябина, Осыпаясь под белым окном?
Что поет теперь мать за куделью? Я навеки покинул село, Только знаю – багряной метелью Нам листвы на крыльцо намело.
Знаю то, что о нас с тобой вместе Вместо ласки и вместо слез У ворот, как о сгибшей невесте, Тихо воет покинутый пес.
Но и все ж возвращаться не надо, Потому и достался не в срок, Как любовь, как печаль и отрада, Твой красивый рязанский платок.

[1925].

* * *

Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело Вспомнить, что ли, юность, ту, что пролетела? Не шуми, осина, не пыли, дорога. Пусть несется песня к милой до порога.
Пусть она услышит, пусть она поплачет. Ей чужая юность ничего не значит. Ну, а если значит – проживет не мучась. Где ты, моя радость? Где ты, моя участь?
Лейся, песня, пуще, лейся, песня звяньше. Все равно не будет то, что было раньше. За былуп силу, гордость и осанку Только и осталась песня под тальянку.

[1925].

* * *

Сестре Шуре.

Ах, как много на свете кошек, Нам с тобой их не счесть никогда. Сердцу снится душистый горошек, И звенит голубая звезда.
Наяву ли, в бреду иль спросонок, Только помню с далекого дня На лежанке мурлыкал котенок, Безразлично смотря на меня.
Я еще тогда был ребенок, Но под бабкину песню вскок Он бросался, как юный тигренок, На оброненный ею клубок.
Все прошло. Потерял я бабку, А еще через несколько лет Из кота того сделали шапку, А ее износил наш дед.

[1925].

* * *

Сестре Шуре.

Ты запой мне ту песню, что прежде Напевала нам старая мать. Не жалея о сгибшей надежде, Я сумею тебе подпевать.
Я ведь знаю, и мне знакомо, Потому и волнуй и тревожь Будто я из родимого дома Слышу в голосе нежную дрожь.
Ты мне пой, ну, а я с такою, Вот с такою же песней, как ты, Лишь немного глаза прикрою Вижу вновь дорогие черты.
Ты мне пой. Ведь моя отрада Что вовек я любил не один И калитку осеннего сада, И опавшие листья с рябин.
Ты мне пой, ну, а я припомню И не буду забывчиво хмур: Так приятно и так легко мне Видеть мать и тоскующих кур.
Я навек за туманы и росы Полюбил у березки стан, И ее золотистые косы, И холщовый ее сарафан.
Потому так и сердцу не жестко Мне за песнею и за вином Показалась ты той березкой, Что стоит под родимым окном.

[1925].

* * *

Эх вы, сани! А кони, кони! Видно, черт их на землю принес. В залихватском степном разгоне Колокольчик хохочет до слез.
Ни луны, ни собачьего лая В далеке, в стороне, в пустыре. Поддержись, моя жизнь удалая, Я еще не навек постарел.
Пой, ямщик, вперекор этой ночи, Хочешь, сам я тебе подпою Про лукавые девичьи очи, Про веселую юность мою.
Эх, бывало заломишь шапку, Да заложишь в оглобли коня, Да приляжешь на сена охапку, Вспоминай лишь, как звали меня.
И откуда бралась осанка, А в полуночную тишину Разговорчивая тальянка Уговаривала не одну.
Все прошло. Поредел мой волос. Конь издох, опустел наш двор. Потеряла тальянка голос, Разучившись вести разговор.
Но и все же душа не остыла, Так приятны мне снег и мороз, Потому что над всем, что было, Колокольчик хохочет до слез.

[1925].

