Мертвые души.

Том 1. ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ.

<ПЕРВАЯ СОХРАНИВШАЯСЯ РЕДАКЦИЯ>

Крепко головою в кузов, понесся, наконец, по мягкой земле. Едва только выехал он за город, как пошла писать по нашему русскому обычаю чушь и дичь по обеим сторонам дороги: [Вместо “как пошла ~ дороги”: как пошла по русскому обычаю по обеим сторонам дороги чушь и дичь: ] кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен и обгорелые стволы старых и тому подобный вздор. Попадались две три вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами, с резными украшениями, в виде висящих утиральников. Несколько мужиков по обыкновению зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок, или высовывала слепую морду свою свинья. Виды известные. ] Вместо “Виды известные”: а. На всё это Чичиков не глядел вовсе: [во-первых, потому, что таких видов на Руси не наберешься, а во-вторых, ] потому, что он действительно был занят чем-то важным. Лицо его имело все признаки размышления, и часто приставляемая рука ко лбу давала знать, что дело требовало [большой] некоторой деятельности и увертливости ума. День, несмотря что лето было на исходе, был еще довольно жарок, и он должен был несколько раз утирать платком свой лоб, по которому проступали крупные капли пота, производимые двойным напряжением — наружным и внутренним; б. Начато. На всё это Чичиков, впрочем, не глядел, зная, что таких видов много на Руси — ] Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня; но и шестнадцатая верста полетела[верста мелькнула] мимо, а деревни всё еще не было видно. [Далее начато: и если бы не попались скоро навстречу два мужика, то он был бы в немалом затруднении] По сторонам было гладкое поле. Это заставило его, прищуря глаза, смотреть в даль, не попадется ли где прохожий. И точно, заметил он в конце дороги, которая казалась совершенно отрезанною, две движущиеся точки. Эти две точки мало-помалу, по мере приближения, обращались в двух мужиков и, наконец, сделались совершенными мужиками, когда поровнялись с бричкою. Мужики были в рубахах и несли на палках свои сапоги и тулупы. Мужики сняли шляпы и поклонились, и на вопрос Чичикова: “далеко ли еще деревня Заманиловка?”, один из них, который был постарше и поумнее и бороду имел клином, ] в виде клина] отвечал: “Маниловка, может быть, а не Заманиловка?”.

“Ну, да, Маниловка”.

“Маниловка? А как проедешь еще одну версту, так вот тебе то есть так направо”.[Маниловка? Как проедешь еще одну версту, да потом еще одну версту, будет тебе дорога направо, сейчас за столбом…].

“Направо?” отозвался кучер.

“Направо”, сказал мужик. “Это будет тебе прямо дорога в Маниловку, а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозванье Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом каменный в два этажа, господский дом, в котором то есть живет сам господин. Вот это-то и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было”. Мужик может еще бы более пояснил, но кучер уже не слушал его и ехал далее. [Вместо “Мужик — далее”: а. Может быть мужик и более еще бы пояснил, но Чичиков уже не слушал и ехал далее; б. Мужик бы вероятно еще более и т. д. как в тексте. ] Проехавши две[Проехавши еще две] версты, он встретил, точно, поворот на проселочную дорогу; но уже он сделал[Вместо “Проехавши две ~ сделал” начато исправление: Проехавши две версты встретился точно поворот на проселочную дорогу, но уже сделали] и три и четыре версты, а каменного дома в два этажа всё еще не было видно; наконец, когда проехали еще две версты, высунулось вместе с горою одиноко белевшее на ней строение, ] наконец, проехавши еще две версты, он увидел одиноко белевший на горе дом] тогда как самая деревня еще скрывалась за едва заметною возвышенностью. Тут Чичиков вспомнил, что когда приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то это значит, что к ней есть верных двадцать пять, если не целых тридцать. Деревня Маниловка вряд ли кого могла [сильно] заманить своим местоположением. Дом господской стоял одиночкой на возвышении, открытом со всех сторон. [а. Дом господской, по обыкновению многих русских помещиков, стоял на возвышении, но совершенно открытом со всех сторон, так что приделать только к нему крылья и он очень хорошо будет исполнять должность ветряной мельницы; б. Дом господской стоял один как дурак на возвышении, открытом со всех сторон] Покатость горы, на которой он стоял, была одета[а. была покрыта; б. покрывалась] подстриженным дерном; два или три куста сирени, да береза[и одна береза] были раскинуты на ее небольшом пространстве. Пониже пруд, покрытый зеленью, что, впрочем, не в диковинку[Пониже был пруд, покрытый зеленью, что не в диковинку] в английских садах русских помещиков. У подошвы этого возвышения и частию по самому скату настроенные[Внизу у подошвы этого возвышения были настроены] вдоль и поперек серенькие[копченые] русские избы, которые неизвестно по каким причинам герой — наш в ту же минуту сосчитал и нашел более[которых Чичиков насчитал более] двухсот. Нигде ни деревца; всё бревна да бревна. У пруда были заметны три бабы, которые, стоя[Вместо “У пруда ~ стоя”: Внизу бежала по каменному дну тощая речка. Три бабы, стоя] на деревянной жердочке, шлепали по воде мокрым бельем. Двое мальчишек, [Два мальчишка] поднявши рубашки, брели по нем, [по ней] разбрызгивая ногами воду с таким спокойным видом, как будто занимались делом. Поодаль в стороне темнел сосновый лес. Погода в это время очень кстати прислужилась к пополненью этой картины. День был не то ясный, не то серый, облака убрали всё небо клоками, как хлопчатая бумага, кое-где оставив просвечивать синеву. Скоро им показалось и этого много и они [слились в одну] заволокли его совершенно. Кричащий петух, предвестник переменчивой погоды, еще более пополнил эту картину. Сам хозяин дома стоял на крыльце, в зеленом шалоновом сертуке, приставив руку[Вместо “Поодаль ~ руку”: а. Лес сосновый темнел в стороне. [Солнце обливавшее ярким светом своим] Белые стены господского дома, облитые ярким светом солнца, производили яркую противоположность в сравнении с темными и закопченными крестьянскими избами. Казалось солнце было здесь неуместно. Серенькое небо с влажной мокротой в воздухе, да кричащий петух, предвестник переменчивой погоды, были бы приличнее этой картине. Чичиков еще не въехавши в двор заметил хозяина, стоявшего на крыльце в зеленом шалоновом сертуке и приставившего руку; б. Лес сосновый темнел в стороне. Солнце ложилось на беленых стенах господского дома, которые чрез то представляли резкую противоположность в сравнении с темными и закопченными крестьянскими избами. Совсем бы казалось солнцу незачем здесь быть. Обыкновенное серенькое небо, похожее цветом на гарнизонный мундир, кричащий петух, предвестник переменчивой погоды, были бы приличнее этой картине. Чичиков еще не въехавши в двор заметил хозяина, стоявшего на крыльце в зеленом шалоновом сертуке и приставившего руку; в. Поодаль в стороне ~ этой картины. Небо несколько заволокло небольшими клочками облаков и цвет его сделался очень похожим на цвет мундиров наших гарнизонных солдат, этого живописного и мирного войска [наших] уездных городов, довольно ядущего кашу и в воскресные дни пьяного мертвецки. День был ~ эту картину. Подъезжая ко двору Чичиков заметил хозяина, стоявшего на крыльце в зеленом шалоновом сертуке и приставившего руку; После слов “цвет его сделался” над строкой надписано: таков, как бывает цвет гарнизонных мундиров, этого войска мирного] ко лбу в виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть хорошенько экипаж. По мере того, как бричка подъезжала к крыльцу, глаза его[глаза хозяина] делались веселее и улыбка раздвигалась более и более.

“Павел Иванович!” — вскричал, наконец, [сказал наконец] он, когда Чичиков вылезал из брички. “Насилу вы-таки вспомнили нас!”[Далее было: Здесь автор просит у читателей извинения за свою непростительную рассеянность, он совершенно не помнит, сказал ли он, что Чичикова звали Павлом Ивановичем или нет. ].

Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего гостя в комнату. Хотя время, в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попытаемся, не успеем ли[Далее начато: а. чего; б. кое-что сказать] как-нибудь им воспользоваться[как-нибудь воспользоваться [этим] сим промежутком] и сказать кое-что о хозяине дома. Но тут автор должен признаться, что это очень трудно. Гораздо легче изображать характеры большого размера. Там просто ляпай кистью со всей руки. Огненные глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, закинутый на плеча черный или огненный плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с виду очень похожи между собою, а между тем, как приглядишься, увидишь много самых [то] неуловимых особенностей… О, это пытка для автора. Он должен над ними долго продумать, прежде чем примется за кисть. [Он долго должен над ними продумать, прежде чем решится приняться за перо. ].

Один бог разве может сказать, какой был характер Манилова. На Руси, как и во всяком другом государстве, есть очень много таких [характеров] людей, которых обыкновенно называют ни рыба, ни мясо. [ни рыбой, ни мясом] Может быть, к этому разряду принадлежал и Манилов. В выражении лица его было что-то чрезвычайно сладкое и во всех приемах что-то заискивающее расположения и знакомства. Улыбался он очень приятно и был недурен[был очень недурен] собою: блондин с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: [В первую минуту разговора с ним скажешь] Какой приятный и добрый человек! В следующую затем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Чорт знает, что такое!” и отойдешь подальше. Если ж не отойдешь, то почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или заносчивого слова, которое можешь услышать почти от всякого, [от всякого человека] если коснешься его предмета. У всякого человека есть какой-нибудь конек. Один[Далее начато: любит до] влюблен в охоту, так что если бы деньги, то скупил бы казалось всех собак; другой мастер лихо пообедать; этому уже, кажется, от рожденья внушил бог страсть колотить ямщиков и[ямщиков или] станционного смотрителя; у того рука чешется заломить угол бубновому тузу; но Манилов не имел решительно никакой страсти. Дома он говорил по обыкновению очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве один только бог мог знать. Хозяйством тоже нельзя сказать, чтобы он очень занимался; он даже никогда не ездил на поля. Хозяйство как-то шло само собою. Когда приказчик говорил: “Хорошо бы, барин, то и то сделать”, “Да, недурно”, отвечал он обыкновенно куря трубку, которую курить сделал он привычку, когда еще служил в армии, где [тоже] считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером. “Да, именно, недурное повторял он. Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою в затылке, говорил: “Барин, позволь отлучиться на работу, подать заработать!” — “Ступай”, говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими, и лицо его принимало самое довольное выражение; врочем, все эти прожекты так и оканчивались одними только словами. В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года. В[Далее начато: одной] доме его чего-нибудь вечно недоставало. В одной комнате была у него прекрасная мебель, стоившая, без сомнения, ему весьма не дешево. Зато в другой не было совершенно никакой, кроме разве какого-нибудь деревянного стула; вовсе не потому, чтобы он не считал нужным, но потому единственно, что не успел еще завестись, хотя уже более 10 лет, как жил он в своем доме. По этой же самой причине вместе с прекрасным бронзовым, вызолоченным и обделанным в перламутр канделябром подавался на стол какой-то гадкой, старый подсвечник. Его супруга, с своей стороны… но об дамах я очень боюсь говорить, да притом мне давно пора возвратиться к нашим героям, которые стояли перед дверью гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед.

“Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после”, говорил Чичиков.

“Нет, Павел Иванович, вы гость, вы должны вперед идти, говорил Манилов, показывая ему рукою.

“Не затрудняйтесь, пожалуста, не затрудняйтесь. [Далее было: Как можно для меня такое беспокойство] Пожалуста проходите”, говорил Чичиков.

“Нет, Павел Иванович, [Никак, никак] это обида. [“Нет, Павел Иванович, вы нанесете мне чувствительнейшую обиду. ] Как можно, чтобы я такому приятному гостю позволил пройти после себя”.

“Ах, боже мой… Мне, право, совестно, проходите, сделайте милость, проходите, я после”, говорил Чичиков.

“Нет, никак нельзя”.

Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько притиснули друг друга. [Вместо “Мне право ~ друг друга”: Я не знаю, право, как отвечать мне”, говорил Чичиков… “Мне, право, и совестно”, говорил Чичиков, выступая, наконец, вперед, но несколько боком, как бы желая хоть по крайней мере войти вместе. ].

“Позвольте мне вам представить жену мою”, сказал Манилов. “Душенька! Павел Иванович! [прибавил он, обращаясь к ней. ].

Чичиков увидел, точно, даму, которую он совершенно были не приметил, раскланиваясь в дверях с Маниловым, и которая приподнялась с своего места и оставила свою работу, бывшую[работу, которая была] у ней в руках. [Далее было: Дама была лет двадцати семи; одета она была, как обыкновенно они одеваются: платок, чепец, ленты, словом, дама] Чичиков подошел к ручке.

“Вы нас очень обрадовали своим приездом”, сказала жена Манилова. “Сделайте милость, садитесь! Не проходило дня, чтобы муж мой не вспоминал о вас”.

“Ваш муж, сударыня, очень далеко простирает доброту свою ко мне”, сказал Чичиков.

“Да”, отвечал Манилов: “уж она, бывало, всё спрашивает меня: “Да что же твой приятель не едет?” — “Погоди, душенька, приедет”. А вот вы, наконец, и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение, майский день”…[Вместо “Уж такое ~ день”: доставили нам наслаждение, приятнейший майский день. ].

“О, никак не достоин такой чести. Ни громкого имени не имею, ни даже ранга заметного”.[а. “О, помилуйте. Никак не достоин такой чести. Как можно, чтобы я льстил себя надеждою, что мое посещение может доставить удовольствие. Другое дело, если б я что-нибудь значил в мире; но ни громкого имени не имею, ни ранга заметного, ни достоинств…”; б. “О, помилуйте, никак не достоин такой чести. Не могу льстить себя надеждою, что мое посещение ~ ни достоинств”.].

“Вы все имеете”, прервал Манилов с тою же приятною улыбкою: “всё имеете, даже еще более”.

“Как вам показался наш город?” промолвила Манилова. “Приятно ли провели там время?”.

“Очень хороший город, прекрасный город, и время провел очень приятно. Общество такое обходительное”.

“А как вы нашли нашего губернатора?” сказала Манилова.

“Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек?” прибавил Манилов.

“О, препочтеннейший!” сказал Чичиков. “Это, можно сказать, мой благодетель. Как он[И как он] вошел в свою должность и как понимает ее! Истинно, нужно желать побольше таких людей”.

“Как он может, этак, знаете, принять всякого, обворожить своим обращением”, присовокупил Манилов с улыбкою и почти совсем зажмурив глаза, что означало, что он очень был доволен.

“Очень обходительный и приятный человек”, продолжал Чичиков: “и какой искусник! Я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные дамские узоры. Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить”.

“А вице-губернатор? Не правда ли, какой милый человек!”, сказал Манилов, опять несколько прищурив глаза.

“Очень, очень достойный человек”, отвечал Чичиков.

“А как вам показался полицмейстер? Не правда ли, что очень приятный человек?”.

“О, чрезвычайно приятный. И какой ученый, какой начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем гражданской палаты [начиная от обеда и не вставая со стола] до самых [утренних] петухов. Очень, очень достойный человек!”.

“А жена полицмейстера?” прибавила Манилова. “Не правда ли, какая препочтенная и прелюбезная женщина”.

“О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знал”, отвечал Чичиков.

За сим Манилов не пропустил председателя палаты, почтмейстера, и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые, как нарочно, все были достойные люди.

“Вы [большею частию] всегда в деревне проводите время?” сделал, наконец, в свою очередь вопрос Чичиков.

“Больше в деревне”, отвечал Манилов. “Иногда, впрочем, приезжаем в город для <того> только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если будешь всё время жить взаперти”.

“Правда, правда”, сказал Чичиков.

“Конечно”, продолжал Манилов: “другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы можно красноречиво поговорить[можно поговорить] о любезности, о хорошем обращении, о какой-нибудь науке, чтобы этак расшевелило душу, дало питательность и, так сказать, парение этакое…” Здесь он еще что-то хотел выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: “тогда бы, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но ведь решительно нет никого… Вот только иногда прочитаешь “Сын Отечества”…”.

“Это справедливо, совершенно справедливо”, отвечал Чичиков. “Что может быть лучше [того], как жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы, почитать иногда книгу”.[Вместо “почитать иногда книгу”: или упражнять ум в занятиях высоких, которые бы доставляли моральную пишу сердцу. Размышлять о чем-нибудь, или прочесть что-нибудь, господина Булгарина сочинения…”].

“Но знаете ли: всё, если нет друга, с которым бы можно поделиться…”.

“О, это справедливо! это совершенно справедливо![это совершенная правда] Что все сокровища тогда в мире! Не имей денег, имей хороших людей для обращения, сказал один мудрец”.

“И знаете, Павел Иванович”, сказал Манилов, сделавши такую сладкую мину, что даже было несколько приторно, как натощак. “Тогда чувствуешь какое-то эдакое духовное наслаждение… Вот как, например, теперь случай доставил мне счастие говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…”.

“О, помилуйте! Как можно, чтобы я льстил себя… ничтожный человек и больше ничего”.[Как можно, чтобы я льстил себя такою надеждою. Я ничтожный человек и не имею вовсе тех достоинств, которые бы могли мне приобресть расположение. ].

“О, Павел Иванович! я бы с радостью отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы…”.

“Напротив того, я бы почел с своей стороны за величайшее…”.

Неизвестно, до чего бы дошли взаимные учтивства двух приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

“Прошу покорнейше”, сказал Манилов. “Вы извините, если у нас <нет> такого обеда, какой на паркетах и в столицах. У нас просто по русскому обычаю щи, но от [самого] чистого сердца. Прошу покорнейше!” Тут они еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошел боком в столовую. В столовой уже стояли два мальчика, дети Манилова, которые [казалось] были в тех летах, когда сажают уже за стол, но еще на высоких[сажают уже их за стол на особых несколько высоких] стульях. При них стоял учитель, который очень вежливо и с улыбкою поклонился. Хозяйка села за свою суповую чашку. Мужчины, [Далее начато: тоже] выпивши по рюмке водки, уселись таким образом, что Чичиков сел между хозяином и хозяйкою. Слуга завязал детям на шею салфетки.

“Какие миленькие детки”, сказал Чичиков, посмотрев на них: “а который [им] год?”.

“Старшему осьмой, а меньшому вчера только минуло шесть”, сказала Манилова.

“Менелай!” сказал Манилов, обратившись к старшему. Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое странное имя, но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение. “Менелай, скажи мне, какой лучший город во Франции?”.

Здесь учитель обратил всё внимание на Менелая и, казалось, хотел вскочить ему в глаза, но, наконец, совершенно успокоился и кивнул головою, когда Менелай сказал: “Париж”.

“А у нас какой лучший город?” спросил опять Манилов.

Учитель опять насторожил свой слух и зрение.

“Петербург”, отвечал Менелай.

“А еще какой?”.

“Москва”, отвечал Менелай.

“Умница, душенька”! прибавил с своей стороны Чичиков. “Скажите, однако ж”, продолжал он, обратившись с некоторым видом изумления к Маниловым: “В такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности”.

“О, вы еще не знаете его”, отвечал Манилов: “У него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкивиад, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, тотчас обратит внимание. [а. если что-нибудь заметит и обратит внимание, б. Как в тексте; в. если ~ внимание, летит к ней взапуски; [удивительная] большая быстрота ума. ] Я его прочу по дипломатической части. Менелай!” продолжал он обратись снова к нему: “хочешь быть посланником?”.

“Хочу”, отвечал Менелай, жуя хлеб и болтая головою направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актерах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что уста их готовы усмехнуться, в ту же минуту раздвигал рот и смеялся с величайшим усердием. Один раз только лицо его приняло суровый вид, и он, стукнув вилкою по столу устремил взгляд на сидевших против него детей. Это было весьма у места, потому что Менелай укусил за ухо Алкивиада, [потому что Алкивиад укусил за ухо Менелая] и Алкивиад, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: “Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли”. На что Чичиков отвечал:

Покорнейше благодарю, не беспокойтесь, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда”.

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно, поддерживая рукою спину своего гостя, [Вместо “Манилов ~ гостя”: и Манилов, поддерживая рукою своею спину своего гостя, ] готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг Чичиков объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.

“В таком случае позвольте вас попросить в мой кабинет”, сказал Манилов и повел Чичикова в небольшую боковую комнату, обращенную окнами на синевший лес.

“Вот мой уголок”, сказал Манилов.

“Приятная комнатка!” сказал Чичиков, окинувши ее глазами. В комнате было мебели немного: стол и на нем книжка[Вместо “В комнате ~ книжка”: Между двумя окнами помещался письменный стол, покрытый сафьяном. На нем лежала какая-то книжка] с заложенною закладкою, о которой мы уже имели случай упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице и, наконец, насыпан был просто кучею на столе. На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми[весьма красивыми] рядками. Заметно было, что хозяин около этого несколько позанялся сам.

“Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах”, сказал Манилов. “Здесь вам попокойнее”.

“[Нет] Позвольте, я сяду на [этом] стуле”.

“[Нет] Позвольте вам этого не позволить”, сказал Манилов с улыбкою. “Это кресло у меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но [вы] должны сесть”.

“Вы очень обязательны. Ох, боже, уж мне так право совестно”.[“Вы очень обязательны”, говорил Чичиков, садясь в кресла, “и мне, право, всё равно, даже еще лучше на стуле”.].

“Позвольте мне вас попотчевать трубочкою” [сказал Манилов].

“Нет не курю, не курю”, отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления. [отвечал ласково и как бы с видом сожаления Чичиков. ].

“Отчего?” спросил Манилов тоже ласково и с видом сожаления.

“Не сделал привычки, боюсь”, [сказал Чичиков: ] “говорят, трубка сушит”.

“Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение” [сказал Манилов. ] “Я нахожу даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря бога, до сих пор так здоров, как нельзя быть лучше”.

“Это я вам скажу, действительно случай. [В подлиннике: случаях] В натуре такое множество странных вещей. Но позвольте прежде одну просьбу…” При этом слове Чичиков огляделся вокруг, как бы желая знать, не глядит ли кто откуда-нибудь… “Как давно вы изволили подавать ревижскую сказку?”.

“Да уже давно, а лучше сказать, не припомню”.

“Как с того времени много у вас умерло крестьян?”.

“А не могу знать; об этом нужно, я думаю, спросить приказчика. Ей, человек, позови приказчика”. Приказчик явился.

“Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?”.

“Да как сколько? Многие умирали с тех пор”.

“Да, признаюсь, я сам так думал”, подхватил Манилов: “именно очень многие умирали”. Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: “Точно, очень многие”.

“А как, например, числом?” спросил Чичиков.

“Да, сколько числом?” подхватил Манилов.

“Да как сказать числом. Число неизвестное. Человек до 80 будет”.

“Да, именно”, сказал Манилов, обратись к Чичикову: “я тоже предполагал. Большая смертность”.

“Ты, пожалуста, их перечти”, сказал Чичиков: “подробный реестрик всех поименно”.

“Да, всех”, сказал Манилов.

Приказчик сказал: “слушаю” и ушел.

Тут Чичиков ездил и вертелся минуты четыре на стуле. Наконец достал из кармана платок, высморкался, потом опять положил его в карман. Потом снова вынул и высморкался очень звучно, что он делал весьма искусно; потом принялся складывать очень фигурно вроде бумажника или записной книжки, потом вновь в карман и начал, наконец, так:

“Не можете ли вы мне продать кое-каких”, сказал Чичиков.

“Крестьян; да вы хотите с землей или без земли?”.

“Нет к чему ж земля, в земле не настоит необходимость”.

“Скольких человек вы желаете иметь?” сказал Манилов, выпуская дым.

“Да всех тех, которые умерли”.

“Как умерли?”.

“Я разумею, то есть, чтобы вы мне продали умерших”.

Манилов чуть не выронил из рук трубки и смотрел на Чичикова. Прежде всего в голове его пробежала мысль, не хочет ли гость пошутить; но лицо Чичикова было решительно сурьезно. Потом подумал он, не спятил ли он с ума, но и этого не было заметно: глаза Чичикова были ясны, и всё было как следует, довольно пристойно, да и сам он сидел с умеренностью и приятностью, как сидит благонамеренный чиновник. Находясь в таком затруднительном недоумении, он не нашел ничего другого сделать, как только выпустить изо рта дым чрезвычайно тонкою струею.

“Итак, можете ли вы уступить их?”.

Но Манилов так сконфузился и смешался, что только смотрел на него и не мог сказать ни одного слова.

“Итак, вы затрудняетесь?”.

“Я? нет, я ничуть”, сказал Манилов: “но я не могу постичь, извините моему неведению. Не имея ваших положительных сведений, или, как выражаются, объективных… я могу ошибаться. Вы извините, однако ж, меня — может быть всё это не то, может быть, вы это изволили выразиться так для красоты слога”.

“Нет, я в существе своем разумею”, сказал Чичиков.

Никак не нашелся на это ничего сказать Манилов и совершенно растерялся. Ему казалось еще необходимо сделать один вопрос, какой вопрос и как сделать его сообразно с приличием, и в каком роде. Кончил он, наконец, тем, что выпустил дым, но только уже не ртом, а чрез носовые ноздри.

“Так я бы с своей стороны уж и купчую совершил бы”, сказал Чичиков.

“Как на мертвые души купчую?”.

“А, нет”, сказал Чичиков: “мы напишем так, как будто бы это были живые. Я уж видите сам служил и привык делать по законам. Уж это мой нрав — от справедливости ни на шаг”[[Так] Уж такой мои нрав. За правду и потерпел даже.].

Манилов в ответ принялся насасывать чубук так сильно, что он начал, наконец, хрипеть, как фагот. Казалось, как будто бы он желал вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства. [мнение насчет этого обстоятельства] Но чубук хрипел и больше ничего.

“Может быть вы имеете какие-нибудь сомнительные рассуждения насчет меня?”.

“О, помилуйте, ничуть. Я не насчет этого говорю, чтобы имел какое-нибудь, т. е. критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или, чтоб еще более, так сказать выразиться, негоция, так не будет ли эта, так сказать, негоция, не соответствующею гражданским постановлениям России?”.

Тут лицо Манилова приняло такое глубокое и значительное выражение, какого еще никогда и не видано было на свете, если ж и видано [было когда-нибудь], то очень редко. [значительное выражение, что всякой в ту же минуту принял бы его за министра. ].

“Нет, не будет”, отвечал на это довольно просто Чичиков: “Правительство в таких делах[Правительство в отношении этого] совершенно благонамеренно и никаких с своей стороны притеснений, даже еще будет довольно, потому что получит казенные пошлины”.

“А если будет довольно, это другое дело. Я против этого ничего”, сказал Манилов и совершенно успокоился.

“Теперь нам остается только условиться в цене и…”.

“Как, неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде [так сказать] окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то я с большой охотой вам их всех уступаю безъинтересно и купчую принимаю на свой счет”.

“Благодетель мой!” сказал Чичиков, схвативши обеими своими руками руки Манилова и подпрыгнувши на стуле с живостью, почти несвойственною для человека средних лет, имеющего чин ни слишком большой, ни слишком малый.

“Решительно не стоит благодарности”, отвечал Манилов. “Мне бы хотелось услужить в чем-нибудь, где бы можно точно доказать дружеское, этак сказать, влечение, магнетизм души… но умершие души — это, в некотором роде, совершенная дрянь”.

“Очень не дрянь”, сказал Чичиков с чем-то подобным даже на вздох: “Если б вы знали, какую вы этим услугу оказали человеку без племени и роду. Да, действительно, чего не натерпелся я. Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил. А за что? За то, что соблюдаю правды, что был чист на своей совести, что[Далее начато: рука моя] подавал руку и вдовице беспомощной, и сиротинке горемыке”. Тут даже отер платком он выкатившуюся слезу.

Манилов был совершенно тронут.

“Так купчую вы уж, пожалуста, припасите поскорей, если можно”, продолжал Чичиков: “да не дурно бы, если бы на днях съездили в город, а до того времени я буду вас должен оставить, потому что у меня есть еще одно дельцо”.

Тут Чичиков взял [свою] шапку и отправился по углам отыскивать свою палку с набалдашником в виде собачки.

“Как, вы уже хотите ехать?” сказал Манилов, почти испугавшись.

<ГЛАВА III>

Люди. Я с удовольствием поговорю, коли хороший человек. С человеком хорошим мы всегда свои[мы всегда большие] други, тонкие приятели. Выпить ли чаю, или закусить — с охотою, коли хороший человек. Хорошему человеку всякой отдаст почтение. Вот барина нашего всякой уважит, потому что он сполнял службу государскую, он надворный советник”… Таким образом рассуждая, лошадиный правитель вошел, наконец, в чрезвычайные отвлеченности. Если бы Чичиков прислушивался, то он бы узнал много подробностей, относившихся лично к нему, но мысли его так глубоко погрузились в различные сметы и соображения по поводу странного своего прожекта, что он был глух и нечувствителен ко всему. Наконец, сильный удар грома заставил его очнуться и посмотреть вокруг себя: всё небо было совершенно обложено тучами, и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя. Наконец, громовой удар раздался в другой раз громче и ближе, и дождь хлынул вдруг, как из ведра. Сначала, принявши косое направление, хлестал он в одну сторону кузова кибитки, потом в другую, потом, изменивши образ нападения [своего] и сделавшись совершенно прямым, барабанил прямо в верх его кузова; брызги [его] наконец стали долетать в лицо нашему герою. Это заставило его опустить сверху кожаные занавески с двумя круглыми окошечками для рассматривания видов по дороге и застегнуться кожею. Дождь продолжал ливмя. [Вместо “Это заставило ~ ливмя”: Напрасно, опустивши сверху кожаные занавески с двумя круглыми окошечками для рассматривания видов по дороге, и застегнувшись кожею, думал он укрыться. Целая лужа набежала вдруг сверх кожи, и светлые дождевые волдыри спесиво плыли, сталкивая и уничтожая друг друга; вода стекала оттуда ему на ноги, между тем как брызги, прорывавшиеся в отверстие между занавесками и кожею, прохлаждали его живот в том месте, где оканчивался жилет и начинались панталоны. ] Это показалось Чичикову очень неприятным, тем более, что становилось темно и время близилось к ночи. [Далее начато: а. Он закрича<л>; б. Первое, что он] Первым делом его было закричать Селифану ехать скорее. Селифан, который тоже на самой середине речи был прерван громом и дождем, смекнул, что, точно, не нужно было мешкать. Он вытащил из-под козел, на которых сидел, какую-то дрянь[Далее начато: на которой] из серого сукна, оделся в нее и, схвативши в руки вожжи, прикрикнул на свою тройку, которая так была убаюкана и такое почувствовала приятное расслабление от его рассказов, что едва переступала ногами. Лошади пустились на рысях. Но Селифан никак не мог припомнить, два ли, или три поворота проехал. [Вместо “оделся ~ проехал”: и одевшись в нее, схватил в руки вожжи и прикрикнул на четвероногих своих слушателей, которые так были убаюканы и такое почувствовали приятное расслабление от его рассказов, что едва переступали ногами. Услышавши крик, лошади пустились на рысях. Сам даже серый с широким задом начал подтягивать. Но сам речистый правитель никак не мог припомнить, два ли, или три поворота проехал он, до такой степени был он занят своими наставлениями. ] Сообразивши все обстоятельства и припомнивши несколько дорогу, он смекнул, что, кажется, много было поворотов, которые он все проехал мимо. Так как русской человек в решительные минуты всегда найдет, что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, то он тот же час поворотил свою бричку на первую перекрестную дорогу направо и, прикрикнувши: “Ей, вы други почтенные!”, пустился в галоп, мало помышляя о том, куда приведет взятая им дорога.

Дождь, однако ж, казалось, зарядил надолго. Лежавшая на дороге пыль мигом замесилась в грязь, и лошадям заметно становилось тяжелее тащить бричку. Колеса, обращаясь, захватывали на свои ободья, чем далее, более и более грязи и, наконец, сделались совершенно покрытыми ею, как будто толстым войлоком. Чичиков начинал беспокоиться, не видя так долго деревни Собакевича. По его расчету, ему давно бы была пора приехать. Он высматривал по сторонам, [Далее было: но решительно ничего не мог видеть] но темнота была такая, хоть глаз выколи.

“Селифан!” сказал он наконец, высунувшись из брички.”.

Что, барин?” отвечал Селифан.

“Погляди-ка, не видно ли деревни?”.

“Нет, барин, нигде не видно”. После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, [Далее было: а чорт знает, что такое] но что-то такое длинное, чему и конца[что и конца] не было. Начиналось оно почти таким образом: “Ей, вы сердечные! мои любимые. Ей, вывозите! Вывозите, вывозите! пых! пых! Забубенные вы! Пора, пора! хвать, хвать! Московские обыватели, толоконные приятели. [Вместо “Пора ~ приятели”: Ну, детки, ну разом! Ну-те еще, еще. Эх вы, сердечные, московские обыватели. ] Ну, други. Ну разом, разутешники мои…” Много еще прилагательных и новых существительных придавал. Это делалось без большого разбора, а что первое попадалось ему на язык. Таким образом дошло до того, что он начал, наконец, называть их секретарями. [А между тем дождь и не думал переставать, но еще, как казалось, более усиливался. ].

[Чичиков вертелся [в своей бричке], переседая [беспрестанно] из угла в угол. Сидеть ему было страшно неловко: куда ни выбирал он поместить себя, везде было мокро. В ногах у него[Далее начато: беж<ала?>] сделалась совершенная ванна, так что ему стоило только раздеться, и он мог тут же выкупаться. Дождевые капли хлопали по козырьку его картуза и сливались вдали в [несносное] однообразное урчание. Колеса и копыта лошадиные чвакали медленнее в грязи.

“Что, Селифан, не видно ли где[Что, Селифан, нет нигде] какой-нибудь деревушки?” сказал нетерпеливо Чичиков.

“Не видно, барин”, отвечал Селифан и, обратившись к коням, одолжил их довольно удачно кнутом, [Вместо “одолжил ~ кнутом”: хлыстнул их покрепче] от чего они сделали еще раз усилие пробежать на рысях. ] Между тем Чичиков начал примечать, что бричка стала качаться на все стороны и наделять его[и угощать его] препорядочными толчками. Это дало ему почувствовать, что они своротили с дороги и, вероятно, тащились по взбороненному полю. Сам Селифан, как казалось, смекнул [это], но не говорил ни слова.

“Что, мошенник, по какой ты дороге едешь?” сказал Чичиков.

“Да что ж, барин, делать, время-то такое. [Потьма], кнута не видишь, такая потьма”, отвечал Селифан и вслед за сим хлыстнул по всем по трем и покосил так бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только он заметил, что Селифан немножко подгулял.

“Держи, держи, опрокинешь!” кричал он ему. [“Держи, держи!” закричал он ему грозно: “опрокинешь бричку”.].

“Нет, барин, как можно, чтоб я опрокинул”,[опрокинул бричку] отвечал Селифан. “Это не хорошо опрокинуть. [опрокинуть бричку[Я уж сам знаю, уж я никак”.[уж я не опрокину] Засим начал он слегка поворачивать бричку, поворачивал, поворачивал и, наконец, переворотил ее как раз на бок. [наконец опрокинул ее на бок] Чичиков и руками и ногами шлепнулся в грязь, Селифан лошадей, однако ж, остановил. Это было ему и не трудно, потому что иначе они бы сами остановились, так они были изнурены. Однако ж[сами остановились, будучи изнурены совершенно. Этот однако ж] непредвиденный им случаи изумил его. Слезши с козел, он стал перед бричкою, подпершись в бока обеими руками, в то время как Чичиков барахтался в грязи и силился оттуда вылезть. “Ишь ты”, сказал он по некотором размышлении: [сказал он наконец] “и перекинулась!”.

“Ты пьян, как сапожник!” сказал Чичиков.

“Нет, барин, как можно, чтобы я был пьян!” отвечал Селифан: “я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил и закусили вместе, — [в том нет ничего худого, ] закуска не обидное дело: с хорошим человеком можно закусить”.[“я знаю, что это нехорошо быть пьяным. Я такого дела не делаю. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, и закусили вместе, с хорошим человеком можно закусить. А я совсем не пьян. Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным”.].

Чичиков увидел, что гораздо лучше вместо слов приниматься поднимать бричку. [“Чичиков ~ поднимать” вписано карандашом. ].

[“Погоди, я с тобою после расправлюсь”, сказал промокший насквозь Чичиков: “Поднимай [дурак] бричку. Что, дурачина, стоишь”. Сказавши это, он немедленно принялся, с своей стороны, сам поднимать ее. ] Селифан тоже ухватился за нее обоими руками, и хотя бричка уже была совершенно поставлена, но он пёр ее так крепко, что чуть не переворотил ее на другую сторону. Так что барин должен был умерить его усердие порядочным ударом [по руке] в ухо, примолвивши: “переломаешь, скотина!”[Вместо “Селифан тоже ~ скотина!”: Селифан с своей стороны уперся обеими руками так крепко, что чуть не [опрокинул] переворотил ее на другой бок. Это заставило Чичикова закричать: “Стой, стой! всё переломаешь, скотина!”.

“Нет, барин, ничего не изломано. Бричка крепкая: чего ж бы ей изломаться. Она бричка [крепкая] хорошая, московская бричка. Ей не можно изломаться. Она в Москве делалась”…

“Вот ты у меня поговоришь”, говорил Чичиков, стиснув от досады зубы. ].

Положение героя нашего было[Вместо “было”: в самом деле] не завидно. На нем было всё мокро, в бричке было тоже мокро. И как на беду ничего нельзя было предпринять. Оставаться на одном месте было гадко; ехать тоже не было никакой возможности. [Далее было: Доставши из-под подушки небольшой коврик, который не помню кем-то был ему подарен, кажется, какой-то дамой, он разостлал его сверх подушки и [сел] [оставался] сидел несколько минут в нерешимости, слушая печальную музыку дождя. ] Одно только жалкое утешение ему оставалось: бранить [кучера] Селифана.

“Нарезался же, мерзавец!” говорил он, сжимаясь, как зяблик, которого проняло холодом. “Толком толковали тебе дорогу. Можно было, кажется, понять”…

“Да что ж, ваше благородие”, отвечал Селифан. [отвечал кучер. ] “Ведь я [кажись] хорошо ехал. [Далее было: Возьми, говорят, направо, ну я и взял направо. Я не поеду, куда не следует. ] Я уж разумею свое дело. Уж скоро будет шестой год, как я езжу с вашею милостью. Вы, вить, меня взяли на козлы о Покрова, я помню”.

“А что я тебе сказал в последний раз, когда ты напился пьян? А, позабыл!” произнес Чичиков.

“Нет, ваше благородие, как можно, чтобы я позабыл. Я уж дело свое знаю. Я знаю, что нехорошо быть пьяным. С хорошим человеком поговорил. В этом я совсем не отпираюсь; поговорил, потому что с хорошим человеком можно…”.

“Вот я тебя как высеку хорошенько, так ты у меня будешь знать”, сказал Чичиков.

“Как милости вашей будет завгодно”, отвечал на всё согласный Селифан. “Коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело. На то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется. Порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки. Почему ж не посечь…”.

На такое рассуждение барин совершенно не нашелся, что отвечать. Но в это время, казалось, как будто судьба, наконец, над ним сжалилась. Издали послышался собачий лай, [Вместо “Но в это время ~ собачин лай”: Ему сделалось совершенно нестерпимым оставаться на одном месте, и он, наконец, дал повеление полупьяному Селифану ехать. К этому побудил его послышавшийся издали собачий лай. ] Он, точно, не обманулся: лай слышался, [лай сделался] наконец, явственнее, так что Селифан оборотился к нему с козел и сказал:

“Ваше благородие, а ваше благородие!”.

“Что там?” сурово возразил Чичиков.

“Оно, верно, деревушка-то близко, потому…”.

“Пошел, дурак. Я это и без тебя знаю”.

Русской возница имеет доброе чутье вместо глаз. От этого случается, что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь дух и всегда куда-нибудь да приезжает. Селифан, не видя ни зги, направил лошадей так прямо на деревню, что остановился тогда только, когда бричка ударилась[Далее начато: дыш<лом>] оглоблями в забор и когда решительно уже некуда было ехать. Чичиков мог только заметить сквозь густое покрывало лившего дождя что-то, похожее на крышу. Он послал Селифана отыскивать ворот, что, без сомнения, продолжилось бы [очень] долго, если бы на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он поднес пальцы к ушам своим. К этому присоединился еще и серый конь, испустивший самое дикое и неистовое ржание. [а. которые доложили о нем таким звонким и оглушительным лаем, что он должен был, наконец, заткнуть себе пальцами уши. К этому присоединился еще и серый конь, который такое поднял ржание, как будто бы увидел целый табун лошадей; б. которые ~ ржание, как будто бы увидел целый табун самых близких своих приятелей[

Свет мелькнул в окошке и досягнул хотя туманною струею до забора, указавши нашим дорожным ворота. Селифан с своей стороны каким-то странным чутьем успел их нащупать[указавши нашим дорожным бывшие перед ними ворота, которые Селифан каким-то чутьем успел уже нащупать] и принялся колотить в них обоими кулаками. На эту тревогу вышла какая-то фигура, накрывшись армяком, и барин с кучером услышали хрипливый[крикливый] бабий голос: “Кто стучит? Чего расходились?”[Вместо “Кто ~ расходились?”: Кто там стучит?].

“Приезжий, матушка! Пусти переночевать”, произнес Чичиков.

“Вишь ты какой востроногой”, сказала старуха: “приехал в какое время! Здесь тебе не постоялой двор, здесь помещица живет”.

“Что ж делать, матушка. Ты видишь, что мы заблудились”, сказал Чичиков. “Не ночевать же в такое время на дороге”.

“Да, время темное, нехорошее время”, прибавил Селифан.

“Молчи, дурак!” сказал Чичиков.

“Да кто вы такой?” сказала старуха.

“Дворянин, матушка”.

Слово дворянин заставило старуху как будто несколько подумать. “Погодите, я скажу барыне”, произнесла она и минуты через две возвратилась уже с фонарем в руке. Ворота отперлись. Огонек мелькнул[в руке и отперла ворота. Свет мелькнул] и в другом окне. Бричка, въехавши в двор, остановилась перед небольшим домиком, которого за темнотою герой наш не мог хорошо рассмотреть. Одна только половина его была озарена[была освещена] светом, исходившим из окон; видна была еще лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же свет. Дождь стучал звучно по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в подставленную бочку. Собаки заливались всеми возможными голосами: один выл так усердно, как будто бы за это получал бог знает какое жалование; другой отхватывал наскоро, [другой так скоро отхватывал] как пономарь; за ним[потом за ним] слышен был дишкант, такой неугомонный, [а. такой звонкой; б. такой меткой] что в голове звенело; всё это покрывал густой бас, видно уже старик, потому что лаял так хрипло, [Вместо “всё это ~ хрипло”: потом один, верно уже старый, лаял хрипло и басом. ] как генерал перед фронтом. Наверное можно было сказать, [Вместо “Наверное ~сказать”: Не шутя можно было предположить] что в этом оркестре было более ста музыкантов. Это бы дало[Это могло бы дать] заметить Чичикову, что[Далее начато: он приехал] деревушка была порядочная. Но промокший и иззябший герой ни о чем не думал, как только о постеле. Еще бричка не успела совершенно остановиться, как он уже соскочил на крыльцо. На крыльцо вышла опять какая-то женщина, [На крыльце опять женщина] несколько помоложе прежней, но чрезвычайно на нее похожая. Она проводила его в комнату. Чичиков кинул вскользь взгляда два: комната была обклеена старенькими полосатыми обоями; картинки с какими-то птицами; между окнами[между двумя окнами] — маленькие зеркала, и за всяким зеркалом заложены были или письма, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с цветами, нарисованными на циферблате… Не в мочь было больше ничего заметить. Чичиков чувствовал, что глаза его так липнули, [так липнут] как будто бы их кто-нибудь намазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка, женщина уже пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на убытки и неурожаи и держат голову несколько на бок.

“Извините, матушка, что побеспокоил вас!” сказал Чичиков.

“Ничего, ничего”, сказала хозяйка. “В какое-то время вас [батюшка] бог принес! Сумятица и вьюга какая! Вам бы с дороги, батюшка, я знаю, что прилично [бы] закусить чего-нибудь, да пора-то ночная, ничего и приготовить нельзя…”.

Слова хозяйки были прерваны таким странным шипением, что Чичиков[что сам Чичиков[испугался и посторонился. Шум очень походил на то, как бы вся комната[Вместо “Шум ~ комната”: ему показалось, что вся комната] наполнилась змеями. Но, взглянувши в угол, он тот же час успокоился, смекнувши, что стенным часам[Вместо “смекнувши ~ часам”: Он смекнул, что часам] пришла охота бить. За шипением последовало скоро хрипение, и, наконец, натужась всеми силами, пробили они три таким звуком, как будто бы кто колотил палкой по глиняному горшку, после чего маятник опять пошел спокойно щелкать направо и налево.

“Благодарю, благодарю, матушка”, отвечал Чичиков: “Пожалуста, ни об чем не беспокойтесь”. Мне кроме постели[Мне больше постели] ничего больше не нужно. А вот вы меня разве обяжете, когда скажете, [Вместо “А вот ~ скажете”: Скажите] далеко ли живет помещик Собакевич?”.

“Нет, отец мой, не слышала такого имени. Такого здесь нет помещика”.

“По крайней мере, я думаю, знаете Манилова?”.

“А кто этот Манилов?” сказала старуха.

“Помещик, матушка”.

“Нет, такого помещика здесь нет”.

“Какие же есть?”.

“Бобров, Свиньин, Конопатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков”.

“Богатые люди, или нет?”.

“Нет, отец, богатых слишком нет. У иного двадцать душ, у кого тридцать, а такие, чтобы по сотне, таких нет”.

Тут Чичиков заметил, что он заехал в порядочную глушь.

“Далеко ли, по крайней мере, до города?” спросил он.

“До города будет верст 60, а может быть и больше… Я, право, так жалею, что ничего нет Вам покушать. Не хотите ли, батюшка, выпить чаю?”.

“Благодарю, благодарю, матушка; приготовьте мне только постель, и больше ничего”.

“Правда, что с такой дороги нужно отдохнуть. Вот тут себе, отец мой, и расположись на этом диване. Ей, Фетинья, принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время наслал бог. Гром такой был, что у меня всю ночь горела свеча пред образом. Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи. Где это ты так изволил засалиться?”.

“Эх, матушка, слава богу, что жив остался. Опрокинулся вместе с бричкой на проклятой дороге. Хорошо еще лошади не потаскали!”.

“Святители, какие страсти! Да не нужно ли чем-нибудь потереть вам спину?”.

“Спасибо. Вы уж ни об чем не беспокойтесь. Прикажите только девке вашей, чтобы высушила и вычистила хорошенько мое платье”.

“Слышишь, Фетинья”, сказала хозяйка, обратившись к той самой женщине, выходившей[которая выходила] на крыльцо со свечою. Она успела[которая успела] уже притащить перину и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. “Ты возьми ихний-то кафтан и исподнее[Далее было: продолжала хозяйка] и прежде посуши их пред огнем, как делывала покойнику барину. Потом перетри и выколоти хорошенько”.

“Слушаю, сударыня”, говорила Фетинья, настилая сверх перины простыню и кладя подушки.

“Ну, вот тебе постель и готова!” сказала хозяйка: “Прощайте, батюшка! Желаю вам спокойной ночи. Да не нужно ли еще чего-нибудь? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки. Покойник мой без этого никак не засыпал”.

“Благодарю, благодарю! Ничего не нужно. Прощайте, матушка, приятного сна вам желаю”.

“Прощай, отец мой”.

Хозяйка вышла; осталась только Фетинья. Чичиков поспешил разоблачиться и отдал верхнюю и нижнюю свою арматуру Фетинье, которая, пожелав ему, с своей стороны, спокойной ночи, потащила эти мокрые доспехи. Оставшись один, взглянул он не без удовольствия на свою постель, которая была почти до потолка. Фетинья была большая мастерица взбивать перины. Когда, подмостивши стул, взобрался он на[Далее начато: а. пуховые б. подушки] постель, она опустилась под ним почти до самого пола, только перья разлетелись во все стороны комнаты. Погасивши свечу, он накрылся ситцевым одеялом и, свернувшись под ним кренделем, заснул в ту же минуту. Проснулся он на другой день уже поздним утром. Солнце сквозь окна светило ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали по стенам и потолкам, все обратились к нему: одна села ему на губу, [на нос] другая на ухо, третья на шею, четвертая выбирала место, как бы усесться[четвертая приготовлялась усесться] даже на самый глаз; ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к ноздре, он потянул[Чичиков потянул] в просонках в самый нос, что заставило его очень крепко чихнуть. Между тем как целый десяток мух жужжал над ним, высматривая где понаживнее места, окинувши взглядом комнату, он теперь заметил, [он заметил теперь] что на картинах не всё были птицы: [что картины на стенах состояли не из одних пт<иц>] между ними висел портрет Кутузова, и еще масляными красками был напачкан какой-то старик с красными обшлагами на мундире, как нашивали при Павле Петровиче. Часы опять испустили шипение и проколотили десять. В дверь выглянуло женское лицо и в ту же минуту спряталось, потому что Чичиков, чтобы лучше заснуть, скинул даже с себя рубашку, которая была тоже мокра. Выглянувшее лицо показалось ему как будто несколько знакомо. Он начал себе припоминать и вспомнил, наконец, что это была хозяйка. Он надел рубаху. Платье уже лежало возле него, высушенное и вычищенное. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко” что подошедший в это время к окну индейской петух (окно было очень близко от земли), протянувши свою шею с красным монистом, заболтал что-то ему вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно: “желаю здравствовать”, на что Чичиков сказал ему дурака. Взглянувши в окно, он заметил [очень], что крестьянских дворов было немало. “Э, да у ней деревенька порядочная!” сказал сам в себе: “право, порядочная!” повторил он и принялся считать пальцем дворы, которых оказалось более тридцати. Это открытие ему было очень приятно. Он тот же час заглянул в щелочку двери, из которой выглядывала хозяйка, и, увидевши ее сидевшею за чайным столиком, вошел к ней с веселым и довольно ласковым видом.

“Здравствуйте, батюшка! Каково почивали?” сказала хозяйка, приподнявшись с места. Она была одета лучше вчерашнего — в темном платье и уже не в спальном чепце, но на шее все-таки было что-то намотано.

“Хорошо, хорошо [матушка]”, говорил Чичиков, садясь в кресла. “А вы как, матушка?”.

“Плохо, отец мой!”.

“Как так?”.

“Бессонница, отец мой. Всё поясница болит, и одна нога в месте, что пониже[и одна нога пониже] косточки, так и ломит”.

“Пройдет, пройдет, матушка, на это нечего глядеть”.

“Дай-то бог, чтобы прошло; я-то мазала свиным салом и скипидаром тоже смачивала. А с чем прихлебнете[А с чем выкушаете] чайку? Вот в этой фляжке[-то] фруктовая, перегнанная на вишневые косточки”.

“Не дурно, не дурно, матушка, хлебну и фруктовой”.[выпью фруктовой].

Читатель, я думаю, уже заметил, что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил, однако ж, с большею свободою, чем с Маниловым, и вовсе не церемонился. Должно признаться, что если у нас на Руси поотстали кой в чем перед другими нациями, зато очень[зато гораздо] превзошли их в умении обращаться. Невозможно исчислить всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец такой дурак: он говорит совершенно на тот же лад с миллионщиком и с мелким табачником торгашом. [с миллионщиком и с каким-нибудь кучером] У нас совсем другое: у нас есть такие мудрецы, [такие искусники и мудрецы] которые с помещиком, имеющим[Вместо: “имеющим”: у которого] двести душ, будут говорить совершенно другим образом, нежели с тем, у которого их триста, а с трехсотным опять не так, как с четырехсотным; с четырехсотным не так, как с пятисотным, и таким образом далее, восходя или нисходя до бесконечно великих или малых. Даже, например, [Выберется, например, ] иной правитель канцелярии: поглядишь на него, когда он среди своих подчиненных, [то есть] в своей канцелярии: что за важный вид. Гордость и благородство такое в лице, что просто бери кисть, да и рисуй. Прометей! совершенный Прометей! Глядит [таким] орлом, [важный вид. Благородство такое в лице, какого кажется… Орел, совершенно орел] выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. А попадись ему быть с теми, которые повыше его — бог знает, что сделается тогда с Прометеем: [спешит, что мочи нет. И таких мудрецов есть не мало. Иногда наткнешься на такого, что даже страх почувствуешь, особенно если при этом сам еще робкого десятка: Прометей, совершенный Прометей! Гордости столько в глазах, что возьми кисть, да и рисуй. Посмотришь на этого самого Прометея в другом месте] узнать нельзя: муха! меньше даже мухи! уничтожился в песчинку. “Да это не Иван Петрович”, говоришь глядя на него. “Иван Петрович гораздо выше ростом, а этот и низенькой, и худенькой; тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот чорт знает что: пищит птицей и всё смеется”. Подходишь ближе: точно, Иван Петрович! “Эх, хе”, думаешь себе… Но, однако ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как мы уже видели, решился вовсе не церемониться, и потому, взявши в руки чашку с чаем и вливши туда фруктовой водки, он обратился к хозяйке с такими словами:

“У вас, матушка, хорошая деревенька… Сколько в ней душ?”.

“Душ-то в ней, отец мой, без малого 80”, сказала хозяйка: “да то беда моя, что времена-то плохи. Вот и прошлый год был такой неурожай, что боже упаси…”.

“Ну, однако ж, всё еще слава богу. Мужички на вид дюжие, [Мужички у вас на вид такие дюжие] и избенки всё почти новые. Восемьдесят душ не лишняя вещь… А позвольте узнать фамилию вашу? Я, право, так захлопотался, приехал в такое время и позабыл совершенно спросить”.

“Коробочка, коллежская секретарша”.

] Перед этим было: А, Коробочка!] “Покорнейше благодарю. А имя и отчество как?”.

“Настасия Петровна”.

“Настасия Петровна! хорошее имя Настасия Петровна. У меня тетка, родная сестра моей матери, Настасия Петровна”.

“А ваше имя как?” спросила помещица. “Ведь вы, я чай, заседатель?”.

“Нет, матушка”, отвечал Чичиков: “я больше[а. я больше так себе; б. я больше приватный человек] езжу по своим надобностям по деревням. К вам тоже имею дельце”.

“А, так вы покупщик! Как же жаль, что я продала мед купцам так дешево; а вот ты бы, отец мой, у меня[а вот вы бы у меня] теперь верно, купил”.

“Нет, благодарю, матушка, меду мне покамест не нужно”.[Вместо “меду ~ нужно”: я вовсе не меду хочу купить] “Что ж другое, разве пеньку? Только и пеньки-то у меня теперь маловато. Полпуда всего”.

“Пеньки тоже не требуется. [Ну, пеньки-то мне покамест тоже не нужно] [Я по другому случаю имею к вам дело”.

“Что ж такое, право, я уж не могу придумать”.].

“Много у вас, матушка, умерло крестьян, числящихся по ревизии?”.

“Ох, батюшка, 18 душ”, сказала старуха, вздохнувши: “Такое мое несчастие! и умерли-то почти всё люди взрослые работники. Правда, хоть и народилось после того, [после того больше] да что с них: народ еще малой. Такая, право, беда! А тут заседатель подъехал с повесткой, чтобы подушное уплачивать Народ мертвый, а плати, как за живого человека. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный[такой хороший] кузнец и слесарное мастерство знал”.

“Разве у вас был пожар, матушка?”.

“Нет, не пожар, бог приберег от такого горя. Сам сгорел отец мой. Внутри у него как-то загорелось: чересчур выпил. Так только синий огонек пошел от него; весь истлел, истлел и почернел, как уголь. А такой был искусный[хороший] кузнец. И теперь такая беда моя: хотела было ехать в город — некому лошадей подковать”.[некому брички подчинить. ].

] Перед этим было: Это, подлинно, несчастие. ] “На всё воля божия, матушка. Против мудрости божией ничего мы не можем сказать. Уступите их мне, Настасия Петровна”.

“Кого, батюшка?”.

“Да этих-то, что умерли”. “Да как же уступить их, отец мой?”.

“Так, просто. Или, пожалуй, продайте! Я вам что-нибудь дам за них”.

“Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?”.

“Вот боже сохрани! Что я за нехристь такой. Нет, вы только переведите их мне на бумаге так, как бы продали за живых”.

“Да на что ж они тебе!” сказала старуха, выпучив [от из<умления?>] на него глаза.

“Это уж мое дело”.

“Да ведь они ж мертвые”.

“Это я знаю, что мертвые, потому-то я и беру их, чтобы вместе с этим и вас избавить от хлопот. Я вам дам за них деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Что же, матушка, задумались?”.

“Право, не знаю…” произнесла хозяйка с расстановкою: “никогда еще не продавала я мертвых душ”.

“Эка беда, не продавали. Ну, а теперь продайте. Ведь вам они никуды уж не годятся”.

“Это правда. Да ведь меня то и затрудняет, что они уж мертвые…”[Да ведь всё как-то мне того… что того, что уж он мертвый].

“Что ж тут затрудняться?[Вместо “Что ~ затрудняться?”: Чего ж чудно] Ведь вам с них не доход собирать”.

“Вестимо. [Вместо “Вестимо”: Какой с них доход, ] Что уж за доход с мертвого человека”.

] Перед этим было: Ну, видите. ] “И подушное за него вы платите, как за живого”.

“Ох, отец мой, и не говори об этом”, сказала старуха. “Прошлого года внесла более полутораста, да заседателя подмаслила”.

“Ну, видите, матушка, а теперь подумайте только хорошенько, теперь вы вдруг избавитесь от всех расходов. Заседателя вам подмасливать нечего, ибо я за всё отвечаю, [Вместо “Заседателя ~ отвечаю”: Я уж теперь за всё отвечаю] крепость совершу на свой счет, убытки все, подушное и прочее… словом, всё уж я плачу”.

Старуха несколько призадумалась. [Здесь старуха опять задумалась. ] Она видела точно, [видела очень] что дело выгодное для нее, но, с другой стороны, опасалась, чтобы как-нибудь не обманул этот покупщик.

“Так что ж, матушка, по рукам, что ли?” говорил Чичиков.

“Право, отец мой, никогда еще не случалось мне продавать покойников. [продавать мертвых] Живых-то я продала вот и третьего года протопопу, двух девок по сту рублей каждую”.

“Ну, тогда продавали живых, а теперь продайте мертвых”.

“Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как не в убыточиться. Может быть, ты как-нибудь, отец мой, меня обманываешь: они больше стоят?”.

“Что ж они стоят: они ничего не стоят! Ведь я вам даю за них деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Вы взгляните оком благоразумного человека, — это почти по рублю за человека. Что ни говори[те], а пятнадцать рублей вещь не пустая. На дороге вы их не сыщете. [На дороге вы не сыщете пятнадцати рублей] Ну, признайтесь, почем вы продали мед?”.

“По двенадцати рублей пуд”.

“Хватили немножко грешка на душу, матушка! По двенадцати не продали”.

“Ей богу продала”.

“Ну, видите: так зато ж это мед. Вы собирали его, может быть, около года. А мертвые души дело не от мира сего. Вы здесь не прилагали с своей стороны, так сказать, никакого труда. [Вместо “А мертвые души ~ труда”: А мертвых душ вам бог сам послал. Его была на то божья воля. Вы ничуть не трудились для них. ] [Его] На то была божья воля, чтобы они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству. Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берете ни за что, даром, да и не двенадцать, а пятнадцать; да и не серебром, а всё синими ассигнациями”.

“Право”, отвечала старуха: “мое такое вдовье, неопытное дело. Лучше ж я маленько повременю, не наедут ли купцы, применюсь немного к ценам”.

“Помилуйте, матушка, что это вы говорите. Кто же станет покупать их? Неужто вы думаете, что найдется такой дурак. Вы уж много продали всякой всячины; ну, скажите по совести, спрашивал ли у вас их кто-нибудь?”.

“Нет, батюшка, никто не спрашивал, ты впервой затеял…”.

“Это вам самое и говорит, что они решительно[и говорит довольно ясно, что уж они решительно] никому не годятся”.

“А может как-нибудь в хозяйстве под случай”,[под случай принадобятся] возразила старуха, да и сама спохватилась, вспомнивши, что в самом деле проку с них мало.

“Мертвый в хозяйстве! Что это вы?” сказал Чичиков. “На что ж он?[Вместо “да и сама ~ На что ж он”: не прибравшая другими словами [прикрыть св] дать изъяснение своей нерешительности.

“Что с вами, матушка! Что это вы? Вы, верно, чего-нибудь покушали. На что ж он принадобится?] Разве по ночам будет пугать воробьев в вашем огороде”.

“С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь, отец мой!”.

“На что же другое они годятся? Впрочем, я их ведь и не беру с собою. Бог с ними! Пусть они вам остаются с костями и со всем. Весь перевод ведь будет значиться только по бумаге. Так что ж, матушка?”.

Старуха задумалась.

“О чем же, Настасия Петровна, вы думаете, или вновь затрудняетесь? Неужто в самом деле”.[Вместо “Так что ж, матушка? ~ в самом деле”: Желал бы я знать, какую пользу в хозяйстве хотели вы получить от них Далее было: а. Да уж, конечно, какая с них польза”, отвечала старуха.

“Так что ж? жаль вам их, что ли?”.

“Да чего ж жалеть, ведь они уж мертвые.

“Так из чего ж вы стоите за них?”.

“Да я ж и не стою [за них] ни мало. Чего ж стоять за них”.

“Ну так отдавайте!”.

“Как же отдать! Я, право, не знаю. Дело-то такое…”.

“Да что же за дело? Дело обыкновенное”.

“Всё мне, право, сдается… А что ж вы переворотили чашку. Ведь это сквозник по 10 рублей фунт. Выкушайте, батюшка, чашечку. Я нарочно приготовила покрепче”.

“Покорнейше благодарю. Я больше одной чашки не пью. Но мы, однако ж, отдалились от предмета. Помилуйте, матушка, рассудите хорошенько, к чему вам здесь напрасно только слова терять. В самом деле, как будто из чего-нибудь доброго бьемся. Это просто людям на смех об этакой дряни да столько толков”.

“Да на что ж они вам нужны?”.

“Да к чему вам это знать. Ну, просто хочется, чтобы всякой народ был у меня. Впрочем, это совершенно не идущая сюда статья. Да и какое вам дело? На то покупщик, чтобы покупать вещь. Пришла такая минута, что захотелось. Больше из человеколюбия… Отдавайте, матушка, да и концы в воду! Пятнадцать рублей положите в сундучок, и преславное будет дело”.

“Ей богу ж не знаю, как мне быть”, отвечала старуха: “товар-то такой странный…”.

“Да бог с ним, какой бы ни был товар, да если выгодное дело, так что тут глядеть, по боку его, да и дело с концом. Подумайте только: ни хлопот, ничего. Заседатель приедет, а вы ему: “А зачем ты? пошел вон! Я знать ничего не знаю: я продала такому-то, ступай с ним возись!” Вот он и поехал дурак с носом”.

“Когда б то бог милосердный привел до этого”, сказала старуха.

“Как не привесть: дело в ваших руках. Так давайте, матушка, по рукам”.

Старуха опять задумалась.

“Когда бы то я сколько-нибудь была познающее. б. “Да уж, конечно, [далее как вар. а]. Дело обыкновенное”.

“Всё мне сдается… Боюсь я, право, чтобы как-нибудь не проторговаться. А что ж [далее как вар. а], нарочно приготовила для вас покрепче”.

“Покорнейше благодарю, [далее как вар. а] Помилуйте, матушка, что вы толкуете такое, на чем здесь проторговаться. Ведь это вещь уж вовсе ничего не значащая. Это дрянь, чтобы не сказать дурного слова. Сами посудите, для какого она употребления”.

“А вы-то сами что будете с ними делать, как купите?” сказала старуха.

“Да что же с ними делать? Просто хочется, чтобы всякой народ был. Из человеколюбия больше… Впрочем, это [далее как вар. а] сказала старуха.

“Приведет, приведет, как не привесть. Дело в ваших руках. Так что ж, матушка, по рукам?”].

“Право ж, я не приберу-то, как мне быть… Лучше я вам пеньку продам”.

“Да что пенька! Пенька пенькою. Пенька не уйдет. В другой раз приеду, заберу и пеньку и всё, что ни есть. Так как же, матушка, отдавайте, что ли?”.

“Не знаю, как сказать тебе. Товар-то такой странный”.

“Ну, матушка, я вижу, что с вами сам чорт не сладит”, сказал Чичиков, выведенный из терпения. [Вместо “Не знаю ~ из терпения”: а. “Право ж ты, отец мой, [на меня] в такой расплох-то напал на меня”.

“Помилуйте, матушка, я не разбойник. [Впрочем], не с ножем [же] к горлу пристал; я прошу вас по доброй воле: не хотите, бог с вами”.

“Дай-то мне время хоть пообдумать сколько-нибудь. Может быть попадется добрый человек, чтобы посоветоваться”.

“Да о чем же здесь советоваться, [как будто дело нивесть какое важное. ] Ведь [дело идет] вы сами согласны, что самый-то предмет дрянь. Послушайте, матушка! [Ведь вы сами] право, вам должно даже быть совестно. Разве продажа-то эта вам не выгодна, что ли?”.

“Продажа-то выгодная…” отвечала помещица.

“Ну, позвольте, позвольте, матушка, начнем по порядку. Предмет этот, о котором я говорю, то есть ревижские души, и не души, потому что бог их давно взял к себе в мир лучший, а можно сказать, одни только пустые имена. Ведь они вам в убыток, не так ли?”.

“Ох, отец мой, да уж в какой убыток! Даже вспомнить страшно”.

“Да, в убыток дело. Теперь далее: а толку вы от них никакого не имеете”.

“Да уж, конечно, какой толк в мертвом человеке”.

“Почему ж вы не [решаетесь] соглашаетесь поскорее сбыть их?”.

“Ох, отец мой, рада бы и душою и телом рада”.

“Так отдавайте ж, зачем же вы меня так долго водите”.

“[Так как же-то] Да ведь сам ты посуди. Как же-то опять и сбыть их? Дело-то совсем новое”.

“Чорт его знает, [матушка], какими словами и говорить с вами”, сказал наконец Чичиков.

Б. “Ей богу, меня раздумье берет, ведь дело-то совсем новое”.

“Отчего ж новое, да и не новое всё; но стоит ли так затрудняться. Ничуть не новое, вовсе не новое”.

“А вы-то сами что будете делать с ними?”.

“Да что ж с ними делать”, сказал Чичиков да и запнулся: “хочется просто, чтобы всякого рода был народ. Из человеколюбия больше… Впрочем, это вовсе не относится к делу. Так говорите, матушка, ваше последнее слово: продаете, или нет”.

“Боюсь я, право, чтобы как-нибудь не проторговать: товар такой странный”.

“С вами один только чорт может сторговаться, Настасия Петровна”, сказал Чичиков, потерявши терпение. ].

“Ox, не поминай его. Бог с ним”.[Ох, отец мой, бог с ним! зачем ты его помянул!] Еще третьего дни он мне приснился, окаянной. Вздумала было после молитвы загадать на ночь на картах, да верно в наказание-то бог и наслал. Такой гадкой привиделся, а роги[Далее начато: похожи] больше бычачьих.

“Я дивлюсь еще, как вам они по целым десяткам не снятся. [Вместо “Я дивлюсь ~ не снятся”: а. Поделом и приснился он вам. Я дивлюсь еще, что он вам один привиделся, б. Поделом и привиделся. Я дивлюсь и т. д. как в тексте. ] Чорт побери, право”.[Известно, что после гаданья на ночь [всегда] многим помещицам снится чорт. Причина этого до сих пор еще не открыта; впрочем, [те] помещицы, [которые имеют] имеющие более ста душ, уже не видят его. (Прим. Гоголя.)].

“Из одного христианского человеколюбия хотел. Вижу, бедная, беспомощная вдова убивается, терпит нужду… Но теперь богом клянусь, что нога моя не будет больше у вас, и если какой покупщик приедет к вам, то чтобы он околел, прежде чем взойдет в вашу комнату”.

“Ах, какие побранки-то[какие ты побранки] гнешь ты, отец мой”, сказала старуха, глядя на него почти со страхом.

“Да нельзя ж, матушка. Я не нахожусь, как с вами быть. Из короба не лезете, в короб не едете и короба не отдаете. [Вместо “Да нельзя ~ не отдаете”: Да мочи нет с вами] Хотел было заезжать к вам всегда покупать хозяйственные продукты: [Далее было: Я и с казною имею подряды] мед, пеньку и прочее, потому что я подряды разные и с казною тоже… Но теперь, признаюсь, я в такое положение приведен…”[Вместо “Но теперь ~ приведен”: Да теперь, право, отложу всякое почтение. “Да что ж ты, отец мой, так рассердился?” сказала хозяйка. Она было].

Слова казна и подряды, сказанные Чичиковым вскользь, произвели над Настасией Петровной большое действие.

“Чего ж ты, отец мой, так осерчался!” сказала она голосом почти просительным. [а. Слова казна и подряды заставили старуху призадуматься. С одной стороны, она представляла выгоды, которые она могла получить от этого сношения с казной, с другой стороны, останавливало ее то, что бог его знает, какого сорта был этот покупщик и не думает ли он, пользуясь ее незнанием, выманить у нее товар, который, может быть, теперь в цене и в ходу. Боязнь однако ж утерять такого выгодного покупщика, который ведет подряды с казной, наконец, одержала верх. Она наконец сказала: “Да чего же ты, отец мой, так рассердился!” б. Слова казна и подряды, сказанные Чичиковым вскользь, произвели над Настасией Петровной большое действие. Хотя ее, с одной стороны, останавливала совершенная неизвестность дела, но, с другой стороны, перед ней стоял покупщик, который ведет подряды с казною. Это обстоятельство, наконец, одержало верх, и вот каким образом она сказала: “Да чего ж ты, отец мой, так осерчался!”] “Если бы я знала, что ты такой сердитый, я бы никак не прекословила тебе”.

“Есть из чего сердиться. Из какой-нибудь тряпки![Далее было: я стану сердиться] Да если вам кто-нибудь половину даст той цены, которую я даю, то я сейчас же готов возвратить вам их. Нашли добро. Что, они золотые, что ли?..”.

“Нечего с тобою делать. Я готова тебе отдать за пятнадцать ассигнациями. Только пожалуста уж смотри[Далее начато: как только] насчет подрядов-то. Если случится муки брать ржаной или гречневой или круп или скотины битой, так уж пожалуста не обидь меня”.

“Нет, нет, матушка, не обижу”, говорил герой наш и между тем отирал рукою пот [который градом катился][Вместо “Нечего с тобою ~ катился”: “Да изволь, изволь, отец мой. Нечего с тобою делать. Так и быть, бери их себе. Только, ей богу, дело-то совсем новое. Я уж так только, чтобы тебя-то не гневить”. Здесь герой наш отер пот, который в На этом текст обрывается. Следующий лист рукописи не сохранился. ].

“Прошу покорно закушать грибков”, сказала на это хозяйка.

Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже и грибки, и блинки, и пышки, и пирожки и еще что-то такое, что и отгадать[что и разобрать] было трудно. Он придвинулся к грибкам и нашел, что они были вкусны. [Вместо “Прошу покорно ~ вкусны” сохранился текст, начало которого было на утраченном листе: которого рисуют на картинах, когда он дует в [бок] спину какому-нибудь несчастному кораблю. “А что ж ты, отец мой, грибков-то?” сказала хозяйка. “Поедим и грибков, поедим, матушка”, отвечал Чичиков: “грибки хорошая вещь”. Засим придвинулся он к тарелке с грибками. Грибки точно были недурны и после написания деловой бумаги показались очень вкусными. ].

“А блинков?” сказала хозяйка.

В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмокнувши их в растопленное масло, отправил в рот и вытер рот и руки салфеткою. Повторивши это раза четыре, он сказал, наконец: “Теперь я вас прошу, Настасия Петровна, послать приказать моему кучеру, чтобы подавал бричку”.

“Да ведь еще рано, отец мой”, сказала хозяйка. “Может быть пообедал бы у меня?”[Может быть [ты] бы пообедал у меня?].

“Нет, матушка, пора. Пожалуста прикажите”.

Хозяйка тут же дала повеление девке, [Хозяйка приказала тут же девке] принесшей еще тарелку с блинами, пойти на кухню и сказать, чтобы давали бричку.

“А в ожидании еще съем два блинчика горячих”, сказал Чичиков. “У вас очень вкусные блины”.

“Да у меня-то их хорошо пекут, да беда моя, [Да у меня-то их вкусно пекут, да вот-то беда моя] что урожай-то был дурной. Мука-то такая неавантажная. Ни дать, ни взять, как будто бы черненькие мошки по ней”.

“Нет, блинцы хороши”, говорил Чичиков, вытирая руки и принимаясь за картуз свой. “Итак, матушка, до свидания. Желаю вам счастливо оставаться!”.

“Да еще ж не заложили”.

“Заложат, матушка, заложат. У меня скоро закладывают”.

“Прощайте, батюшка! Доброго пути вам!” говорила хозяйка, провожая его в сени. “Так уж, пожалуста, не позабудьте насчет подрядов”.

“Не позабуду, не позабуду”, говорил Чичиков в сенях. [Вместо а. “Так уж ~ в сенях”: “Да не забудь меня, если что случится покупать, так пожалуста уж… Приезжайте”.

“Приеду, приеду”.

“Уж пожалуста не позабудьте”.

“Не позабуду, не позабуду, матушка”, говорил Чичиков, отпирая дверь, ведшую на крыльцо, б. Так уж ~ говорил Чичиков, выходя на крыльцо. ].

“А свинного сала не покупаете?” сказала хозяйка.

“Почему не покупать, покупаю, только после”.

“У меня о святках и свинное сало будет”.

“Купим, купим, всего купим, и свинного сала купим”, говорил Чичиков, выходя на крыльцо.

“Может быть понадобится еще птичьих перьев. У меня к духову дню будут и птичьи перья…”.

“Хорошо, хорошо”, говорил Чичиков. [“Может быть ~ Чичиков” вписано. ].

“Вот видишь, отец мой, и бричка твоя еще не готова”, говорила хозяйка.

“Будет, будет готова. Расскажите[Покажите] только мне, матушка, дорогу в город”.

“Не знаю, как бы тебе рассказать, чтобы опять как-нибудь не заблудился”.

“Мне бы только добраться до большой дороги”.

“Как же бы это сделать так”, сказала хозяйка. “Так-то рассказать мудрено, потому что много поворотов. Разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, я чай, есть место на козлах, где бы сесть”.

“О! поместится”, сказал Чичиков.

“Пожалуй я тебе дам девчонку. Она у меня знает дорогу. Только ты, смотри, не завези ее. У меня уж одну завезли купцы”.

“Не беспокойтесь, матушка, мне она не нужна”.

В это время подъехала под крыльцо Чичикова бричка.

“Ей, Пелагея”, сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в пестром платье из домашней выбойки и босыми ногами, которых издали можно было принять за сапоги, так они[за сапоги, до такой степени они] были крепко облеплены свежею грязью. “Покажешь барину дорогу”.

Селифан помог девчонке взлезть на козлы, которая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью и потом уже взобралась на верхушку козел и села возле Селифана.

Селифан был во всю дорогу чрезвычайно сурьезен и необыкновенно ревностен и внимателен к своему делу, что всегда случалось с ним после того, когда что как-нибудь провинился или был пьян[На этом текст обрывается. ].

<ГЛАВА V>

Чичиков тоже придвинулся с своими креслами несколько поближе и невольно кашлянул прежде начатия речи, отдавши таким образом дань старой привычке всех проповедников. “Нельзя сказать…” таким образом начал Чичиков, “чтобы то, о котором[чтобы та вещь, о которой] я вам сейчас хочу предложить, было большой важности. Признаюсь, я даже опасаюсь, чтобы вы как-нибудь моей просьбы не почли даже безрассудной, потому что, точно, с некоторой стороны, она может показаться [отчасти] несколько странною… Дело вот в чем: в ревижских сказках, как вам не безызвестно, [как вам известно] числятся совершенно все души, составляющие недвижимость владения, [Далее начато: хотя] несмотря на то, что между ними есть такие, которые уже давно не существуют, но по существующим положениям нашего государства, равного которому в силе и славе, можно сказать, нет другого во всем мире, и иностранцы очень справедливо удивляются…[нашего государства, в силе и славе равного с которым, можно сказать, нет во всем мире, [другого государства] другого] так по таковым положениям, до подачи новой ревижской сказки, подати за них взносятся как за существующих. Тогда, как они между тем с своей стороны[Далее было: [не только никакой пользы] больше ничего, как [один] только пустой звук и] не только пользы, но даже убытки наносят владельцу. [не только никакой пользы, но даже наносят убытки] Чтобы доставить [можно сказать] за одним разом и вам пользу, [Далее начато: и себе также кое-что, хотя] потому что я к достойным людям всегда[Далее начато: име<л?>] чувствовал истинное уважение… я прошу вас уступить этих несуществующих мне. То есть перевесть их на мое имя так, как бы вы их продали мне”.

Собакевич слушал с тем же флегматическим видом и совершенным бесстрастием. Казалось, в этом теле вовсе не было души, или, лучше, она у него была, но[Далее начато: где-то] вовсе не там, где следует, а как у бессмертного Кощея где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что всё, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности его лица.

“Так можете ли вы меня удовлетворить в этом отношении?” сказал Чичиков, поглядывая на него с некоторою робостью.

“Вам нужно мертвых душ?” произнес обыкновенным своим голосом Собакевич.

“Да. Несуществующих”, отвечал Чичиков. “Так есть ли, у вас такие?”.

“Найдутся; почему не быть”, сказал Собакевич [опять] тем же бесстрастным голосом, но с некоторою расстановкою, как будто бы в это самое время он о чем-то размышлял.

“В таком случае, если вы мне решитесь их уступить, я говорю впрочем, несправедливо: уступить, потому что кто же будет делать предметом купли такое дело, так если вы решаетесь так меня несказанно одолжить, чтобы я всегда помнил ваши ласки… то в таком случае я, пожалуй, готов купчую на свой счет…”.

“Да уж, конечно: купчая должна быть на счет покупщика”, сказал Собакевич, смекнувший между тем, что покупщик без сомнения должен был иметь какую-нибудь выгоду” решаясь на такое приобретение.

“Извольте, я вам продам и, как с человека знакомого, я с вас, пожалуй, возьму недорого”.

“Чорт бы тебя побрал”, подумал Чичиков про себя: “со всего хочет содрать плеву! А по скольку вы бы взяли?” сказал он вслух.

“Чтобы не запрашивать с вас лишнего и напрасно не торговаться с вами, по сту рублей за штуку!” сказал Собакевич.

“По скольку вы изволили сказать?” произнес Чичиков, подумавший, что он ослышался.

“По сту рублей за штуку”, сказал Собакевич: [Далее начато: “Впрочем] “Пожалуй, я вам даже сделаю то уважение, что возьму серебром вместо ассигнаций”.

“Как же…” сказал Чичиков, несколько смутившись, и остановился. “Я полагаю, впрочем, что[Далее было: продолжал он] вам угодно было пошутить. Я не могу поверить, чтобы вы стали продавать, да еще и дорожиться”.[Далее начато: за такую вещь, которая…”].

“Какая ж тут дороговизна?” прервал Собакевич.

“Помилуйте, как же можно запросить вдруг такую сумму”.[Далее начато: Я признаюсь…].

“Сумма умеренная”, сказал Собакевич. “А по скольку вы хотели дать?”.

“Я признаюсь”, говорил Чичиков: “зная, что это вещь вовсе вышедшая из всякого употребления, никак не полагал, чтобы вы могли извлекать из нее какой-нибудь интерес, и в случае, если бы вы уже не захотели быть так ко мне добры и решились попользоваться профитом, — я предполагал, что по осьми гривен на душу очень достаточная цена”.

“Как! по двухгривенному за душу!” вскричал Собакевич.

“Да. Я полагаю, что это весьма достаточная цена”, сказал Чичиков.

“Ведь я вам продаю не лапти”, сказал Собакевич.

“Однако ж, позвольте и мне тоже сказать”, произнес Чичиков. “Рассмотрите и мое положение: с какой стати я буду платить за людей уже не существующих, которые мне принесут только расход и разорение”.

“Так вы думаете, что я вам продам по двухгривенному ревижскую душу?”.

“Помилуйте, какая ж она ревижская, она только на бумаге стоит ревижскою. Она в разоренье вам… Впрочем, чтобы с вами не спорить, даю по полтора рубли и больше, право, не могу ничего прибавить”.[Далее было:

“Ой, дадите больше”, сказал Собакевич.

“Ей богу, не могу”, отвечал Чичиков.

“Дадите, дадите, я уж знаю, что дадите”, сказал Собакевич.

“Я вам не шутя говорю, что больше не могу дать”.

“Так поскольку].

“По скольку вы сказали?” сказал Собакевич.

“По полтора рубли”, отвечал Чичиков.

“Стыдно вам и говорить такую сумму. Вы торгуйтесь, говорите настоящую цену”.

“Что же мне давать вам! Ведь самый-то предмет уж решительно не стоит никакого уважения. По полтине прибавлю”.[Вместо “По полтине прибавлю”: Я и так вам даю столько, как не знаю, кто бы мог дать. По полтине прибавлю. Два рубли и больше ни копейки”.].

“Да чего вы скупитесь?” сказал Собакевич. “Право, не дорого. Ведь иной мошенник обманет вас: продаст вам дрянь, а не души; а у меня уже всё, что называется, как один. И все: [уже все что называется как один. И всё: ] то мастеровой, то другой какой-нибудь тоже здоровый мужик. Вы рассмотрите хорошенько. Например, каретник Михеев: больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, что как бывает московская работа, что на один час, прочность такая… сам и обобьет и лаком покроет”.

“Да что ж из этого? Ведь его уж нет на свете”.

“А Авдеев, [коров<ье>] толстое брюхо, как прозвали его мужики!” продолжал Собакевич, не обращая внимания на слова Чичикова. “Я голову прозакладую, если вы где сыщете такого мужика. Ведь что за силище была! Служи он в гвардии, ему бы бог знает, что дали: трех аршин с половиною ростом!”.

“Да [ведь] что ж из этого…”.

“А Парамон кирпичник?[А Парамон Кирпичников?] Мог поставить печь в каком угодно доме. Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги; что сапоги, [Вместо “что шилом ~ сапоги”: что [сделает сапоги] как бывало хватит, так и сапоги] то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Миняй Протрухин? Да этот мужик один станет за всех; в Москве торговал. Одного оброку приносил по пятисот рублей. Вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин”.

“Да что ж из этого? Ведь они мертвые”, сказал Чичиков.

“Да. Конечно, мертвые…” сказал Собакевич, как бы немного опомнясь. “Впрочем и то сказать, что из этих людей, которые числятся теперь живущими: что это за люди? Мухи, а не люди”.

“Да всё-таки, по крайней мере, существуют. А это ведь мечта”.[Вместо “Впрочем и то сказать ~ мечта”: “Всё, однако ж, не то, что у других. Ведь вы у других что купите? такое купите: будут мухи, а не люди; а здесь, что ни человек, то…”.

“Да ведь из них же теперь никакого нельзя сделать употребления. Ведь это просто мечта и больше ничего”.].

“Ну, нет, не мечта. Я вам доложу, каков[какой] был Михеев, так вы таких людей не сыщете: [с фонарем не сыщете] машинища такая, что в эту комнату не войдет. Нет, это не мечта! а в плечищах у него была такая силища, какой нет у лошади. Хотел бы я знать, где в другом месте найдете такую мечту”.

“[Да], была силище, да [теперь] земля прибрала”.

“Эх, какие вы право [стр<анные>]. Да ведь потому-то я и прошу с вас так дешево, что земля прибрала, а будь они живы, так я бы по тысяче за душу не продал, ей богу, не продал бы!”.

“По два рублика”, сказал в ответ на это Чичиков. [“Так по два рублика отдавайте!” сказал Чичиков. ].

“Извольте, чтобы вы не претендовали на меня, [Далее было: и не говорили] что дорого запрашиваю и не хочу сделать вам никакого одолжения, извольте: по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями. Право, только, [так только] для знакомства”.

“Я,[Я, право] не понимаю”, сказал Чичиков: “какое вам удовольствие заламливать такие цены? Вы знаете сами их ничтожность. На что они? Кому они нужны?”[Вместо “На что ~ нужны”: Кто их у вас купит? Они у вас пропадут даром; правда, они уж и без того пропали. Посудите сами, кому они могут быть нужны?”].

“Да вот вы же их покупаете: стало быть они нужны”.[стало быть нужны”].

“Ну я другое дело…” сказал Чичиков, да и остановился, несколько смешавшись. “Потому что мои особенные отношения, отношения семейственные…”[дела семейственные…”].

“Мне не нужно знать, какие у вас отношения. Это ваше дело, а не мое. Вам понадобились души — я и продаю вам, и, право, будете раскаиваться, что не купили”.[Далее было:

“Помилуйте, побойтесь бога”, сказал Чичиков. “Как же можно запрашивать по семидесяти рублей, вы верно позабыли, что это мертвые”.

“Потому-то я вам и продаю так дешево”, сказал Собакевич, “что они уже мертвые, а будь они живые, я бы вам их по тысяче рублей не продал, ей богу, не продал! Ведь что за народ!”].

“Воля ваша, два рубли и больше ниче<го” >

“[Вы, право] Затвердила Сорока Якова одно про всякого. Как наладили на два, так не хотите с них[“Воля ваша, два рубли, это самая последняя цена, какую я только могу дать”.

“Вы всё свое: как два, да два: как наладили на одно, так не хотите с него] и съехать. Вы давайте настоящую цену!”.

“Помилуйте, за что же давать? Впрочем, [Впрочем, так и быть: ] полтину еще прибавляю”.

“Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, [Далее было:

“Два с полтиною! больше ни копейки”.

“Эй, будете раскаиваться”.] дешевлее нигде не купите такого хорошего народа”.

“Будьте[О, будьте] уверены, что куплю. Никто не станет даже “брать цены за такой пустяк. [а. Никто не станет дорожиться из такого пустяка; б. Никто не станет заламливать какой-нибудь цены за такой пустяк] Напротив, даже рад будет от него отделаться”.

“Однако ж, знаете, что покупка такого рода не всегда! позволительна, и если бы этак рассказал кто-нибудь, положим я, или кто другой, то эдакому человеку может даже неприятность случиться… и никакой не будет доверенности касательно заключения контрактов, ниже вступления в какие-нибудь выгодные обязательства”.

“Подлец!” проговорил про себя, стиснув зубы, Чичиков, однако ж не показал вида, чтобы слова Собакевича произвели на него какое-нибудь впечатление, и отвечал равнодушно: “Как вы себе хотите, я этого ничего не боюсь… Я это покупал[Я души покупал] вовсе не для какой[-нибудь] надобности, но единственно для удовольствия только…[но просто для собственного удовольствия…] Впрочем, за ваши души я даю по два с полтиною. [по три рубли] Не согласны — так прощайте”.

“Тридцать пять ассигнациями и бог с вами, берите их себе”.

“Нет, вы не хотите, как я вижу, продать”, сказал Чичиков и взял в руки шляпу [однако ж, оборотившись, прибавил еще полтину].[Далее было:

“А вы не хотите купить. Право, будете жалеть”.

“Прощайте!” сказал Чичиков, подавая ему руку и уходя в переднюю.

“Право, будете пенять на себя! хотите: двадцать пять!”.

“Нет”, сказал Чичиков: “Три рубли, больше ни ни. Я уже сказал раз и не хочу отступить от своего слова. Чтобы сделать, однако ж, последнее вам снисхождение, делаю надбавку по четверти, больше, хоть бы рад был, не могу”.].

“Позвольте, позвольте”, сказал Собакевич, взявши его за руку и ведя в гостиную: “Пожалуйте сюда, я вам что-то скажу”.

“Зачем же вам из пустого беспокоиться? Я уже вам <сказал?> мое последнее слово”.