* * *

Снежная замять дробится и колется, Сверху озябшая светит луна. Снова я вижу родную околицу, Через метель огонек у окна.
Все мы бездомники, много ли нужно нам. То, что далось мне, про то и пою. Вот я опять за родительским ужином, Снова я вижу старушку мою.
Смотрит, а очи слезятся, слезятся, Тихо, безмолвно, как будто без мук. Я оторвать не мог лица, Чайная чашка скользит из рук.
Милая, добрая, старая, нежная, С думами грустными ты не дружись, Слушай – под эту гармонику снежную Я расскажу про свою тебе жизнь.
Много я видел, и много я странствовал, Много любил я и мното страдал, И оттого хулиганил и пьянствовал, Что лучше тебя никого не видал.
Вот и опять у лежанки я греюсь, Сбросил ботинки, пиджак свой раздел. Снова я ожил и снова надеюсь Так же, как в детстве, на лучший удел.
А за окном под метельные всхлипы, В диком и шумном метельном чаду, Кажется мне – осыпаются липы, Белые липы в нашем саду.

[1925].

* * *

Синий туман. Снеговое раздолье, Тонкий лимонный лунный свет. Сердцу приятно с тихою болью Что-нибудь вспомнить из ранних лет.
Снег у крыльца как песок зыбучий. Вот при такой же луне без слов, Шапку из кошки на лоб нахлобучив, Тайно покинул я отчий дров.
Снова вернулся я в край родимый. Кто меня помнит? Кто позабыл? Грустно стою я, как странник гонимый, Старый хозяин своей избы.
Молча я комкаю новую шапку, Не по душе мне соболий мех. Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку, Вспомнил кладбищенский рыхлый снег.
Все успокоились, все там будем, Как в этой жизни радей не радей, Вот почему так тянусь я к людям, Вот почему так люблю людей.
Вот отчего я чуть-чуть не заплакал И, улыбаясь, душой погас, Эту избу на крыльце с собакой Словно я вижу в последний раз.

[1925].

* * *

Сестре Шуре.

В этом мире я только прохожий, Ты махни мне веселой рукой. У осеннего месяца тоже Свет ласкающий, тихий такой.
В первый раз я от месяца греюсь, В первый раз от прохлады согрет, И опять и живу и надеюсь На любовь, которой уж нет.
Это сделала наша равнинность, Посоленная белью песка, И измятая чья то невинность, И кому то родная тоска.
Потому и навеки не скрою, Что любить не отдельно, не врозь Нам одною любовью с тобою Эту родину привелось.

[1925].

* * *

Сочинитель бедный, это ты ли Сочиняешь песни о луне? Уж давно глаза мои остыли На любви, на картах и вине.
Ах, луна влезает через раму, Свет такой, хоть выколи глаза... Ставил я на пиковую даму, А сыграл бубнового туза.

[1925].

* * *

Плачет метель, как цыганская скрипка. Милая девушка, злая улыбка, Я ль не робею от синего взгляда? Много мне нужно и много не надо.
Так мы далеки и так не схожи — Ты молодая, а я все прожил. Юношам счастье, а мне лишь память Снежною ночью в лихую замять.
Я не заласкан — буря мне скрипка. Сердце метелит твоя улыбка.

[1925].

* * *

Ах, метель такая, просто черт возьми! Забивает крышу белыми гвоздьми. Только мне не страшно, и в моей судьбе Непутевым сердцем я прибит к тебе.

[1925].

* * *

Снежная равнина, белая луна, Саваном покрыта наша сторона. И березы в белом плачут по лесам. Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?

[1925].

* * *

Свищет ветер, серебряный ветер, В шелковом шелесте снежного шума. В первый раз я в себе заметил Так я еще никогда не думал.
Пусть на окошках гнилая сырость, Я не жалею, и я не печален. Мне все равно эта жизнь полюбилась, Так полюбилась, как будто вначале.
Взглянет ли женщина с тихой улыбкой Я уж взволнован. Какие плечи! Тройка ль проскачет дорогой зыбкой Я уже в ней и скачу далече.
О, мое счастье и все удачи! Счастье людское землей любимо. Тот, кто хоть раз на земле заплачет, Значит, удача промчалась мимо.
Жить нужно легче, жить нужно проще, Все принимая, что есть на свете. Вот почему, обалдев, над рощей Свищет ветер, серебряный ветер.

[1925].