“Позвольте, позвольте”, говорил Собакевич, не выпуская его руки и наступив ему на ногу, потому что Чичиков позабыл поберечься.

“Прошу прощения! Я, кажется, вас побеспокоил”, сказал Собакевич, заметивший свою неосторожность. “Пожалуйте, садитесь сюда”.[Далее было: Он показал ему на кресло. ] Здесь он усадил его на кресло с некоторою даже [даже с некоторою] ловкостью, как такой медведь, который уже побывал в искусных руках цыгана.

“Право, я напрасно только время трачу”, говорил Чичиков. “Мне нужно спешить”.

“Посидите одну минуточку”, говорил Собакевич: “я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово”. Тут он приблизился к нему ближе и начал говорить так тихо, как будто по секрету: “Для вас по 20 рублей! Ей богу, из приязни. Пусть хоть сам потерплю, да вам, по крайней мере, докажу мое почтение”.

“Два с полтиною!” сказал Чичиков. [Вместо “Два ~ Чичиков”: “Право, не могу. По три с четвертью [возьму] если хотите, возьму”.[

“По двадцати”, сказал Собакевич.

“Не могу”.[Вместо “Не могу”:

“По три с [четвертью] полтиною”, сказал Чичиков.

“Так не даете по двадцати?”.

“Не могу, ей богу, не могу!”].

Собакевич замолчал. Чичиков тоже замолчал. Минуты две[Целые две минуты] длилось молчание. Багратион с орлиным носом глядел со стены чрезвычайно внимательно на эту покупку. [Далее было: и, как казалось, терялся в догадках насчет этого в первый раз случившегося казуса].

“Какая ж будет ваша последняя цена?” сказал наконец Собакевич.

“Два с полтиною”.[Вместо “Два с полтиною”: “Цена моя известна вам: по три с четвертью”.].

“Вы даете[“Вы все, право, даете] как будто за горох или за грибы. Это даже стыдно с вашей стороны. Всё ж таки человек. А если хотите красненькую с синенькою?”[Вместо “А если ~ с синенькою”: а. “Помилуйте, какой же он человек? Это вам стыдно называть людьми прах”.

“Ну, пятнадцать, извольте, отдаю за пятнадцать”, б. Начато: и если хотите пятнад<цать>].

“Ничего не могу дать больше двух с полтиною!”[больше трех с четвертью. ].

“Да прибавьте хоть по полтине, по крайней мере, чтобы было ровно по три рубли”.

“Не могу”.[Вместо “Да прибавьте ~ Не могу”: а. “С вами, как я вижу, нельзя сойтиться: я с своей стороны делаю всякую уступку, а вы не хотите ничего надбавить”.

“Ну, четверть, пожалуй, еще прибавлю, чтобы было по три с полтиною”.

“Да прибавьте что-нибудь посущественнее, кто ж прибавляет по четверти!”.

“Не могу”.

“Хоть бы по четыре дали для ровного счета”.

“Что же делать, не могу”.

Б. “С вами ~ уступку, а вы ничего не хотите. Прибавьте хоть по полтине по крайней мере, чтобы было по четыре ровно”.

“Не могу”.].

“Ну, нечего с вами делать. Извольте, извольте! Так уж и быть, берите их себе”,[Далее начато: гово<рил>] сказал Собакевич. “Убыток, ей богу, убыток, да что прикажешь делать; такой уже нрав: не могу, чтобы не доставить удовольствия ближнему. Купчую, однако же, ведь нужно будет[Вместо “Купчую ~ будет”: Где же совершим купчую? Нужно будет] совершить в городе”.

“Вы будете в городе?” спросил Чичиков.

“Пожалуй, могу побывать”, сказал Собакевич. “По милости вышнего бричка есть, будет в чем приехать”.

“А как скоро полагаете вы быть в городе?”.

“Для удовольствия вашего могу даже приехать завтра”.[даже завтра приехать].

“Очень хорошо. [Далее начато: Так] В таком случае мы завтра же и крепость совершим. Еще я хотел у вас попросить об одном: не можете ли вы мне дать небольшую выписочку, в которой были бы прописаны одни только имена душ?”.

“С большою готовностью”, сказал Собакевич. И, подошедши к какой-то неуклюжей мебели в виде бюра, которого Чичиков вначале было совсем не заметил, вынул оттуда лоскуток исписанной бумаги и приписал тут же карандашом много разных примечаний насчет звания и профессии умерших лиц. После чего подал ее Чичикову, сказавши: “Да, за это приобретение [вы] будете всегда благодарить”.

Чичиков поблагодарил сквозь зубы и спрятал записку в карман.

“Теперь пожалуйте же задаточек”, сказал Собакевич.

“К чему же вам [теперь] задаточек? Вы получите в городе за одним разом все деньги”.

“Всё, знаете, так уж водится!” возразил Собакевич.

“Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег; десятирублевая, впрочем, есть”.

“Что ж десять! Дайте, по крайней мере, хоть пятьдесят”.

“Я вас уверяю, что [не взял] нет”.

“Как можно! Я знаю, что у вас денег больше, чем у доброй дворняги блох”.[а. “Как можно! чтобы не было”, произнес равнодушно Собакевич: “Деньги всегда есть у покупщика”; б. “Как можно! Я знаю, что у вас столько денег, как у собаки блох”].

“Ну, пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать пять. Пожалуйте только расписочку”.

“Да на что вам расписка?”[расписочка].

“Всё, знаете, лучше расписочку. Не ровен час: всё может случиться”.

“Хорошо, дайте же сюда деньги!”.

“На что ж деньги? у меня вот они в руке. [Сейчас] Как только напишете расписку, в ту же минуту их и возьмете”.

“Да позвольте, как же мне писать расписку? Прежде нужно видеть деньги”.

Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их пальцами левой руки[и накрывши пальцем левой руки бумажки] другою написал на лоскуточке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные ревижские души получил сполна. Написавши расписку, он пересмотрел еще раз ассигнации.

“Бумажка-то старенькая”, произнес он, [сказал он] рассматривая одну из них на свет: “немножко разорвана, ну, да [уж] ничего: между приятелями нечего на это глядеть. Очень рад, что случай мне предоставил такое приятное знакомство. А женска пола не хотите?”.

“Нет, покорнейше благодарю”.

“Я бы не дорого и взял. Для знакомства по три рубли за штуку”.

“Нет, благодарю. В женском поле я не нуждаюсь”.

“Ну, когда не нуждаетесь, так нечего и говорить. На вкусы нет никакого закона. Кто любит попа, а кто попадью, говорит пословица”.

“Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами”, сказал Чичиков.

“Да, уж само собою разумеется, третьего сюда нечего мешать: что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно и остаться во взаимной их дружбе. [в их взаимной дружбе] Прощайте! Прощайте! Благодарю, что посетили. Прошу и впредь не забывать. Если выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провесть. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу”.

“Да как бы не так”, думал про себя Чичиков, севши в бричку. “По два с полтиною содрал за мертвую душу! Верно был, подлец, частным приставом, а после, я думаю, служил и в таможне и в казенной палате. Это наверно, это и по лицу видно. Да, должен быть бестия не последняя. Старого леса кочерга! Даже фрак его так [точно] пахнет, как в присутствии”. Он привстал несколько, оглянулся назад. Дом барской был еще виден и на крыльце стоял Собакевич, как казалось, приглядывавшийся, куда гость поедет.

“Подлец, до сих пор еще стоит!” проговорил он с досадою и велел Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы экипажа нельзя было увидать с господского двора. Ему хотелось расспросить о дороге к Плюшкину, но не хотелось об этом дать знать Собакевичу.

Он выглядывал, не попадется ли где мужик, и точно, скоро заметил мужика, который, попавши где-то претолстое бревно, тащил его на плече к себе в избу.

“Ей, борода! куда дорога к Плюшкину?”.

Мужик, казалось, затруднился таким вопросом.

“Не знаешь?”.

“Нет, барин, не знаю”.

“Вот еще, как же ты Плюшкина-то не знаешь?”.

“Ей богу, барин, не знаю”.

“А скряга-то этот, Плюшкин-то, тот, что скуп-то”.

“Знаю, знаю. Заплатанной… заплатанной!..” вскрикнул мужик. Было им произнесено и существительное к слову заплатанной, да мы уж лучше [не произнесем это] оставим в покое существительное. Всему свету известно, что русской народ охотник давать свои имена и прозвища, совершенно противоположные тем, которые дает при крещении поп. Они бывают метки, да в светском разговоре неупотребительны. Впрочем, всё зависит от привычки и от того, как какое имя обходится. Кому, например, неизвестно, что у нас люди, дослужившиеся первых мест, такие носят фамилии, что в первый раз было совестно произнесть их при дамах. Однако ж теперь и дамы произносят их — и ничего. А носильщики этих фамилий, как бы не о них речь, ничуть не конфузятся и производят их даже <?> от Рюрика, между тем как может быть их же крепостной человек им прислужился. Но последуем за героем нашим и посмотрим, как он поедет к Плюшкину. [Вместо “Да как бы не так ~ к Плюшкину”:

А. Глава 6. “Как бы не так! как раз приеду!” говорил Чичиков уже в бричке и выезжая со двора. “По три с полтиною содрать за душу! Бывают же эдакие бездельники! Пятьдесят раз три рубли, это будет полтораста, да пятьдесят полтин — двадцать пять, итого сто семьдесят пять рублей. О! это должна быть старого леса кочерга. Протянул, думаю, порядочную лямку на свете. Верно, служил и в казенных палатах и таскался по всем судам. Шутка ли: сто семьдесят пять рублей! Ведь это легко сказать; и за что ж? Добро бы было за что-нибудь существенное, а то за мечту…”.

“А что, барин, куда прикажете ехать, — в город аль нет?” сказал в это время, оборотившись к нему, Селифан и тем самым заставил его прийти в себя.

“Куда ехать?” повторил Чичиков. “Постой, я тебе сейчас скажу”. Тут он привстал и оглянулся назад: дом барской был еще виден весь, на крыльце стоял Собакевич и, как казалось, приглядывался, куда гость поедет.

“Подлец, до сих пор еще стоит!” сказал Чичиков сам в себе и велел Селифану отъехать несколько подальше. Когда Селифан немного отъехал, Чичиков опять приподнялся поглядеть: от дома барского видна была одна только крыша да трубы. “Послушай-ка, Селифан!” сказал он: “поезжай-ка теперь к Плюшкину!”.

“Куды ж к нему поворотить — направо или налево?” спросил Селифан.

“Будто не знаешь дороги?”.

“Нет, барин, не знаю. В такой деревне еще никогда не был”, сказал Селифан.

“Да ведь это не деревня; это помещик… Ведь ты к нему знаешь дорогу!”.

“Как милости вашей будет завгодно”, говорил Селифан. “Я бы то есть с большою охотою готов, как бы был с ним в знакомстве… да лих беда, что его милость-то совсем не видел”.

Чичиков вспомнил, что Селифан точно не мог знать дороги. Да и ему самому тоже Собакевич не объявил ее. Поглядевши вокруг, он заметил мужика, который где-то попал претолстое бревно и тащил его на плече к себе в избу.

“Послушай-ка, борода!” сказал Чичиков, когда [он] мужик приблизился к нему и снял свою коричневую шляпу с таким перехватом на середине, как на песочных часах: “скажи-ка, куда дорога к Плюшкину?”.

Мужик, казалось, очень затруднился таким вопросом.

“Что, не знаешь?”.

“Нет, барин, не знаю”.

“Как не знаешь: тот-то, что скуп”.

“А! заплатанной… заплатанной!..” вскрикнул мужик. Было [к нему] им произнесено и существительное к слову заплатанной, да только оно такого рода, которое разве только одному-то русскому мужику позволяется произносить, в светском же разговоре вовсе не употребительно. [Впрочем все] Известно, что русской народ охотник давать свои имена и прозвища, совершенно противоположные тем, которые дает при крещении поп. Они бывают очень метки и удачны, но в светском разговоре вовсе неупотребительны. ~ А сами носящие эти фамилии даже производят их теперь чуть не от Рюрика, между тем как может быть их же крепостной человек им прислужился в этом. Так всё на свете наконец облагораживается!

“Этот-то звестно где живет”, говорил мужик: “только вашей милости нужно будет маленько поворотить назад и проехать мимо господских покоев”.

“А нельзя ли так, чтобы не мимо [барских] господских покоев?”.

“Есть, пожалуй, другая дорога, немного будет повыше, только всё господских-то покоев будет немного видно”.

“Ну, нечего делать. Возьми-ка ту дорогу, которая повыше”, сказал Чичиков Селифану: “и поезжай пошибче”.

Селифан не заставил себе повторять в другой раз этого приказания и, поворотивши назад, припустил лошадей во всю прыть. Дом точно был несколько виден. Он даже заметил, что Собакевич всё еще стоял на крыльце и, казалось, очень внимательно старался рассмотреть его бричку. Чичиков опять вспомнил о том, что дал по три с полтиною за душу, и внутренне потешил Собакевича мерзавцем.

Показавшаяся скоро деревня Плюшкина рассеяла его досаду. Изб было столько и т. д. как в тексте.

Б. После слов: Как бы не так [далее как вар. а] лямку на свете. О [служил, служил этот подлец-то, служил]. Служил, служил мерзавец в казенной палате, это видно. Я думаю, даже не был ли и в таможне. Шутка ли [далее как вар. а] никогда не был”, сказал Селифан. Барин сказал кучеру, что он дурак, что это помещик, а не деревня, а дорогу он должен знать. Но скоро вспомнил сам, что Селифану [нельзя было знать] точно, неоткуда было проведать. Он выглядывал, не попадется ли где мужик ~ прислужился в этом. Так все на свете [далее как вар. а] Возьми-ка ту дорогу, что повыше”, сказал Чичиков [далее как вар. а] рассеяла его досаду. ].

<ГЛАВА VI>

Прежде, в лета моей юности, мне было очень весело подъезжать в первый раз к незнакомой деревне. Кучу нового и чудес архитектурных видел я во всяком уездном городе: и казенный каменный дом [и], торчавший среди низеньких одноэтажных домиков обывателей и мещан, и правильно круглый купол выбеленной каменной церкви, и рынок, и гостинный двор, и уездный франт, и поп, и странная колымага, гремящая по улицам, — всё привлекало мое свежее внимание, и я, высунувши нос из своей походной телеги, глядел и замечал всё: и античный покрой сертука, весьма необыкновенного, до[Далее начато: чепца] изюма и мыла, который[Далее начато: продают купеческие приказчики в длинных сертуках] был выставлен в дверях овощенных лавок. Когда я подъезжал к какой-нибудь <деревне?> незнакомого помещика, я смотрел любопытно на выказывающие<ся> ветряные мельницы, [В подлиннике: мельницу] деревянную узкую, высокую или широкую разъехавшуюся[Далее начато: на все <стороны?>] почерневшую церковь. Я видел мелькавшие сквозь деревья трубы и крышу помещичья дома, и я[Далее начато: старался] с нетерпением ожидал, чтобы он показался весь, чтобы рассмотреть его, впрочем, пошлую наружность. [впрочем пошлую архитектуру] Я старался угадать по нем и по всём имении, кто таков помещик и толст ли он, и сыновья ли у него или дочери, и сколько их, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам, или сурьезен, глядит в окно и читает один календарь. Теперь равнодушно подъезжаю к всякой незнакомой деревне и пошло гляжу на ее пошлую жизнь, и не смешно мне, и куча того, что возбудило и смех и замечательность когда-то, теперь скользит мимо. О моя юность! о моя свежесть!

Деревня Плюшкина, помещика, к которому ехал друг наш, была что-то похоже на запачканный стирок или тряпку, которою [сначала] прежде вытирали пол в комнатах, потом вышвырнули ее на кухню. Там повар сначала ею вытирал сковородки, потом свои сапоги; кидали ее в один угол, в другой и потом уже вышвырнули на улицу. [“Прежде, в лета ~ на улицу” вписано карандашом. ] [Изб было столько, что не перечесть. Они были такие старье и ветхость, что можно было дивиться, как [они] не попали в тот музей древностей, который еще не так давно продавался в Петербурге с публичного торга, вместе с вещами, принадлежавшими Петру Первому, на которые однако ж покупатели глядели сомнительно. ] Крыши на них просвечивали, как решето, и воробьи пролетали[воробьи летали] их напролет; впрочем, дыры были такой величины, что, кажется, [что даже] и вороны могли пробраться. Кажется, сами хозяева разобрали с них драницы на разные свои потребности, рассуждая и весьма справедливо, что в дождь избы не кроют, а в вёдро и сама не каплет. Притом нечего в ней и бабиться, [весьма справедливо, что и без крыши в избе можно так же заснуть, забравшись на полати, а днем не бабиться же весь день [в избе] в ней] когда есть простор и в кабаке, [и] на большой дороге, [Далее было: и на улице и] словом, где хочешь. Окна в избенках были, как водится, без стекол, иные из них были заткнуты тряпкою или зипуном. Балкончики под крышами, с перилами и резными украшениями, неизвестно для какой причины делающиеся в русских избах, были тоже в живописном разрушении. Огромный ряд скирд сена и хлеба стоял в стороне. По виду он казался очень лежалым, потому что цветом был похож больше на старый кирпич, [больше на навоз] чем на сено, и на верхушках их росла всякая дрянь. Сено и хлеб были, без сомнения, господские, [потому что] у мужиков они бы не залежались так долго. Скоро и господской дом выглянул каким-то сутуловатым инвалидом с мезонином и высокою крышею. Одна труба уже развалилась. [Далее начато: Щекатурка] Дождь и время[Далее начато: оббили щекату<рку>] отвалили во многих местах с стен щекатурку и произвели на них множество больших пятен, из которых одно было несколько похоже на Европу;[похоже на карту] кое-где торчала щекатурочная решетка. Из окон только два глядели на двор; прочие были заставлены ставнями. Эти два окна, с своей стороны, тоже были несколько подслеповаты. [тоже были не очень здоровы] На одном из них был наклеен треугольник из синей сахарной бумаги. Двор, однако ж, был обнесен довольно крепкою оградою, которая, может, когда-нибудь была выкрашена краскою, но[Далее начато: на этот раз принялся расписывать сам] так как хозяин [по-видимому] не думал вовсе об ее поновлении, то прислужился другой хозяин, который хозяйничает и распоряжается на этом свете с незапамятных времен. Хозяин этот[прислужился другой неугомонной живописец, который расписывает весь род человеческой и что ни есть на свете [не заботясь] и в том числе мужские и женские лица, нимало не заботясь о том, нужно ли это или нет и довольны ли его кистью или недовольны. Живописец этот] был — время. Оно покрыло ограду зеленою плесенью, какою обыкновенно[которою обыкновенно] покрывает старое почерне<вшее> дерево. Ворота, также в нескольких местах позеленевшие, были растворены, но [кажется] потому только, что в это время въезжала [какая-то] телега с грузом, накрытым рогожею. В другое время они должны были запираться наглухо; на них Чичиков заметил железной засов и замок в пуд весом. [засов и висящий замок около пуда весом] Возле ряда кладовых, похожих на гостинный двор в уездном городке, стояла какая-то фигура, [Далее было: неизвестно какого пола] вздорившая с мужиком, приехавшим на телеге. Чичиков долго не мог разобрать, [Далее начато: баба ли] была ли это баба, или мужик. На ней было какое-то платье неведомой материи, весьма похожее на женской капот;[женской халат] на голове колпак такой точно, как носят деревенские [и] дворовые бабы. Только голос ему показался несколько толстым. “Ой, баба!” произнес он про себя, всё еще сомневаясь. [про себя, подъезжая ближе] “Ой, нет! Да баба, точно баба!” сказал он, рассмотревши поближе. Фигура, с своей стороны, остановилась тоже, глядя на него. Казалось, гость был для нее в диковинку, потому что она рассмотрела не только его, но и Селифана, и лошадей, начиная от хвоста до морды. По висевшим у ней за поясом ключам и по тому, что она бранила мужика[мужика бранила] довольно поносными словами, Чичиков заключил, что это должна быть ключница.

] Перед этим начато: Что барин] “Послушай, матушка”, сказал он, выходя из брички: “что барин…”.

“Нет дома”, прервала ключница, [сказала ключница] не дожидаясь окончания вопроса, и потом, спустя минуту, прибавила: “А что вам угодно?”.

“Есть дело”.

“Идите в комнату”, сказала ключница и показала ему спину, запачканную мукою, а пониже ее большую прореху в своем капоте.

Герой наш вступил в сени и прежде всего ударился лбом довольно крепко о какой-то острый угол. Это заставило его итти[итти ощупью и] осторожнее и ощупывать всякую вещь. [Далее начато: Таким образом попал] Ноги его чувствовали под собою какие-то мягкие кучи золы ли, песку ли, он этого не мог разобрать, и рад был, как будто бог знает чему, когда, наконец, нашел дверь. Когда он отворил ее, ему показалось, что он вошел в мелочную лавочку. Против него стоял шкаф с графинчиками и другим стеклом, старыми бумагами, чашками, высохшим лимоном до такой степени, что он больше был похож на лесной орех, нежели на лимон. [Далее начато: Возле шкафа стояло бюро, там же, ] В этом же самом шкафе лежала ручка от кресел и молитвенник, всё это было за стеклом и заперто. Возле шкафа стояло бюро, на котором лежало несколько записок узеньких, исписанных очень часто[очень густо] и накрытых каменным прессом с яичком. Около них лежали счеты, которые, казалось, одни только были в употреблении. Сбоку было окно, на котором валялось[лежало] несколько книг в старом[в старом и старинном] кожаном переплете с красным обрезом[с красным переплетом] и календарь в бумажной обвертке, [Далее начато: такого же цвета и узора] похожей на те обои, которыми обклеиваются перегородки в комнатах на станциях, [перегородки в тех комнатах, где живут унтер-офицерские жены, или на станциях] для скрытия жены станционного смотрителя от взоров проезжающих путешественников. Тут же стояла рюмочка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом. Тут же лежал небольшой кусочек сургучика, два пера, [Вместо “два пера”: перья] запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин еще ковырял в зубах своих прежде нашествия на Москву французов. В углу лежала целая куча, но чего, этого Чичиков не мог разобрать. [Вместо “В углу ~ разобрать”: кусочек бумажки, поднятой на полу, и еще что-то, которого трудно даже разобрать. ] На всем этом лежало пыли и паутины такое множество, что руки того, который притрогивался к ним, делались похожими на перчатки. Пауки бегали из угла в угол по всему этому добру и хлопотали так же свободно и непринужденно, как в собственном хозяйстве. Не успел Чичиков окинуть глазами[взглядом] всего этого хламу, как отворилась боковая дверь и вошла та же самая ключница, которую он встретил на дворе. Но здесь герой наш заметил, что это, скорее, был ключник, чем ключница, [нежели ключница] ибо ключница бороды не бреет, а этот, напротив того, брил, и притом, как казалось, довольно редко, потому что подбородок и часть щек были очень похожи на густую сапожную щетку. Чичиков, давши вопросительное выражение лицу своему, ожидал с нетерпением что хочет сказать ему этот ключник. Ключник тоже, с своей стороны, ожидал речи от Чичикова. Наконец, приезжий гость наш, [Далее начато: принужд<ен>] ожидая напрасно, решился, наконец, спросить такими словами:

“Что ж барин? у себя, что ли?”.

“Здесь хозяин”, сказал ключник.

“Где же?” повторил Чичиков.

“Что, батюшка, слепы-то, что ли?”[Вместо “Что, батюшка, ~ что ли”: Я хозяин] сказал ключник: “Эхва! А ведь хозяин-то я!”.

Чичиков поневоле отступил несколько назад и поглядел на него пристально. Ему случалось видеть не мало всяких чуд, молодцов, но этакого он никогда еще не видывал. Лицо его имело в себе мало замечательного. В молодости оно было, может быть, такое же, как обыкновенно бывает у помещиков, живущих в дальних захолустьях Руси, куда раз в год приезжает разносчик, и то не с книгами, а с ситцем. [Далее было: или выразиться другими словами, оно было одно из числа тех лиц, при обработке которых натура, как мы уже имели случай раз заметить, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: буравчиков и прочего] Впрочем, морщины начали уже несколько смягчать его грубое выражение. [смягчать топорное выражение лица] Маленькие глаза глядели[глядели как мыши] из-под поседевших бровей, как мыши, когда, высунувшись до половины из нор, [когда высунувши головки из нор] они осторожно озираются, не сидит ли где [старый] вор кот, и нюхают подозрительно самый воздух. Глаза этого хозяина, которого Чичиков принял было сначала за ключника, открывались и закрывались поминутно, как будто бы их что-то дергало. Всего[Но всего] замечательнее был его костюм. [был на нем костюм] Можно было догадываться, что на нем был халат, но из чего он был состряпан, из какого материала, [из какой материи] это была совершенная загадка. Еще на спине и на боках[Далее начато: можно было] видны были кое-какие приметы бумажной материи, но обшлага, отвороты и передние полы, казалось, были сделаны из юхты: до такой степени они были замаслены и залакированы. [но на обшлагах, отвороте и передних полах была совершенная юхта, до такой степени это было замаслено и залакировано. ] И самый-то халат как-то так странно был устроен, что сзади было не две, а четыре полы, из которых охлопьями висела хлопчатая бумага, сделавшаяся от пыли и времени серою. Правый[а. а рукав; б. и один рукав] рукав был просто заплатан суконным лоскутком для [большей] крепости, а на шее был навязан — чулок ли, или подвязка, или набрюшник, только не галстух. — Одним словом, если бы Чичиков встретил этого молодца где-нибудь возле церкви или на улице, его бы первым движением было засунуть руку в карман с тем, чтобы вынуть[вытянуть] медный грош. Но [между тем] это был помещик, да и какой[да еще какой] помещик! Владетель 800 душ крестьян! Попробовал бы читатель поискать, у кого из помещиков в окружности было столько хлеба, сена и муки? у кого кладовые были больше набиты пенькою, холстом, медом и всеми домашними произведениями? Если бы кто заглянул на его рабочий двор, где под крытыми сараями лежали целые сотни колес, бочек, ведер и проч., которые никогда еще не употреблялись, [“которые никогда ни на что не употреблялись” вписано. ] ему показалось, что он пришел на ярманку, или, по крайней мере, на рынок в большом городе. Этих всех произведений стало бы с излишком на пять таких имений, какое было Плюшкина. [на пять таких экономий, какое у него было] Но человека трудно чем-нибудь накормить. [Вместо “Но человека ~ накормить”: а. Но чрезвычайно трудно совершенно чем-нибудь насытить человека; б. Но человека как ни корми, ему всё хочется больше. ] Не довольствуясь этим, Плюшкин ходил каждый день по улицам своей деревни, тщательно заглядывал под мостики, под перекладины и всё, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, всё это он тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. — “Вон уж рыболов пошел на охоту!”[отправился на охоту!”] говорил мужик, когда завидывал его, идущего на добычу. В самом деле, это был самый деятельный полицмейстер на деревне, и после него решительно уже ничего не оставалось на улицах. [решительно не оставалось уже на улицах ничего. ] Незачем было и месть их. Какой-то офицер Изюмского гусарского полка что ли потерял на дороге шпору, шпора эта отправилась в известную кучу. [Вместо “В самом деле ~кучу”: Проезжал офицер и бросил на дороге шпору, шпора эта отправилась туда же, в ту же кучу] Если баба, как-нибудь зазевавшись, у колодца оставляла ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, если приметивший мужик тут же уличал его, он не спорил и отдавал похищенную вещь. Но когда эта вещь уже попала в кучу, он божился, что она его, куплена им[Далее начато: у таких] тогда-то, у того-то, или досталась от деда. В комнате своей он подымал с полу всё, что ни видел: сургучик, лоскуточек бумажки, перышко и всё это клал или на бюро, или на окошко.

А ведь было время, когда он был только бережливым хозяином! Был женат и семьянин, и сосед заезжал к нему сытно пообедать, слушать и учиться у него хозяйству и мудрой скупости; приветливая и говорливая хозяйка славилась хлебосольством; на встречу выходили две миловидные дочки, обе белокурые, свежие, как розы; вбегал[выбегал] сын, разбитной мальчишка, и целовался со всеми, мало обращая на то внимания, рад ли, или не рад был этому гость. В доме были открыты все окна. Антресоли были заняты квартирою учителя француза, который славно брился и был большой стрелок: почти к каждому обеду приносил уток или тетерек, а иногда и одни воробьиные яйца, из которых заказывал себе яичницу, потому что никто больше в целом доме ее не ел. На антресолях тоже жила его компатриотка, наставница двух девиц, которая, впрочем, несколько странно была устроена: была совершенно ровная с низу до верху, без всякой талии. Таких француженок нет во Франции; по крайней мере, мне не случалось видывать. За обед не садилось меньше десяти человек, и почти столько же подавалось блюд. Сам хозяин являлся к столу[Далее начато: хотя в несколько] в сертуке, хотя несколько поношенном, но опрятном; локти были в порядке: нигде никакой заплаты. Но добрая хозяйка умерла; часть ключей, а с ними и мелких забот[часть ключей и забот] перешла к нему. Плюшкин стал беспокойнее и, как все вдовцы, подозрительнее и скупее. На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться. Да и был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штаб-ротмистром Конно-егерского полка и перевенчалась с ним где-то наскоро, в какой-то деревенской церкве, ибо Александра Степановна знала, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, что будто военные должны быть картежники и мотишки. Папенька послал[Хозяин послал] ей на дорогу проклятие и уже не заботился о ней больше. В доме еще стало пуще. В владельце его стала заметнее обнаруживаться скупость. Сверкнувшая в жестких волосах его седина[В владельце стала заметнее обнаруживаться сверкнувшая в волосах его седина, п<одруга>] — верная ее подруга, помогла ей еще более развиться. Учитель француз был отпущен, потому что сыну пора была на службу. Мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны. Сын, будучи отправлен в губернский город в палату с тем, чтобы там узнать существенную и дельную службу, вместо этого определился в полк и написал к отцу, уже по своем определении, прося у него денег на обмундировку. Очень[Он очень] естественно, что он получил на это шиш. Наконец, последняя[Наконец и последняя] дочь, остававшаяся с ним в доме, умерла. Старик остался совершенно один, сторожем, хранителем и владетелем своих богатств. Одинокая жизнь дала[представила] сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и, чем больше пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие чувства, [страсти человеческие] которые и без того не были а нем очень крупны, мелели ежеминутно, и каждый день[каждую минуту] что-нибудь да утрачивалось в этой[Далее пропуск для одного слова. Вероятно, Гоголь не нашел удовлетворявшего его определения. В следующей рукописи (РЛ) оно имеется: в этой изношенной развалине] Случись же, что под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, к нему дошел слух, что сын его проигрался в карты. Он послал ему от души свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался, существует ли он на свете, или нет. [Далее было: Да и [сам] в самом деле о нем уже никогда никаких слухов не было. ] С каждым годом притворялись окна[С каждым годом закрывалось более и более окон] в его доме, наконец, осталось только двое, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою. С каждым годом уходили из вида его более и более главные части[мелкие части] хозяйства, и мелкий взгляд обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; [и] неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него оптом хозяйственные произведения. Покупщики торговались [с ним], торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек. Сено и хлеб гнили, на скирдах и копнах можно было смело разводить капусту, потому что это был чистый навоз. [Далее начато: К холсту, пеньке, коврам и прочему, которыми были] Мука в подвалах обратилась в камень и ее нужно было рубить; к пеньке, холсту, коврам, сукнам, которыми нагружены были его кладовые, страшно было притронуться: они обращались в пыль. Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкафе графинчик с остатком прошлогодней настойки, которую он наметил небольшим значком, чтобы тотчас можно было узнать, если бы кто вздумал воровским образом выпить; или баночка с каким<-то> декоктом, который он иногда пил. В хозяйстве доход собирался по-прежнему. Столько же оброку должен был принесть мужик, такое же количество ниток должна была напрясть баба, столько же полотна наткать ткачиха. Всё это помещалось прежним порядком в его кладовые и по-прежнему всё это гибло. Всё равно, как бы[а. Всё бы равно; б. Всё равно бы как] кто вздумал сыпать деньги в дырявый кошелек или натопить камином комнату. Но старый скряга скорее бы согласился отправиться в петлю, нежели дать что-нибудь из этого своим крестьянам или даже продать за меньшую цену. Александра Степановна как-то приезжала раза два с маленьким сынком, пытаясь, нельзя ли чего-нибудь получить, потому что хотя с штаб-ротмистром можно очень весело прожить первые две недели после брака, но потом уже не так[не так уже] весело, особливо, если у штаб-ротмистра только и всего, что казенное жалованье, хотя где-то в водевиле и говорится, что русской муж, при том военный, есть клад или что-то другое ([право] уж не помню, что такое) для жены. Плюшкин, однако ж, ее[дочь] простил и даже дал маленькому внучку поиграть какую-то пуговицу, лежавшую на столе, но дочери ничего не дал. [но дочери однако ж не дал ничего] В другой раз Александра Степановна приехала уже с двумя малютками и привезла ему кулич к чаю и новый халат, потому что у батюшки был такой халат, на который глядеть было не только совестно, но даже стыдно. Плюшкин приласкал обеих внучков и, посадивши их к себе, одного на одно колено, а другого на другое, покачал их таким образом, как будто бы они ехали на лошадях. Кулич и халат взял, но дочери решительно ничего не дал. С тем и уехала Александра Степановна.

Итак, вот какого рода помещик стоял перед Чичиковым. Должно, однако ж, сказать, что такие кащеи попадаются на Руси довольно редко, и они бывают[а. и они быв<ают>; б. и существование их; в. они представляют] тем разительнее, что возле них же в соседстве живет как-нибудь гусар-гуляка, который задает в своей деревне каждую неделю балы с музыкою или заводит домашний театр из крепостных актеров и танцовщиц.

Чичиков еще раз остановился, не зная, каким образом лучше приступить и какого рода разговор начать. [Далее начато: с этим] — “Я приехал”, сказал он, минуту подумавши, “с тем, чтобы иметь честь с вами познакомиться лично. Наслышавшись об вашей…” Тут он остановился, не зная, о чем бы лучше сказать наслышался. Он хотел было сказать о вашей добродетели, но чувствовал, что это уже слишком, да и вряд ли было кстати, и потому решился вместо слова: добродетели употребить: экономию. “Наслышавшись об вашей экономии”, продолжал он, “я приехал засвидетельствовать вам мое почтение лично”.

На это Плюшкин пробормотал что-то сквозь губы, потому что зубов у него не было. Неизвестно, что пробормотал он: но должно думать, что смысл этих несвязных слов был следующий: “Чорт бы побрал тебя с твоим почтением!” Но так как гостеприимство у нас в такой сильной степени, что даже и скряга не в состоянии преступить его законов, то он прибавил тут же гораздо внятнее: “Прошу покорнейше садиться!”.

“Я давненько не вижу гостей”, продолжал он; “да, признаться сказать, в них мало[Далее начато: то<лку?>] вижу проку. Уж такой неприличный обычай: ездят друг к другу, а в хозяйстве-то упущения, да, упущения… да, и лошадей-то их корми сеном!.. Я давно уж пообедал, [Далее было: сегодня] а кухня-то у меня такая, что, как начнешь топить, того и гляди пожару[гляди, что пожару] наделаешь”.

“Да”, подумал про себя Чичиков, “хорошо, что я приехал пообедавши”.[пообедавши приехал].

“И такой скверный анекдот: что сена хоть бы клок в целом хозяйстве!” продолжал Плюшкин. “Да и в самом деле, как прибережешь его? Землишка-то маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак. Того смотри, что на старости лет придется взвалить суму на плечи, да и пошел по миру”.

“Мне, однако ж, сказывали”, произнес Чичиков, “что у вас 800 душ”.

“А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал. Он, пересмешник, хотел пошутить над вами! Вот бают 800 душ, а поди-тка, сосчитай — и пятисот не найдешь. В последние три года[Далее было: у меня шибко пример народ] проклятая-то горячка переморила у меня большой куш мужиков”.

“Что вы говорите!” вскрикнул Чичиков, едва могший скрыть свою радость: “и <не> на шутку[Далее начато: таки порядочное] у вас умерло[Далее начато: а. большое число; б. мн<ого>] довольно народу?”.

“Да, снесли многих”.

“А позвольте узнать, сколько числом?”.

“Душ восемьдесят!”.

“Нет?”.

“Не стану лгать, батюшка”.

“Позвольте еще спросить. Ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?”.

“Это бы еще и слава богу!” сказал Плюшкин: “да лих-то, что с того-то времени до 120 наберется”.

“Вправду?”.

“Стар я, батюшка, чтобы лгать. Седьмой десяток живу”.

“Какое, однако ж, беспримерное несчастие!” сказал Чичиков: “Я всем сердцем о вас соболезную”.[В рукописи: о вас соболезнование].

“Да. [Далее было: однако ж] Но ведь соболезнования-то в карман не положишь. Возле меня тоже с недавних пор живет какой-то капитан, чорт его знает, откуда он взялся. Называется родственником, [Называет себя моим родственником] а всё родство — на десятом киселе вода. Говорит: “дядюшка, дядюшка”[Далее было: Право] и в руку целует. А как начнет соболезновать — вой такой подымет, что береги уши. И сам с лица такой красный, я думаю, что пеннику-то придерживается. Служил в офицерах; верно, продулся в картишки или театральная комедиантка выманила денежки”.

“Мое соболезнование вовсе не такого рода”, сказал Чичиков. “Я до такой степени сокрушен душою, видя такого почтенного человека, редкого, можно сказать, гражданина, в такой большой нужде, что готов лучше сам пострадать. Переведите на мое имя всех тех крестьян, которые у вас умерли: я буду за них платить все подати”.

Плюшкин вытаращил глаза на Чичикова и не знал, как истолковать себе такое великодушие. “Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе?” сказал он, наконец.

“Нет”, отвечал Чичиков: “я служил по штатской”.

“По штатской…” повторил Плюшкин. “Да ведь как же… ведь это вам-то самим в убыток”.

“Для удовольствия вашего я готов потерпеть”, отвечал Чичиков.

“Ах, батюшки! ах, благодетель ты мой!” вскрикнул Плюшкин, не замечая от радости, что из носа у него в виде кофия потек табак и что полы его халата раскрывшись показали исподнюю одежду, не весьма приличную для рассматривания даже в новом и[Далее начато: прочно<м>] крепком виде, а тем более в таком, в каком она находилась у Плюшкина. “Вот утешили старика! Ах, боже ты мой! Ведь это вы мне такое доставили одолжение… Вечно буду вашим богомольцем, батюшка…”.

Тут он остановился. Радость, которая на время осенила было его деревянное лицо, исчезла; оно приняло опять заботливое выражение. Он даже утер платком табак и закрыл обеими полами своего халата неприличный спектакль.

“Всё это, однако ж, батюшка”, начал он таким образом, “требует-то издержек. Нужно совершить купчую. Приказные такие бессовестные… прежде бывало, дашь полтину меди или мешок муки, а теперь пошлешь на целую подводу круп и овса, да еще и синей бумажкой не отделаешься. Такое сребролюбие! Я не знаю, батюшка, как священники-то наши не обращают на это никакого внимания. Сказал бы проповедь в церкви — может бы покаялись. Ведь что ни говори, а против слова-то божия не устоишь”.

“Чтобы доказать вам мое почтение, я беру[я плачу, всё] на себя все издержки по купчей”, сказал Чичиков.

Услышавши это, Плюшкин заключил, что гость его решительно глуп, что он только прикидывается, будто служил по штатской службе, но, верно, был в офицерах, задавал пирушки и волочился за комедиантками. При всем том он не мог скрыть своей радости. “Бог вас, батюшка, утешит за это[Далее было: сказал он[и детушкам вашим пошлет всякое добро”, говорил он, не заботясь о том, что у Чичикова их не было: “да чтобы под старость-то вашу были вам в потеху. Ей, Прошка! Прошка!”[Ей, Павлушка! Павлу<шка!>] закричал <он> и, подошедши к окну, постучал в стекло пальцами. Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах в сени, долго возился там и стучал сапогами. Наконец дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет 13-ти, в таких больших сапогах, что ступая чуть не вынул из них ноги своей. Отчего у Прошки были такие большие сапоги, читатель узнает это сию минуту. У Плюшкина для всей дворни, сколько ни было ее в доме, были одни только сапоги, которые должны были всегда находиться в сенях.

Всякой призываемый в барские покои обыкновенно отплясывал чрез весь двор босиком; но, входя в сени, надевал сапоги и таким уже образом являлся в комнату. Выходя из комнаты, он оставлял сапоги опять в сенях и отправлялся вновь на собственной подошве. Весьма любопытно было на это глядеть из окна, особенно во время мороза, когда вся дворня делала такие высокие скачки, какие вряд ли когда-нибудь удавалось выделывать самому бойкому балетному танцовщику.

“Вот посмотрите, батюшка, какая рожа!” сказал Плюшкин Чичикову, указывая пальцем на лицо Прошки. “Глуп ведь как дерево, а попробуй что-нибудь положить — мигом украдет. [духом украдет] Ну, чего ты пришел, дурак? скажи, чего?” — Здесь Плюшкин сделал паузу, на которую Прошка отвечал тоже молчанием. После этого Плюшкин прибавил: “Поставь самовар, слышь! да вот, возьми ключ да отдай Мавре, чтобы пошла в кладовую… Там на полке есть сухарь от кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подала его к чаю… Постой, куда же ты? Дурачина!.. Эхва, дурачина!.. Э, какой же ты дурачина!.. чего улепетываешь? Бес у тебя в ногах, что ли, чешется? Ты выслушай прежде; сухарь-то, я чай, сверху[-то] немного попортился, так пусть соскоблит его ножом, да не бросает крох, о снесет их в курятник. Да, смотри, не входи-то в кладовую; не то я тебя вспрысну, да и больно вспрысну березовым-то веником, знаешь! чтобы для вкуса-то, чтобы получший-то аппетит был. Вот ты теперь слишком скор[-то] на ноги, так чтобы прыть-то укоротить, чтобы не бегал так шибко. Вот попробуй-ка пойти в кладовую, а я тем временем буду из окна-то глядеть”.

“Им никак нельзя доверять”, продолжал Плюшкин, обратившись к Чичикову, после того как Прошка[Далее было: отправился отдавать приказания] убрался из комнаты вместе с своими сапогами. Засим [однако ж] он начал и на Чичикова посматривать подозрительно. Черты такого необыкновенного великодушия ему стали казаться очень сомнительными, [Вместо “Черты ~ сомнительными”: Ему взбрело на ум, что дело-то в самом деле [слишком] не очень [чистое] ясное! С какой стати этот гость] и он подумал про себя таким образом: “Может быть, он, однако ж, только хвастун, как бывают все эти мотишки: наврет, наврет, чтобы только что-нибудь поговорить, а потом и уедет!” И потому из предосторожности и вместе желая несколько испытать его, он обратился к нему с сими словами: “Хорошо, батюшка, если бы нам купчую-то совершить поскорее. Ведь в человеке-то не уверен; бог располагает: сегодня жив, а завтра бог весть”.

“О, конечно, гораздо лучше поскорее; если вам угодно, я готов сегодня же”.

Такая готовность[Далее начато: со стороны Плюшки<на>] несколько успокоила Плюшкина. “Здесь у меня где-то была”, говорил он, приближаясь к шкапу с ключами, “настоечка из самой лучшей французской водки, если только кто не выпил: у меня народ такие воры. Вот она”.

Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. Старый скряга[Старый кащей] подошел с этим графинчиком к окну и взял известную уже, полагаю, [известную, я думаю, уже] читателю рюмку, накрытую пакетом письма. Долго выбирал он, куды бы слить[Долго [Плюшкин] выбирал Плюшкин место, куды бы вылить] бывшую в ней жидкость. В какую[В которую] фляжку ни заглядывал он, везде[Далее начато: лежала какая] была на дне какая-нибудь дрянь, которую жаль было[которую он жалел] выбросить за окно. Наконец он подошел к бывшей в угле куче и вытащил оттуда какой<-то> черепок горшка. При этом действии пошел такой запах от старых сапогов и еще чего-то, которого покой Плюшкин нарушил, что Чичиков чихнул. Вытерши черепок, Плюшкин слил туда бывшую в рюмке жидкость. “Это очень хорошая настойка”, говорил он: “проклятые мухи только, никак не отдирается. Видно, того… нужно всполоснуть. У меня был еще где-то кусок московской копченой колбасы…” Но Чичиков, догадываясь, какого рода была эта московская колбаса, поспешил [однако ж] заблаговременно отказаться, чем Плюшкин, как казалось, не оскорбился. “А водочки, батюшка, по крайней мере, водочки-то выпейте. Ведь это хорошая, право, еще покойница делала. [покойница было делала] Мошенница моя ключница совсем было ее забросила и даже не закупорила, каналья. Козявки и всякая дрянь нападала было, [было нападала[но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая. Я вам налью рюмочку”.

“Нет, покорнейше благодарю! Пожалуста, не беспокойтесь”, говорил Чичиков: “Я пил и ел сегодня[Далее начато: очень довольно”.].

“Пили[Вместо “Пили”: Не хотите. Пили] уж и ели!” сказал Плюшкин. “Да, конечно, хорошего общества человека хоть где, батюшка, можно узнать: [человека сейчас можно узнать] хороший человек и не ест, а сыт бывает. А как этакой-то… воришка… так ты его сколько ни корми, а он всё будет голоден. Вот хоть в пример-то взять и капитана, который называет себя моим родственником, а я ему совсем не родственник. “Дайте-ка, дядюшка”, говорит, “чего-нибудь поесть”. И такой прожорливый: я чай, ему-то у себя совсем нечего есть; в картишки, верно, всё спустил. [я думаю, в картишки всё спустил. ] Да, батюшка, вот какова-то у меня плоха память, ведь вам[-то], я знаю, нужен маленький реестрик этих-то тунеядцев, которые у меня умерли”.

“Да, не дурно”, сказал Чичиков.

“Как же, я их всех записывал. У меня[Вместо “У меня”: Они у меня] здесь и записочка…”.

Тут он подошел к бюру и показал ту же самую прореху в своем халате пониже спины, которую Чичиков мог рассматривать, сколько душе хотелось. Плюшкин рылся в своих записочках очень долго и, наконец, еще более поворотился к нему спиною, [к нему вписано; до того было написано к Чичикову и это осталось незачернутым] как бы желая скрыть, чем был занят. [как бы желая от него скрыть то, чем был он в это время занят. ] Чичиков, поднявшись на цыпочки, посмотрел ему через плечо и увидел, что он приписывал свежими чернилами еще несколько имен, которые, вероятно, были им прежде позабыты. “Подавай их сюда!” подумал про себя герой наш.

“Вот записочка”, сказал Плюшкин, подавая маленькой лоскуточек бумажки, на котором были им уписаны имена 125 ревижских душ так тесно, [так густо] что едва можно было читать.

“Позвольте, батюшка”, сказал Плюшкин: “Ведь вот еще одно обстоятельство, очень, как говорится, щекотливое: ведь я думаю, что купчую-то нужно заявить в городе”.

“Да, вам нужно будет приехать[приехать в город] на несколь<ко> часов”, сказал Чичиков.

“В том-то и беда. Я, признаться сказать, уж давно не выезжал из дома. В городе-то квартиры так дороги. Да и дом-то как оставить. Хорошо, у вас люди хорошие: а ведь у меня[а ведь у меня-то, батюшка, ] то вор, то мошенник. В день так обберут, что и кафтан[-то] не на чем будет повесить.

“В таком случае, если не хотите сами ехать, кому-нибудь поручите. Дайте мне доверенность, или не имеете ли кого-нибудь из знакомых в городе?”.

“Ах, батюшки![Ахти, батюшки] как не иметь, имею. Ведь знаком сам председатель. Езжал даже в старые годы ко мне. Как не знать! однокорытниками были, вместе по заборам лазили. Как не знакомый. Уж такой знакомый![Уж так знаком] Так не лучше ли будет, как я к нему напишу письмо?”.

“И прекрасно”, сказал Чичиков.

“Как же хорошо, что вы мне напомнили-то!” сказал Плюшкин. “Как же!.. в школе были приятели”. И на этом деревянном лице выразилось[Вместо “выразилось” было начато: что-то] не чувство, а какое-то бледное отражение[а какая-то бледная тень] чувства: явление, подобное появлению на поверхности вод утопающего человека, который вынырнул и мелькнул спиною еще один раз, чтобы погрузиться уже навеки.

“У меня где-то была”, говорил Плюшкин, [говорил он] приближаясь к бюру и перерывая бумаги: “у меня где-то была четвертка чистой бумаги; люди у меня такие негодные… такие негодные… Да здесь ее нет”. — Он вытащил несколько листов чистой бумаги и начал перелистывать и перещупывать каждый лист, желая знать, не запала ли туда каким-нибудь <образом?> четвертка. Несколько раз уже хотел он отодрать новый поллист, но никак не мог на это решиться. Наконец начал он кричать громким голосом: “Мавра, Мавра!” На этот зов явилась женщина средних лет с тарелкою в руках, на которой лежал сухарь, о котором читатель уже знает. И между повелителем и его рабою произошел следующий разговор:

“Куда ты дела, разбойница, четвертку бумаги?”.

“Ей богу, барин, не видывала, опричь небольшого лоскутка, которым изволили прикрыть рюмку”.

“Украла, украла. Вот я по глазам-то твоим <вижу?>, что ты ее подтибрила”.

“Да на что ж бы я подтибрила? Ведь мне проку с ней никакого: я грамоте не знаю”.

“Врешь ты, я тебя знаю. Ты снесла своему пономаренку. Он читает псалтырь и маракает, так ты, верно, ему-то и снесла”.

“Да пономаренок, если захочет, достанет себе бумаги. Не видал он вашего лоскутка. У него ее побольше вашего”.

“Вот погоди-[то], как придет-то страшный суд, [уж], бог [-то] за всё тебя вспрыснет; да, воровка, больно [тебя] вспрыснет, да в огонь-то тебя засадят! Вот как припекут-то тебя черти, так ты покаешься, железными-то рогатками тебя припекут”.

“А что ж, коли я неповинна в этом? Уж скорее в другой какой бабьей слабости, [Далее начато: или] а воровством меня еще никто не попрекал”.

“А вот черти-то тебя и припекут. Скажут: “А вот тебе, мошенница, за то, что барина-то обманывала”, да горячими-то клещами тебя и припекут”.

“А я скажу: не за что, ей богу, не за что — не крала я четвертки”.

“А сургуч-то из пакета зачем выдрала?”.

“Да печатку, вы изволили сами своими же руками выдрать ее при мне и положили в ящичек-то, что в бюре”.

Плюшкин выдвинул ящик, и Чичиков увидел множество лежавших там налепленных сургучом оттисков, которые он тщательно выдирал из каждого попадавшего ему в руки письменного конверта и складывал в особенную кучку.

“Да вот она лежит[-то] сверху” сказала Мавра: “Всегда[-то] напраслиной попрекаете”.

“Ну вот уж и занозилась…[Ну, вот уж и того…] экая зубастая! Ей одно только слово скажи, — а она уж и десять. Поди-ка принеси[-ка] огоньку запечатать письмо! да постой, ты, я знаю, дура, схватишь тотчас сальную свечу; сало ведь дело слабое и топкое, [дело-то мягкое, топкое] сгорит, да больше и ничего нет, только что убыток; а ты принеси мне лучину”.

Мавра ушла. Плюшкин решился, наконец, отодрать поллиста бумаги. Когда поллист был отодран, он долго его еще рассматривал, поднося к окошку. Затем вытащил оловянную чернильницу с какою<-то> заплесневелою жидкостью и множеством мух, обратившихся на дне чернильницы в совершенный “пломбудинг”.[Далее начато: Весьма тру<дно?>] Сжавши губы накрепко, он начал писать. Ему, однако ж, было весьма трудно управиться с своею рукою, которая дрожала и ходила по бумаге, как ртуть. Он должен был ее беспрестанно придерживать, как доброго жеребца, закусивши [свою] губу губою же вместо зубов. Усмиривши немного прыть ее, он пошел писать шрифтом, более похожим на музыкальные ноты, нежели на буквы.

“Может быть, вы”, сказал Плюшкин, когда довел, наконец, дело до конца: “знаете какого-нибудь своего приятеля, которому бы понадобились беглые души? У меня еще с восемьсотого года числятся в бегах. Правда, что когда зять делал выправку, оказалась большая часть умершею, а о других-то и слуха не было, но ведь он человек военный, мастер только рассказывать да притопывать шпорой, а если бы похлопотать по судам… Я, по бедности своей, не имею оказии, а на охотника так это и очень было бы заманчиво”.

“Так у вас и беглые…” сказал Чичиков с участием и подвигая свой стул ближе к Плюшкину: “А сколько будет числом[А сколько числом будет] таковых крестьян?”.

“Тоже десятков до семи[Тоже душ до семи десятков] наберется”.

“Нет?”.

“Ей богу. У меня что год, то бегут несколько семей. Народ-то, знаете, негодный, да [и] к тому ж от праздности привычку-то завел такую, [Далее было: что мерзкую] чтобы только трескать[только есть] да трескать. А у меня-то есть, конечно, нечего: я и сам[-то] человек бедный… да, так вот он теперь гуляет по свету. Я бы за них и недорого взял: если бы кто дал за всех триста рублей, я бы с удовольствием ему уступил. А для доброго человека был бы и очень наживной-то кусочек. Отыщись [хоть] только десять душ, так вот уж у него в кармане почти[в кармане чуть] не пять тысяч. Потому что ведь теперь если покупать ревижскую душу, никак не заплотишь[никак не дашь] менее пятка или четырех сотней. Так посоветуйте-то вашему приятелю, а?”.

“Этим мы воспользуемся и сами”, подумал про себя Чичиков, и потом сказал громко. “Я должен вам сказать, [Вместо “Этим ~ сказать”: “Я должен вам сказать”, произнес Чичиков] что это будет совершенно напрасный труд, [Далее было начато: Вряд ли где] потому что вряд ли где найдется такой человек, который бы решился взять даже даром ваши души, ибо одни издержки уже стоят более, нежели сами души. Но если бы[Далее начато: они д] эти крестьяне, о которых вы изволили упомянуть, все находились [бы] в живых, и если бы даже отыскивание их не было сопряжено[было не сопряжено] ни с какими затруднениями, то и тогда никто бы[и тогда бы никто] их у вас не купил, ибо известно, что такое беглый человек: какой прок с него! только разве что пьяница. Его поймают с великими издержками, а он на другой день опять дернет в поле. Если бы я был сколько-нибудь богат, я бы их купил, и то[Далее начато: для] с тем только, чтобы доказать вам мое почтение. Но, что ж, если я и могу что-нибудь дать, то это такая безделица, что не стоит и говорить”.[что нечего и говорить”.].

“А сколько бы вы дали за них?” спросил Плюшкин, устремив на него пристально свои тускло-желтоватые глаза.

“Ну мне, признаюсь, совестно и говорить: это такая малость… впрочем, чем богат, тем и рад, говорит пословица. Я бы дал по тридцати копеек на душу”.

“А как вы покупаете — на чистые?” спросил Плюшкин.

“Да, сейчас деньги”.

“Только, батюшка, ради нищеты-то моей, уж дали-бы хоть по тридцати пяти на душу, право, ведь это вам-то небольшой счет составит”.

“Поверьте, почтеннейший, что если бы я был богат, я бы вам не только по пятисот на душу, по семи сот готов… что я говорю: по семи сот? по тысяче, не колеблясь ни мало, заплатил бы. [заплатил бы вам] Вы бы сказали мне: я меньше[мне, что я меньше] не могу взять за душу, как по пятисот, а я бы сказал: [Далее начато: хотя] нет, извольте тысячу, хотя эти души и не стоят;[Далее было: по пяти сот] но для того, чтобы вам доказать мое расположение, я готов; готов потерпеть, но доставить вам удовольствие, и тут же, [Далее начато: готов] не сходя с места, вынул бы из кармана деньги и дал бы вам по тысяче и еще даже[и всё даже] бумажками. Но что ж делать, не могу, не имею достатков”.

“Ну, батюшка, хоть по две копеечки-то прибавьте. Ведь это вам всего на всего, может быть, придется рубль с пятиалтынным”.

“По две копеечки, извольте, готов”, сказал Чичиков. “Сколько их у вас? Вы сказали, кажется, семьдесят?”.

“Нет, батюшка, семьдесят пять”, сказал Плюшкин.

“Да, или семьдесят пять. Тридцать два раза 75 это будет… это будет 22 рубли. Да, так и выходит: я вам дам[Вместо “Да, так ~ дам”: Я вам как раз так и дам] пятнадцать рублей бумажками, а семь серебром”.

Плюшкин взял счеты и поверил сначала один раз, а потом и другой, а после того[а после этого] еще долго поверял губами. “Так, батюшка, так. Только дайте уж бумажек на все двадцать, с меня-то все требуют бумажками”.

“Извольте, извольте”, говорил Чичиков: “Вам я всегда готов служить всем, чем могу”.[Далее начато: Вот] Он вынул из кармана бумажник и дал Плюшкину две красные ассигнации и полтинник, которые <Плюшкин> взял в обе горсти[Вместо “которые ~ горсти”: который взял обеими руками] и нес их так же[а. нес их так же; б. нес их держа; в. Как в тексте] осторожно, как человек благочестивый несет просвиру. Подошедши к бюру, он переглядел их еще раз и уложил тоже с чрезвычайною осторожностью[уложил тоже с такою предосторожностью, как укладывают слишком спелый персик] в один из ящиков его бюра, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, [а. до тех пор покамест; б. до самого погребения; в. до тех пор, покамест отец к неописанной радости наследников] два священника той деревни, [два деревенские священника] не погребут его самого, [не погребут самого хозяина] к неописанной радости зятя[его зятя] и дочери, а может быть, отчасти и [того] капитана, который приписывался к нему в родственники. Спрятавши деньги, Плюшкин сел в кресло и уже, казалось, больше не мог найти[больше не находил] материи, о чем говорить.

“А что, вы собираетесь ехать?” сказал он, заметив небольшое движение, которое сделал Чичиков для <того> только, чтобы достать из кармана платок и высморкаться.

Этот вопрос напомнил Чичикову, что, в самом деле, ему незачем было долее оставаться. “Да, мне [уже] пора”, произнес он, взявшись за шляпу.

“А чайку-то?”.

“Покорнейше благодарю. Пусть когда-нибудь в другой раз”.

“Как же! А я приказал-то наставить самовар. Я, признаться сказать, сам[-то] не пью чаю. Напиток[-то, знаете, ] дорогой, а цена на сахар поднялась немилосердная. [Вместо “Напиток ~ немилосердная”: Куда мне употреблять такой дорогой напиток! и цена-то на сахар поднялась такая немилосердная. ] Эй, Прошка! не нужно самовара! сухарь отнеси Мавре, слышь, пусть опять его положит на то же место. Или нет, подай его сюда: я ужо отнесу сам. Прощайте, батюшка. Да благословит вас бог, а письмо-то к председателю вы отдайте, да пусть прочтет, он мои старый знакомый. Ведь мы с ним однокорытники были, по заборам лазили… Прощайте, батюшка! Век не забуду вашей услуги: порадовали старика”.

Он проводил Чичикова на крыльцо и проводил глазами его экипаж за ворота. После чего велел ворота тот же час запереть. Потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех углах, хлопая[углах и били] деревянными лопатками в пустой боченок, вместо чугунной доски, [вместо чугунной доски в пустой боченок] после того заглянул в кухню, где под видом того, чтобы попробовать, хорошо ли едят его люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего[всех до одного[за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату. Здесь, оставшись один, он даже подумал о том, как бы [вознаградить] и чем бы возблагодарить гостя за такое, в самом деле, беспримерное великодушие. “Я ему подарю”, подумал он про себя, “карманные часы. Они ведь хорошие, серебряные [часы], а не какие-нибудь томбаковые или бронзовые. Правда, [они] немножко[-то] попорчены и без стекла, но он ужо их себе поправит. Он человек еще молодой, так ему нужны карманные часы, чтобы понравиться своей невесте. Или нет”, прибавил он после некоторого размышления, “лучше я оставлю их ему после моей смерти, в духовной-то, чтобы вспоминал обо мне”.

Но герой наш и без часов был[а. был; б. возвращался] в самом веселом расположении. Покупка ему казалась так выгодною, что он чуть не смеялся, хотя перед ним были только поля да дорога, в которых, как известно, ничего нет смешного. [Покупка ему казалась очень выгодною, и он ехал глядя на весь мир весьма довольными глазами] Даже [самое] неприятное свидание с Ноздревым и отчасти жидовский поступок Собакевича вышли у него из памяти. Он всю почти дорогу свистал и наигрывал губами совершенно так, как будто бы играл на трубе. Наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал и, наконец, сказал сам в себе, покрутивши слегка головою: “Ишь ты, как барин поет!” Были уже густые сумерки, когда они подъехали к городу. Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет. Усы у стоявшего на часах солдата казались на лбу гораздо выше глаз, а носа как будто вовсе не было. Гром и прыжки дали Чичикову заметить, что он взъехал на мостовую. Фонари еще не зажигались, только кое-где начинались освещаться окна домов, а в переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим временем во всех [значительных] городах, [особенно] где много[где больше] солдат, извозчиков, работников и особенного рода существ в виде дам в красных платках и башмаках без чулков, которые как летучие мыши шныряют по перекресткам. Чичикову было не до того, чтобы рассматривать эти группы. Он даже не замечал по временам попадавшихся тонких чиновников с тросточками, которые, вероятно, сделавши прогулку за городом, возвращались домой к своим хозяйкам, у которых имели квартиру со столом. Изредка только доходили до слуха какие-то, как казалось, женские восклицания: “Врешь, пьяница, я никогда не позволила ему такого грубиянства”, или: “Ты не дерись, невежа, а ступай в часть, там я тебе докажу”. — Впрочем, такие слова можно слышать и в столицах, [особливо] когда доведет случай проходить мимо мест, [мимо таких мест] в соседстве которых есть близко кабак.

Наконец, бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и трактирный слуга, [со свечой] тот самый, которого читатель видел в первой главе, вышел навстречу со свечой в руке и начал изъявлять свою радость частыми поклонами.

“Долго изволили погулять”, сказал он, подсаживая его одною рукою под руку на лестницу, а другою освещая дорогу.

“Да”, сказал Чичиков, когда взошел на лестницу. “Ну, а ты здоров?”.

“Слава богу-с”, отвечал половой, поклонившись за это шесть раз. [отвечал половой, отсчитавши за это чуть не пятнадцать поклонов разом. ].

“Ну, всё ли у вас благополучно?”.

“Всё, слава богу. Вчера приехали два приезжие. Один поручик [из Ярославля] занял шестнадцатый номер…”.

“Хорошо”.

“Неизвестно какой-то из Рязани. Лошади гнедые и на кучере бобровая шапка”.

“Хорошо, хорошо, веди себя и впредь хорошо”, сказал Чичиков, вошедши в свой номер и кинувшись в кресла, которые так были устроены, что давали себя чувствовать решительно всем частям тела. Но герой наш так устал после своей поездки и такую чувствовал наклонность к дремоте, что если бы даже кто-нибудь подложил под него [несколько] железных гвоздей, он бы и тогда не решился встать с кресел. [Далее начато: Он пот<ребовал>] Потребовавши себе самый легкой ужин, состоявший только из солонины и поросенка, он тот же час разделся и заснул таким же крепким сном, как спят все те[Далее начато: счас<тливые>] господа, которые не имеют ни гемороид, ни блох, ни [даже] слишком больших умственных способностей.

ГЛАВА VIII.

Каким образом, известно одному богу, но только все до последнего в городе узнали, что Чичиков накупил кучу имений. В городе М., как и вообще в наших городах, не было ни клубов, ни кафе. Эту должность занимали или присутственные места, куда председатель иногда приказывал принести закуску из селедки, икры и бутылки вина и где, между прочим, было страшное множество блох; или почта, куда наведывались за деньгами и посылками, а чаще потому, что почтмейстер был словоохотлив и умел с таким искусством распространиться даже о том, как лечил себя от жабы сушеной фигой, что нельзя было его наслушаться; или, наконец, в воскресные дни соборная церковь, где богомольные супруги городских сановников любили подымать между собою страшный говор, приводивший в совершенное отчаяние дьячка, который, будучи человек чахоточный, к величайшему горю, осужден был[Вместо “который будучи со осужден был”: ибо дьячок был человек чахоточный и, к величайшему горю, должен б<ыл>] видеть ничтожность своих легких заглушить шопот их высокоблагородий. Предмет всех этих разговоров были сделанные героем нашим закупки. “Вот славное дело иметь денежки. Что захотел, то и есть”, говорили такие, которые не были горазды сказать ничего другого. Другие говорили, что предприятие неверное, что покупать крестьян на вывод есть рыск, одно уже переселение влечет неминуемые издержки, ибо много значит перемена места, климата, привычек, что здоровье крестьян должно неминуемо подвергнуться опасности, ибо в губерниях южных водятся такие ужасные лихорадки, которые делаются совершенно неизлечимыми. На это председатель заметил, что русскому человеку подобное обстоятельство решительно ничего не значит, что, пошли его хоть в Камчатку, да дай только теплые рукавицы, он раза два-три ими похлопает, потом топор в руки и начнет ладить избу так, как бы и здесь. Другие [же] возразили и на это, и весьма дельно, сопровождая свое возражение желанием ухватить за пуговицу фрака или за петлю, что и доныне еще делается в некоторых губерниях? “Мужик-то, Иван Гаврилович! Мужик-то больно не надежен”, говорили они. “Ведь за каждым из них водится какое-нибудь художество: то вор, то праздношатайка”. — “Но, позвольте вам доложить”, прибавлял другой: “губернии-то южные ведь будут получше северных. Ведь зерно-то сам десят, а мужику и трудиться нечего”. Наконец, четвертые говорили просто:

“Эк, Павел Иванович-то наш каков! Куш-то, куш какой сторговал!” Одно только было то, насчет чего говорили все согласно: т. е. что[это что] Чичиков был ничуть не меньше, как миллионщик. Уважение к нашему другу возросло до нельзя. Встречаясь с ним, иначе и не говорили, как только: “Батюшка Павел Иванович, сколько лет, сколько зим мы с вами не видались”, позабыв, [Вместо “позабыв”: несмотря на то] что накануне просидели до петухов за вистом. На улице, в которой он жил, начали беспрестанно попадаться квартальные благородной наружности и каждый день заставляли подметать под его окнами[под их окнами] пыль, так что герой наш даже кашлял от их услуг. Он такую приобрел с этих пор народность, что иначе и не называли его, как Павлом Ивановичем, как будто фамилии у него вовсе не было. И часто жандарм при разъезде, [Жандарм проезжая] провозгласивши…[Конец страницы. Дальше обрыв текста. ].

Своим подбородком, который был совершенно круглый. Он говорил часто своим приятелям и знакомым: “Вот посмотрите, какой у меня подбородок, совсем круглый, как будто яблоко”.[яблоки] Скоро после бритья он имел также обыкновение гладить себя рукою по щеке, любуясь ее гладкостью и мягкостью. Мысль о том, что он сделал эти победы своею красотою, ему была не неприятна, [ему была приятна, несмотря на всю [его] скуку этих преследований] хотя он и находился в чрезвычайном беспокойстве от [всех этих] преследований, и потому очень естественно, что он, наконец, обратился совершенно[что помышления его наконец обратились совершенно] к туалету — как бы показаться более интересным на вечеринке. — Много поэтов, широких кистью, глубоких и великих, занимались описанием убранства и костюма своих героев. В старину Гомер, позже Сервантес, Вальтер-Скотт и Пушкин любили живописать туалеты. Очень знаю, что читателю хотелось бы страшно видеть, как Чичиков наденет фрак брусничного цвета с искрой и станет умываться. Но просто не хочу говорить об этом. Я теперь решительно без всяких чинов и церемоний. Было время, когда и я старался[и я, несмотря на неповоротливость, глядел в глаза и старался] угадывать желания тех, с которыми[перед которыми] мы привыкли быть до приторности учтивыми. А теперь, как унесло меня море из нашей просторной империи, всё благоговение, которое питалось в душе к разным правителям канцелярий и многим другим достойным людям, [Вместо: “правителям канцелярий ~ людям”: правителям канцелярии и министрам] испарилось совершенно. Теперь и кланяться не умею. [Я состарелся, ] Нет той гибкости в костях, которую сохраняют в своем хребте до глубокой старости многие дельные и деловые люди. Я упрям, не хочу видеть тех физиогномий, которые мне не нравятся. [а. физиогномий, на которые нужно плевать, несмотря на все их декорации, как бы они ловко ни шаркали ногою; б. физиогномий, при которых приходит мысль о плевательнице] Кому не говорю дружеского ты, тот не подходи ко мне! По этому самому читающий меня не должен обижаться, если я с ним запросто и скажу ему[ему даже] ты. Первый приятель автора есть его читатель. Словом вы называют всех [подлецов], отправляют ли они должность низких доносчиков, или уже выбрались в люди и начинают даже производить [подлый] род свой от древних фамилий, — их всех называют вы. Но если рассмотреть это вы в микроскоп, то можно видеть, что это вы есть не что другое, как чистая оплеуха. Итак, будь лучше ты, нежели вы, веселый и прямодушный читатель мой. Я с тобою совершенно без чинов, и вместо того, чтобы рассказывать, как герой наш одевался, беру тебя за руку и веду прямо на бал к губернатору. Хотя, может быть, тебе и некогда, и давно уже пора итти в департамент, или ждут тебя на разводе, и бригадный командир распекает тебя заочно, или, может быть, любезный друг, ты и сам уже бригадный командир, завелся брюхом, величиною в самовар, в котором варят кадетам чай, и готовишься покрикивать перед фронтом так, что будут дребезжать окна на площади. Несмотря на всё это, беру тебя за руку и веду на бал. Что ж делать? Таковы преимущества автора. Конечно, тебя немножко пораспекут. Но автору всегда лестная честь, когда за него кого-нибудь пощелкают.

Очень хорошие бывают иногда ридикули у купчих, у многих помещиц, [а. Очень хорошие бывали когда-то ридикули у купчих, и теперь даже бывают у многих помещиц тоже; б. Очень хорошие ~ у купчих. Весьма недурные [еще] [тоже] и у многих помещиц] живущих в разных уездах и губерниях. Они сшиваются из лоскутиков в виде треугольников. Купчиха шьет их из всех возможных ситцев, [Вместо: “в виде ~ ситцев”: в виде треугольников из всех возможных ситцев, ] какие только были проданы в лавке мужа купчихи. Помещица же достает у своих приятельниц и берет[Помещицы ж достают у своих приятельниц и берут] с них заранее обещание прислать, когда те будут делать себе новое платье, лоскутик ситца. Из этих лоскутиков строится ридикуль. А на этот ридикуль был похож бал, особенно при первом на него взгляде. Рассматривать в первые полчаса появляющиеся на бале лица так же приятно, как перевертывать листки альбома: на каждой странице разнообразие. И в самом деле, [Вместо “Рассматривать ~ деле”: Не любил вообще никаких балов ни теперь, ни прежде этот автор, который пишет эти строки. Но рас сматривать в первые полчаса [приезжа<я>] новые лица — это всегда доставляло приятное занятие. Гораздо даже приятнее, чем перевертывать листки альбома. И в самом деле] каких нет лиц на свете. Что ни рожа, то уж, верно, на другую не похожа. У того исправляет должность командира[играет роль ко<мандира?>] нос, у другого губы, у третьего щеки, распространившие свои владения даже на счет глаз, ушей и самого даже носа, который через то кажется не больше жилетной пуговицы; у этого подбородок такой длинный, что он ежеминутно должен закрывать его платком, чтобы не оплевать. А сколько есть таких, которые похожи совсем не на людей. Этот — совершенная собака[Вместо “А сколько ~ собака”: Этот весь похож на собаку] во фраке, так что дивишься, зачем он носит в руке палку; кажется, что первый встречный выхва<тит>

<ВТОРАЯ РЕДАКЦИЯ>

Пока[Между тем как] приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки. [Большой] Чемодан из белой кожи несколько потемневший, который тащили[Далее было: кучер Сели<фан>] вдвоем кучер его Селифан, низенький, дюжий человек в тулупе и лакей Петрушка, малый лет тридцати, чрезвычайно[Петрушка человек отчасти] сурьезный в широком коричневом сертуке, как видно с барского плеча, [Далее было: а. и с несколько крупными чертами лица, особенно губами и носом; б. с <1 нррзб.> несколько крупными] малый лет тридцати, очень сурьезный, с крупными губами и носом… После чемодана внесен был небольшой ларчик, портфель зеленого сафьяна, сапожные колодки и завернутая в синюю [сахарную] бумагу жареная курица. — Когда всё это было внесено и кучер Селифан принялся возиться около лошадей и в конюшне, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней [очень] [совершенно] темной конурке, куды уже успел принести свою [душистую] шинель, которая имела свой особенный запах [узелок] и мешок с туалетом [который он] имевший тот же самый запах так что всякой нашедший без сомнения [сейчас бы его] доставил бы ему в собственные руки. Тут же он приладил трехногую кровать <с> тонким как лепешка и вовсе не эластичным <тюфяком?> А приезжий господин приказал проводить себя в общую[Весь этот отрывок, относящийся к первой главе, написан на отдельном листке, вклеенном в начале рукописи. ].

Вошедши Чичиков зажмурил глаза. Потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный, всё пахнуло, сверкало [и] блистало и тонуло в свете. Черные фраки [носи<лись>] мелькали и носились там и там как мухи на белом [све<ркающем>] сияющем рафинаде [в жаркое] порою жаркого июльского лета, когда [рубит] старая ключница в доме колет и рубит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все столпились вокруг ее, внимательно[Дети вкруг внимательно] следят всякое движение загорелых темных<?> рук ее, подымающих молоток, [глотая между тем слюнки, ] а воздушные эскадроны мух [пользуясь подслеповатостью], поднятые легким воздухом, влетают смело как полные хозяева и пользуясь подслеповатостью и старухи и солнцем биющим<?> ее [прямо] жмурить глаза, обсыпают лакомые куски [то густою столпившеюся кучею] в одних местах, где в разбитную, где совершенно густою черною [кучей], в других в рассыпку и не столько для того, чтобы [поесть] наесться, но насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу представляющим им лакомые блюда, как чтобы показать себя, пройти взад и вперед по сахарной куче, потереть одну о другую тонкие<?> задние или передние лапки, а иногда ими обеими повернуться и опять улететь и опять прилететь с новым докучливым эскадроном[Отрывок этот, относящийся к первой главе, также написан на отдельном листке, вшитом в начале рукописи. ].

<весе>лыми разговорами расположил к себе почти всех и оставил весьма приятное впечатление в сановниках города.

На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицмейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там между прочим он[Вместо “он”: Чичиков] познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех или четырех слов начал говорить: ты. С полицмейстером и прокурором Ноздрев тоже был на ты и обращался по-дружески, но когда сели играть в большую игру, полицмейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, [Вместо “следили ~ картою”: приглядывались к колоде карт] с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам. [Далее было: одну в сателетюрковом, а другую в ситцевом платье] Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, который впрочем стоил большого, на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом ни одного часу не приходилось ему оставаться дома и в гостиницу приезжал он с тем только, чтобы засыпать. [Вместо “на большом обеде у откупщика ~ засыпать”: у прокурора и еще у кого-то, так что решительно ни одного часу не сидел он дома, и приезжал в гостиницу только заснуть. ] Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного и светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе — он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, — и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему не безъизвестны и судейские проделки. Было ли рассуждение о биллиартной игре — и в биллиартной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели — и об добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина — и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках[Вместо “о таможенных ~ чиновниках”: шло ли дело о винных объезчиках и таможенных надсмотрщиках] — и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. [Вместо “и чиновником и надсмотрщиком”: и надсмотрщиком и объезчиком вместе. ] Но[Далее было: что] замечательнее, что он умел всё это облекать какою-то солидностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо и совершенно так, как следует. Словом куды ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники города были довольны приездом нового лица. Губернатор о нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор, что он очень дельный человек, жандармский полковник[Далее было: который проживал единственно из удовольствия в этом городе, ] говорил, что он ученый человек; председатель палаты, что он знающий и почтенный человек; полицмейстер, что он почтенный и любезный человек; жена полицмейстера, что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: “Я, душенька, был у губернатора на вечере и у полицмейстера обедал и познакомился с надворным советником Павлом Ивановичем Чичиковым; преприятный человек!”, на что супруга сказала: “Гм” и толкнула его ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или как говорят в провинциях пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти весь город.

ГЛАВА II.

Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень приятно время. Наконец он решился перенести свои визиты за город и навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может быть к сему побудила его и другая, более существенная причина, дело более сурьезное, такое, которое было несравненно ближе к его сердцу… Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную и раздвинущуюся[Так в подлиннике. ] потом шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.

Кучеру Селифану отдано было приказание с раннего утра заложить лошадей в известную бричку; Петрушке же приказано было оставаться дома смотреть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет не лишне познакомиться с этими двумя крепостными человеками нашего героя. Хотя конечно они лица не так заметные и то, что называют [лица] второстепенные, если даже <не> третьестепенные, хотя главные ходы и пружины нашего романа на них не утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их — но автор любит чрезвычайно быть обстояте<льным> во всем, что ни есть в его поэме, и в этом отношении, несмотря на то, что сам человек русской, [но] он хочет быть аккуратен, как немец. Это займет [однако ж] впрочем немного времени и места, ибо немного останется прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сертуке с барского плеча и имел по обычаю людей своего звания крупный нос и губы. Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого, имел даже благородное побуждение к просвещению, т. е. чтению книг, [Далее начато: которых впрочем содержание он] содержанием которых он впрочем вовсе не затруднялся. Ему было совершенно все равно: похождение ли это какого-нибудь влюбленного героя, [описание ил<и>] молитвенник, или просто букварь — он всё читал с равным вниманьем. Если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, [что он] о чем читал он, но больше самое чтение, или лучше процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз чорт знает что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней на кровати и на тюфяке, сделавшемся от этого убитым, тонким, [тоненьким] как лепешка. [И потому] И так, оставаться где-нибудь одному ему вовсе не было скучно, напротив, даже поучительно. Кроме страсти к чтению он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характеристические черты: спать всегда не раздеваясь, так, как есть, в том же сертуке и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух особенного запаха, отзывавшегося несколько жилым покоем; так что достаточно было ему только пристроить свою кровать где-нибудь, хоть в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда свою шинель и пожитки, и уже казалось в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма деликатный, иной раз поутру на свежий нос потянувши к себе воздух, только поморщивался да встряхивал головою и произносил:

“Ты, брат, чорт тебя знает, потеешь что ли. Сходил бы ты хоть в баню”. На что Петрушка ничего не отвечал, а старался заняться тут же каким-нибудь делом: или подходил с щеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь в комнате. Может быть он что-нибудь и думал в это время, когда молчал, может быть он говорил про себя: “и ты, однако ж, хорош: не надоело же тебе сорок раз повторять одно и то же”. Бог знает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин дает ему наставление. Итак, вот что на первый раз можно сказать о Петрушке. Кучер Селифан, напротив… Но, признаться, автор очень совестится[Но [лучше остави<м>] признаюсь мне уж и совестно] занимать так долго крепостными людьми: лучше[Далее было: уже] Селифана оставить на после. У нас[Далее начато: вообще к] читатели очень неохотно знакомятся с низшими сословиями. Да и вообще у русского человека неодолимая[такая] страсть: познакомиться с человеком, который бы хоть одним чином был его повыше, а уж никак не ниже. И приведи только ему судьба столкнуться[Далее начато: где-нибудь с генералом, он уж сам не свои, радость такая; он приедет домой в духе удивительном — будет и развязней и молодцеватей, как-то свободнее станет размахивать руками при жене и детях любезничает<?> <нрзб.> внутреннего удовольствия. А уж о знакомстве с какими графами и князьями] где-нибудь <с> графом или князем, и говорить нечего, там просто рай. По этой-то самой причине автор очень опасается за своего героя, который только надворный советник. Конечно, колежские асессоры еще может быть решатся познакомиться с ним. Но те, которые подбираются к чинам генеральским, [Далее было: а может быть состоят уже в чинах] те, бог весть, может быть даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на всё, что ни пресмыкается у него[у них] под ногами, а может быть еще хуже, может быть пройдут убийственным для автора невниманьем. Как бы то ни было, но мы однако ж возвратимся к герою. Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера и проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкою, что делал он всегда по воскресным дням, а тогда было воскресение, выбрившись таким образом, что щеки его сделались гладки, нежны и залоснились как атлас, надевши фрак брусничного цвета с искрой и сверх его шинель на больших медведях, он сошел[Далее было: наконец] с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны бегавшим очень проворно трактирным слугою, и сел в бричку, которая с громом выехала из-под ворот[Вместо “Уже более ~ из-под ворот”: Уже две недели приезжий господин жил в городе, ездил по вечерам, вечеринкам и обедам, и таким образом перекидывался из дома в дом, как все те счастливцы, которые привыкли почитать свой угол только за ночлег. Но в одно утро знакомая читателям бричка стояла пред подъездом гостиницы, заложенная тройкой тоже знакомых лошадей. Кучер низенький, кругленький, которого, впрочем, звали Селифан Высокоростов, был на этот раз еще круглее, потому что под свой армяк заправил какой-то полушубок. В бричку внесли чемодан и узелок. Всё это давало знать, что владетель всего этого собирался ехать куда-то за город, что было между прочим совершенная правда. Чичиков решился наконец исполнить обещание, данное помещикам Манилову и Собакевичу, навестить их в собственных деревнях; пришлось это, кажется, в воскресение. Именно в воскресение, потому что Чичиков имел обыкновение по воскресным дням вытираться снизу до верху мокрою губкою, окунутою в холодную воду, что всё исполнил он очень аккуратно в тот день. Минуты три спустя увидели героя нашего уже закутанного и спускавшего<ся> по лестнице. Демикотонный сюртук бежал очень проворно впереди с салфеткой и подсаживал его то с одной стороны, то с другой. Герой наш был чрезвычайно чисто одет. Нигде ни пылинки, ни перышка, ни пушинки; фрак брусничного цвета давал самый богатый отлив, так что Чичиков не утерпел, чтобы не высунуть руки из-под шинели и не посмотреть на сукно немного к свету. Щеки его были так гладки и: хорошо выбриты и блеснули такою белизною, что казалось, что он весь помолодел пятью годами и был бы даже похож на херувима, если бы не слишком синий подбородок. С какой-то чрезвычайно приличною и вместе солидною важностию влез в бричку, в шинели на медведях, и бричка с громом выехала из-под ворот] гостиницы на улицу. Проходивший поп снял шляпу; несколько мальчишек в замараных рубашках протянули руки, приговаривая: “барин, подай сиротиньке!” Кучер, заметивши, что один из них был большой охотник становиться на запятки, хлыснул его кнутом — и бричка пошла прыгать по камням. Не без радости увидел Чичиков [что] полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, он понесся, наконец, по мягкой земле. Едва только минул город, как пошла писать по нашему[Вместо “по нашему”: по русскому] обычаю чушь и дичь по обеим сторонам дороги. Кочки, ельник, низенькие, жидкие кусты молодых сосен и обгорелые стволы старых и тому подобный вздор. Попадались[Далее было: две, три] вытянутые по снурку деревни, постройкою похожие на старые складеные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшеньями в виде висящих утиральников. Несколько мужиков по обыкновению зевали, сидя на лавках перед воротами, в своих овчиных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязаными <грудями> смотрели из верхних окон; из нижних глядел теленок, или высовывала слепую морду свою свинья. Словом, [“Словом” вписано. ] виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни всё не было видно, и если бы не два мужика, попавшиеся на встречу, то он бы был в немалом затруднении. На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы и один из них, который был постарше и поумнее, а бороду носил клином, отвечал: “Маниловка, может быть, а не Заманиловка”.

“Ну да, Маниловка”.

“Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть так прямо направо”.

“Направо?” отозвался кучер.

“Направо”, сказал мужик. “Это будет тебе дорога в Маниловку, а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом каменный, в два этажа, господский дом, в котором то есть живет сам господин. Вот это-то и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь.

И не было”.

Мужика не слушали и поехали отыскивать Маниловку. [не слушали и ехали далее. ] Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты пронеслись мимо, а каменного дома в два этажа всё еще не было видно. Наконец, когда проехали еще две версты, высунулось вместе с горою одиноко белевшее на ней строение, тогда как самая деревня еще скрывалась за едва заметною возвышеностию. Тут Чичиков вспомнил, что когда приятель приглашает к себе в деревню за 15 верст, то это значит, что к ней есть верных 25 или же целых 30. Деревня Маниловка не многих[Вместо “не многих”: едва ли кого] могла заманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой на возвышении, открытом со всех сторон; покатость горы, на которой он стоял, была одета подстриженным дерном. На ней были разбросаны по-аглицки две-три клумбы с кустами сирени и желтых акаций. Пять-шесть берез небольшими группами кое-где возносили свои узколистные жиденькие вершины. Под двумя из них видна была беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью:

“храм уединенного размышленья”.[Вместо “На ней были ~ размышленья”: два или три куста ~ пространстве (РМ)] Пониже пруд, покрытый зеленью, что, впрочем, не в диковинку в английских садах русских помещиков. У подошвы этого возвышения и частию по самому скату темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые[Вместо “бревенчатые”: русские; а. Начато: руб<ленные>] избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в ту же минуту принялся считать и насчитал более двух сот. Нигде [впрочем] между ними растущего деревца, или какой-нибудь зелени. Везде гляде<ло> только одно бревно. Вид оживляли только разве три бабы, шлепавшие, стоя на деревяной жердочке, мокрым бельем по воде и перебранивавшиеся издалека между собою, да двое мальчишек, которые, [Вместо “между ними ~ которые”: ни деревца — Двое мальчишек (РМ); а. ни деревца, всё бревна да бревна. У пруда видны были три бабы, шлепавшие, стоя на деревянной жердочке, мокрым бельем по воде и несколько мальчишек, которые] поднявши рубашенки, брели по пруду, [брели по нем] разбрызгивая ногами воду с таким спокойным видом, как будто занимались делом. Поодаль в стороне темнел каким-то скучно-синеватым цветом сосновый лес. Даже самая погода в это время очень кстати прислужилась. День был не то ясный, [не то серый] не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета, какой бывает на мундирах гарнизонных солдат, [а. а просто цвету мундира гарнизонных солдат] этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого[а. но мертвецки пьяного] по воскресным дням. Для пополненья картины не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то, что голова его продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заметил, что на крыльце стоял сам хозяин в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть хорошенько[Далее начато: а. приб<лижающийся>; б. по мере того] подъезжавший экипаж. По мере того, как бричка близилась к крыльцу, глаза его делались веселее и улыбка раздвигалась более и более.

“Павел Иванович!” вскричал он наконец, когда Чичиков вылезал из брички: “насилу вы-таки нас вспомнили”.

Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего гостя в комнату. Хотя время, в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попытаемся, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Но тут автор должен признаться, что это очень трудно. Гораздо легче изображать характеры большого размера. Там просто бросай краски со всей руки на полотно: [Там просто ляпай кистью со всей руки] черные палящие глаза, [Вместо “черные ~ глаза”: огненные глаза] нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый как огонь плащ[закинутый на плечо черный или огненный плащ] — и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем, как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей — эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собой выступить все тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в науке выпытывать взгляд. [Вместо “эти господа ~ взгляд”: О, это пытка для автора. Он [долго] должен над ним долго продумать, прежде чем приняться за кисть; а. Начато: О здесь много работы; б. Начато: О здесь должно сильно напрягать зрение и [много] далеко углублять; в. Начато: Эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание [пока заставишь выйти] и далеко углублять уже изощренный в науке выпытывать. ].

Один бог разве может сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: “люди так себе, ни то, ни сё, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан”, как говорит пословица. Может быть к ним [нужно] следует присоединить и Манилова. Он был на взгляд человек [очень] видный; в выражении лица его было что-то приятное, но уж слишком сладкое; во всех приемах его видно было что-то снискивающее расположения и знакомства. Он приятно улыбался, лицом был вовсе не дурен: [Вместо “Есть род ~ не дурен”: “На Руси ~ не дурен собою (РМ); а. Начато: Есть род людей, которых называют на Руси: так себе] блондин с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: какой приятный и добрый человек! в следующую затем минуту ничего не скажешь; а в третью скажешь: “чорт знает, что такое!” и отойдешь подальше. Если ж не отойдешь, то почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, которое можешь услышать почти от всякого, если коснешься его предмета. У всякого есть какое-нибудь влечение: один имеет влечение к борзым собакам;[Вместо: “У всякого ~ собакам”: У всякого ~ всех собак (РМ)] другой мастер лихо пообедать; третий охотник сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; четвертый [просто спит] с желаньем более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гуляньи с каким-нибудь [камергером или] флигель-адъютантом, и чтоб увидели это его знакомые; пятый имеет уже такую руку, которая чувствует влечение непреодолимое заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука шестого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков. Словом, у всякого есть свое; но у Манилова ничего не было. [Вместо “третий охотник ~ не было”: этому уже ~ никакой страсти (РМ); а. Начато: Третий ~ его знакомые. Тот не знает, что делать с своей рукой, которая чувствует зуд непреодолимый; у того рука чешется заломить угол бубновому тузу или двойке, тогда как рука какого-нибудь иного] Дома он говорил[говорил по обыкновению] очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве только одному богу было известно. [разве один бог мог знать] Хозяйством он нельзя сказать чтобы занимался: [Хозяйством тоже нельзя сказать, чтобы он очень занимался] он даже никогда не ездил на поля; хозяйство шло как-то само собою. Когда прикащик говорил: “Хорошо бы, барин, то и то сделать”, “Да, не дурно”, отвечал он обыкновенно куря трубку, которую курить сделал [он] привычку, когда еще служил в армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером. “Да, именно, не дурно”, повторял он. Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою в затылок, говорил: “Барин, позволь отлучиться на работу, подать заработать!” “Ступай”, говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо его принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались одними только словами. В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-нибудь вечно недоставало. В гостиной стояла у него прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма не дешево, но одно кресло было сломано и только для вида были приставлены к нему ручка и ножка, и хозяин всякой раз предостерегал своего гостя словами: “Не садитесь на это кресло, оно худо”, а предостережение это делалось постоянно в продолжение шести лет, то есть с того времени, как сломалось кресло. В иной комнате и вовсе не было мебели; хотя он и говорил в первые дни после женитьбы своей: “Душенька, нужно будет завтра похлопотать, чтобы в эту комнату на время хоть какую-нибудь мебель поставить”. Ввечеру подавался на стол тоже очень щегольской [высокой] подсвешник из темной бронзы с тремя античными грациями и перламутным зонтиком, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, [и весь] свернувшийся на сторону и весь в сале, хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги. Жена его… впрочем, они совершенно были довольны друг другом. Несмотря на то, что минуло более 8 лет их супружеству, из них всё еще каждый приносил друг другу или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек, и говорил трогательно-нежным голосом, [а. нежно-трогательным] выражавшим совершенную любовь: “Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек”.[Далее начато: Натурально] Само собою разумеется, что ротик раскрывался при этом случае очень грациозно. Ко дню рожденья приготовляемы были сюрпризы: какой-нибудь бисерный чехольчик на зубочистку. И весьма часто сидя на диване, вдруг, и совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу, если только она держалась в то время в руках, они напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно было прочесть небольшой листок[а. номер] газеты. Словом, они были то, что говорится счастливы. Конечно, можно бы заметить, что в доме есть много других занятий и обязанностей, кроме продолжительных поцелуев и сюрпризов, и много бы можно сделать разных запросов: зачем, например, не весьма опрятно на кухне, зачем довольно пусто в кладовой, зачем воровка ключница, зачем нечистоплотны слуги, зачем вся дворня спит немилосердым образом и повесничает в остальное время. Но, впрочем, как же и заниматься такими низкими предметами? Манилова хорошо воспитана. А хорошее воспитание, как известно, получается в пансионах. А в пансионах, как известно, три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепиано для доставления приятных минут супругу и наконец собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов. Впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения в методах, особенно в нынешнее время; всё это [впрочем] более зависит от благоразумия и способностей самих содержательниц пансиона. В других пансионах бывает таким образом, что прежде фортепиано, потом французской язык, а там уже хозяйственная часть. А иногда бывает и так, что прежде хозяйственная часть, то есть вязание кошельков, потом французской язык, а там уже фортепьяно. Разные бывают методы. Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да притом мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед. [Вместо “В гостиной ~ вперед”: В одной комнате ~ вперед (РМ); а. В одной комнате была у него прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, что, вероятно, стоило ему недешево. Но зато одно [кресло] из кресел было без ручки [и ножки который только] и без одной ножки, которые были только приставлены, и хозяин всякой раз предостерегал своего гостя: “Не садитесь на это кресло, оно сломано”, и это предостережение он делал всякой раз постоянно в продолжение шести лет, т. е. с того времени, как оно сломалось, а в иной комнате и вовсе не было мебели, хотя он и говорил в первые дни после замужества: “Душенька, нужно будет завтра похлопотать, чтобы в эту комнату на время хоть какую-нибудь мебель поставить”. Ввечеру тоже подавался весьма недурной [бронзовый] темный бронзовый подсвечник с античными тремя грациями и перламутным зонтиком и рядом с ним какой-то просто медный [кривой] нагнувшийся на сторону и весь в сале, хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги!

Жена его… Они совершенно были довольны <друг> другом. Несмотря на то, что прошло более шести лет после замужества, но всё [если случалось кому есть яблочко] еще один другому приносил или кусочек яблочка, или конфекту, или орешек и клал собственными руками в рот, который другая или другой очень грациозно открывал. Сюрпризы были приготовляемы ко дню рожденья: какой-нибудь бисерный чехольчик [для] на зубочистку, и весьма часто, сидя на диване, один, оставивши свою трубку, а другая работу, напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы даже прочесть небольшой журнал. Словом, они были то, что говорится счастливы. Конечно можно бы здесь кое что сказать… но признаюсь и т. д. как в тексте. ].

“Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду потом”,[после] говорил Чичиков.

“Нет, Павел Иванович, нет, вы — гость”,[Нет, Павел Иванович, вы — гость, вы должны вперед идти[говорил Манилов, показывая ему рукою на дверь.

“Не затрудняйтесь, пожалуста не затрудняйтесь. Пожалуста проходите”, говорил Чичиков.

“Нет, Павел Иванович, это обида. Вы хотите, [Как можно] чтобы я такому приятному гостю позволил пройти после себя”.

“Ах, боже мой… Мне право совестно. Проходите, сделайте милость, проходите, я после”, говорил Чичиков.

“Нет, никак нельзя”.

Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько притиснули друг друга.

“Позвольте мне вам представить жену мою”, сказал Манилов. “Душенька! Павел Иванович”.

Чичиков увидел точно даму, которую он совершенно было не приметил, раскланиваясь в дверях с Маниловым. Она была недурна; одета [очень] к лицу. На ней хорошо сидел[а. На ней был хорошо сидевший] матерчатый шелковый капот бледного цвета. Тонкая, небольшая кисть[а. Начато: тонкие небольшие молочного цвета каз<авшиеся?>; б. тонкие небольшие руки] руки ее что-то бросила поспешно на стол и сжала батистовый платок с вышитыми угликами. Она поднялась с [своего] дивана, на котором сидела. Чичиков не без удовольствия подошел к ее ручке. Манилова проговорила, несколько даже картавя, [а. Манилова заметила] что он очень обрадовал их своим приездом и что муж ее, не проходило дня, чтобы не вспоминал о нем. На что Чичиков ответствовал, поворотивши голову несколько на бок, с свойственною ему приятностью, что муж ее далеко простирает доброту свою к нему. [Вместо “Она была недурна ~ к нему”: и которая ~ сказал Чичиков (РМ)].

“Да”, примолвил[отвечал; а. сказа<л>] Манилов. “Уж она бывало всё спрашивает меня: “Да что же твой приятель не едет?” — Погоди, душенька, приедет. А вот вы, наконец, и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение, майский день, именины сердца…”.

Чичиков, услышавши, что дело уже даже дошло до именин сердца, несколько даже смутился и отвечал скромно, что ни громкого имени не имеет, [Вместо “именины сердца ~ не имеет”: “О никак не достоин такой чести. Что ж я… ни громкого имени не имею] ни даже ранга заметного…

“Вы всё имеете”, прервал Манилов с тою же приятною улыбкою, “всё имеете, даже еще более”.

“Как вам показался наш город?” примолвила Манилова — “Приятно ли провели там время?”.

“Очень хороший город, прекрасный город”, отвечал Чичиков. “И время провел очень приятно. Общество самое[прекрасный город и время провел приятно. Общество такое] обходительное”.

“А как вы нашли нашего губернатора?” сказала Манилова.

“Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек?” прибавил Манилов.

“Совершенная правда”, сказал Чичиков, “самый почтенный. И как он вошел в свою должность, как понимает ее! Нужно[Вместо “Совершенная ~ Нужно”: “О, препочтеннейший! ~ Истинно нужно (РМ)] желать побольше таких людей”.

“Как он может этак, знаете, принять всякого, обворожить своим обращением”, присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурив глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем. [Вместо “и от удовольствия ~ пальцем”: и почти ~ был доволен (РМ)].

“Очень обходительный и приятный человек”, продолжал Чичиков, “и какой искусник! Я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные домашние узоры. Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить”.

“А вице-губернатор? Не правда ли, какой милый человек!” сказал Манилов, опять несколько прищурив глаза. “Очень, очень достойный человек”, отвечал Чичиков. “Ну, позвольте, а как[Вместо: “Ну, позвольте, а как”: А как] вам показался полицмейстер? Не правда ли, что очень приятный человек?”.

“Чрезвычайно[О, чрезвычайно] приятный. И какой ученый, какой начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем гражданской палаты до самых поздних петухов. [до самых петухов] Очень, очень достойный человек!”.

“Ну, а какого вы мнения об жене полицмейстера”,[Вместо “Ну, а какого ~ полицмейстера”: А жена полицмейстера] прибавила Манилова. “Не правда ли, прелюбезная[Не правда ли, какая препочтенная и прелюбезная] женщина”.

“О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знал”, отвечал Чичиков.

За сим не пропустили[За сим Манилов не пропустил] председателя палаты, почтмейстера, и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самые[которые, как нарочно, все были] достойные люди.

“Вы всегда в деревне проводите время?” сделал, наконец, в свою очередь, вопрос Чичиков.

“Больше в деревне”, отвечал Манилов. “Иногда, впрочем, приезжаем в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если будешь всё время жить взаперти”.

“Правда, правда”, сказал Чичиков.

“Конечно”, продолжал Манилов, “другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы, в некотором роде, можно было поговорить[а. поговорить красноречиво эдак] о любезности, о хорошем обращении, о какой-нибудь науке, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье[а. дало бы паренье] эдакое…” Здесь он еще что-то хотел[прибавить] выразить, но заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: “тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет никого… Вот только иногда почитаешь “Сын Отечества””.

Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего не может быть приятнее, как[Вместо “Чичиков ~ как”: “Это справедливо ~ лучше, как (РМ)] жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу. [природы, почитать иногда книгу].

“Но знаете ли”, прибавил Манилов: [“прибавил Манилов” вписано. ] “всё если нет друга, с которым бы можно поделиться…”.

“О, это справедливо, это совершенно справедливо”, прервал Чичиков: [“прервал Чичиков” вписано. ] “Что все сокровища тогда в мире! Не имей денег, имей хороших людей для обращения, сказал один мудрец”.

“И знаете, Павел Иванович!” сказал Манилов, сделавши такую сладкую мину, что уж даже было[что даже сделалось] несколько приторно, как натощак, “тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, [какое-то эдакое] духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать, редкое, которого я даже, в некотором роде, недостоин: то есть говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…”.

“Помилуйте, [О, помилуйте] как можно, чтобы я льстил себя… Ничтожный человек и больше ничего”, отвечал Чичиков. [“отвечал Чичиков” вписано. ].

“О! Павел Иванович! Я бы с радостию отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..”.

“Напротив того, я бы почел с своей стороны за величайшеее…”.

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих[до чего бы дошли взаимные учтивства двух] приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

“Прошу покорнейше”, сказал Манилов. “Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах. У нас просто по русскому обычаю щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу”.[Прошу покорнейше].

Тут они еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец, Чичиков вошел боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, дети Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже за стол, но еще на высоких стульях. При них стоял учитель, который очень вежливо и с улыбкою поклонился. Хозяйка села за свою суповую чашку. Гость был посажен между[Вместо “Гость ~ между”: Мужчины ~ между (РМ)] хозяином и хозяйкою. Слуга завязал детям на шею салфетки.

“Какие миленькие дети”, сказал Чичиков, посмотрев на них, “а который год?”.

“Старшему осьмой, а меньшому вчера только минуло шесть”, сказала Манилова.

“Менелай!” сказал Манилов, обратившись к старшему. Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое совершенно неожиданное имя, [такое странное имя] но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение. “Менелай, скажи мне, какой лучший город во Франции?”.

Здесь учитель обратил всё внимание на Менелая и, казалось, хотел вскочить ему в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Менелай сказал:

“Париж”.

“А у нас какой лучший город?” спросил опять Манилов.

Учитель опять…[Фраза не дописана. ].

“Петербург”, отвечал Менелай.

“А еще какой?”.

“Москва”, отвечал Менелай.

“Умница, душенька!” прибавил с своей стороны Чичиков. “Скажите, однако ж”, продолжал он, обратившись с некоторым видом изумления к Маниловым. “В такие лета и уже такие сведения. Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности”.

“О, вы еще не знаете его”, отвечал Манилов, “у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкивиад, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит: букашку, козявку — тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Менелай!” продолжал он обратясь снова к нему: “хочешь быть посланником?”.

“Хочу”, отвечал Менелай, жуя хлеб и болтая головою направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актерах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы[что уста их готовы] усмехнуться, в ту же минуту раздвигал рот и смеялся с величайшим усердием. Один раз только лицо его приняло суровый вид, и он, стукнув вилкою по столу, устремил взгляд на сидевших насупротив его[против него] детей. Это было весьма у места, потому что Менелай укусил за ухо Алкивиада, и Алкивиад, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: “Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли”. На что Чичиков отвечал: “Покорнейше благодарю, не беспокойтесь, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда”.

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг Чичиков объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.

“В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет”, сказал Манилов и повел Чичикова в небольшую боковую комнату, обращенную окном на синевший лес.

“Вот мой уголок”, сказал Манилов.

“Приятная комната”, сказал Чичиков, окинувши ее глазами. Комнатка была точно не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской в роде серенькой, четыре стула, одно кресло и стол, на котором[Вместо “Комнатка ~ на котором”: В комнате было мебели не много: стол, на столе<?>] книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже имели случай упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего[но больше всего было] табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и, наконец, насыпан был просто кучею на столе. На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками. Заметно было, что это доставляло хозяину препровождение времени.

“Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах”, сказал Манилов, “здесь вам попокойнее”.

“Позвольте, я сяду на стуле”.

“Позвольте вам этого не позволить”, сказал Манилов с улыбкою. “Это кресло у меня уж ассигновано для гостя. Ради или не ради, но должны сесть”.

Чичиков сел.

“Позвольте мне вас попотчевать трубочкою”.

“Нет, не курю”, отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления.

“Отчего?” сказал Манилов тоже ласково и с видом сожаления.

“Не сделал привычки, боюсь, говорят, трубка сушит”.

“Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение! Я полагаю[Я нахожу] даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже с позволения сказать во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но благодаря бога до сих пор так здоров, как нельзя лучше”.[как нельзя быть лучше. Это я вам скажу действительно слу<чается>].

Чичиков заметил, что это действительно случается и что в натуре есть много вещей, которые даже неизъяснимы какому бы то ни было обширному уму. [Вместо “Чичиков ~ уму”: Это действительно случается. В натуре такое множество странных вещей. ] “Но позвольте прежде одну просьбу…” при этом снова Чичиков огляделся вокруг, как бы желая знать, не глядит ли кто откуда-нибудь… “Как давно вы изволили подавать ревижскую сказку?”.

“Да уж давно, а лучше сказать, не припомню”. “Как с того времени, много у вас умерло крестьян?” “А не могу знать. Об этом, я полагаю, нужно спросить[Об этом нужно, я думаю, спросить] приказчика. Ей, человек, позови приказчика, он должен быть сегодня здесь”.[“он должен ~ здесь” вписано. ].

Приказчик явился. Это был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший в сертуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что[а. Далее начато: в лице его заметны] лицо его глядело какою-то пухлою полнотою, а цвет и мягкость кожи и маленькие глаза показывали, что он знал, что такое пуховики и перины. Видно было по всему, что он совершил свое поприще, как совершают его вообще все господские приказчики: сначала был просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Акулине ключнице, барыниной фаворитке, [потом] и сам сделался ключником, а там и приказчиком. А сделавшись приказчиком натурально поступал так, как все приказчики: водился и кумился с теми мужиками, которые на деревне побогаче, подбавлял тягла тем, которые победнее и, проснувшись в 9-м часу утра, [в 9-м часу поутру] поджидал самовара и пил чай. [“Это был человек ~ пил чай” вставка на полях. ].

“Послушай, любезный”, сказал Манилов: [“сказал Манилов” вписано. ] “сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?”.

“Да как сколько? Многие умирали с тех пор”, сказал приказчик и при этом икнул, заслонивши рот слегка рукою на подобие щитка. [“сказал приказчик ~ щитка” вписано. ].

“Да, признаюсь, я сам так думал”, подхватил Манилов. “Именно очень многие умирали!” Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: “точно, очень многие”.

“А как например числом?” спросил Чичиков.

“Да, сколько числом?” подхватил Манилов.

“Да как сказать числом? Число неизвестное, человек до 80 будет”.

“Да, именно”, сказал Манилов, обратясь к Чичикову, я тоже предполагал. Большая смертность”.

“Ты, пожалуста, их перечти”, сказал Чичиков, “подробней реестрик всех по имени”.

“Да, всех”, сказал Манилов. Приказчик сказал: “слушаю” и ушел.

“А для каких причин вам это нужно?” спросил[а. сказал Манилов] по уходе приказчика Манилов Чичикова.

Чичиков минуты три оставался молча, не отвечая ни слова на сделанный запрос. Казалось, как будто ему необыкновенно тяжело было произнести какое-нибудь слово. В лице его выразилось такое затруднительное положение, и во всех чертах его отразилось что-то беспокойно ищущее чего-то, что всякий, который бы в эту минуту поглядел на него, исполнился бы по неволе ожиданием чего-то не совсем обыкновенного и невольно отразил[а. Вместо “что всякий ~ отразил”: Казалось, что поневоле наполнило бы всякого, который бы в это время поглядел на него, ожиданием чего-то не совсем обыкновенного и он бы нечувствительно отразил] бы в лице своем почти то же самое затруднение. Казалось, как будто дело было точно головоломное. И в самом деле, [а. Далее начато: не прошло четыр<?>] Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, каких, без всякого сомнения, никогда еще не слыхали человеческие уши от самого создания мира.

“Я хотел вам предложить… не можете ли вы мне продать [эдаких] крестьян…”, сказал Чичиков, да и не кончил речи.

“А вы разве покупаете крестьян?”[а. А вы разве хотите купить крестьян?] сказал Манилов, “но позвольте вас спросить: как и какого рода вы хотите купить крестьян, с имением ли, то есть с землею или просто на вывод, т. е. без земли?”.

“Нет, я разумею не то, чтобы совершенно крестьян”, сказал Чичиков, “а собственно, так сказать, мертвых душ, то есть таких, которые уже умерли и только по ревизии считаются живыми”.

Манилов остолбенел, выронивши тут же чубук вместе с трубкой на пол и с минуту смотрел ему в лицо, выпучив глаза. Наконец он[а. Далее начато: поднял чубук с трубкою] подумал: “Да полно, не шутит ли он” и, поднявши трубку с чубуком, посмотрел снизу ему в лицо несколько в профиль, как <бы> [желая] стараясь приметить, не видно ли какой усмешки на губах его, или, по крайней мере, небольшого движения или желания удержать усмешку. Но в лице Чичикова, напротив, оказывалось, такое[а. Но лицо Чичикова напротив сохраняло такое] сурьезное выражение, какое даже в нем редко было видно в обыкновенном положении. Он подумал, уж не сошел ли он как-нибудь вдруг и внезапно с ума, и со страхом посмотрел на него пристально. Но глаза его были совершенно ясны, ничего в них не было заметно [блудящего] мутного или дикого или этого беспокойно вращаемого беглого огня, который бегает в глазах сумасшедшего человека. Напротив, всё в нем было как следует, прилично и в порядке, как у всякого благонамеренного человека, и сидел он в креслах ничего, хорошо, как сидит всякой хороший человек. Словом, ничего не было в нем необыкновенного. Правда, в лице только не замечалось более[а. не было за<метно>] того чистосердечного простодушия и приятной улыбки, [Далее начато: а. сопровождаемых наклонением головы несколько; б. которые приобрели ему совершенно] произведших такое благоприятное впечатление на всех чиновников в городе. Вместо его было заметно что-то похожее на некоторую робость, на боязливое и даже заботливое ожидание, но всё прочее решительно было на своих местах, как было и прежде. Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что такое сделать, но ничего другого не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым самою тонкою струею.

“Так как же вы?..” спросил Чичиков. [Вместо “А для каких ~ спросил Чичиков”: Тут Чичиков ездил ~ уступить их (РМ). ].

Но Манилов так сконфузился и смешался, что только смотрел на него и не в состоянии был пошевелить язык. [смотрел на него и не мог сказать ни одного слова].

“Я как вижу, вы затрудняетесь?” робко заметил Чичиков. [Вместо: “Я как ~ Чичиков”: “Итак, вы затрудняетесь…”].

“Я?.. нет, я не то…”[нет, я ничуть] сказал Манилов: “но я не могу постичь… извините… Я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении, не имею, так сказать, высокого искусства выражаться. Может быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое…[Вместо “извинитесь другое”: извините моему неведению. Не имея ваших, так сказать, выразиться, положительных сведений, объективных… Я могу ошибаться. Вы извините, однако ж, меня, может быть всё это не то] Может быть, вы это изволили выразиться так для красоты слога”.

“Нет, я в существе своем разумею предмет так, как есть. То есть те души, которые уже умерли”, отвечал Чичиков. [Вместо “предмет ~ Чичиков”: сказал Чичиков].

Никак не нашелся на это ничего сказать Манилов и совершенно растерялся. Он чувствовал, что ему нужно сделать какой-нибудь вопрос, а какой вопрос — чорт его знает. [Вместо “Он чувствовал ~ знает”: Ему казалось ~ в каком роде (РМ). ] Кончил он наконец тем, что выпустил опять[опять вписано. ] дым, но только уже не ртом, а чрез носовые ноздри.

“Итак, если с вашей стороны препятствия никакого, то я бы мог приступить к совершению купчей крепости”,[Вместо “Итак ~ крепости”: “Так я бы с своей стороны уже и купчую совершил бы”] сказал Чичиков.

“Как, на мертвые души купчую?”.

“А нет”, сказал Чичиков, “мы напишем так, как будто бы это были живые. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов; исполнение обязанности всегда было для меня священно. Хотя за это я и потерпел по службе, но уж у меня такой характер”.[Вместо “Я привык ~ характер”: Я уж, видите, сам служил и привык делать по законам. Уж это, признаюсь, мой нрав. От справедливости отступать никаким образом не могу. За это, признаюсь, потерпел и по службе, но… нечего делать, а. Я привык ~ законов. Постановления государственные всегда были для меня святы. Хотя и т. д. как в тексте. ].

Манилов в ответ принялся насасывать свой чубук так сильно, что он начал наконец хрипеть как фагот. Казалось, как будто бы он желал вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства. Но чубук хрипел, и больше ничего.

“Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?”.

“О, помилуйте, ничуть. Я не насчет этого говорю, чтобы имел какое-нибудь, т. е. критическое предосуждение о вас; но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или чтоб еще более так сказать, выразиться, негоция, так не будет ли эта, так сказать, негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России”.[постановлениям России].

Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, выразив во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в его кабинете, да и то[в том только случае] когда дело касалось решения участи миллионов людей.

Но Чичиков, однако ж, постарался объяснить, что эта негоция никак не будет несоответствующею, и что правительство даже в некотором отношении останется довольно, ибо получит сполна все следуемые за совершение купчей пошлины. [Вместо “Здесь ~ пошлины”: Тут лицо ~ пошлины (РМ). ].

“А если будет довольно, это другое дело, я против этого ничего”, сказал Манилов и совершенно успокоился.

“Теперь нам остается только условиться в цене…”.

“Но неужели[Как, неужели] вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые, в некотором роде, окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то я с большой охотой вам их всех уступаю безъинтересно и купчую принимаю на свой счет”.

Здесь автор, как верный историк, должен сказать, что после сих слов, произнесенных Маниловым, Чичиков [почувствовал] показал такую радость, которая даже была отчасти неприлична его несколько степенной наружности, умеренным летам и соразмерному чину. Едва ли он даже, позабывши умение хорошо держать себя, не подскочил в креслах, при каком обстоятельстве лопнула обтягивавшая подушку шерстяная материя, так что Манилов посмотрел на него в совершенном изумлении. Побужденный признательностью, он насказал таких благодарностей Манилову, что тот опять смешался, весь покраснел, очень долго производил головою какой-то отрицательный жест и наконец уже сказал, что это решительно не стоит благодарности, что он бы хотел, точно, доказать чем-нибудь сердечное влечение, [Вместо “Здесь автор ~ влечение”: “Благодетель мой!” ~ влечение (РМ)] магнетизм души, но что умершие души в некотором роде[но умершие души — это в некотором роде] совершенная дрянь.

“Очень не дрянь”, сказал Чичиков, пожавши руку Манилову и испустивши душевный вздох. Казалось, он был совершенно в это время настроен к сердечным излияниям; по крайней мере он произнес очень выразительно и с большим чувством следующие слова: [Вместо “пожавши ~ слова”: с чем-то подобным даже на вздох; а. пожавши ~ излияниям, и очень выразительно произнес следующие слова: “Если б вы знали, какую этим[какую вы этим] услугу, — продолжал он, [“продолжал он” вписано. ] — оказали человеку без племени и роду. Да, действительно, чего не потерпел я, каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сиротине горемыке…” и тут даже отер платком он выкатившуюся слезу.

Манилов был совершенно растроган. Оба приятели долго жали друг другу руку и смотрели долго молча один другому[смотрели молча друг другу] в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов[Далее начато: так] никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот[так горячо, что тому даже и надоело и он] просто не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее, да для этого не мешало бы и ему самому съездить в город. После чего, взявши в руку шляпу, [он] стал откланиваться. [Вместо “Манилов был ~ откланиваться”: Манилов был ~ в виде собачки (РМ). ].

“Как, вы уж хотите ехать?” сказал Манилов, почти испугавши<сь>.

В это время вошла в кабинет Манилова.

“Лизанька”, сказал Манилов с несколько жалостливым видом: “Павел Иванович оставляет нас!”.

“Потому что мы надоели Павлу Ивановичу”, отвечала Манилова.

“Поверьте, сударыня”, сказал Чичиков: “что приятность времени, проведенного с вами, пребудет в глубине моего сердца и что для меня не было бы большего блаженства, как жить с вами, если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве”.

“А знаете, Павел Иванович”, сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль: “как бы было в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею или под сенью какого-нибудь вяза, пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..”.

“О, это была бы райская жизнь!” сказал Чичиков, вздохнувши. “Прощайте, сударыня!” продолжал он, подходя к ручке Маниловой. “Прощайте, почтеннейший друг!!. Не позабудьте просьбы!!!..”.

“О, будьте уверены!” отвечал Манилов: “Я с вами не расстаюсь как на два дни”.

Все вышли в столовую.

“Прощайте, миленькие малютки!” сказал Чичиков, увидевши Алкивиада и Менелая, которые занимались какими-то деревянными кусочками: “прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал[потому что не знал] даже, есть ли вы на свете; но теперь как приеду, то непременно привезу. Тебе привезу саблю: хочешь саблю?”.

“Хочу”, отвечал Менелай.

“А тебе барабан; не правда ли тебе барабан”, продолжал Чичиков, наклонившись к Алкивиаду.

“Парапан”, отвечал шопотом и потупив голову Алкивиад.

“Хорошо, я тебе привезу барабан. Такой славный барабан. Там только всё будет: бу, бу, бу… Прощай, душенька!” Тут поцеловал он его в головку и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкновенно обращаются к родителям, давая им знать о невинности желаний их детей.

“Право, останьтесь, Павел Иванович”, сказал Манилов, когда уже все вышли на крыльцо: “Посмотрите, какие тучи”.

“Это маленькие тучки”, отвечал Чичиков.

“Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу?”.

“Об этом хотел спросить вас”.

“Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру”. Тут Манилов с такою же любезностию рассказал дело кучеру и сказал ему даже один раз вы.

Кучер, услышавши, что нужно пропустить два поворота и поворотить на третий, сказал: “Потрафим, ваше благородие”, и Чичиков уехал, сопровождаемый долго поклонами и маханьями платка приподымавшихся на цыпочки хозяев. [“сопровождаемый ~ хозяев” вписано. ].

Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалившуюся бричку, и когда она совершенно стала не видна, он всё еще стоял, куря трубку. Наконец, вошел он в комнату, сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом мысли его перешли незаметно к другим предметам и, наконец, зашли бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом через эту реку начал у него строиться мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Петербург и Москву вдруг, и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностью обращения, и что будто бы сам государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, что уже он и сам никак не мог разобрать. Странная просьба Чичикова часто прерывала вдруг все его мечтания. Мысль о ней как-то особенно не варилась в голове его: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить себе и всё время сидел он и курил трубку, что тянулось до самого ужина.

<ГЛАВА III>

[Начало главы (один лист?) утрачено. ] речи был прерван громом и дождем, смекнул, что точно не нужно было мешкать. Он вытащил из-под козел, на которых сидел, какую-то дрянь из серого сукна, оделся в нее и, схватив в руки вожжи, прикрикнул на свою тройку, которая так была убаюкана и такое чувствовала приятное расслабление от его рассказов, что едва переступала ногами. Лошади пустились на рысях. Но Селифан никак не мог припомнить, два или три поворота проехал. Сообразивши все обстоятельства и припомнивши несколько дорогу, он смекнул, что, кажется, много было поворотов, которые он все проехал мимо. Так как русской человек в решительные минуты всегда найдет, что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, то он в тот же час поворотил свою бричку на первую перекрестную дорогу направо и, прикрикнувши: “Ей вы, други почтенные!”, пустился в галоп, мало помышляя о том, куда приведет взятая им дорога.

Дождь однако ж казалось зарядил надолго; лежавшая на дороге пыль мигом замесилась в грязь, и лошадям заметно становилось тяжелее тащить бричку. [Далее было: Колеса, обращаясь со войлоком (РМ). ] Чичиков начинал беспокоиться, не видя так долго деревни Собакевича. По его расчету, ему давно бы было пора приехать. Он высматривал по сторонам, но темнота была такая, хоть глаз выколи.

“Селифан!” сказал он наконец, высунувшись из брички.

“Что, барин?” отвечал Селифан.

“Погляди, не видно ли деревни?”.

“Нет, барин, нигде не видно”. После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и конца не было. Туда всё вошло: все ободрительные и понудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России, от одного бесконечного конца ее до другого. Он называл их и сердечными, и почтенными, и московскими обывателями, толокёнными приятелями, и много придавал всяких прилагательных[Вместо “Туда всё ее прилагательных”: а. Начиналось оно почти таким образом: “Ей вы, сердечные! мои любимые, ей, вывозите. Вывозите, вывозите, пых, пых! Забубенные московские обыватели, толокённые приятели. Ну, други, ну, разом, ну, разутешники мои…” Много еще придавал он им прилагательных и существительных, что делалось] без большого разбора, а что первое попадалось на язык. [а. ему на ум] Таким образом дошел до того, что он начал, наконец, называть их секретарями.

Между тем Чичиков начал примечать, что бричка стала качаться на все стороны и наделять его препорядочными толчками. Это дало ему почувствовать, что они своротили с дороги и, вероятно, тащились по взбороненному полю. Сам Селифан, как казалось, смекнул, но не говорил ни слова.

“Что, мошенник, по какой ты дороге едешь?” сказал Чичиков.

“Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма”, отвечал Селифан и вслед за сим хлыснул по всем по трем и покосил так бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только он заметил, что Селифан немножко подгулял.

“Держи, держи, опрокинешь”, кричал он ему.

“Нет, барин, как можно, чтоб я опрокинул”, отвечал Селифан: “Это не хорошо опрокинуть. Я уж сам знаю. Уж я никак не опрокину”. За сим начал он слегка поворачивать бричку, поворачивал, поворачивал, и, наконец, переворотил ее совсем на бок. [ее как раз на бок] Чичиков и руками и ногами шлепнулся в грязь. Селифан лошадей, однако ж, остановил; это было ему и не трудно, потому что иначе они бы сами остановились, так они были изнурены. Однако ж, непредвиденный им случай изумил его. Слезши с козел, он стал перед бричкою, подпершись в бока обеими руками, в то время как барин[в то время как Чичиков] барахтался в грязи и силился оттуда вылезть. “Ишь ты”, сказал Селифан по некотором размышлении: “и перекинулась!”.

“Ты пьян, как сапожник!” сказал Чичиков.

“Нет, барин, как можно, чтобы я был пьян!” отвечал Селифан: “я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в том нет худого, и закусили вместе. Закуска не обидное дело; с хорошим человеком можно закусить”.

“А что я тебе сказал последний раз, когда ты напился пьян? А? [что] забыл?” произнес Чичиков.

“Нет, ваше благородие, как можно, чтобы я позабыл. Я уже дело свое знаю. Я знаю, что не хорошо быть пьяным. С хорошим человеком поговорил, потому что…”.

“Вот я тебя как высеку хорошенько, так ты у меня будешь знать”, сказал Чичиков.

“Как милости вашей будет завгодно”, отвечал на всё согласный Селифан. “Коли высечь, то и высечь. Я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело. На то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется. Порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки. Почему ж не посечь”.

На такое рассуждение барин совершенно не нашелся что отвечать. Но в это время, казалось, как будто сама судьба решилась над ним сжалиться. Издали послышался собачин лай. Обрадованный Чичиков дал приказание погонять лошадей. Русский возница имеет доброе чутье вместо глаз. От это<го> случается, что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь дух и всегда куда-нибудь да приезжает. Селифан, не видя ни зги, направил лошадей так прямо на деревню, что остановился тогда только, когда бричка ударилась оглоблями в забор и когда решительно уже некуда было ехать. Чичиков мог только заметить сквозь густое покрывало лившего дождя что-то похожее на крышу. Он послал Селифана отыскивать ворот, что без сомнения продолжалось бы долго, если бы на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он поднес пальцы к ушам своим. Свет мелькнул в окошке и досягнул туманною струею до забора, указавши нашим дорожним ворота. Селифан принялся стучать, и скоро на тревогу вышла какая-то фигура, накрытая армяком, и барин с кучером услышали хрипливый бабий голос: “Кто стучит? Чего расходились?”.

“Приезжий, матушка! Пусти переночевать”, произнес Чичиков.

“Вишь ты какой востроногой”, сказала старуха. “Приехал в какое время! Здесь тебе не постоялой двор, здесь помещица живет”.

“Что ж делать, матушка, ты видишь, с дороги сбились”,[ты видишь, что мы заблудились] сказал Чичиков. “Не ночевать же в такое время в степи”.[в такое время на дороге. ].

“Да, время темное, нехорошее время”, прибавил Селифан.

“Молчи, дурак!” сказал Чичиков.

“Да кто вы такой?” сказала старуха.

“Дворянин, матушка”.

Слово дворянин заставило старуху как-будто несколько подумать. “Погодите, я скажу барыне”, произнесла она и минуты через две возвратилась уже с фонарем в руке. Ворота отперлись. Огонек мелькнул и в другом окне. Бричка, въехавши в двор, остановилась перед небольшим домиком, которого за темнотою герой наш не мог хорошо рассмотреть, одна только половина его была озарена светом, исходившим из окон; видна бы<ла> еще лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же свет. Дождь стучал звучно по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в подставленную бочку. Собаки заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, заливался так протяжно и с таким стараньем, [один выл так усердно] как будто бы за это получал бог знает какое жалование. Другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж ними звенел, как почтовый звонок [неутомимый] неугомонный дискант, [вероятно, какого-нибудь] вероятно молодого щенка, и всё это, наконец, повершал [хриплый] бас, вероятно, старик или просто наделенный дюжей собачьей натурой, потому хрипел, как в певческой контрабас, когда, между тем как тенора подымаются на цыпочки от сильного желанья[а. от старанья] вывести высокую ноту и всё, что ни есть, подымается [более] и закидывает голову, а он один, засунувши подбородок в галстух и присевши и опустившись почти до земли, пропускает свою ноту, от которой трясутся стекла. [Вместо “промеж них ~ стекла”: за ним был слышен дискант такой неугомонной, что в голове звенело. Всё это покрывал бас, видно уже старик, потому что лаял так хрипло, как генерал перед фрунтом. ] Наверное можно бы предполагать в этом оркестре более ста музыкантов. Это бы дало заметить Чичикову, что деревушка была порядочная. Но промокший и озябший герой ни о чем не думал, как только о постели. Еще бричка не успела совершенно остановиться, как он уже соскочил на крыльцо. На крыльцо вышла опять какая-то женщина несколько помоложе прежней, но чрезвычайно на нее похожая. Она проводила его в комнату. Чичиков кинул вскользь взгляда два: комната была обклеена старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между окнами маленькие зеркала и за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с цветами, нарисованными на циферблате… Не в мочь было больше ничего заметить. Чичиков чувствовал, что глаза его так липнули, как будто бы их кто-нибудь намазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка, женщина уже пожилых лет, в каком-то спальном чепце надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на убытки и неурожаи и держат голову несколько на бок, а между тем набирают понемногу в пестрядевые мешечки, размещенные по ящикам комодов, в один всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя и кажется с виду, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья да разных ночных кофточек, да ниток, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, когда старое как-нибудь прожжется во время печенья куличей к пасхе, или запачкается слишком в краску по случаю крашения шерсти. [“а между тем ~ шерсти” вписано. ].

“Извините, матушка, что побеспокоил вас”, сказал Чичиков.

“Ничего, ничего”, сказала хозяйка. “В какое-то время вас бог принес! Сумятица и вьюга такая! Вам бы с дороги, батюшка, я знаю что прилично закусить чего-нибудь, да пора-то ночная, ничего и приготовить нельзя…”.

Слова хозяйки были прерваны таким странным шипением, что Чичиков испугался и посторонился. Шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями. Но, взглянувши, что стенным часам пришла охота бить. За шипением последовало скоро хрипение и, наконец, звуком как будто бы кто колотил палкой по глиняному горшку. [Здесь переписчик пропустил две строки (сравни РМ). ] После чего маятник опять пошел покойно щелкать направо и налево.

“Благодарю, благодарю, матушка”, отвечал Чичиков, “пожалуста, ни об чем не беспокойтесь! мне кроме постели ничего больше не нужно. А вот вы меня обяжете, когда скажете мне, где я, куда заехал и далеко ли живет помещик Собакевич?”.

“Нет, отец мой, не слышала такого имени. Такого здесь нет помещика”.

“По крайней мере, я думаю, знаете Манилова”.

“А кто этот Манилов?” сказала старуха.

Помещик, матушка”.

“Нет, такого помещика здесь нет”.

“Какие же есть?”.

“Бобров, Свиньин, Конопатьев, Харпахин, Трепакин, Плешаков”.

“Богатые люди, или нет?”.

“Нет, отец, богатых слишком нет. У иного двадцать душ, у иного тридцать, а такие, чтобы по сотне, таких нет”.

Тут заметил Чичиков, что он заехал в порядочную глушь. “Далеко ли, по крайней мере, до города?” спросил он.

“До города будет верст 60, а может быть и более. Я, право, так жалею, что ничего нет вам покушать. Не хотите ли, батюшка, выпить чаю?”.

“Благодарю, благодарю, матушка, приготовьте мне только постель и больше ничего”.

“Правда, что с такой дороги нужно отдохнуть. Вот тут себе, отец мой, и расположись на этом диване. Ей, Фетинья, принеси перину, подушки, простыню. Какое-то время наслал бог. Гром такой был, что у меня всю ночь горела свеча пред образом. Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи. Где это ты так изволил засалиться?”.

“Эх, матушка, сла<ва> богу, что жив остался. Опрокинулся вместе с бричкой на проклятой дороге. Хорошо еще, что лошади не потащили!”.

“Святители, какие страсти! Да не нужно ли чем-нибудь потереть вам спину?”.

“Спасибо. Вы уж ни об чем не беспокойтесь. Прикажите только девке вашей, чтобы высушила и вычистила хорошенько мое платье”.

“Слышишь, Фетинья”, сказала хозяйка, обратившись к той самой женщине, выходившей на крыльцо со свечею, которая уже успела притащить перину и, взбивши ее с обеих боков руками, напустила целый поток перьев по всей комнате. “Ты возьми ихний-то кафтан и исподнее и прежде просуши их пред огнем, как делывала покойнику барину. Потом перетри и выколоти хорошенько”.

“Слушаю, сударыня”, говорила Фетинья, настилая сверх перины простыню и кладя подушки.

“Ну, вот тебе постель и готова!” сказала хозяйка: “Прощайте, батюшка! Желаю вам спокойной ночи. Да не нужно ли еще чего-нибудь? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки; покойник мой без этого никак не засыпал”.

“Благодарю, благодарю! ничего не нужно. Прощайте, матушка, приятного сна вам желаю”.

“Прощай, отец мой!”.

Хозяйка вышла; осталась только Фетинья. Чичиков поспешил разоблачиться и отдал верхнюю и нижнюю свою арматуру Фетинье, которая, пожелав ему, с своей стороны, спокойной ночи, потащила эти мокрые доспехи. Оставшись один, взглянул он не без удовольствия на свою постель, которая была почти до потолка. Фетинья, казалось, была мастерица[Фетинья была большая мастерица] взбивать перины. Когда, подставивши[когда подмостивши] стул, взобрался он на постель, она опустилась под ним почти до самого полу, только перья разлетелись во все стороны комнаты. Погасивши свечу, он накрылся ситцевым одеялом, и, свернувшись под ним кренделем, заснул в ту же минуту. Проснулся он на другой день уже поздним утром. Солнце сквозь окна блистало[Солнце сквозь окна светило] ему прямо в глаза, обливши лучами всю кровать его, [“обливши со его” вписано. ] и мухи, которые вчера спали по стенам и потолкам, все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо, третья норовила как бы усесться ему на самый глаз. [третья на шею, четвертая выбирала место как бы усесться даже на самый глаз] Ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре его, [близко к ноздре] он потянул в просонках в самый нос, что заставило его крепко чихнуть, обстоятельство, бывшее отчасти причиною его пробуждения. [“обстоятельство ~ пробуждения” вписано]. Окинувши взглядом комнату, он теперь заметил, что на картинах не всё были птицы: между ними висел портрет Кутузова и еще масляными красками был напачкан какой-то старик с красными обшлагами на мундире, как нашивали при Павле Петровиче. Часы опять испустили шипение и проколотили 10. В дверь взглянуло женское лицо, и в ту же минуту спряталось, потому что Чичиков, чтобы лучше заснуть, скинул с себяг совершенно всё. [скинул даже с себя рубашку, которая была тоже мокра. ] Выглянувшее лицо ему показалось как будто несколько знакомо. Он начал себе припоминать и вспомнил наконец, что это была хозяйка. Он надел рубаху. Платье уже лежало возле него высушенное и вычищенное. Одевшись подошел он к зеркалу и чихнул так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух (окно же было[окно было] очень близко от земли), протянувши свою шею с красным монистом, заболтал ему что-то[заболтал что-то ему] вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно: “желаю здравствовать”, на что Чичиков сказал ему дурака. Взглянувши в окно, он заметил, что едва ли это окно не глядело в самый курятник, по крайней мере узенькой находившийся перед ним дворик был весь наполнен птицей и домашней тварью. Индеек и кур пищало и двигалось несметное множество. Меж ними ходил и петух очень размеренным шагом, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-нибудь прислушиваясь. Свинья с семейством очутилась тут же, которая тут же, разгребая кучу, съела мимоходом цыпленка и, не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки. Этот небольшой дворик или курятник переграждал досчатый забор, за которым тянулись просторные огороды с капустой, луком, картофелем, свеклой и прочими грядами хозяйственной овощи. По огороду было разбросано немало яблонь и других фруктовых дерев, накрытых сетями для защиты от сорок и воробьев, из которых последние целыми косвенными тучами переносились с одного места на другое. Для этой же самой причины водружено было [местами] на длинных шестах несколько соломеных чучел с растопыренными руками, на одном из которых надет был чепчик[чепец] самой хозяйки. За огородами всё шли крестьянские [избы] дворы, которые хоть были врассыпную и не заключены в правильные улицы, но по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были хорошо уснащены и поддержаны как следует: прогнившее дерево заплатано было новым, ворота нигде не покосились, и в обращенных к нему крестьянских крытых сараях заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две. “Да у ней деревушка впрочем не маленька!” сказал он, рассматривая избы, и тут же решил с ней познакомиться и разговориться покороче. [Вместо “Взглянувши ~ покороче”: Взглянувши ~ приятно (РМ)] Он тот же час заглянул в щелочку дверей, из которой выглядывала хозяйка, и, увидевши ее сидевшею за чайным столиком, вошел к ней с веселым и весьма ласковым[с веселым и довольно ласковым] видом.