* * *

Мелколесье. Степь и дали. Свет луны во все концы. Вот опять вдруг зарыдали Разливные бубенцы.
Неприглядная дорога, Да любимая навек, По которой ездил много Всякий русский человек.
Эх вы, сани! Что за сани! Звоны мерзлые осин. У меня отец – крестьянин, Ну, а я – крестьянский сын.
Наплевать мне на известность И на то, что я поэт. Эту чахленькую местность Не видал я много лет.
Тот, кто видел хоть однажды Этот край и эту гладь, Тот почти березке каждой Ножку рад поцеловать.
Как же мне не прослезиться, Если с венкой в стынь и звень Будет рядом веселиться Юность русских деревень.
Эх, гармошка, смерть отрава, Знать, с того под этот вой Не одна лихая слава Пропадала трын травой.

[1925].

* * *

Цветы мне говорят – прощай, Головками склоняясь ниже, Что я навеки не увижу Ее лицо и отчий край.
Любимая, ну, что ж! Ну, что ж! Я видел их и видел землю, И эту гробовую дрожь Как ласку новую приемлю.
И потому, что я постиг Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, Я говорю на каждый миг, Что все на свете повторимо.
Не все ль равно – придет другой, Печаль ушедшего не сгложет, Оставленной и дорогой Пришедший лучше песню сложит.
И, песне внемля в тишине, Любимая с другим любимым, Быть может, вспомнит обо мне Как о цветке неповторимом.

[1925].

* * *

Клен ты мой опавший, клен заледенелый, Что стоишь нагнувшись под метелью белой?
Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню погулять ты вышел.
И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу, Утонул в сугробе, приморозил ногу.
Ах, и сам я нынче чтой то стал нестойкий, Не дойду до дома с дружеской попойки.
Там вон встретил вербу, там сосну приметил, Распевал им песни под метель о лете.
Сам себе казался я таким же кленом, Только не опавшим, а вовсю зеленым.
И, утратив скромность, одуревши в доску, Как жену чужую, обнимал березку.

[1925].

* * *

Какая ночь! Я не могу. Не спится мне. Такая лунность. Еще как будто берегу В душе утраченную юность.
Подруга охладевших лет, Не называй игру любовью, Пусть лучше этот лунный свет Ко мне струится к изголовью.
Пусть искаженные черты Он обрисовывает смело, Ведь разлюбить не сможешь ты, Как полюбить ты не сумела.
Любить лишь можно только раз. Вот оттого ты мне чужая, Что липы тщетно манят нас, В сугробы ноги погружая.
Ведь знаю я и знаешь ты, Что в этот отсвет лунный, синий На этих липах не цветы На этих липах снег да иней.
Что отлюбили мы давно, Ты не меня, а я – другую, И нам обоим все равно Играть в любовь недорогую.
Но все ж ласкай и обнимай В лукавой страсти поцелуя, Пусть сердцу вечно снится май И та, что навсегда люблю я.

[1925].

* * *

Не гляди на меня с упреком, Я презренья к тебе не таю, Но люблю я твой свор с поволокой И лукавую кротость твою.
Да, ты кажешься мне распростертой, И, пожалуй, увидеть я рад, Как лиса, притворившись мертвой, Ловит воронов и воронят.
Ну, и что же, лови, я не струшу. Только как бы твой пыл не погас? На мою охладевшую душу Натыкались такие не раз.
Не тебя я люблю, дорогая, Ты лишь отзвук, лишь только тень. Мне в лице твоем снится другая, У которой глаза – голубень.
Пусть она и не выглядит кроткой И, пожалуй, на вид холодна, Но она величавой походкой Всколыхнула мне душу до дна.
Вот такую едва ль отуманишь, И не хочешь пойти, да пойдешь, Ну, а ты даже в сердце не вранишь Напоенную ласкою ложь.
Но и все же, тебя презирая, Я смущенно откроюсь навек: Если б не было ада и рая, Их бы выдумал сам человек.

[1925].

* * *

Ты меня не любишь, не жалеешь, Разве я немного не красив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, Мне на плечи руки опустив.
Молодая, с чувственным оскалом, Я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?
Знаю я — они прошли, как тени, Не коснувшись твоего огня, Многим ты садилась на колени, А теперь сидишь вот у меня.
Пусть твои полузакрыты очи, И ты думаешь о ком-нибудь другом, Я ведь сам люблю тебя не очень, Утопая в дальнем дорогом.
Этот пыл не называй судьбою, Легкодумна вспыльчивая связь,— Как случайно встретился с тобою, Улыбнусь, спокойно разойдясь.
Да и ты пойдешь своей дорогой Распылять безрадостные дни, Только нецелованных не трогай, Только негоревших не мани.
И когда с другим по переулку Ты пройдешь, болтая про любовь, Может быть, я выйду на прогулку, И с тобою встретимся мы вновь.
Отвернув к другому ближе плечи И немного наклонившись вниз, Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер...» Я отвечу: «Добрый вечер, miss».
И ничто души не потревожит, И ничто ее не бросит в дрожь, — Кто любил, уж тот любить не может, Кто сгорел, того не подожжешь.

[1925].

* * *

Может, поздно, может, слишком рано, И о чем не думал много лет, Походить я стал на Дон Жуана, Как заправский ветреный поэт.
Что случилось? Что со мною сталось? Каждый день я у других колен. Каждый день к себе теряю жалость, Не смиряясь с горечью измен.
Я всегда хотел, чтоб сердце меньше Вилось в чувствах нежных и простых, Что ж ищу в очах я этих женщин Легкодумных, лживых и пустых?
Удержи меня, мое презренье, Я всегда отмечен был тобой. На душе холодное кипенье И сирени шелест голубой.
На душе – лимонный свет заката, И все то же слышно сквозь туман, За свободу в чувствах есть расплата, Принимай же вызов, Дон Жуан!
И, спокойно вызов принимая, Вижу я, что мне одно и то ж Чтить метель за синий цветень мая, Звать любовью чувственную дрожь.
Так случилось, так со мною сталось, И с того у многих я колен, Чтобы вечно счастье улыбалось, Не смиряясь с горечью измен.

[1925].

* * *

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель, Перстень счастья ищущий во мгле, Эту жизнь живу я словно кстати, Заодно с другими на земле.
И с тобой целуюсь по привычке, Потому что многих целовал, И, как будто зажигая спички, Говорю любовные слова.
«Дорогая», «милая», «навеки», А в уме всегда одно и то ж, Если тронуть страсти в человеке, То, конечно, правды не найдешь.
Оттого душе моей не жестко Ни желать, ни требовать огня, Ты, моя ходячая березка, Создана для многих и меня.
Но, всегда ища себе родную И томясь в неласковом плену, Я тебя нисколько не ревную, Я тебя нисколько не кляну.
Кто я? Что я? Только лишь мечтатель, Синь очей утративший во мгле, И тебя любил я только кстати, Заодно с другими на земле.

[1925].

* * *

До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова, Не грусти и не печаль бровей, В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей.

[1925].

Оглавление.

Мне осталась одна забава... 1. 2. 3. 4. Ночь. Береза. Пороша. С добрым утром! 9. 10. 11. 12. 13. Осень. 15. 16. 17. 18. 19. 20. Русь. 1. 2. 3. 4. 5. Корова. Песнь о собаке. 29. Лисица. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. Хулиган. 73. Исповедь хулигана. Песнь о хлебе. 76. 77. 78. 79. Прощание с Мариенгофом. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93. 94. 95. 96. Папиросники. 98. 99. Письмо матери. 101. Пушкину. Возвращение на родину. Русь советская. 105. 106. Сукин сын. 108. На Кавказе. Стансы. Русь уходящая. Русь бесприютная. Письмо к женщине. Поэтам Грузии. Весна. ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ. 117. 118. 119. 120. 121. 122. 123. 124. 125. 126. 127. 128. 129. 130. 131. Мой путь. 133. Собаке Качалова. 135. 136. 137. 138. 139. 140. 141. 142. 143. 144. 145. 146. 147. 148. 149. 150. 151. 152. 153. 154. 155. 156. 157. 158. 159. 160. 161. 162. 163. 164. 165. 166. 167. 168. 169.