“Здравствуйте, батюшка! Каково почивали?” сказала хозяйка, приподнявшись с места. Она была одета лучше вчерашнего, в темном платье, и уже не в спальном чепце, но на шее всё также было что-то намотано.

“Хорошо, хорошо”, говорил Чичиков, садясь в кресла. “А вы как, матушка?”.

“Плохо, отец мой!”.

“Как так?”.

“Бессонница, отец [мой]. Всё поясница болит и [одна] нога в месте, что пониже косточки, так и ломит”.

“Пройдет, пройдет, матушка. На это нечего глядеть”.

“Дай-то бог, чтобы прошла. Я-то смазывала свиным салом и скипидаром тоже смачивала. А с чем прихлебнете чайку? Вот в этой фляжке фруктовая [перегнанная на вишневые косточки]”.

“Недурно, недурно, матушка, хлебну и фруктовой”. Читатель, я думаю, уже заметил, что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил, однако ж, с большею свободою, чем с Маниловым, и вовсе не церемонился. Должно признаться, что если у нас на Руси не угнались еще во всем за иностранцами, то зато в умении обращаться [чуть ли не] далеко их оставили за собою: и пересчитать нельзя[Вместо “не угнались ~ нельзя”: поотстали ~ исчислить (РМ). ] всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец как-то вовсе не умеет взяться и не понимает [можно сказать] разницы в обхождении, почти тем же голосом и тем же языком станет он говорить и с миллионщиком[Вместо “Француз ~ миллионщиком”: Француз ~ с миллионщиком (РМ); а. Француз или немец в этом отношении совершенный дурак: он как-то вовсе не умеет взяться и не понимает совершенно разницы в обхождении с миллионщиком] и с мелким табачным торгашем. У нас не то: [У нас совсем другое. ] У нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совершенно иначе, [которые с помещиком ~ другим образом (РМ); а. Начато: которые будут говорить; б. которые с помещиком, у которого есть двести душ, будут совсем иначе говорить. ] нежли с тем, у которого их триста. А с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем” у которого их пятьсот. Итак, пожалуй, хоть восходи до миллиона, а всё найдутся оттенки. Вот, положим, например, существует канцелярия, а в канцелярии, положим, [например] существует правитель канцелярии. Прошу, например, взглянуть на него в канцелярии, когда он среди своих подчиненных, да просто от страху и слова не выговоришь. Вид такой: гордость, благородство и ни весть чего в нем нет, просто[Вместо “А с тем, у которого их триста ~ просто”: а с трех-сотным опять ~ что просто (РМ)] бери кисть да и рисуй. Прометей, решительный Прометей![совершенный Прометей] Глядит орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке то же самое: будь все не очень далекого чина, Прометей так и останется Прометеем. А будь все выше его, с Прометеем сделается такая метаморфоза, что и [сам] Овидий не выдумает: [Вместо “В обществе ~ не выдумает”: А попадись со узнать нельзя (РМ); а. В обществе ли или на вечеринке тоже самое: будь все пониже чином, Прометей так и останется Прометеем. А будь все выше его, с Прометеем тогда престранная сделается история, так что его вовсе узнать нельзя: ] муха, меньше даже мухи! уничтожился в песчинку. “Да это не Иван Петрович”, говоришь, глядя на него: “Иван Петрович гораздо выше ростом, а этот и низенькой и худенькой; тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот, чорт знает что: пищит птицей и все смеется”. Подходишь ближе, глядишь: точно[Подходишь ближе: точно] Иван Петрович! “Эхе, хе”, думаешь себе… Но, однако ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как мы уже видели, решился вовсе не церемониться и потому, взявши в руки чашку с чаем и вливши туда фруктовой водки, он обратился к хозяйке с такими словами.

“У вас, матушка, хорошая деревенька. Сколько в ней душ?”.

“Душ-то в ней, отец мой, без малого 80”, сказала хозяйка: “да то беда моя, что времена-то плохи. Вот и прошлой год был такой неурожай, что боже упаси…”.

“Ну, однако ж, всё еще слава богу. Мужички на вид дюжие и избенки всё почти новые. Восемьдесят душ не лишняя вещь… А позвольте узнать фамилию вашу. Я право так захлопотался, приехал в такое время и позабыл совершенно спросить”.

“Коробочка, коллежская секретарша”.

“Покорнейше благодарю. А имя и отчество как?”.

“Настасия Петровна”.

“Настасия Петровна! Хорошее имя: Настасия Петровна. У меня тетка, родная сестра моей матери, Настасия Петровна”.

“А ваше имя как?” спросила помещица. “Ведь вы, я чай, заседатель?”.

“Нет, матушка,” отвечал Чичиков, улыбнувшись: “[я] чай, не заседатель, а так ездим по своим делишкам”.[Нет, матушка ~ имею дельце (РМ); а. “Нет, матушка”, отвечал Чичиков улыбнувшись. “Я не заседатель, а имею кое-какие свои надобности. Запасаюсь кое-чем далее лист оторван и утрачено одно(?) слово приобретаю].

“А, так вы покупщик![Дальше текст утрачен; нижняя часть листа оборвана и сохранились лишь начала трех строк. Соответствующим образом утрачен текст на обороте этого листа. ].

Что я продала мед купцам[Дальше текст утрачен; нижняя часть листа оборвана и сохранились лишь начала трех строк. Соответствующим образом утрачен текст на обороте этого листа.[

А вот ты бы, отец, [Дальше текст утрачен; нижняя часть листа оборвана и сохранились лишь начала трех строк. Соответствующим образом утрачен текст на обороте этого листа. ].

Верно купил[Дальше текст утрачен; нижняя часть листа оборвана и сохранились лишь начала трех строк. Соответствующим образом утрачен текст на обороте этого листа. ].

Чтобы подать с души уплачивать. [чтобы подушную уплачивать] Народ мертвый, а плати, как за живого человека. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец, и слесарное мастерство знал”.

“Разве у вас был пожар, матушка?”.

“Бог приберег от такого горя; пожар бы еще хуже, [“Нет не пожар. Бог приберег от такого горя. ] сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чресчур выпил, так только синий огонек пошел от него; весь истлел, истлел и почернел, [весь истлел и почернел] как уголь; а такой был преискусный кузнец. [был искусный кузнец] И теперь [такое мне горе] мне выехать не в чем: [теперь такая беда моя. Хотела было ехать в город, ] некому лошадей подковать”.

“На всё воля божия, матушка”, сказал Чичиков вздохнувши. [“сказал ~ вздохнувши” вписано] Против мудрости божией ничего мы не можем сказать. Уступите-ка их[Уступите их] мне, Настасия Петровна.

“Кого, батюшка?”.

[Начало текста оборвано. ] вот этих-то всех, что[Вместо “вот ~ что”: этих-то что] умерли.

[Начало текста оборвано. ] уступить их, отец мой?”.

[Начало текста оборвано. ] Или пожалуй продайте![Далее оборвана нижняя часть листа. Окончание главы III и начало гл. IV не сохранились. ].

<ГЛАВА IV>

Иной, например, человек уже в чинах с благородной наружностью, со звездой на груди, будет вам жать руку, разговорится с вами о материях [самых] высоких, предметах истинных, глубоких и призывающих на размышление, а потом, смотришь, тут же пред вашими глазами и нагадит вам, и притом нагадит таким образом и в таком размере, как коллежской регистратор, а не как человек со звездой на груди, разговаривающий о предметах высоких и предметах вызывающих на размышление; так что стоишь только, да дивишься, разинув рот, да я ничего более. [Вместо “Иной ~ более”: но даже и между государственными людьми. Иной, например, и руку вам жмет и так хорошо и приятно рассуждает с вами об разных ученых предметах, потом, смотришь, тут же сейчас перед вашими глазами и нагадит, так что стоишь только и дивишься. ] Такую же странную страсть имел и Ноздрев. Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал, наделивши обыкновенно его какою-нибудь такою небылицею, что просто уши вянули. [скорее всех насаливал. Или рассказывал про приятеля своего такую небылицу, что просто уши вянут. ] Но так как исстари[Но уж исстари] замечено, что чем глупее и нелепее дичь, тем более на нее бывает стрелков то подобная небылица всегда имела успех. [стрелков, я потому такие небывальщины всегда почти имели успех. ] Если он узнавал, что приятель его женится, то за день до свадьбы[за день пред свадьбой] успевал родственникам невеста наболтать про жениха столько про его неспособности и разные небывалые связи, что те захлопывали дверь под нос изумленному искателю, никак не могшему постичь причины такой внезапной перемены. Если же узнавал, что приятель его готов совершить выгодную покупку, то являлся как снег на голову, набавлял цену и сам не покупал и расстраивал дело. И это вовсе не происходило от того, чтобы он был какой-нибудь демон и смотрел на всё черными глазами. Ничуть не бывало. Он смотрел на мир довольно веселыми глазами и сделанная им пакость никак не доставляла ему радости, но просто было что-то необходимое, как хлеб, без которого нельзя жить. Сделавши такое дело, он вовсе не почитал себя вашим неприятелем, напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: “ведь ты такой подлец, никогда ко мне не заедешь”. В поступках его много было завоевательного. Начнет склонять так настойчиво, что, наконец, сам не зная, каким образом, наконец, соглашаешься на его просьбу. И не только люди в существе слабые, похожие характером на белокурого его зятя, [не только люди смирные, похожие характером на белобрысого его зятя] но даже коротко знавшие его, называвшие его армейским, но удовлетворительным словом “черняк”, упорно отвергавшие все его просьбы, эти же самые чрез несколько минут садились вновь играть с ним и потом чрез[Вместо “коротко ~ чрез”: люди очень коротко его знающие, которые называют его одним словом: черняк (слово, употребляющееся в армейском мире), которые очень упорно отвергают его просьбы, смотришь, чрез несколько минут уже играют с ним вместе, а потом чрез] несколько минут, само собою разумеется, опять угощали[опять угощают] его сапогами. Ноздрев во многих отношениях был многосторонний человек, или по-просту: человек на все руки. — Познакомившись с вами, он вам предлагал всё, что угодно: ехать, куда желаете, а прежде всего меняться[Познакомившись с вами, он уже вам предлагал меняться] всё, что ни есть, на всё, что хотите. Ружье, собака, лошадь, всё было предметом мены. Но вовсе не с тем, чтобы выиграть что-нибудь: это происходило просто от какой-то неугомонной деятельности и живости характера. Если ему на ярмарке посчастливилось иногда, и он нападал на такого молодца, которого мог обчистить кругом, оставивши ему одну только рубашку, тогда он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза в лавках: хомутов, курительных смолок, ситцев, платков для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник, голландского холста, крупичатой муки, табаку, пистолетов, картин, точильный инструмент, горшков, сапогов, поповских риз, фаянсовую посуду — на сколько хватало денег. Две или три телеги едва вмещали всю его покупку. Однако ж, редко, очень редко случалось, чтобы всё это довозил он в целости домой, но в тот же самый день спускал он их гораздо счастливейшему игроку, прибавив даже собственную трубку с кисетом и мундштуком, а иногда и всю четверку, на которой приехал, с хомутами, коляской, кучером, со всем, и отправлялся в коротеньком сюртучке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем и доехать с ним вместе. Вот каков был Ноздрев! Еще бы можно кое-что прибавить, но, впрочем, мы с ним встретимся еще не один раз. [Вместо “еще бы можно ~ одни раз”: а. Можно бы еще кое-что прибавить к этому описанию, но лучше оставить до другого времени, когда случится еще с ним встретиться; б. Можно бы еще кое-что сказать, но впрочем мы с ним, я полагаю, встретимся не в одном месте нашей поэмы и наговоримся еще вдоволь. ].

Между тем три экипажа достигнули его деревни. Было три часа, когда они вступили в господские комнаты. В доме решительно не было никакого приготовления. Посредине столовой стояли деревянные козлы, и два мужика, стоя на них, белили стены, затягивая какую-то бесконечную песню, состоявшую из двух гласных: а и о. Пол весь был обрызган белилами. Ноздрев приказал тот же час[а. Ноздрев дал тотчас приказание; б. Ноздрев дал тотчас проведение] мужиков и козлов вон[мужиков и козлов к чорту] и выбежал в другую комнату отдавать повеления. [отдавать приказания] Гости слышали, как он заказывал повару обед. Сообразивши эти обстоятельства, Чичиков, уже начинавший несколько чувствовать аппетит, увидел ясно, что раньше пяти часов он никак не мог обедать. Ноздрев, возвратившись, тот же час повел гостей своих осматривать всё, что ни было у него на деревне, и в 2 часа с небольшим показал решительно всё, так что ничего уже больше[так что уж совершенно ничего] не осталось показывать. Прежде всего пошли они обсматривать конюшню, где видели [гнедого коня, ] двух кобыл, одну серую в яблоках, другую чалую, потом [опять какого-то] гнедого жеребца на вид и не казистого, но за которого Ноздрев божился, что заплатил десять тысяч. “Десяти тысяч ты за него не дал”, заметил зять: “он и одной тысячи не стоит”.

“Ей богу дал 10 тысяч”, сказал Ноздрев. “Ты себе можешь божиться сколько хочешь”, отвечал зять.

“Ну, хочешь, побьемся в заклад”, сказал Ноздрев. В заклад зять не хотел биться.

Потом Ноздрев показал пустые стойла, где были прежде тоже очень хорошие лошади. В этой же конюшне видели [они] козла, которого, по старому поверью, почитали необходимым держать при лошадях и который, как казалось, был с ними в ладу, ибо гулял[был с ними в большой дружбе и гулял] под их брюхами, как будто у себя дома. Потом Ноздрев повел их глядеть волченка, бывшего на привязи. “Вот волченок!” сказал он своим гостям: “я его нарочно кормлю сырым мясом. Мне хочется, чтобы он был совершенным зверем”. После этого повел он их в амбар показывать одеяло, сшитое из натравленных им зайцев. Обсмотревши одеяло, пошли смотреть пруд, в котором, по словам Ноздрева, водилась рыба такой величины что 2 человека с трудом вытаскивали штуку, в чем однако ж, родственник не преминул усумниться. “Я тебе Чичиков покажу теперь пару щенков самой чистой псовой породы”, сказал Ноздрев и повел их к низенькому домику окруженному большим, загороженным со всех сторон двором. Вошедши в этот двор, увидели там Разбоя, Разора, Налетку, Красотку, Птицу, Змейку, которые, пустивши мельницами хвосты, побежали во весь галоп к ним на встречу и начали здороваться с ними совершенно без всякой церемонии. Штук десять из них положили свои лапы Ноздреву на плечи. Разбой оказал такую же дружбу Чичикову и поднявшись на задние [лапы] ноги, лизнул его языком в самые губы, так что Чичиков тут же выплюнул. Осмотрели щенков: хорошие были щенки. Потом пошли осматривать суку” которая была уже слепая и, по словам Ноздрева, должна была скоро сдохнуть, но года два тому назад была очень хорошая сука. Осмотрели суку: сука точно была слепая. Потом пошли осматривать водяную мельницу с изломанным колесом, [водяную мельницу, в которой не было одного колеса] осмотрели и мельницу. “А вот тут скоро будет кузница”, сказал Ноздрев. Немного прошедши, они увидели, точно, кузницу. Осмотрели и кузницу.

“Вот на этом поле”, сказал Ноздрев, указывая пальцем на поле: “зайцев такое множество, что просто земли не видно. Я сам своими руками поймал одного из них за задние ноги”.

“Ну, зайца ты руками не поймаешь”, заметил зять.

“Ей богу, поймал”, отвечал Ноздрев: “хочешь я тебе даже покажу, пришедши домой, с него шкурку. Теперь я поведу тебя посмотреть”, продолжал он, обращаясь к Чичикову: “границу, где оканчивается моя земля”. Ноздрев повел своих гостей полем, которое во многих местах состояло из кочек. Гости должны были пробираться между перелогами и взбороненными нивами. Чичиков начинал чувствовать усталость. Во многих местах ноги их выдавливали под собою воду, до такой степени место было низко. Чичиков, который ступал сначала осторожно, чтобы не загрязнить своих сапогов, наконец, увидел, что это ни к чему не служит, и брел прямо. Прошедши порядочное расстояние, увидели, точно, границу, состоявшую из деревянного столбика и узенького рва. “Вот граница”, сказал Ноздрев: “всё, что ни видишь по эту сторону — всё это мое и даже по ту сторону весь этот лес, который, видишь ты, там синеет, и всё, что за лесом, всё это мое”.

“Да когда же этот лес сделался твоим?” спросил зять. “Разве ты недавно купил его? Ведь он не был твой”.

“Да, я купил его недавно”, отвечал Ноздрев.

“Когда же ты успел его так скоро купить?”.

“Как же! Я еще третьего дня купил, и дорого, чорт возьми, дал”.

“Да ведь ты был в это время на ярмарке”.

“Ну, да, без меня тут мой приказчик и купил”. Гости возвратились тою же гадкою дорогою к дому. Ноздрев повел их в свой кабинет и небольшую в соседстве с ним комнатку, где показал им ружья, тоже с виду не очень казистые, но из которых одно стоило триста, а другое восемьсот рублей. Зять, обсмотревши, покачал только головою. Потом показал турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: [Тула, а на другом] мастер Савелий Сибиряков. За сим показал Ноздрев своим гостям шарманку и проиграл тут же перед ними несколько разных штук. Шарманка эта играла очень хорошо и имела весьма приятный голос, но в середине ее тоже случилось что-то особенное, ибо мазурка оканчивалась песнью: “Мальбруг в поход поехал”, а “Мальбруг в поход поехал”, в свою очередь, оканчивался тоже каким-то давно знакомым вальсом. Уже Ноздрев давно перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка чрезвычайно бойкая, которая никак не хотела перестать и долго еще после того свистела одна. [дудка чрезвычайно бойкая и свистела очень еще долго после того, как перестали играть. “Уже Ноздрев ~ свистела одна” вписано. ] Потом показались гостям трубки, не так давно выигранный янтарный мундштук и кисет, вышитый ему какою-то графинею, где-то на почтовой станции влюбившей<ся> в него по уши, и у которой ручки, по словам его, были: самый рассубтильный деликатес. [Далее было: Гости набили трубки и выкурили какого-то табаку <1 нрзб.> прямо из Лондона. Чичиков взял одну трубку, для того только, чтобы держать ее во рту, не желая ссорить<ся> с хозяином] Потом Ноздрев велел подать привезенного им балыка. Закусивши балыком, они сели за стол близ пяти часов.

Блюда за столом не играли важной роли, и сам хозяин мало на них обращал внимания, зато очень заботился о винах. Еще не подавали супа, он уже налил гостям по большому стакану портвейна и по другому Го-Сотерну, потому что в губернских и уездных городах не бывает простого сотерну [но всегда Го]. Потом Ноздрев велел принести бутылку мадеры, лучше которой не пивал сам фельдмаршал. Эта мадера была нестерпимо крепка, ибо купцы, зная уже вкус обитателей того округа, заправляли ее нещадно ромом и крепкою водкою. [была нестерпимо крепка, потому что в губернских городах заправляют ее нещадно ромом и крепкою водкою, зная, что чиновники и окружные помещики любят добрую мадеру. ] Потом Ноздрев велел еще принесть какую-то особенную бутылку, которая была, по словам его, и бургоньон и шампаньон вместе. Он подливал [ее] очень усердно в оба стакана, и направо и налево, и зятю и Чичикову, но сам показывал только для виду, будто наливает и пьет. Это Чичиков заметил и решился быть осторожным. Как только Ноздрев как-нибудь[Вместо “Он подливал ~ как-нибудь”: Ноздрев наливал гостям чрезвычайно щедро и упрашивал пить с большими заклинаниями: “Ты мне не друг и не товарищ, и не знайся со мною, и не езди ко мне, если не выпьешь”. Зять, несмотря на то, что оказывал большое сопротивление, к концу всегда почти выпивал. Чичиков однако ж заметил, что сам хозяин почти вовсе не пил и показывал только для виду, что наливал в свой стакан. Это заставило его быть осторожным, и потому как только замечал, что Ноздрев] заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал[в тот же час он опрокидывал] свой стакан в тарелку. Ноздрев велел подать еще какую-то рябиновку, [Вместо “Ноздрев велел ~ рябиновку”: После пирожного Ноздрев велел подать рябиновку] которая, по словам его, имела совершенный вкус[имела совершенно вкус] сливок” но в которой кроме сильного запаха водки ничего [особенного] не было. Потом пили какой-то бальзам, носивший такое имя, которое трудно было припомнить, [но в которой однако ж был слышен один только вкус водки. Еще пили какой-то бальзам, которого названия уж никак нельзя припомнить] да и сам хозяин в другой раз назвал его другим именем. Хотя обед давно окончился, но гости всё еще сидели за столом. Чичиков давно бы хотел[а. Чичиков несколько раз уже хотел было] заговорить с Ноздревым насчет предмета, [Далее начато: близкого к] о котором читатель уже знает, и разведать, что и как у него и в каком числе. [а. и [расспросить] разведать, что и как у него мертвые души, в каком количестве внутренне, и если б можно, так и кончить бы всё скорее. ] Но казалось ему как-то неловко[Далее начато: при постороннем человеке] заговорить об этом при зяте, который все-таки здесь посторонний человек, хотя он[хотя зять] уже давно был в таком положении, что только зевал да клал[Далее начато: на стол] себе на локоть голову. Наконец, встали из-за стола. Зять почувствовал, что загулялся, и стал отпрашиваться домой, но так[а. но таким] лениво и вяло, как будто бы надевал на лошадь клещами хомут. [Вместо “Чичиков давно ~ хомут”: Зять почувствовал такую зевоту, что, зевнувши, целый час не мог закрыть своего рта. Чичиков имел дух встать из-за стола и освежиться стаканом воды. Зять, несмотря на шумевший в голове задор, смекнул тоже, что он слишком загулялся, и стал отпрашиваться домой чрезвычайно ленивым и расслабленным языком. ].

“Не пущу, не пущу!”[Не пущу, не пущу! и не думай себе этого!] говорил Ноздрев: “право, не пущу!”.

“Нет, поеду, мой друг, право, поеду”, говорил зять: “не обижай меня таким образом, ты меня очень обидишь”.

“Пустяки, пустяки! Мы соорудим сию минуту банчишку”.[Мы сейчас состроим банчишку и гальбек. ].

“Нет, брат, ей богу, не могу. Жена будет в большой претензии, право будет в претензии, я ей должен еще рассказать о ярмарке. Нужно, брат, право нужно доставить ей удовольствие. Нет, ты не держи меня. Право поеду, как честный человек поеду”.

“Вздор, вздор жена. Важное дело вы станете с ней делать!”[Вздор, вздор! Нашел отговорку: жена. Очень важное дело будешь с ней делать!].

“Нельзя, брат, право, нельзя! Она такая, право, добрая жена. Уж, точно, примерная, такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… что даже, поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня; как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной совести”.

“Да отпусти его”,[Вместо “Да отпусти его”: В самом деле, если нужно ехать, ] сказал Чичиков, и потом прибавил Ноздреву на ухо: “что в нем толку?”[Отпусти его, что в нем толку].

“А и в правду”,[“Ты прав, Чичиков”] сказал Ноздрев: “Смерть не люблю таких нюнь. Ну [ступай], чорт с тобой, поезжай[Вместо “Ну, чорт со поезжай”: Пожалуй, поезжай себе] бабиться с женою. Я тебя не держу”.[“Я тебя не держу” вписано. ].

“Нет, брат, ты не говори так”, отвечал зять. “Я ей, можно сказать, жизнью своею обязан. Такая, право, добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает… Спросит, что видел на ярмарке, нужно всё подробно рассказать, чтобы ее утешить; такая, право, милая”. “Ну, поезжай, ври ей чепуху, [“Поезжай, поезжай. Рассказывай ей чепуху, ] вот картуз твой”.

“Нет, брат, ты не отзывайся так о ней: этим ты, можно сказать, меня самого обижаешь. Она такая милая”.

“Ну, так и убирайся к ней скорее!”.

“Да, брат, поеду, извини, что не могу остаться. [остаться с тобою. ] Душой рад бы был, но не могу”. Зять еще долго повторял свои извинения, уже сидя в бричке, и раскланивался, не замечая, что уже давно перед ним были одни пустые поля. [Вместо “Зять еще ~ поля”: Чичиков и Ноздрев проводили зятя к бричке. Он взлез и, поместившись, очень учтиво извинился, что не мог провести с ним вечера. Эти извинения повторял он еще очень долго, не замечая, что гостей пред ним не было, и что бричка выехала давно со двора. ] Должно думать, что жена не много слышала от него подробностей о ярмарке.

“Такая дрянь!” говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на уезжавший экипаж. [говорил Ноздрев, глядя вслед удалявшейся бричке. ] “Вишь [ты], как потащился!

Пристяжной не дурен;[Вороной конёк на пристяжке не дурен, ] я давно хотел подцепить его. Да ведь такая жила; с ним никак нельзя сойтиться”.[Далее было: как водится между хорошими товарищами. Чорт с ним. Не правда ли, брат, лучше, что он убрался. Мы без него можем поспокойнее в банчишку или в другую какую-нибудь игорку”.].

За сим вошли они в комнату. Порфирий подал свечи и Чичиков[Вместо “Порфирий ~ Чичиков”: Ноздрев велел подать свечи, потому что были уже совершенные сумерки. Порфирий поставил перед ними опять бутылку с каким-то прекрепким вином. Когда стаканы были наполнены, Чичиков] заметил в руках хозяина неизвестно откуда взявшуюся колоду карт.

“А что, брат”, говорил Ноздрев, прижавши бока колоды пальцами и несколько погнувши ее, так что треснула и отскочила бумажка. [“А что, брат, не обновить ли ее, говорил Ноздрев тасуя] “Чорт возьми, для препровождения времени, держу триста рублей банку”.[“для препровождения времени. Так уж и быть, держу триста рублей банку. Чтобы не разориться слишком, потому что я знаю, что с тобою опасно играть”.].

Но Чичиков вовсе не был расположен ни пунтировать, ни держать банку. Ему хотелось скорее кончить дело за которым приехал, и потому он тут же сказал: “Прежде [всего] позволь, у меня есть к тебе маленькая просьба”.

“Какая?”.

“Дай мне слово, [а. Но Чичиков вовсе не был расположен играть в банк, даже хотя бы на место Ноздрева был и другой игрок. “Ну банк можно и <1 нрзб.> сказал он. “[Я теперь] [Мне давно хотелось. ] А вот знаешь что, душа? мне давно хотелось у тебя попросить об одном”.

“О чем?” сказал Ноздрев.

“Дай мне слово] что ты сделаешь то, о чем тебя стану просить”.

“Да что ж ты хочешь просить?”.

“Ну, да уж дай слово”.

“Изволь”.

“Честное слово?”.

“Честное слово!”.

“Послушай, ведь у тебя, я чай, есть довольно умерших крестьян, таких, которые не вычеркнуты из ревизии”.

“Ну, есть, а что?..”.

“Переведи их на меня, на мое имя”.

“А на что тебе?”.

“Ну, да мне нужно”.

“Да на что?”.

“Ну, да уж это мой секрет”.

“Ну, уж, верно, что-нибудь затеял. Ведь я знаю тебя. Признайся, что такое затеял”.

“Вот уж и затеял. Совсем ничего, даже просто и не предполагал ничего, а так”.

“Да почему ж ты не хочешь сказать?”.

“Да что ж тебе сказать. Здесь и сказать нечего”.[Вместо “Ну, да уж это мой секрет со сказать нечего”: а. “Ну, да уж довольно того, что мне нужно”.

“Да я хочу знать, на что?”.

“Ну, просто это каприз мой”.

“Да почему же ты не хочешь сказать?”.

“Ну, да [уж] это уж мое дело. Ты мне дал честное слово].

“Так вот же, до тех пор, [а. Нет, до тех пор] покамест — не скажешь на что, не сделаю”.

“Ну вот видишь, душа, ну, вот уж и не честно с твоей стороны”.

“Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на что”.

“Что бы такое [придумать мне] мне выдумать сказать ему?”[Далее начато: а. подумал, [нем<ного>] остановившись, Чичиков. Надобно заметить, что он на несколько; б. подумал про себя Чичиков и на несколько минут остановился. Надобно заметить, что он вообще несколько затруднялся] подумал про себя Чичиков и на несколько минут остановился. Он вообще затруднялся, если дело клонилось к тому, чтобы изъяснить причины сей еще никем доселе не предпринимаемой покупки, тем более, что самый предмет был точно несколько странен. [а. самый предмет в самом деле был отчасти несколько странен. ] Подумавши несколько, он сказал Ноздреву, [Далее начато: а. что это нужно; б. что они нужны] что умершие души нужны ему для приобретения весу в обществе, что он поместьев больших не имеет, так до того времени[Далее начато: а. ему нужно, чтобы хоть на бумаге…] хоть какие-нибудь душонки…[Вместо “Но Чичиков вовсе ~ душонки”: В глазах Чичикова совсем не было заметно желания играть, напротив того, видно было, что с своей стороны имел тоже кое-что предложить.

“Ну, мы можем это и после”, сказал он Ноздреву. “А теперь я хочу тебя о другом попросить. Послушай, душа! ты меня очень обяжешь, если сделаешь мне одну дружбу, я знаю, что ты один из искреннейших моих друзей…”.

“Ну, говори, посмотрим, что там такое? Бьюсь об заклад, что уж задумал что-нибудь”.

“О ничуть, это безделица, на которую тебе ничего не стоит согласиться”.

“Говори, говори!”.

“У тебя, душа моя, ведь, верно, есть умершие души, которые еще числятся по ревизии?”.

“Ну, есть довольно. Что ж из этого будет?”.

“Послушай, жизнь моя, переведи их на меня так, как будто бы я и купил их у тебя”.

“Да на что тебе?”.

“Мне они нужны”.

“Да на что?”.

“Да так, надобность встретилась… Ты меня очень обяжешь, душа коя, если исполнишь это”.

“Нет, скажи прежде, на что. До тех пор не сделаю, покамест не скажешь”.

“Да что ж тебе говорить? Ну, просто хочется иметь, если будут хоть на бумаге числиться за мною. Иной подумает, что живые, больше почтения будет оказывать”.].

“Врешь, врешь!” сказал Ноздрев, не давши окончить ему: “Врешь, брат”.

Чичиков и сам[а. Герой наш и сам] заметил, что придумал не очень ловко, и что приведенный им предлог отчасти слаб. “Ну, так я ж тебе скажу прямее”, произнес он поправившись: “[скрываться перед тобой не стану] только, пожалуста, не проговорись никому. Я задумал жениться, но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди, хотят непременно, чтобы у жениха было никак не меньше трех сот, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…”[а. так как у меня трехсот недостает].

“Ну, врешь, врешь!” закричал опять Ноздрев.

“Ну, ей-же ей, правда”, сказал Чичиков: “уж здесь-то ни на волос не солгал”.

“Ну, я просто голову свою ставлю, что врешь”, сказал Ноздрев. [В рукописи ошибочно вместо: Ноздрев Гоголь написал: Чичиков].

“Ну, да почему ж тебе кажется, что я лгу?” сказал Чичиков.

“Ну, да уж так. Ведь я знаю хорошо тебя: ведь ты такой[Вместо “Врешь, врешь!” сказал Ноздрев ~ ты такой”:

“Врешь, врешь. Верно что-нибудь затеваешь?”.

“Что ж тут затевать? Из мертвых душ ничего не затеешь”.

“Нет, нет, брат. Я знаю твой характер: ты из пустого не станешь хлопотать. Божусь, что до тех, покамест не скажешь, ничего не сделаю”.

“Что ж тебе говорить? Я сказал уже… Я тебе тоже с своей стороны прислужусь, потому что, признаться сказать, я тебя очень люблю, и чувствую влечение очень большое”.

“Это всё так, но признайся прежде, на что тебе умершие души!”.

“В чем же тут признаваться, просто понадобились, чтобы больше весу в обществе… у меня уж такой характер странный, если что-нибудь вздумается, хоть и вздорное, то уж никак не могу… Ты меня, душа моя, очень обяжешь”.

“Почему ж ты не хочешь сказать?”.

“Ну, я не знаю, что уж тебе говорить. Ты вообразил себе непременно что-то важное”.

“Ей богу, братец, ты такой;

А. “Врешь, врешь!” сказал Ноздрев, не давши окончить ему. “Врешь, брат”.

“Ну, так я ж тебе скажу прямее”, сказал Чичиков, почувствовав, что в самом деле приведенный им предлог был слаб и сочинением своим не весьма <1 нрэб.>. “Я же не буду скрываться пред тобою. Я задумал и т. д. как и в тексте. ] мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе. Если бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве”.

[Заметно было, что] Чичиков оскорбился таким замечанием. [а. Далее начато: Будучи человеком] Уже всякое выражение сколько-нибудь грубое или оскорблявшее благопристойность, было ему [очень] неприятно, а тем более бранное слово и притом еще устремленное лично к нему. Он даже не любил ни в каком случае слишком фамилиарного с собою обращения, [а. Он даже не любил совершенно фамилиарного с собою обращения] разве в таком только [случае] разе, когда особа была слишком высокого звания. [а. разве уж особа была слишком высокого звания. ] И потому он оскорбился замечанием Ноздрева. [Вместо “Чичиков оскорбился ~ замечанием Ноздрева”: Такое замечание очень не понравилось Чичикову. ].

“Ей богу повесил бы”, повторял Ноздрев”: “я тебе говорю это откровенно[Далее было: Я тебя с первых двух слов угадал;] не с тем, чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю”.[не с тем, чтобы тебя обидеть, а говоря по-дружески; имей я над тобою власть, я бы тебя сейчас повесил, я закладую свою голову, если ты чего-нибудь не затеваешь”.].

“Полно, оставь глупые шутки”, произнес Чичиков обиженным голосом: “Не хочешь подарить, так продай!”[“Ну, полно, оставь твои шутки. Ежели ты не хочешь подарить мне этого вздора, так продай!”].

“Продать? Да ведь я знаю тебя, ведь ты подлец, ведь ты дорого не дашь за них”.

“Еще бы! Как будто это брилиант какой-нибудь, что ли”.[Еще бы! за что ж тут давать дорого, как будто в самом деле вещь чего-иибудь стоящая”.].

“Ну так и есть. Я уж тебя знал”.

“Помилуй, братец. Что ж у тебя за жидовское побуждение. Ты бы должен был подарить мне их”.[“Помилуй, братец, за что ж я буду сыпать на воздух деньги. Ты бы по-настоящему должен был их мне даром отдать”.].

“Ну, послушай, чтобы доказать тебе, что я не такой как ты, я не возьму[я не беру] за них ничего. Купи у меня жеребца, [гнедого жеребца] я тебе дам[я тебе просто дам] их в придачу”.

“Помилуй! на что ж мне жеребец?” сказал Чичиков, изумленный в самом деле таким предложением.

“Как на что? Да ведь я за него заплатил 10 тысяч, а тебе отдаю за четыре”.

“Да на что мне жеребец? Завода я не держу”.

“Да послушай, ты не понимаешь, ведь я с тебя возьму теперь всего только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь заплатить мне после”.[Вместо “Помилуй ~ после”:

“На что ж мне жеребец? С меня предовольно своей тройки”.

“Я с тебя недорого возьму: сам дал 10 тысяч, с тебя только всего четыре тысячи, а души даром пойдут”.

“Помилуй, что мне делать с жеребцом? Завода я не держу. У меня и денег нет столько”.

“Я с тебя возьму теперь половину, а остальные подожду”.].

“Да не нужен мне жеребец. Бог с ним!”[Вместо “Бог с ним!”: Право, не нужен. ].

“Ну, купи чалую кобылу”.

“И кобылы не нужно”.

“За кобылу и за серого коня, которого ты у меня видел, возьму с тебя только 2 тысячи”.

“Да не нужны мне лошади”.[Вместо “Да не нужны мне лошади”: “Пожалуста, брат, не беспокойся. Лошади у тебя хорошие, тебе самому пригодятся. Что же касается до меня, то я не вижу в них для себя никакой выгоды”.].

“Ты их продашь: тебе на первой ярмарке дадут за них втрое больше”.

“Так лучше ж ты сам продай, когда уверен, что выиграешь втрое”[Продай. Ты чрез это больше выиграешь.].

“Я знаю, что выиграю, да мне хочется, чтобы и ты получил выгоду”.

Чичиков поблагодарил за расположение и напрямик отказался и от гнедого коня, и от чалой кобылы.

“Ну, так купи собак. Я тебе продам таких собак, [Вместо “Чичиков поблагодарил ~ собак”: “За расположение благодарю, а купить не куплю, потому что не нужно”. — “Ну так купи собак. Я тебе продам чудную пару, до 15 тысяч мне стоили. То-есть такие собаки] что просто мороз по коже подирает”.

“Зачем же мне собаки?” сказал Чичиков: “я не охотник”.[Вместо “Зачем же ~ охотник”:

“Собак мне тоже не нужно, я не охотник”.

“Да ведь получишь вместе и души”.

“Души я готов получить даже с большою благодарностью, а собак не возьму, потому что не охотник”.

“Да ведь редкостные собаки”.

“Очень верю”.].

“Мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай, ну, если не хочешь собак, так купи у меня шарманку. Чудная шарманка. Самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи, а тебе отдаю за 900 рублей. Тебе часовой мастер вставит только вздорную пружинку, и она на всю жизнь тебе станет”.

“Да зачем же мне шарманка? Ведь я не немец, чтобы идти [мне] с ней по дорогам да выпрашивать деньги”.

“Да ведь это не такая шарманка, как носят немцы. Это орган, посмотри нарочно: [ведь она] вся из красного дерева. Вот я тебе покажу ее еще”. Здесь Ноздрев, схвативши за руку Чичикова, стал тащить его в другую комнату, и как тот ни упирался ногами в пол и не уверял, что он знает уже, какая шарманка, но должен был услышать еще раз, каким образом поехал в поход Мальбруг.

“Когда ты не хочешь на деньги, так вот что слушай: я тебе дам шарманку, и все, сколько ни есть у меня, умершие души, а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи”.[Вместо “Послушай ~ придачи”: “Собаки должны достаться в руки охотника”.

“Такой, право, ты дрянной, с тобой никак нельзя обходиться по-дружески. Ну, купи у меня шарманку, если не хочешь собак”.

“Шарманка-[то] тоже вещь хорошая, но больше для музыканта”.

“Я тебе дешево отдам. Самому стоила 900, тебе отдаю за 600. Ты только дай к часовому мастеру, вставить вздорную пружинку, и она, уверяю, на всю жизнь тебе станет”.

“Она для меня то же, что пятое колесо к телеге”.

“Да ведь посмотри, ведь это красное дерево”.

“Вижу, дерево хорошее, но для музыканта, а для меня решительно не имеет никакого значения”.

“Ну, так поменяемся на твою бричку, что дашь придачи?”].

“Ну вот еще! А я-то в чем приеду?”.

“Я тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я тебе покажу ее. Ты ее только перекрасишь, [покажу ее. Немножко только поправишь] и будет чудо-бричка”.

“Эк его неугомонной бес как обуял”, сказал про себя Чичиков [и прибавил затем полным голосом: “не хочу, бог с ней, твоей бричкой”,] и отказался решительно от брички.

“Да ведь бричка, шарманка и мертвые души всё вместе”.

“Не хочу”, сказал еще раз Чичиков.

“Отчего ж ты не хочешь?”[Вместо “Эк его ~ не хочешь”: “Это выходит больше ничего, как только переливанье из пустого в порожнее”.

“Шарманку даю в придачу, отчего ж ты не хочешь?”].

“Оттого, что просто не хочу, да и полно”.

“Дрянь же ты; с тобой нельзя, как я вижу, как водится между хорошими друзьями и товарищами, такой, право! сейчас видно, [Дрянь же ты, как я теперь вижу. Тотчас видно, ] что двуличный человек”.

“И ты, однако ж, хорош. Зачем мне приобретать[Вместо “Зачем мне приобретать”: Посуди сам с своей стороны. Зачем мне покупать или выменивать] ненужную вещь”.

“Ну уж, пожалуста, не говори. Теперь я очень хорошо тебя знаю. Такая право, ракалия…[Такая жила…] Ну, послушай, хочешь, метнем банчик. Я поставлю все мертвые души на карту, если хочешь, то и живых еще к ним прибавлю. Метнем! Выиграешь — ведь нипочем придутся”.[Метнем, чорт возьми, ведь выиграешь, тебе нипочем придутся. ].

“Ну, решаться в банк, значит подвергаться неизвестности”, говорил Чичиков, и между тем взглянул искоса на бывшие в руках у него карты. Обе талии ему показались очень похожими на искусственные, и самый крап глядел весьма подозрительно. [Вместо “Обе талии ~ подозрительно”: Обрез их показался ему очень неровным, и на одной из них было заметно что-то похожее на крапинку. ].

“Отчего ж неизвестности”, сказал Ноздрев, “ты можешь чорт знает сколько выиграть. [ты можешь сию минуту их выиграть. Так, чорт возьми, прокинем! а? Ей Порфирий, принеси толстую бутылку, что завернута в бумагу. Каким, брат, я тебя уконтантую венгерским!] Чорт возьми, какое ему счастие!” говорил Ноздрев, начиная метать для возбуждения задора. [говорил Ноздрев, продолжая метать. ] “Эдакого просто я еще никогда не видывал. Еще, еще, так и колотит![так, право, и колотит] Вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил; веришь ли: сам[веришь ли, что сам] чувствовал, что продаст каналья, ей богу чувствовал! что прикажешь делать: зажмурив глаза, [зажмуривши глаза] поставил, а! думаю себе: пропадай, уж чорт тебя побери”.[пропадай, чорт возьми. ] Когда Ноздрев это говорил, Порфирий принес бутылку. Но Чичиков отказался решительно как играть, так и пить. [Вместо “Но Чичиков ~ пить”: “Давай его сюда”, продолжал Ноздрев. “Эх, брат, какое винцо! Дернем с горя!”.

“Нет, я не буду пить”, отвечал Чичиков довольно сухо.

“Выпьем! голову ставлю, если не выпьешь”, говорил Ноздрев, наливая ему стакан. “Метнем, а?”.

“Время только напрасно тратишь: я сказал уже, что не хочу”.].

“Отчего ж ты не хочешь играть?” сказал Ноздрев.

“Ну, оттого, что не расположен. [Вместо “Ну оттого ~ расположен”: не расположен, потому и не хочу; а. Просто не расположен] Да признаться сказать, я вовсе не охотник[я и не охотник] играть”.

“Отчего ж не охотник?”.

Чичиков пожал плечами и прибавил: “Потому что не охотник”.[Вместо “Чичиков ~ охотник”: “Так просто, оттого, что не охотник”.].

“Дрянь же ты!”.

Чичиков и здесь пожал плечами и сказал, что так уж его бог создал. [Вместо “Чичиков ~ создал”: “Что ж делать, так меня бог создал”.].

“Колпак эдакой![Колпак, право, такой!] Я думал, право, что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты, как я вижу, никакого не понимаешь обращения. С тобой никогда нельзя поговорить, как с человеком близким…[что ты порядочный сколько-нибудь человек, а ты… по-дружески с тобою никак нельзя говорить. ] Никакого прямодушия, ни искренности. Совершенный Собакевич, такой подлец!”[Далее было: Не понимаешь никакого приятельского обращения. Тебя никак нельзя ввести в круг хороших товарищей. ].

“Да ты, брат, тоже изрядный чудак! Что ж делать, если не играю. [Что ж делать, когда не играю. ] Продай мне душ одних, если ты уж такой человек, что жалеешь подарить такую безделицу”.

“Чорта лысого получишь. Хотел было подарить, даром, без всего, право, хотел, [Хотел было подарить, право, хотел] но теперь ни за что не получишь. Хоть мильон давай — не продам. [Далее было: и другим скажу, чтоб тебе не продавали. “Пожалуй, как себе хочешь”.] Такой печник гадкой! С этих пор с тобою[а. Такой печник гадкой. Я думал, что он в самом деле хороший товарищ, с которым можно приятно время провесть, повеселиться, а он… С этих пор ей богу с тобою; б. Такой печник гадкой. Я думаю, что он товарищ [точно товарищ, как следует] точно товарищ, с которым можно повеселиться, а он… С этих пор, ей богу, с тобою] никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай, поди, скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, [не давал овса его лошадям, ] пусть их едят одно сено”.

“Ты себе волен делать, что хочешь”, сказал Чичиков. [Вместо “сказал Чичиков”: говорил Ноздрев ошибка переписч. ].

“Лучше бы ты мне, просто, на глаза не показывался”, сказал Ноздрев. [“сказал Ноздрев” вписано. ].

Несмотря однако ж на эту размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин, с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским: до такой степени кислым, что они должны были не иначе пить его, как с водою. [а. каким-то кипрским; кислятина страшная. Они не иначе должны были его пить, как с водою; б. каким-то кипрским: кислятина страшная. Так что они не иначе должны были его пить, как с водою. ] После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель: “Вот тебе твоя постель. И доброй ночи не хочу тебе желать!”[Далее было: Такая ты, право, дрянь. ].

Чичиков оставался несколько минут по уходе Ноздрева в самом неприятном[По уходе Ноздрева Чичиков оставался несколько минут в весьма неприятном] расположении духа. Он внутренно досадовал на себя за то, что заехал к нему[а. заехал к Ноздреву] и потерял даром время. [а. и потерял время решительно даром. ] Еще более раскаивался он в том, что заговорил[а. что заикнулся] с ним об деле, которое вовсе не было такого рода, чтоб быть разглашенным, а тем более сделаться предметом каких бы то ни было толков. [а. каких бы то ни было разговоров] Ночь спал он весьма дурно. Какие-то маленькие, пребойкие насекомые кусали его нестерпимо больно, так[Вместо “Он внутренно ~ так”: Сначала он выбранил Ноздрева, и выбранил хорошенько, — как говорится, на чем свет стоит. Потом начал бранить себя за то, что заехал к нему, потерял время, чорт знает для чего. “Лучше бы уже мне и не заикаться было о душах”, проговорил он почти вслух: “я уверен, что этот человек непременно мне нагадит”. За сим [пожелал] послал он своему хозяину такое желание на сон грядущий, что нужно было Ноздреву иметь слишком здоровую натуру, чтобы после него хорошо выспаться. Однако ж, герой наш и сам спал премерзко: всю ночь его кусали какие-то маленькие насекомые: блохи не блохи, клопы не клопы, но так больно, ] что он всей горстью скреб по уязвленному месту, приговаривая: “А, чтоб вас чорт побрал вместе с Ноздревым!” Проснулся он ранним утром. [Проснулся поутру он очень рано. ] Первым делом его было, надевши халат и сапоги, отправиться через двор в конюшню, чтобы приказать Селифану сей же час закладывать бричку. Возвращаясь через двор, Чичиков встретился с Ноздревым, который был также в халате с трубкою в зубах.

Ноздрев приветствовал его по-дружески и спросил, каково ему спалось.

“Так себе”, отвечал Чичиков весьма сухо. [Вместо “Так себе ~ сухо”: “Да”, отвечал Чичиков, “ни хорошо, ни дурно”. а. “Так себе”, отвечал Чичиков очень холодно. ].

“А я, брат”, говорил Ноздрев, “такая мерзость лезла всю ночь, что гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего совершенно как будто эскадрон ночевал. Снилось, что меня высекли, ей, ей. И вообрази, кто? Вот ни за что не угадаешь: штаб-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым”.[и во рту, брат, после вчерашнего так скверно, что ты себе вообразить не можешь. Снилось, брат, что меня высекли. Ей богу, и как ты думаешь, кто? Вот ни за что не угадаешь: — поручик Кувшинников, ей-богу. ].

“Да”, подумал про себя Чичиков: “хорошо бы, если б тебя отодрали на самом деле”.[хорошо было бы, если бы сон пришелся в руку. ].

“Ей богу! Да пребольно. [Вместо “Ей-богу. Да пребольно”: “И как бы ты думал, за что? Чорт знает, какая дрянь. Вообрази: будто Кувшинников женился, и на ком же женился: на собаке моей, Налетке. А я будто бы говорю: да это собака, а не жена. А он будто бы: а, держите его, мошенника! и как начали меня драть да пошлепывать. ] Проснулся, чорт возьми, в самом деле что-то почесывается, верно, ведьмы блохи. Ну, ты ступай теперь одевайся![Вместо “Ну ты ~ одевайся”:

“Да, всякого рода бывают сны”, отвечал хладнокровно Чичиков.

“Ты ступай теперь, одевайся”, продолжал Ноздрев, ] Я к тебе сейчас приду, вместе позавтракаем. На минутку нужно, только ругнуть[вместе позавтракаем. У меня, брат, есть еще одна бутылочка: такой уж деликатес, что просто за ушами даже почувствуешь вкус. До свиданья. Нужно еще ругнуть] подлеца приказчика”.

Чичиков ушел <в> комнату одеться и умыться. Когда он после этого вышел в столовую, там уже стоял на столе чайный прибор с бутылкою рома. В комнате были следы вчерашнего обеда и ужина, кажется, половая щетка вовсе не притрагивалась, потому что на полу валялись крохи хлеба и табачная зола видна была даже на скатерти. Сам хозяин, не замедливший скоро войти, кажется ничего не имел под своим халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то борода. Держа в руке чубук и прихлёбывая из чашки, он был очень хорош для живописца, которые обыкновенно не любят господ прилизанных и завитых, как цирульная вывеска, или общипанных и выстриженных под гребенку[не любят господ, прибранных как цирульная вывеска.

“Я, брат”, говорил он, “никак не могу выпить по утру чаю без рому, чувствуешь гнусность по всему телу, и тебе советую тоже. Чудный ром. Выпей-ка его одного стаканчик”.

“Благодарю”, отвечал Чичиков.

А. не любят господ прилизанных или завитых [по цирульной], как цирульная вывеска [или выщипанных] [или выстриженных со всех сторон и затянутых до того, что лицо становится похожим на красный очищенный картофель] выстриженных под гребенку или затянутых и выскобленных как выщипанная курица. ] [равным образом как и тех которые [обтянуты и выскоблены] обстрижены и выскоблены на подобие выщипанной курицы].

“Ну, так как же думаешь?” сказал Ноздрев немного помолчавши: “не хочешь играть на души?”[Вместо “не хочешь играть на души”: метнем на души, что ли, а?].

“Я уж сказал тебе, брат, что не играю. Купить, изволь куплю”.

“Продать я не хочу, это будет не по-приятельски. Я не стану снимать плевы с чорт знает чего. В банчик — другое дело, ведь одну только талию прокинем”.

“Я уж сказал, что нет”.

“А меняться не хочешь?”.

“Не хочу”.

“Ну, послушай. Сыграем в шашки;[Ну, послушай, ну сыграем хоть в шашки] выиграл — будут твои души, все сколько их ни есть. Ведь у меня душ 70 будет таких, что нужно вычеркнуть из ревизии. ] Выиграл — твои души, все сколько их ни есть, душ до 70 будет. Ведь ты меня верно обыграешь; я уж тебя знаю. ] Эй, Порфирий, принеси-ка сюда шашечницу”.

“Напрасен труд, [Напрасно только затрудняешься] я не буду играть”.

“Да ведь это не в банк, тут никакого не может быть счастия или фальши; всё ведь от искусства;[дело всё зависит от искусства] я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед”.

“Сем-ка я”, подумал про себя Чичиков, “съиграю я с ним в самом деле, в шашки. [сыграю, в самом деле с ним шашки, авось посчастливится] В шашки я игрывал не дурно, а на штуки ему здесь трудно подняться”.

“Изволь, так и быть, в шашки сыграю”, сказал Чичиков.

“Души идут в ста рублях!” сказал Ноздрев: “выиграешь — твои, проиграешь — мои сто рублей”.

“Зачем же сто?[Вместо “Зачем же сто?”: К чему ж такая непомерная сумма, ] Довольно, если пойдут в 50 р.”.

“Нет, что ж за куш 50! Лучше ж в эту сумму я включу[Нет, брат, мне не выгодно. Ведь с тобой-то, я знаю, опасно играть. Я уж лучше в эту сумму включу] тебе какого-нибудь щенка средней руки или золотую печатку к часам”.[или печатку к часам в золотой оправе].

“Ну, изволь”,[Так и быть, изволь] сказал Чичиков.

“Сколько ж ты мне дашь вперед?” сказал Ноздрев.

“Это с какой стати? Конечно, ничего”.[С какой стати? Разумеется, ничего. ].

“По крайней мере, пусть будут мои два хода”.

“Не хочу, я сам плохо играю”.

“Знаем мы вас, как вы плохо играете”, сказал Ноздрев, выступая шашкой.

“Давненько не брал в руки шашек”, говорил Чичиков, подвигая тоже шашку.

“Знаем мы вас, как вы плохо играете!” сказал Ноздрев, выступая шашкой.

“Давненько не брал в руки шашек”, говорил Чичиков, подвигая шашку.

“Знаем мы вас, как вы плохо играете”, сказал Ноздрев, подвигая шашкой, да в то же самое время подвинул обшлагом рукава и другую шашку.

“Давненько не брал в руки… э, э! Это, брат, что? Отсади-ка ее назад”, говорил Чичиков.

“Кого?”.

“Да шашку-то”, сказал Чичиков и в то же время увидел почти перед самым носом своим и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки. Откуда она вдруг взялась, это один только бог знает. “Нет”, сказал Чичиков, вставши из-за стола: “с тобой нет никакой возможности играть. Этак не ходят: по три шашки вдруг”.

“Отчего ж по три? Это по ошибке, одна подвинулась нечаянно; я ее отодвину, изволь”.

“А другая-то откуда взялась?”.

“Какая другая?”.

“А вот эта, что пробирается в дамки”.

“Вот тебе на, будто не помнишь”.

“Нет, брат, я все ходы считал, и всё помню, ты ее только теперь пристроил. Ей место вон где!”.

“Как где место?..” сказал Ноздрев, покрасневши: “Да ты, брат, как я вижу, сочинитель”.

“Нет, брат, это, кажется, ты сочинитель, да только неудачно”.

“За кого ж ты меня почитаешь?” говорил Ноздрев: “стану я разве плутовать!”.

“Я тебя ни за кого не почитаю, но только играть с этих пор никогда не буду”.

“Нет, ты не можешь отказаться”, говорил Ноздрев, горячась: “игра начата”.

“Я имею право отказаться, потому что ты не так играешь, как прилично честному человеку”.

“Нет, врешь, ты этого не можешь сказать”.

“Нет, брат, сам ты врешь”.

“Я не плутовал, и ты отказаться не можешь; ты должен кончить партию”.

“Этого ты меня не заставишь сделать”, сказал Чичиков хладнокровно и, подошедши к доске, смешал шашки.

Ноздрев вспыхнул и подошел к Чичикову так близко, что тот отступил шага 2 назад. [Далее было: и принял даже некоторые предосторожности, на счет безопасности собственного лица, а именно, правую руку поднес к своему галстуху, как будто бы для того, чтобы поправить свой шейный платок. ].

“Я тебя заставлю играть. Это ничего, [“Нет, я тебя заставлю”, говорил Ноздрев, подвигаясь ближе. “Это вздор] что ты смешал шашки. Я помню все ходы. [Я помню всё. Этим ты меня не проведешь. ] Мы их поставим опять так, как были”.

“Нет, брат, дело кончено; я с тобою не стану играть”, сказал Чичиков.

“Так ты не хочешь играть?” сказал Ноздрев.

“Ты сам видишь, что с тобою нельзя играть!”.

“Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть?” говорил Ноздрев, подступая еще ближе.

“Не хочу”, сказал Чичиков и поднес, однако ж, обе руки на всякой случай поближе к лицу, [на всякой случай к самим щекам] ибо дело становилось, в самом деле, жарко. Эта предосторожность бы<ла> весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестьем. Но счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе[Вместо “размахнулся ~ за обе”: размахнувшись, хлопнул его со всей силы по правой руке, которая, пострадавши невинно, спасла, однако ж, часть щеки. Отведши этот роковой удар, Чичиков схватил обеими руками Ноздрева Окончание гл. IV и начало гл. V утрачены. ].

<ГЛАВА V>

Митяя, и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар, как будто бы они отхватали, не переводя духу, станцию. Он дал им минуту отдохнуть, после чего они пошли сами собою. — Во всё продолжение этой проделки, Чичиков глядел очень внимательно на молоденькую незнакомку. Он пытался несколько раз с нею заговорить, но как-то не пришлось так. [Далее было: Когда дамы уехали, он открыл табакерку и, понюхавши табаку, сказал: “Да, хорошенькая девчонка!”] А между тем дамы уехали. Хорошенькая головка с тоненькими чертами лица и тоненьким станом скрылась, как что-то похожее на виденье, и опять осталась дорога, бричка, тройка знакомых читателю лошадей, Селифан кучер, Чичиков и пустота окрестных полей. Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно плеснеющих низменных рядов ее, [а. ни было, среди ли даже самой черствой и скучной и грязной жизни низменных рядов человеческих состояний] или среди однообразно-хладных[а. холодно-однообразных] и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз [на жизненном пути] встретится на пути человеку [светлое прекрасное] явленье [и] не похожее на всё то, [а. на всё это] что случалось ему видеть дотоле, явление, которое хоть раз пробудит в нем[а. Далее начато: какое-то дивное стр<емление>] чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Везде, в поперек каким бы ни было горечам, из которых плетется иногда жизнь, промчится весело блистающая радость, как иногда блестящий экипаж с золотой упряжью, картинными конями и сверкающим блеском стекол вдруг, неожиданно пронесется мимо какой-нибудь заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего, кроме сельской телеги, и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, [и] не надевая шапок, хотя давно уже унесся и пропал вдали дивный экипаж. Так и блондинка тоже вдруг, совершенно неожиданным образом, показалась в нашей повести и так же скрылась. Попадись вместо Чичикова при этом обстоятельстве какой-нибудь 20-летний юноша, гусар ли он, студент ли он, или просто только что начавший жизненное поприще, и боже, чего бы не проснулось, не зашевелилось, не заговорило в нем. Долго бы[а. Далее начато: глядел] стоял он бесчувственно на одном месте, вперивши бессмысленно очи в пожирающую всё, что ни есть на земле, даль, и властительно объятый пронесшимся явленьем он бы [на] полдороги, по крайней мере [не думал ни о чем другом не принадле], не мог не обратиться к себе, к[Фраза осталась незаконченной. В рукописи оставлено полторы строчки. Очевидно, фраза не удавалась. Гоголь пробовал исправлять ее: Он долго бы ни к чему был неспособен затем и этот текст Гоголь зачеркнул].

Но герой наш уже был средних лет и осмотрительно охлажденного характера. [а. и особенного характера] Он тоже задумался и думал, но больше положительнее;[а. Он думал тоже, но мысли б. Он думал тоже, но положительны] не так безотчетны и даже отчасти очень основательны были его мысли. “Славная бабенка!” сказал он, открывши табакерку и понюхавши табаку. “Но ведь, что главное в ней хорошо. Хорошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что [всё] в ней, как говорится [чистая природа] нет еще ничего бабьего, т. е. именно того, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, всё в ней просто. Она скажет, что ей вздумается, засмеется, где захочет засмеяться. Из нее [теперь] всё можно сделать. Она может быть чудо, а может выйти [однако ж] и дрянь. И она непременно будет дрянь. Вот пусть-ка только за нее примутся теперь тетушки. В один год так ее наполнят всяким бабьем, что просто ни сам родной брат не узнает. [Далее начато: а. Она будет и обдумывать; б. Она будет заикаться; в. В ней покажется и надутость] В ней возьмется[а. В ней покажется] и надутость; она уже будет думать по вытверженным наставлениям, [а. и надутость и разные кое-как вытверженные наставления Вместо “и разные кое-как” Гоголь вписал “она уже будет думать по” последние два слова остались в рукописи несогласованными с измененным вариантом. ] с кем, как и сколько нужно говорить и как на кого смотреть. Всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать кому чего-нибудь лишнего. Запутается, наконец, сама, и кончится тем, что станет, наконец, врать всю жизнь и выйдет просто чорт знает что”. — Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: “А любопытно бы знать, чьих она; что, как ее отец. Находится ли на службе государственной, или не занимает места, а живет помещиком в собственных поместьях? Ведь, если, положим, этой девушке да еще придать тысячонок двести приданного, из нее бы мог выйти очень, очень лакомый кусочек. Ведь это бы могло бы составить, так сказать, счастье порядочного человека”. Двести тысячонок так стали привлекательно рисоваться в голове его, что он[Вместо “А между тем ~ что он”: Но кто она? чьих она; богата или нет? и кто отец ее? занимает ли выгодное место, и какого рода? все эти вопросы, которые обыкновенно задает благоразумный человек, представились его мыслям, и] несколько раз досадовал на себя за то, что в продолжении того, как хлопотали около экипажей, не разведал от форейтора или кучера, кто такие были проезжающие. [Вместо “не разведал ~ проезжающие”: не расспросил форейтора или кучера. ] Скоро, однако ж, показавшаяся деревня Собакевича рассеяла его мысли и заставила их обратиться к предмету, постоянно их занимавшему. Деревня показалась ему довольно велика, два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней с права и лева, посреди виднел деревянный дом с мезонином, красной крышею и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, дом в роде тех, какие у нас строят для военных поселений и немецких колонистов. Очень было заметно, что при постройке его архитектор должен был беспрестанно бороться со вкусом хозяина. Портик состоял из четырех непомерно толстых колонн. Дверь, бывшая по середине, между двумя средними колоннами, была заколочена, а на место ее была прорублена, по приказанию хозяина, другая сбоку. По одну сторону портика было шесть окон, по другую на такой же стене три, из которых одно маленькое, [было 3 окна, по другую на такой же стене только одно, и то маленькое] в виде отдушничка, на самом почти углу, потому что хозяину с этой стороны понадобился темный чуланчик. Двор окружен был прочною и непомерно толстою деревянною решеткою. Хозяин, сам будучи состроен очень прочно, казалось, хотел, чтоб и в хозяйстве всё было прочно. На конюшни, сараи и кухни были употреблены такие толстые бревна, что, казалось, не сгнить им во веки. Деревенские избы, строенья хозяйственные, всё это было крепко, солидно и в порядке. [“Деревенские ~ в порядке” вписано на полях, без указания в тексте места вставки; вставлено по смыслу. ] Когда Чичиков подкатил к крыльцу, он заметил выглянувшие из окна разом два лица: одно женское в чепце, узкое и длинное, как огурец, Другое мужское, круглое, широкое, несколько красноватое, как бывают хорошие молдаванские тыквы. Выглянувши, они тот же час вслед за тем спрятались. На крыльцо вышел лакей, в какой-то необыкновенной куртке с голубым военным воротником[“с голубым ~ воротником” вписано. ] и ввел Чичикова в сени, в которые уже вышел сам хозяин. Собакевич, увидевши гостя, не затруднился никакими вопросами о здоровьи, а сказал только: “Прошу покорнейше” и повел его во внутренние жилья.

Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он ему на этот раз показался очень похожим на среднего роста медведя. Для довершения сходства фрак на нем был совершенно медвежьего цвета, а обшлага рукавов так длинны, что он должен был их поднимать поминутно, когда хотел высунуть оттуда руку. Панталоны на нем тоже были очень широки и страшно длинны; ступни его захватывали такое большое пространство, что чужим ногам всегда становилось тесно. Цвет лица его был очень похож на цвет недавно выбитого медного пятака. Да и вообще всё лицо его несколько сдавало на эту монету, такое же было сдавленное, неуклюжее; только и разницы, что вместо двухглавого орла были губы да нос. Я думаю, читателю не безъизвестно, что есть много на свете таких лиц и физиогномий, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего; но просто рубила со всего плеча, хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза, и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: живет. Такое же самое лицо было у Собакевича. Голову он держал более вниз, нежели вверх; шея не ворочалась вовсе, от этого случилось, что он редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь. Чичиков еще раз взглянул на него искоса, когда проходили они столовую. “Медведь! совершенный медведь!” Нужно же такое странное сближение: его даже звали Михаилом Семеновичем. Зная привычку его наступать на ноги, Чичиков очень осторожно передвигал своими и давал ему дорогу вперед. Хозяин, казалось, сам чувствовал за собою этот грех и потому спросил Чичикова: “Не побеспокоил ли я вас?” “Нет, покорнейше благодарю”, отвечал Чичиков: “хотя бы и случилось какое беспокойство, то это совершенно ничего не значит”, на что Собакевич ничего не отвечал и повел гостя далее. Когда вошли они в гостиную, Собакевич сказал гостю: “Прошу садиться”.

Садясь в кресла, Чичиков глянул на стены и на висевшие на них картины. На картинах всё были молодцы, всё почти греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на носу, Колокотрони, Миаули, Канари. Все эти герои были с такими толстыми ляшками и неслыханными усами, что просто дрожь проходила по телу. Между этими крепкими греками, неизвестно каким образом и для чего поместился Багратион, тощий, худенькой, с маленькими знаменами и пушками внизу и в самых узеньких рамках. За ним опять следовала героиня греческая Бобелина, такой богатырской величины и роста, что все эти господа, которые ходят по Невскому проспекту в узеньких сюртучках и тросточках, казалось бы, не управились с ее пальцем. Хозяин, кажется, будучи сам крепкой и здоровый человек, хотел, чтобы и его комнату украшали люди крепкие и здоровые. Возле Бобелины у самого окна висела клетка, из которой глядел дрозд темного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича. Гость и хозяин не успели помолчать двух минут, как дверь в гостиной отворилась и вошла хозяйка дома, очень высокая дама в чепце с лентами, вероятно, перекрашенными какою-то домашнею краскою; вошла она необыкновенно[вошла она таким образом, как ходят гуси с небольшим раскатом направо и налево, но впрочем] важно и солидно и голову держала совершенно прямо, как бы боясь уронить ее.

“Это моя Феодулия Ивановна”, сказал Собакевич.

Чичиков подошел к ручке Феодулии Ивановны, которую она почти всунула ему в губы, причем он имел случай заметить, что руки были вымыты огуречным рассолом. [“Феодулии Ивановны ~ рассолом” вписано. ].

“Душенька, рекомендую тебе”, продолжал Собакевич: “Павел Иванович Чичиков. У губернатора и почтмейстера имел честь познакомиться”.

“Прошу покорнейше садиться”, сказала Феодулия Ивановна очень коротко[“Прошу садиться”, сказала Феодулия Ивановна коротко] и сделавши головою движение, весьма похожее на то, какое делают актрисы, представляющие на сцене королев и принцесс. [сделавши головою движение ничуть не хуже тех, которые делают на театрах графини. ] Сделавши такое предложение, она села на диван, [несколько] довольно неуклюжий, который был обтянут материей домашней выделки, цвету очень неопределенного, да и узора тоже никак нельзя было разобрать. [а. да и узора тоже весьма неясного] Севши на диван, она накрылась [очень чинно] большим[Вместо “она села ~ большим”: она села на диван, обитый материей домашней выделки светло-табачного цвета и накрылась] мериносовым платком, с широкою пестрою каймою, очень чинно, как рисуют на портретах, и не сдвинула во всё время[Вместо “очень чинно ~ во всё время”: словом, села так, как рисуют на портретах, чинно не двинувши] ни глазом, ни бровью, ни носом.

Чичиков опять поднял глаза вверх и опять увидел Канари с толстыми ляжками и нескончаемыми усами, Бобелину и дрозда в клетке.

Все трое почти около шести минут с лишком хранили совершенное молчание;[Все три персонажа пребывали несколько минут в совершенном безмолвии, ] раздавался только стук, производимый носом дрозда[производимый носом дрозда в клетке] об дерево деревянной клетки, на дне которой удил он хлебные зернышки. Чичиков еще несколько взглядов бросил на комнату и на то, что в ней находилось. Всё [это было] на что ни глядел он, было прочно и неуклюже в величайшей степени. [Какое-то] Широкое тяжелое бюро стояло в углу комнаты и занимало почти осьмую часть ее. Видно было, что хозяин тут же и занимался. Оно было наполнено множеством ящиков и покоилось пренелепым образом на четырех претолстых ногах, как медведь. Словом, казалось, как будто бы всякое кресло и стул говорили: “И я тоже Собакевич”, или по крайней мере: “И я тоже очень похож на Собакевича”.

Видя, что никто из хозяев, как казалось, не располагал прервать молчание, он решился начать первый. [Вместо “Чичиков еще несколько ~ первый”: Наконец Чичиков первый прервал его. ].

“Мы об вас вспоминали у председателя палаты”, сказал он, обращаясь к Собакевичу: “в прошедший четверг;[Это было в четверг] очень приятно провели там время”.

“Да, я не был тогда у председателя”,[у председателя палаты] отвечал Собакевич.

“А прекрасный человек!”.

“Кто такой?” сказал Собакевич, глядя на угол печки.

“ Председатель”.

“Это вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил”.

“А я, право, не предполагал”,[право, никак не предполагал] сказал Чичиков, сначала несколько озадаченный такою отчасти резкою характеристикою; но потом, поправившись, продолжал: “но зато губернатор [прибавил он [вслед] далее] какой превосходный человек”.[Вместо “сначала ~ человек”: “Он мне показался таким приятным, конечно, это не то, что губернатор. Какой, право, можно сказать, у вас превосходный человек губернатор!”].

“Вы говорите, губернатор превосходный человек?” сказал Собакевич.

“Да, не правда ли?…”.

“Это первый разбойник в мире!”.

“Как, губернатор!” сказал Чичиков, который уж никак не мог предполагать, чтобы губернатор мог когда-либо попасть в разбойники. [Вместо “Как, губернатор ~ разбойники”: “Скажите, как странно! а он ведь такой обходительный и добродушный”.].

“У! варвар. Вы поглядите ему в лицо, в лице видно разбойничье”.

“Помилуйте”, сказал Чичиков и напомнил, что поступки гражданского правителя совершенно мирные, привел в доказательство даже кошельки [и] вышиванье [произведенные] его собственными руками, и [прибавил] даже, что самое лицо его необыкновенно ласковое.

“И лицо разбойничье!” сказал Собакевич: “Дайте ему[Вместо “Помилуйте ~ Дайте ему”:

“Лицо у него, однако ж, довольно ласковое”.

“Напротив, совершенно разбойничье! Дайте ему] только нож да выпустите его на большую дорогу — зарежет, ей богу зарежет. Он, да еще вице-губернатор — это Гога и Магога”.

Чичиков вспомнил, [а. Герой наш вспомнил] что Собакевич чаще всего бывал у полицмейстера, и потому подумал, [а. и потому никак не сомневался] что если упомянет он о нем и похвалит его, то этим уж, верно, доставит ему удовольствие. “Что касается до меня”, сказал он: “то, признаюсь, мне больше всех нравится полицмейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый. В лице видно что-то простосердечное…”[Вместо “Чичиков вспомнил ~ простосердечное”: “А ведь как однако ж странно, если например сравнить этих двух, о которых вы сейчас изволили упомянуть, с полицмейстером: сколько те люди двуличные, столько этот простосердечен. Какая добрейшая, право, душа”.].

“Мошенник”, сказал Собакевич очень хладнокровно: [“очень хладнокровно” вписано. ] “продаст, обманет, еще и пообедает с вами. Я их знаю всех: это всё мошенники. Весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один только и есть там порядочный человек: прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья”.

После таких похвальных, хотя и несколько коротких биографий, Чичиков увидел, что о других чиновниках нечего упоминать.

“Что ж, душенька, пойдем обедать”, сказала Собакевичу супруга Собакевича.

“Прошу покорнейше”, сказал Собакевич. За сим, приблизившись к столику, где была закуска, гость и хозяин выпили, как следует, по рюмке водки, и, закусив какой-то копченой рыбой, отправились в столовую, куда опять, как плавный гусь, поплыла вперед хозяйка. Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая: дама или девица, компаньонка или родственница, домоводка или просто проживающая в доме; что-то без чепца, лет тридцати пяти, в пестром платье, поклонилось очень скоро и уместилось на свое место и, казалось, больше ни до чего ему не было нужды. Есть лица, которые существуют на свете не так, как какой-нибудь предмет, а так, как посторонние крапинки или пятнышки на каком-нибудь предмете. На них если и остановишь взгляд, то уж верно глупо и не нарочно, как иногда вдруг, неизвестно по какой причине, станешь глядеть пристально на муху, лазящую на стене. В их лицах одно и то же никогда не [изменяющееся] исчезающее выражение. Сидят, они на том же месте, на том же стуле, тем же образом сложены у них руки, тот же всегда поворот головы. Их готов причислить к числу мебелей в комнате, и только где-нибудь в девичей или кладовой окажется, что у них есть и речи и даже кое-какие страстишки. [“Есть лица ~ страстишки” вписано. ].

“Щи, моя душа, сегодня очень хороши”, сказал Собакевич, хлебнувши две ложки и засучив рукава своего фрака: “Вы эдаких щей не будете есть в городе”, сказал он, обращаясь к Чичикову: “там вам чорт знает чего подадут”.

“У губернатора, впрочем, не дурен стол”, сказал Чичиков. [Вместо “У губернатора ~ Чичиков”: “Да, это правда, в городах обыкновенно уж не то”, отвечал Чичиков. “Впрочем, у губернатора я ел прекрасный стол, видно, что повар у него очень хорош”.].

“Да знаете ли, из чего всё это готовится? Вы есть не станете, когда узнаете. Право, я вам это не шутя говорю”.

“Я не знаю, как они там приготовлены, но на вкус [мне показа<лось>] были очень хороши”.[Вместо “Я не знаю ~ хороши”: “Конечно, у него больше французская кухня. Статься может, что иное не так приготовлено, как бы желалось сообразно с нашими обычаями и нравами”, отвечал Чичиков, и потом, минуту помолчавши, прибавил: “впрочем, многие блюда приготовлены очень вкусно”.].

“Это вам так показалось”, сказал Собакевич: “где быть им хорошим? Я знаю, что они на рынке покупают. Купит вот тот каналья повар, что выучился у французов, [повар, что у французов учился] кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца”.

“Фу! какую ты неприятность говоришь”, сказала супруга Собакевича.

“А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват. Так у них у всех делается. Всё, что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они всё в суп, да в суп! туда его”.

“Ты за столом всегда эдакое расскажешь”, возразила опять супруга Собакевича.

“Что ж, душа моя”, сказал Собакевич: “если б я сам это делал, но я тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану есть. [если б я сам это делал, или был бы такой человек, который… тогда другое дело. Но ты сама, душенька, знаешь, что я гадостей не ем и не буду есть, это я тебе прямо в глаза говорю. ] Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, что ты там себе ни говори. [сахаром облепи, а я ее не стану есть, что ты себе ни говори. ] Возьмите барана”, продолжал он, обращаясь к Чичикову: “это бараний бок с кашей. Это не те фрикасе, что делаются на барских кухнях из баранины, что может быть[из такой баранины, которая] суток по три на рынке валяется. Я вам скажу, что это заговор![скажу, что это просто заговор! да, я вам говорю это не шутя. Заговор, заговор!] Это секта такая; нарочно для того сговорились, чтобы переморить голодом. Вот и доктора, все эти французы и немцы — я бы их всех перевешал. Посмотрите, как едят все эти, что побывали в том Петербурге. Выдумали какой-то модный стол: [Вместо “Вот и доктора ~ стол”: Вы посмотрите, что они вам подают: ] налепят лепешку, величиною с пуговицу, даст тебе одну[положат одну а. дадут тебе одну] на тарелочку, да и ешь ее; а спрашивается, что есть? нечем по губам помазать. Нет, это всё выдумки, это всё…” Здесь Собакевич даже сердито покачал головою, [Здесь Собакевич несколько покрутил головою] что делал очень редко, потому что шея его, как уже читатель видел, почти никогда не двигалась. “Толкуют: просвещение, просвещение, а это просвещение… просто: фук; сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично. [а это просвещение… и нечего и говорить”. Тут Собакевич махнул] У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол; баранина — всего барана тащи; гусь — всего гуся. Лучше я съем двух блюд, да съем столько, сколько душа желает”. Собакевич подтвердил это делом. Он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел всё, обгрыз и обсосал до последней косточки.

“Да”, подумал Чичиков: “этот себе на уме”.

“У меня не так”, говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки: “у меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: 800 душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха”.

“Кто такой этот Плюшкин?” спросил Чичиков.

“Мошенник”, отвечал Собакевич: “Такой скряга, какого вообразить трудно: в тюрьме колодники лучше живут. Всех людей переморил голодом”.

“В правду!” подхватил с участием Чичиков: “и вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?”.

“Как мухи мрут”.

“Скажите, как странно! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?”.

“В пяти верстах”.

“В пяти верстах!” Здесь автор должен сказать, что у героя его забилось слегка сердечко. [“Здесь ~ сердечко” вписано. ] “Вот уж я никаким образом не могу понять такого рода жизни. Когда сам не хочешь пользоваться состоянием, в таком случае доставь оным удовольствие ближним, дай бедным, чтобы за тебя молились и были вечно благодарны… Как же, например, если выехать из ваших ворот, нужно будет взять к нему, направо или налево?”.

“Я вам даже не советую и дороги знать к этой собаке”, сказал Собакевич: “гораздо извинительнее сходить в какое-нибудь непристойное место, нежели к нему”.

Чичиков извинился и сказал, что ему всё равно, а что он о дороге спросил только, потому что интересуется вообще познанием всякого рода мест. [Вместо “Чичиков ~ мест”: “О, я ничуть не имею этого намерения; я спросил только потому, что вообще интересуюсь познанием мест”, сказал Чичиков. ].

За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была величиною больше тарелки. Этим обед и кончился; но Чичиков, вставши из-за стола, почувствовал в своем животе тяжести на целый пуд. Пошли в гостиную, где было поставлено на столе варенье двух сортов. Из чего состояло это варенье, нельзя было знать; с виду же оно было ни груша, ни слива, драло жестоким образом горло, и приготовлялось[Из чего состояло это варенье, вряд ли бы какой химик добрался, оно было ни груша, ни слива, и приготовлялось] руками самой хозяйки. Хозяйка на минуту вышла с тем, чтобы наложить еще[наложить его] и на третье блюдечко. Воспользовавшись этим отсутствием ее, Чичиков обратился с такими словами к Собакевичу, который, сидя в креслах, только покряхтывал после такого сытного обеда и издавал звуки в роде икотки, закрывая поминутно рот рукою.

“Я хотел было поговорить с вами об одном очень нужном для меня деле”.

“Вот еще варенье”, сказала хозяйка, возвращаясь с какою-то редькою в сахаре. [сказала хозяйка, возвращаясь: “огурцы в сахаре, пополам с вымоченною редькою”. Дальше текст в ПБЛЗ прерывается, пагинация же идет последовательно (л. 37, л. 38). Лист 38 начинается с середины фразы. ].

Назначено быть после завтра. Чичиков попросил выписочку вкратце всех умерших, на что Собакевич согласился охотно и, подошедши тут же к бюру, собственноручно принялся выписывать всех не только поименно, но даже с означением похвальных качеств.

В продолжении того времени, как он писал, стоя у бюра, Чичиков от нечего делать занялся рассматриванием всего просторного его сзади оклада. [Вместо “назначено ~ оклада”: “А как скоро ~ в карман (ЛБ1, стр. 298–299).

А. “А как скоро полагаете быть в городе?”.

“Для удовольствия вашего могу даже приехать завтра”.

“Очень хорошо, в таком случае мы завтра и крепость совершим. Еще я хотел у вас попросить об одном: не можете ли вы мне дать небольшую выписочку, в которой были бы прописаны имена душ”.

“С большою готовностью”, сказал Собакевич и подошедши к какой-то неуклюжей мебели, в виде бюра, которого Чичиков вначале было совсем не заметил. Затем он вынул лоскуток исписанной бумаги, на котором <1 нрзб.> очень обстоятельно было прописано, кто столяр, кто плотник. К иным было приписано: нраву хорошего и работящий, к другим просто хозяин, к третьим: хмельного в рот не берет. Он приписал еще кое-что тут же карандашом и подал Чичикову сказавши: “Да, за это приобретение будете всегда благодарить”.

Чичиков поблагодарил сквозь зубы и спрятал записку в карман.

У этого текста на полях вписано карандашом и затем зачеркнуто: и даже не только одни имена, но и звания и ремесло и чем кто занимается, и скольку оброку. “Вы увидите сами, что за народ. Только, право, для знакомства, а то бы ни за что не отдал”.].

“Теперь пожалуйте же задаточек”, сказал Собакевич.

“К чему же вам задаточек? Вы получите в городе за одним разом все деньги”.

“Всё, знаете, так уж водится!” возразил Собакевич.

“Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег; десятирублевая, впрочем, есть”.

“Что ж десять! дайте, по крайней мере, хоть пятьдесят”.

Чичиков [отвечал] стал отговариваться, что больше нет у него с собой денег. Но Собакевич таким утвердительным тоном сказал, что у него есть деньги, что он, наконец, вынул еще бумажку, сказавши: [Вместо “Чичиков ~ сказавши”: “я вас уверяю, ~ дворняги блох” (ЛБ1, стр. 299)].

“Ну, пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого, двадцать пять. Пожалуйте только расписочку”.

“Да на что вам расписка?”.

“Всё, знаете, лучше расписочку. Неровен час… всё может случиться”.

“Хорошо, дайте же сюда деньги”.

“На что ж деньги! У меня вот они в руке: как только напишете расписку, в ту же минуту их возьмете”.

“Да позвольте, как же мне писать расписку? Прежде нужно видеть деньги”.

Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их пальцами левой руки, другою написал на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные ревижские души получил сполна. Написавши расписку, он пересмотрел еще раз ассигнации.

“Бумажка-то старенькая”, произнес он, рассматривая одну из них на свете; “немножко разорвана, ну, да уж ничего. Между приятелями нечего на это глядеть. Очень рад, что случай мне предоставил такое приятное знакомство. А женского пола не хотите?”.

“Нет, покорнейше благодарю”.

“Я бы не дорого и взял. Для знакомства по рублику за штуку”.[по три рубли за штуку; а. по два рубли за штуку].

“Нет, благодарю, в женском поле я не нуждаюсь”.

“Ну, когда не нуждаетесь, так нечего и говорить. На вкусы нет закона. [нет никакого закона] Кто любит попа, а кто попадью, говорит пословица”.

“Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами”, сказал Чичиков.

“Да, уж само собою разумеется, третьего сюда нечего мешать, что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе… Прощайте! прощайте! Благодарю, что посетили. Прошу и вперед не забывать. Если выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провесть. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу”.

“Да, как бы не так”, думал про себя Чичиков, севши в бричку. “По два с полтиною содрал за мертвую душу!.. Поперхнулся бы ты осиновым клином! А ведь и в казенной палате не служил!”[Вместо “Поперхнулся ~ не служил”: Это старого леса кочерга. Верно, был, подлец, частным приставом; а что в казенной палате понатолкался, то это наверно; это и по лицу видно. И даже от фрака его несет казенною палатою”.].

Он привстал несколько и оглянулся назад. Дом барский был еще виден и на крыльце стоял Собакевич, как казалось, приглядывавшийся, куда гость поедет.

“Подлец, до сих пор еще стоит!” проговорил он[проговорил он с досадою] и велел Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы нельзя было видеть экипажа со стороны господского двора. [экипажа из господского двора] Ему хотелось порасспросить о дороге к Плюшкину, но не хотелось, чтобы об этом догадался Собакевич. Он выглядывал, не попадется ли где мужик, и, точно, скоро заметил мужика, который, попавши где<-то> претолстое бревно, тащил его на плече к себе в избу. Он подозвал его к себе.

“Эй, борода! Куда дорога к Плюшкину?”.

Мужик, казалось, затруднился таким вопросом.

“Что, не знаешь?”.

“Нет, барин, не знаю”.

“Эх ты, борода! А еще седым волосом подернуло. [Вместо “Эх ты ~ подернуло”: Вот еще, как можно, чтобы не знал Плюшкина; а. Эх ты, борода! а в голове-то уж седой волос] Скрягу-то Плюшкина не знаешь, того, что скуп”.

“А, заплатанной, заплатанной…” вскрикнул мужик. [“А, знаю, знаю, заплатанной…” вскрикнул мужик] Было им прибавлено[Было им произнесено] и существительное к слову заплатанной, очень удачное, но несколько неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим. Впрочем, можно догадываться, что оно выражено[а. Впрочем, оно верно выражено] было очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно уже пропал из виду, и много уехали вперед, однако ж, всё еще усмехался, сидя в бричке. Должно признаться, что русской народ мастер метко выражаться, и если наградит кого словцом, [а. Вместо “Должно признаться ~ словцом”: а. Метко выразителен бывает иногда русской народ, и если подчас наградит кого-либо словцом] то очень бывает не рад получивший его. Да уж от словца нельзя отвязаться. Оно пойдет ему в род, прозвище и фамилию и он утащит его с собою и в Петербург и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай эту свою фамилию, как ни вставляй в середину ерчики большие и малые, как ни прибавляй окончания на в и н — ничто не поможет. Конечно, потом, [а. Даже потом] если посчастливится [ему] выйти в люди, найдутся люди, которые станут производить фамилию[а. производить его фамилию] от древнего княжеского рода, печатать об этом брошюрки и трактовать об старинном происхождении, как об деле решенном, но всё это не поможет: роковая фамилия[а. Вместо “но всё это ~ фамилия”: а фамилия все-таки] постоит сама за себя и скажет ясно, [а. скажет ясно сама собой] из какого гнезда вылетела птица. Произнесенное метко[а. Сказанное метко] всё равно, что писанное не выскабливается скобелем, не вырубливается топором;[а. не выскабливается и не вырубливается топором] его не выкуришь тоже никаким куревом. А уж куды бывает весовато и сильно словце, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких племен, а всё сам-самородок, живой и бойкой русской ум, [а. сам-самородок русской и живой и бойкой ум] что как влепил тебе его, то и носи его на здоровье с собой, как пашпорт, и уж нечего прибавлять, какой у тебя нос или губы: [а. и уж ничего не нужно больше прибавлять] одной чертой обрисован ты[а. одной чертой обрисовал тебя всего] с ног до головы. [Вместо “очень удачное ~ головы”: да мы уж лучше оставим в покое существительное. Известно, что русский народ охотник давать свои имена и прозвища, совершенно противоположные тем, которые дает при крещении поп. Они бывают очень метки, но в светском разговоре неупотребительны. Впрочем, все зависит от привычки и от того, как какое имя обходится. Кому, например, не известно, что у нас люди, дослужившиеся первых мест, носят такие фамилии, что в первый раз было бы совестно их произнести при дамах, а носильщики этих фамилий ничуть не конфузятся и производят их даже от Рюрика. И там, где, среди метущей и свищущей по улицам вьюги с тридцатиградусным морозом, мелькают в окнах цельные стекла ново нанятого аристократического дома, там в гостиной тонкого перлового цвета блещут кенкеты и лампы. Там, в кругу разубранных с обдуманною небрежностью дам и подобострастных вылощеных и выскобленых департаментских франтов, новоиспеченный государственный человек, поднявши кверху нос и лысину, сидит павлином и наклоняется своей тучной массою перед дамами, или, ставши в неподвижно величественном положении перед мужчинами, начинает почти всякую речь такими словами: “Князь такой-то, который приходится родоначальником нашей фамилии”, или: “[кня] В то время, когда наша фамилия, князья такие-то, враждовали с таким-то царем” [между прочим]. Под час даже приносится и родословная, неизвестно откуда взявшаяся, и гости безмолвно дивятся древности рода, и благообразный чиновник, совершенный comme il faut, служащий под начальством величественного аристократа, [обратившись к] обращается тоже к благообразному чиновнику с такими словами: “Как древне происхождение Петра Николаевича!” “О, эта одна фамилия, один из самых старых столбов нашего дворянства”, отвечает благообразный чиновник за № 2. “И как ведь что удивительно”, прибавляет благообразный чиновник за № 1: “что ни одного из предков Петра Николаевича не было такого, который бы не оказал великих государственных услуг и который бы не был чем-нибудь замечателен”. “И не правда ли”, подхватывает третий, до того времени стоявший с заложенными назад руками, “что в фамилии Петра Николаевича есть что-то такое чрезвычайно благородное, что-то такое приятное для произношения”. А между прочим этой фамилией, такой приятной для произношения, подарили родителя Петра Николаевича крепостные мужики окружных деревень. Так случается в гостиной тонкого перлового цвета, где блещут лампы и кенкеты, мелькают фраки, юбки, шеи и бледные дамские руки, увешанные обручами браслетов.

А Чичиков между тем всё едет да едет. ].

Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами рассыпано по святой благочестивой Руси, так несметное множество племён, поколений, народов рассыпано, толпится, пестреет и мечется по лицу земли. [а. рассыпано и пестреет по лицу земли; б. рассыпано, пестреет, топчется и мечется по лицу земли] И всякой народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выражении его часть[выразивши какой-нибудь предмет, в выражении его отразил и часть] собственного своего характера. Сердцеведеньем и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца, легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза, затейливо придумает[затейливо выдумает] свое не всякому доступное, умно-худощавое слово немец, но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так сметливо бы вырвалось и вместе так бы кипело и живо трепетало, как метко сказанное русское слово. [“Как несметное ~ русское слово” приписанное Гоголем новое окончание главы.[

<ГЛАВА VI>

] Начало главы не сохранилось. Отсюда до “Ворота одни были” автограф. ] вместо капители, темнел на снежной белизне его, [а. темнел на ней] как шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу невысокие верхушки тянувшихся около [забора] ограды кустов бузины, рябины и лесного орешника и побежавши потом по верхушке всего частокола, взбегал, наконец, наверх и обвивал до половины [эту] белую колону картинно сломленной березы. Достигнув середины ее, он оттуда спускался вниз и начинал уже цеплять за зеленые вершины более низменные деревья, [а. более низменных дерев] или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие, цепкие кручья, легко колеблемые воздухом. [Столетние] Двухсотлетние липы образовывали вверху одну сплошную зелено-облачную массу, виновницу вечной тени стремившихся между толстыми корнями аллей, выказывали мельком и урывками в местах, где расходилась лиственная гущина ветвей их, свои темно седые, искривленные шириною в обхват трем человекам дуплистые стволы, и неосвещенная[а. зелено-облачную массу, занимавшие всю середину сада, хранительницу и виновницу вечной тени [внизу в аллеях] у толстых корней своих аллей, местами иногда выказывали нескрытые ветвями темные куски своих седых, искривленных [толст<ых>] широких в обхват трем человекам, и дуплистых стволов, и неосвещенная] солнцем виднелась кое-где внизу дорожка, заросшая зеленью, и по ней краснели изредка кровяные пятна, места, свидетельствовавшие, что она когда-то была убита вся мелким кирпичем или усыпана песком. Внизу из гущины мрака между пнями, корнями и стволами ставших в аллею[а. обступавших аллею] лип, вытыкались густою щетиною седые, иссохшие вероятно от страшной глушины сучья кустарников. Ветвь клена протягивала откуда-нибудь сбоку, из-за пней свои[а. Ветвь клена откуда-нибудь сбоку протягивала свои] зеленые, распла<с>танные лапы, и солнце, скользнувши небольшой искрой бог весть откуда и забравшись под какой-нибудь лист, превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В других концах сада выглядыва<ли> из зелени дерев где деревянная крышка какой-нибудь[а. Далее начато: беседки, полуобрушенные] старенькой беседки, где полуобрушенные перилы почерневшего мостика. Несколько высокорослых, не вровень другим, осин подымали на трепетные вершины свои огромные вороньи гнезда. У иных из них отстегнутые, но не вполне отделенные ветви висели вниз с иссохшими листами. Словом всё было как-то пустынно-хорошо, [а. как-то пустынно-прелестно] как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда искусство и природа соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст свою чудную теплоту тому, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности. [а. что создалось в размеренном хладе чистоты и опрятности].

Сделавши еще один поворот в переулок, [а. Сделавши еще два поворота в улицы] где попадались какие-то длинные хозяйственные строения, вероятно, фабрики или запасные магазины, [а. фабрики или другие заведения, какие-нибудь складочные запасные магазины] Чичиков очутился, наконец, в широкой улице, в конце которой предстал, наконец, прямо ему в лицо описанный уже нами господской дом. Казалось, по мере приближения к нему, он еще становился печальнее. Высокая деревянная решетчатая ограда, окружившая двор, потемнела совершенно. Время, как будто видя, что никто не старался выкрасить и поновить ее, покрыло ее во многих местах зеленою плеснью, какою любит покрывать старое дерево. Двор был наполнен множеством амбаров и кладовых, флигелями для кухни, для людских, для бани, для погребов. Под боком находился другой двор, куда вели особые ворота, и который, казалось, назначен был служить рабочим двором. [а. назначен быть рабочим двором] Всё показывало, что [казалось] здесь когда-то текло хозяйство в обширном размере, но всё отзывалось теперь чем-то заглохлым. Трава и дикой бурьян росли по широкому двору, вместо когда-то бывших обделанных и[Далее начато: вычищенных по нем как] прочищенных дорог, приводивших в сообщение все строения, видны были другие узенькие, протоптанные напрямик ногами пешеходов. В середине двора верно был или цветник или [неб<ольшой>] круглой палисадник, потому что местами до сих пор еще торчали низенькие столбики маленькой деревянной когда-то окру<жавшей> его решетки и два-три изувеченные кустарника, еще не вовсе съеденные скотом. Все строения глядели как-то необыкновенно пасмурно. Нигде не видно было отворявшихся дверей, что оживляет картину[картину; везде висел запор и замок. Ворота одни были растворены] ни выходивших людей, ни живых хлопот и забот дома. Ворота одни были[“вместо капители ~ одни были” вписано Гоголем вместо зачеркнутого, предварительно исправлявшегося отрывка. Начало зачеркнутого текста не сохранилось. Сохранившаяся часть: <лежа>лым, потому что цветом был похож ~ были растворены (ЛБ1, стр. 305); а. Начато: <лежа>лым, потому что цветом был похож больше на старый кирпич, нежели на сено и на верхушках их росла всякая дрянь. Всё это было верно господское, у мужиков они бы не залежались так долго; б. вызженный кирпич, нежели на сено, и на верхушках их росла всякая дрянь, между которою попадался даже кое-где небольшой кустарник. Сено и хлеб, казалось, были господские, или; как говорят, экономические; у мужиков бы они конечно не залежались так долго. — Вообще всё селение имело вид какой-то выгоревшей деревни; через избы, крыши и улицы мелькали то с левой, то с правой стороны брички, по мере того как она поворачивала в улицы, две сельские церкви, бывшие одна возле другой, каменная и деревянная. Деревянная была очень стара, каменная казалась старою. Ее желтые стены были в трещинах и пятнах и местами обнажены до кирпичей; верхушка колокольни казалась опаленною громом. — Через избы, крыши и улицы стал выказываться и господский дом и на несколько минут выказался весь в том месте, где уже избы прекратились и [оставался] виднелся [один] кусок какого-нибудь огорода, занятый капустой. Дом выглянул каким-то сутуловатым инвалидом, длинный, длинный, с мезонином, высокою крышею и [над нею] с какими-то бельведерами сверх крыши, которые [тоже покосились] пошатнулись уже несколько на сторону. Обветшавшие столбики давно уже потеряли покрывавшую их масляную краску. Дождь и время отвалили во многих местах стены щекатурку и произвели на них множество больших пятен, из которых одно было по странному случаю несколько похоже на Европу. Кое-где торчала щекатурочная решетка. Из окон только два были открыты; прочие были заставлены ставнями. Эти два окна с своей стороны тоже были несколько подслеповаты. На одном из них был наклеен треугольник из синей сахарной бумаги. Двор, однако ж, был обнесен довольно крепкою оградою, которая может когда-нибудь была выкрашена краскою, но, так как хозяин не думал вовсе об ее поновлении, то прислужилось время: решилось хозяйничать само и покрыло ограду зеленою плеснью, какою обыкновенно покрывает старое дерево. Ворота одни были растворены] растворены и то потому только, что въезжала[что в это время въезжала] телега с грузом, накрытым рогожею. В другое время они, как казалось, запирались наглухо, потому что на них висел запор и железный огромный замок. Возле одного из хозяйственных строений Чичиков скоро заметил какую-то фигуру, которая начала довольно сильно вздорить с мужиком, приехавшим на телеге. Он долго[Вместо “В другое ~ долго”: В другое время ~ Чичиков долго (ЛБ1, стр. 305–306). ] не мог разобрать, какого роду была эта фигура: баба[не мог разобрать, была ли это баба] или мужик. На ней было платье самое неопределенное. Отчасти оно было похоже[На ней было ~ весьма похожее (ЛБ1, стр. 306). ] на женской капот, на голове колпак, какой носят[колпак такой точно, как носят] деревенские дворовые бабы. Только голос ему показался несколько сиплым. [несколько толстым] “Ой, баба!” произнес он про себя, всё еще сомневаясь. “Ой, нет!” — “Баба, то-то баба!” наконец сказал[“Да, баба, то-то баба!” сказал] он, рассмотревши поближе. Фигура с своей стороны остановилась тоже глядя на него. Казалось, гость для нее был в диковинку, потому что она рассмотрела не только его, но и Селифана, и лошадей, начиная от хвоста до морды… По висевшим у ней за поясом ключам и по тому, что она бранила мужика довольно поносными[а. Как в тексте; б. довольно сильными; в. Как в тексте. ] словами, Чичиков заключил, что это должна быть ключница.

“Послушай, матушка”, сказал он, выходя из брички: “что барин?..”.

“Нет дома”, прервала ключница, не дожидаясь окончания вопроса, и потом, спустя минуту, прибавила: “а что вам угодно?”.

“Есть дело”.

“Идите в комнату”, сказала ключница и показала ему спину, запачканную мукою, а пониже ее большую прореху в своем капоте.

Он вступил в темные[а. в просторные] широкие сени, от которых пахнуло холодом как из погреба. Свет проходил узенькою тонкою струйкой сквозь ставни, закрывавшие два окна, обращенные на крыльцо. Слабое сиянье[а. Слабое освещение] этого бедного света давало заметить наваленные кучи какого-то хлама, что заставило его идти осторожно. Из сеней он прошел в узенькую переднюю, которая была тоже темна, [а. Далее начато: и с заставленными окнами [но свет] в конце ее был] также имела окна, закрытые ставнями, и также слабо освещалась светом, выходившим из под порога дверей соседственной комнаты, ибо дверь была коротка и внизу образовалась большая дыра. Взошедши, наконец, в эту соседнюю комнату, откуда исходил свет и которую поэтому можно было назвать единственным[а. Взошедши в комнату, откуда исходил свет и которая может быть поэтому была единственным] светильником всего дома, он был странно поражен необыкновенным открывшимся ему зрелищем. Ему показалось, что он пришел на аукцион или в магазин кахих-нибудь старинных вещей и мебелей, всегда странно поражающ<ий> взоры своею[Вместо “всегда ~ своею”:а. так странно иногда поражающем взоры прохожего своею] темною наружностию, беспорядком среди [блестящих] светлых, сияющих чистотою и убранством магазинов. [Казалось как будто бы] Всё было в этой комнате скорее нагромождено, чем расставлено, казалось как будто бы во всем доме происходило или мытье полов или [поправка] перекраска стен и сюда снесли на время, как попало, все мебели. У стены стоял стол, перед которым стоял другой стол; на том и на другом столе были бронзовые часы, почти одинаких форм с остановившимися маятниками, к которым уже давно пауки приладили свои паутины [соединивши их таким образом с столбиками треугольниками в роде кренов <?>]. Против дверей было бюро темного дерева, выложенное перламутной мозаикой, которая во многих местах выпала, и наместо ее остались одни только узенькие желобки свежего дерева, [залитые] наполненные клеем. На бюре лежало несколько узеньких записочек и бумажных лоскуточков, исписанных очень часто, и накрытых пожелтевшим каменным прессом с таким же яичком, [на верху щеты, одни, казалось, бывшие в употреблении] колокольчик с отломанной ручкой и счеты. Возле бюра, не сделавши никакого простенка, стоял шкаф со стеклами, за которыми были видны потемневшие серебряные стаканы и старинные бокалы и подносы, хрустальные графинчики и вместе с ними связки и кипы каких-то бумаг, по-видимому облитых когда-то кофеем, китайские[а. бумаг очень пожелтевших и китайские] фарфоровые чашки, отломленная ручка от кресел, молитвенник и лимон, высохший до такой степени, что казался похожим более на лесной орех, чем на лимон. Шкаф этот почти захватывал третью часть окна, на окне валялось[а. на котором валялось] тоже несколько книг в старом кожаном переплете с красным обрезом и календарь в бумажной обвертке, похожей на те бумажные обои, которыми обклеивается на станциях перегородка, назначенная для скрытия жены станционного смотрителя от взоров проезжающих. Тут же на окне стояла рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом. Тут же лежали небольшой кусочек сургучика, два пера, запачканные чернилами, высохшие как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою [вероятно] хозяин может быть ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов. В комнате не мало было стульев и кресел, по<крытых?> холстяными некогда белыми, но потом сделавшимися почти табачного цвета [Фраза не закончена. Автором оставлено место для одного <?> слова] В углу комнаты в узком длинном футляре [часто] видны были тоже остановившиеся <часы>; ибо нигде не был слышен стук маятника. Наконец, несколько картин, без толку и довольно тесно повешенных на стене, длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла в рамках красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзовыми же кружками по углам, и рядом с ним огромная почерневшая картина, писанная масляными красками, с цветами, фруктами, разрезанным арбузом, кабаньей мордой и висевшей вниз уткой. Среди комнаты висела люстра в холстяном мешке, от пыли сделавшаяся похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. Наконец, в углу комнаты заметил Чичиков нагроможденную кучу, но чего — трудно было решить, ибо пыли[а. потому что пыли] на ней было в таком изобилии, что руки всякого касавшегося [к ней] становились похожими на перчатки. Можно было заметить [только] впрочем торчавший угол какой-то рамы, вероятно сломленной, что-то похожее на большую вазу, старую подошву от сапога и даже отломленный кусок деревянной лопаты. Лежавший на столе старый очень поношенный и полинялый колпак показывал, что в этой комнате обитало живое существо. Пока Чичиков рассматривал с некоторым видом удивления всё убранство этой комнаты, отворилась[Вместо “Он вступил ~ отворилась”: Герой наш вступил ~ отворилась (ЛБ1, стр. 306–307); а. Начато: Герой наш вступил в нее и наклюнулся довольно крепко лбом о какой-то острый угол] боковая дверь и вошла та же самая ключница, которую встретил он на дворе. Но здесь заметил он, [Но здесь герой наш заметил] что это скорее был ключник, чем ключница, ибо ключницы, как известно, бороды не бреют, [ключница бороды не бреет] а этот, напротив, брил и при том [как казалось] довольно редко, потому что подбородок и вся нижняя часть щеки были очень похожи на густую скребницу из железной проволоки, которою чистят на конюшнях лошадей. [подбородок ~ сапожную щетку (ЛБ1, стр. 307). Чичиков, давши вопросительное выражение лицу своему, ожидал с нетерпением, что хочет сказать ему этот ключник. Ключник тоже с своей стороны ожидал, что хочет сказать ему Чичиков. [ожидал речи от Чичикова] Наконец, последний, удивленный таким странным недоумением, решился спросить: [наконец приезжий ~ такими словами (ЛБ1, стр. 308). ].

“Что ж барин? У себя, что ли?”.

“Здесь хозяин”, сказал ключник.

“Где же?” повторил Чичиков.

“Что, батюшка, слепы-то, что ли?” сказал ключник: “Эхва! А ведь хозяин-то я”.

Здесь герой наш по неволе[Чичиков поневоле] отступил несколько назад и поглядел на него пристально. Ему случалось видеть не мало всякого рода людей, даже таких, каких нам с читателем, может быть, никогда не придется увидеть, [видеть не мало всяких молодцов] но этакого он никогда еще не видывал. В лице его, конечно, ничего не было особенного: оно было как [обыкновенно] бывает у всех почти стариков; один подбородок только выступал слишком далеко вперед, так что нужно было поминутно закрывать его платком, чтобы не заплевать. А прочее всё было решительно так же: рот с тонкими, цепко сжатыми[а. крепко сжатыми] губами несколько провалился в середину, ибо извнутри нечем было подпереть его: оба ряда зубов, верхний и нижний, давно[Далее зачеркнуто: может быть то даже было неблаговидной наружности] убрались, оставив на место себя, в виде гарнизона, по одному зубу и то очень плохому. Какой-то беспокойный огонь бродил в его еще не вовсе потухнувших маленьких глазах: они бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунув из темных нор [свои] остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они нюхают[Вместо “В лице его ~ они нюхают”: Лицо его имело ~ и нюхают (ЛБ1, стр. 308). ] подозрительно самый воздух. [Далее было: Глаза этого хозяина ~ дергало (ЛБ1, стр. 308). ] Но замечательнее всего был костюм его: [Замечательнее был его костюм] можно было, конечно, догадываться, что на нем был халат, но из чего состряпан был халат, этого уже нельзя было догадаться: [но из чего ~ загадка (ЛБ1, стр. 308). ] еще на спине и [на] боках видны были кое-какие приметы бумажной материи, но обшлага, отвороты на груди и полы до того замаслились и залоснились, что походили на юхту, из которой шьют матросам сапоги, [притом] да и весь халат имел такое странное устройство, что сзади было не две полы, а четыре, откуда охлопьями лезла[отвороты и передние полы, ~ висела (ЛБ1, стр. 308–309). ] хлопчатая бумага, сделавшаяся от пыли и времени серою. На шее у него повязано было что-то такое, которого тоже нельзя было разобрать: [Вместо “На шее ~ разобрать”: Правый рукав ~ был навязан (ЛБ1, стр. 309); а. Правый рукав без всяких дальнейших рассмотрений был просто заплатан суконным лоскутком для крепости, а что у него навязано было на шее, того уж никак нельзя было разобрать: ] чулок ли, подвязка[чулок ли или подвязка] или набрюшник, только никак не галстух. Одним словом, если бы Чичиков встретил его, так приодетого, где-нибудь возле церкви, то, вероятно, дал бы ему медный грош, потому что, к чести нашего героя, нужно заметить, что сердце у него было устроено сострадательно, и он никак не мог отказать подать бедному человеку медный грош. Но пред ним стоял не нищий, пред ним стоял помещик, [если бы Чичиков ~ это был помещик (ЛБ1, стр. 309): а. если бы Чичиков встретил его в таком костюме где-нибудь возле ~ нужно заметить, что он был очень сострадательный и никогда не отказывался подать бедному человеку медный грош. ] да и какой помещик, владетель 800 душ крестьян. Попробовал бы кто поискать, где <у> помещиков в окружности было столько хлеба, сена и муки? у кого кладовые были так набиты сукнами, шерстью, пенькою, [Попробовал бы читатель поискать у кого из помещиков ~ кладовые были больше набиты пенькою] холстом, медом и всеми домашними произведениями. Заглянул бы кто-нибудь[Если бы кто заглянул] в его рабочий двор, где под крытыми сараями лежали целые сотни колес, бочек, ведер, которые были сделаны только на запас и никогда не употреблялись, ему бы показалось, что он пришел в ту широкую часть Москвы, где в воскресный день, начиная от Плющихи до Смоленского рынка, всё [завалено и] занято торгом деревянной посуды, навезенной мужиками [из] окружных деревень, где крашенное и некрашенное дерево темнеет и желтеет вплоть до самого Дорогомиловского моста, и еще долго выказывается потом урывками по всей дороге до заставы, желтея[Далее начато: а. свеже <крашенною?>; б. некрашенною] издали между мужичьими зимними шапками, сухопарыми и бородатыми кляченками, пока наконец совершенно не кончится город и не покажется одна [необъятная] снежная равнина, [а. Начато: снежная равнина, сверкая тонкими блестками под хладно блистающим солнцем, вся покрытая скрыпущими обозами, между которыми как легкий дымок струится по морозному воздуху [дыхание] пар из уст [мужиков] бредущих [между ними] мужиков и тихо плетущихся лошадок; б. снежная равнина, вся сверкающая тонкими блестками пред хладно блистающим солнцем, вся во весь свой широкий поперек перерезанная; в. снежная равнина, вся сверкающая в тонких искрах, вся во весь поперек перерезанная] вся сверкающая в тонких искрах, перерезанная скрыпучей цепью обозов, то нагоняющей, то отстающей [и между ними, как легкий дымок, только вспыхивает и струится по морозному воздуху теплый пар, несущийся из уст бредущих мужиков и шажком плетущихся лошадок] и мужички подбегают, похлопывая рукавицами за <1 нрзб.> своими телегами, поспешая <?> изредка кричать <?> на лошаденок [посылая пар дыхания]. Как тонкий дымок, струится пар дыхания их в морозном воздухе, а в голове их грезится расчет, почем и как продать и где и в каком месте стать с своим деревом, приехавши на многолюдный московский рынок. [Вместо “в ту широкую ~ рынок”: на ярманку или по крайней мере на рынок большого города. ] Этих всех произведений стало бы слишком на пять таких имений, какое было Плюшкина, но человека трудно чем-нибудь накормить. Не довольствуясь этим, Плюшкин ходил каждый день по улицам своей деревни, [тщательно] заглядывал под мостики, под перекладины, и всё, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, всё это он тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. “Вон уж рыболов пошел на охоту!” говорил мужик, когда завидывал его, идущего на добычу. В самом деле, это был самый деятельный полицмейстер на деревне и после него решительно уже незачем было месть улицы. Какой-то проезжий офицер потерял шпору, [решительно уже ничего не оставалось на улицах. Незачем было и месть их. Какой-то офицер, Изюмского гусарского полка что ли, потерял на дороге шпору, ] шпора эта отправилась в известную кучу. Если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, оставляла ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, если приметивший мужик тут же уличал его, он не спорил и отдавал похищенную вещь. Но чуть только[Но когда уже] эта вещь попала в кучу, он божился, что она его, куплена им тогда-то, у того-то, или досталась от деда. В комнате своей он подымал с пола всё, что ни видел: сургучик, лоскуточек бумаги, перышко, и всё это клал или на бюро или на окошко.

А ведь было время, когда он был только бережливым хозяином! Был женат и семьянин, и сосед заезжал к нему сытно пообедать, слушать и учиться у него хозяйству и мудрой скупости. Всё текло живо и совершалось размеренным ходом: двигались мельницы, валяльни, [прядильные] суконная фабрика, столярные станки, прядильни. Везде, во всё входил зоркий взгляд хозяина и, как трудолюбивый паук, бегал хлопотливо, но покойно, по всем концам своей хозяйственной паутины. Никакие слишком сильные чувства не отражались в чертах лица его, но в глазах был виден ум; опытностью и познанием света была проникнута речь его, и гостю было приятно слушать его. [“Все текло ~ слушать его” вписано. ] Приветливая и говорливая хозяйка славилась хлебосольством; на встречу выходили две миловидные дочки, обе белокурые, свежие, как розы, вбегал сын, разбитной мальчишка, и целовался со всеми, мало обращая на то внимания, рад ли или не рад был этому гость. В доме были открыты все окна, антресоли были заняты квартирою учителя француза, который славно брился и был большой стрелок: почти к каждому обеду приносил уток или тетерек, а иногда и одни воробьиные яйца, из которых заказывал себе яичницу, потому что никто больше в целом доме ее не ел. На антресолях тоже жила его компатриотка наставница двух девиц, которая, впрочем, несколько странно была устроена: была совершенно ровная снизу до верху, без всякой талии. Таких француженок нет во Франции. По крайней мере, мне не случалось видеть. За обед не садилось меньше десяти человек, и почти столько же подавалось блюд. Сам хозяин являлся к столу в сюртуке, хотя несколько поношенном, но опрятном, локти были в порядке; нигде никакой заплаты. Но добрая хозяйка умерла; часть ключей, а с ними и мелких забот[и маленькие заботы] перешли к нему. Плюшкин стал беспокойнее и как все вдовцы подозрительнее и скупее. На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штаб-ротмистром какого-то бог весть кавалерийского полка[с штаб-ротмистром кононерского полка] и перевенчалась с ним где-то наскоро, в какой-то деревенской церкви, ибо Александра Степановна знала, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, [что] будто бы военные должны быть картежники или мотишки. Отец послал ей[Папенька послал ей] на дорогу проклятие и уже не заботился о ней больше. В доме стало еще пуще. Во владельце [его] стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина — верная подруга ее, [верная ее подруга] — помогала ей еще более развиться. Учитель француз был отпущен, потому что сыну пора была на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны. Сын, будучи отправлен в губернский город в Палату, с тем, чтобы там узнать существенную и дельную службу, вместо этого определился в полк и написал к отцу уже по своем определении, прося у него денег на обмундировку. Весьма естественно, что он получил на это то, что называют в простонародии: шиш. [Очень естественно, что он получил на это шиш. ] Наконец, последняя дочь, оставшаяся с ним в доме, умерла. Старик остался совершенно один, сторожем, хранителем и владетелем своих богатств. Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и, чем больше пожирает, тем становится ненасытнее. Человеческие чувства, которые и без того не были в нем очень крупны, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь да утрачивалось в этой изношенной развалине. Случись же, что под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, к нему дошел слух, что сын его проигрался в карты. Он послал ему от души свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался, существует ли он на свете или нет. С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец, осталось только двое, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою. С каждым годом уходили из вида его более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате. Неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него летом хозяйственные произведения. Покупщики торговались, торговались, а наконец, бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек. Сено и хлеб гнили, на скирдах и копнах можно было смело разводить капусту, потому что это был чистый навоз. Мука в подвалах обратилась в камень, и ее нужно было рубить, к пеньке, холсту, коврам, сукнам, которыми были нагружены его кладовые, страшно было притронуться: они обращались в пыль. Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкапе графинчик с остатком какого-нибудь ликерчика, на котором он сам сделал наметку, дабы никто воровским образом не выпил его, да где лежало перышко или сургучик. А между тем в хозяйстве[графинчик с остатком ~ В хозяйстве (ЛБ1, стр. 312). ] доход собирался всё по-прежнему: столько же оброку должен был принесть мужик, такое же количество ниток должна была напрясть баба, столько же полотна наткать ткачиха. Всё это сваливалось в кладовые и гибло. Всё становилось гниль и прореха, и сам он обратился в какую-то прореху на человечестве. [Вместо “сваливалось ~ на человечестве”: помещалось прежним ~ за меньшую цену (ЛБ1, стр. 312). ] Александра Степановна как-то приезжала раза два с маленьким сынком, пытаясь, нельзя ли чего-нибудь получить: видно походная жизнь с штаб-ротмистром [казалось] не была так привлекательна, как рисовалось до свадьбы. [Вместо “видно ~ свадьбы”: потому что ~ для жены (ЛБ1, стр. 312–313). ] Плюшкин, однако ж, ее простил и даже дал маленькому внучку поиграть какую-то пуговицу, лежавшую на столе, но дочери ничего не дал. В другой раз Александра Степановна приехала уже с двумя малютками и привезла ему кулич к чаю и новый халат, потому что у батюшки был такой халат, на который глядеть было не только совестно, но даже стыдно. Плюшкин приласкал обоих внучков и, посадивши их к себе одного на одно колено, а другого на другое, покачал их таким образом, как будто бы они ехали на лошадях, кулич и халат взял, но дочери решительно ничего не дал. С тем и уехала Александра Степановна.

Итак, вот какого рода помещик стоял перед Чичиковым! Должно, однако ж, сказать, что такие кащеи попадаются редко на Руси, где всё любит скорее развернуться, чем съежиться, и появление их тем бывает изумительнее, что тут же в соседстве очутится помещик, который черпает жизнь широкой чашей, сколько захватила богатырская рука, и веселится во всю ширину русской удали и барства. Небывалый проезжий остановится, пораженный видом его жилища, и на губах его невольно пошевелится вопрос: “Какой владетельный принц очутился здесь почти волшебным образом среди маленьких и темных и почти разорившихся владельцев? Дворцами глядят его белые, каменные домы с бесчисленным множеством труб, бельведеров, флюгеров, окруженные целым городом флигелей и домиков для проезжих гостей, [для проезжающих] соединенные великолепными аллеями тополей. Легкий беспрерывный стук по укатанным дорогам приезжающих экипажей возвещает вечный, незаходимый праздник, с театрами, балами, сияет всю ночь освещенный плошками сад, и громы музыки оглашают [во всех концах] до зари безвременно пробужденную рощу. Толпы гуляющих мущин, дам и девиц со всей сверкающей пестротой и роскошью [своих] убранств мелькают [группами и толпами] в сильном свету и быстро [переходящих] движущихся тенях, как ребенки радуясь, [тому] что прогнана так волшебно темная ночь. Речи, крики и радостный хохот несутся по саду и только тому, кто младенческой душой любит девственную чистоту природы и дрожит за ее нежные тайны, тому одному является что-то дикое в сем насильственном освещении: театрально выскакивает пред ним освещенная ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, суровее и в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо, и угрюмее облекаются в непробудный плащ мрака вершины дерев, негодующих в вышине на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни.

Чичиков долго не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что видел вокруг себя. Долго не мог он сообразить, как и в каких словах изъяснить причину своего посещения. Он уже хотел было выразиться в таком духе, что, наслышавшись о добродетели и редких свойствах души его, он почел долгом принести лично дань уважения, впрочем спохватился и почувствовал, что это уж слишком. Искоса бросивши взгляд на всё, что находилось в комнате, ему взбрело на мысль, что слово добродетель и редкие свойства души можно с успехом заменить словами экономия и порядок, и потому, оборотивши таким образом речь, он выразил, что, наслышавшись об экономии его и редком управлении [хозяйством] имениями, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение. Конечно, можно было и лучше выразиться и приискать даже иную причину, но ничего другого не взбрело в то время на ум. [Вместо “Должно, однако же ~ на ум”: Должно однако ж сказать, ~ мое почтение лично (ЛБ1, стр. 313).

А. Наброски на отдельном листе, вшитом в ПБЛЗ:

I. Должно однако ж признаться, что такие кащеи редко [яв<ляются>] встречаются на Руси, где [как известно, напротив всё любит развернуться пошире] все любят скорее развернуться, чем съежиться, и появление его тем более бывает изумительно, что тут же в соседстве может быть даже [под боком очутится] помещик, который черпает жизнь [такой широкой чашею] полной чашей сколько захватит рука, как и не снилось никому, и весь тонет в царском блеске. [Глядит] Дворцами глядят его белокаменные домы с бесчисленными флигелями и домами для приезжающих гостей. [То преогромный театр и труппа из своих собственных крепостных людей] античными портиками из своих собственных ведущими аллеями тополей. Театр, труппа крепостных людей Раздается гром стук от уезжающих и от приезжающих экипажей [музыка] Оркестр, балы и освещенные плошками и фонарями деревья, под которыми при раздающихся отдаленных [аккордах] музыкальных звуках [гуляют и только что-то дикое является в этом освещении того, что осудила ночь на [сильнейший] величественный мрак] и раздается беспечная веселость, звонкий смех и довольные речи, тогда как что-то дикое и видится <?> в этом освещении театрально Дальше текст обрывается. И только тот, [чье нежное сердце дрожит за] кто дрожит за тайные красы, за сокровенные тайны красы, только видит что-то дикое в этом безвре<менном> насильственном ее пробуждении. Когда всю обняли <?> между Дальше текст обрывается.

II. Сияет освещенный плошками сад. Громы му<зыки> Музыка [и гуляющие группы наезжих гостей веселятся] оглашает во всех концах, пробуждает и [мелькают и блещут <2 нрзб.> [и в быстро мелькающих] радуется <1 нрзб.> [как прогнана] [выгнана] изгнана темная ночь. [Смех] Речи, крики и радостный хохот…И только тому, кто любит [чудную чистоту] младенческой душой [чистоту] дивную <?> природы и дрожит за нежные ее тайны, тому одному является только что-то дикое в этом [искусственном] насильственно-искуственном освещении; театрально выскакивает перед ним освещенная ветвь, лишенная своей яркой не].

III. Дворцом глядит его белый каменный дом с бесчисленным множеством труб, бельведеров, флюгеров, окруженный целым городом флигелей и домиков для приезжающих, великолепными [рядами] аллеями тополей. Беспрерывно по укатанным дорогам приезжающих экипажей всё возвещает незаходимый праздник. Украшенные живыми картинами балы, театрами крепостных, плошки [Всю ночь сияет сияние].

IV. песнь и пропекает, как говорится, жизнь, кутит и заливается во всю ширину своей удали. Небывалый проезжий в изумлении остановится, пораженный видом его обители, и невольно движется на губах его вопрос: “кто владетельный принц и [роскошный] владетель цветущей обители, о которой он нигде не слышал вокруг, очутился почти волшебно с своим очарованием.

V. [Это] что-то дикое является мне в этом, когда фонари и огни мелькают внизу между померкшими, облеченными ночною тенью деревьями, и театрально выскакивает освещенная ветвь, лишенная своей яркой жизни, а вверху [зато] темнее [и], суровее и в двадцать раз грознее является чрез это ночное небо и угрюмо [нахлобучиваются] облекается мраком в непробудимый в вершины освещенных дерев, темных, как уголь, как бы сурово негодующих с вышины на [этот] сей мишурный блеск, осветивший внизу их корни.

VI. Чичиков остановился [и долго не мог придумать], удивленный невольно как фигурою самого хозяина, так всем, что окружало; даже не мог сообразить и придумать, как [начать ему речь] и в каких словах начать речь и как изъяснить причину своего приезда. Он сначала хотел [начать] выразиться почти в таком духе, что, наслышавшись о его добродетели и редких свойствах души, он почел долгом принесть свою дань уважения. Да скоро впрочем спохватился и почувствовал, что это уж точно слишком. [Взглянувши еще раз на комнату, еще раз на всё, что было] Бросивши искоси взгляд на всё, что было в комнате, ему пришло в ум, что слово редкие качества души и добродетель можно с успехом заменить словом экономия и потому [он сказал] он тот же час, давши речи другое значение, сказал, что, наслышавшись об его экономии и об хорошем управлении [разным] хозяйством, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение. Конечно, [он почувствовал, что] можно бы несколько иначе и отчасти лучше выразиться — это он чувствовал и сам, — но нечего делать: ничего другого под ту пору не подвернулось на ум. Приписано: Конечно, он чувствовал, что, подумавши, можно бы [сказать] выразить еще лучше и ближе, но слава богу, что и то подвернулось на язык. ].

На это Плюшкин пробормотал что-то сквозь губы, [потому что зубов у него не было] ибо зубов не было, — чту такое именно пробормотал он, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: “А побрал бы тебя чорт[Вместо “что такое ~ чорт”: Неизвестно, что ~ “Чорт бы побрал тебя (ЛБ1, стр. 313–314). ] с твоим почтением!” Но так как гостеприимство у нас в такой сильной степени, что даже и скряга не в состоянии преступить его законов, то он прибавил тут же гораздо внятнее: “Прошу покорнейше садиться!”.

“Я давненько не вижу гостей”, сказал он: “да, признаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай[Уж такой неприличный обычай] ездить друг к другу, а в хозяйстве упущения…] в хозяйстве-то упущения, да упущения…] да и лошадей[-то] их корми сеном… Я давно уже пообедал, а кухня у меня такая прескверная: начнешь топить, еще пожару наделаешь”.[а кухня ~ пожару наделаешь” (ЛБ1, стр. 314). ].

“Ere”,[“Эх”] подумал про себя Чичиков: “хорошо же, что я у Собакевича перехватил ватрушку”.[хорошо, что я приехал пообедавши].

“И такой скверный анекдот: что сена хоть бы клок в целом хозяйстве!” продолжал Плюшкин. “Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка[-то] маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает как бы в кабак… Того и гляди, пойдешь на старости лет по миру”.[Того смотри, что на старости лет придется взвалить суму на плечи, да и пошел по миру. ].

“Мне однако ж сказывали”, произнес Чичиков: “что у вас 800 душ”.

“А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал; он пересмешник, хотел пошутить над вами! Вот бают 800 душ, а поди-тка сосчитай — а и ничего не начтешь. [сосчитай — и пятисот не найдешь; а. сосчитай и пятисот не начтешь] В последние три года проклятая [-то] горячка выморила[горячка переморила] у меня большой куш мужиков”.

“Скажите! И не на шутку выморила?” вскрикнул Чичиков, почувствовав при этом небольшое сердечное движение. [Вместо “Скажите ~ движение”: “Что вы говорите”, ~ довольно народу? (ЛБ1, стр. 314); а. “И точно, много у вас умерло мужиков?” почти вскрикнул Чичиков, потому что в самом деле даже почувствовал небольшое сердечное биение от радости. ].

“Да, снесли многих”.

“А позвольте узнать, сколько числом?”.

“Душ восемьдесят!”.

“Нет?”.

“Не стану лгать, батюшка”.

“Позвольте еще спросить: ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?”.

“Это бы еще слава богу!” сказал Плюшкин; “да лих-то, что с того[-то] времени до 120 наберется”.

“Вправду? Целых сто двадцать?” воскликнул Чичиков и даже разинул несколько рот от изумления. [Вместо “В правду ~ изумления”: а. “В правду?”; б. “В правду 120?”; в. “Вправду? целых сто двадцать?” [сказал] воскликнул Чичиков и чуть не засмеялся от сердечного удовольствия”.].

“Стар я, батюшка, чтобы лгать. Седьмой десяток живу”, сказал Плюшкин, как казалось, обидевшийся таким довольно живым восклицанием. Чичиков заметил, что с его стороны, в самом деле, неприлично такое безучастье к чужому горю, и потому скоро поправил всё дело, вздохнувши и изъявивши свое душевное соболезнованье. [Вместо “сказал Плюшкин ~ соболезнованье”: “Какое однако ж ~ о вас соболезную” (ЛБ1, стр. 315).[

“Да [Но] ведь соболезнования[-то] в карман не положишь”, сказал Плюшкин: “Вот возле меня капитан, говорит, родственник: [а родственник, — на том же солнце онучки сушились]. “Дядюшка, дядюшка”, и в руку целует, а как начнет соболезновать — вой такой подымет… В лице весь красный: пеннику-то чай придерживается на смерть. [пеннику-то придерживается сильно] Служивши в офицерах, спустил, верно, в картишки, да театральная комедиантка выманила, так вот он теперь и соболезнует”.

Чичиков отвечал на это, что его соболезнование совсем не такого рода, что он не пустыми словами, а самим делом [чувствует готовность] готов доказать его и берется даже сам взносить подати за всех [тех] крестьян, умерших такими несчастными случаями. Это, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Он вытаращил глаза, долго смотрел на него и, наконец, спросил: [Вместо “не положишь ~ спросил”: Возле меня ~ великодушие (ЛБ1, стр. 315). [“Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе?”[Далее было: спросил он наконец].

Но Чичиков отвечал, что служил[Вместо “Но Чичиков ~ служил”: “Нет”, отвечал Чичиков: “я служил] по штатской.

“По штатской…” повторил Плюшкин и стал шевелить ртом так, как будто бы что-нибудь кушал: [“и стал ~ кушал” вписано. ] “да ведь как же…Ведь это вам-то самим в убыток”.

Но Чичиков отвечал, что для удовольствия его он готов и на убыток. [Вместо “Но Чичиков ~ убыток”: “Для удовольствия вашего я готов потерпеть”, отвечал Чичиков. ].

“Ах, батюшка! ах, благодетель ты мой!” вскрикнул Плюшкин, не замечая от радости, что из носа у него весьма некартинно выглянул табак в виде густого кофея и полы халата, раскрывшись, показали тоже не весьма приличное для рассматриванья платье. “Вот утешили старика! Ах! Господи! Ах, ах!” Далее Плюшкин и говорить не мог [от радости]. Но не прошло минуты, как эта радость, так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его, также мгновенно и пропала [вмиг], как не бывала, и лицо его вновь приняло заботливое выражение. Он даже утерся платком и, свернувши его в комок, стал очень долго возить им по верхней губе.

“Да ведь на всё это издержки”, сказал он: “и купчую нужно…[Вместо “что из носа ~ купчую нужно”: что из носа ~ совершить купчую (ЛБ1, стр. 315–316). ] Приказные такие бессовестные… Прежде бывало полтиной меди отделаешься, [Прежде бывало дашь полтину меди или мешок муки] а теперь пошлешь целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь: [подводу круп и овса, да еще синей бумажкой не отделаешься] такое сребролюбие. Я не знаю, [батюшка] как священники-то [наши] не обращают на это [никакого] внимания; сказал бы какое-нибудь поучение. [сказал бы проповедь в церкви, может быть покаялись. ] Ведь что ни говори, а против слова-то божия не устоишь!!”.

“Ну, ты, я думаю, устоишь”, подумал про себя Чичиков и сказал, что из уважения к нему он готов принять даже издержки по купчей на свой счет.

Услыша, что даже издержки по купчей Чичиков принимает на себя, Плюшкин заключил, что он совсем глуп и прикидывается, [Вместо “Ну, ты, я думаю ~ прикидывается”: “Чтобы доказать ~ прикидывается (ЛБ1, стр. 316). ] будто служил по штатской, а верно, был в офицерах, [по штатской службе, но, верно, был в офицерах, задавал пирушки] волочился за комедиантками. При всем том он не мог скрыть своей радости. Он пожелал Чичикову всяких утешений, а также и деткам, не спросивши, были ли они у него или нет, и, подошедши к окну, постучал пальцами в стекла и закричал: “Прошка!”[Вместо “Он пожелал ~ закричал “Прошка”: “Бог вас, батюшка, утешит ~ постучал в стекло пальцами (ЛБ1, стр. 316). ] Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах в сени, долго возился там и стучал сапогами. Наконец, дверь отворилась, и вошел Прошка, мальчик лет 13-ти, в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул[чуть не вынул] из них ноги своей. Отчего у Прошки были такие большие сапоги, читатель узнает это сию минуту. У Плюшкина для всей дворни, сколько ни было ее в доме, были одни только сапоги, которые должны были всегда находиться в сенях. Всякой призываемый в барские покои обыкновенно отплясывал чрез весь двор босиком, но, входя в сени, надевал сапоги и таким уже образом являлся в комнату. Выходя из комнаты, он оставлял сапоги опять в сенях и отправлялся вновь на собственной подошве. Если бы кто взглянул на это из окошка в осеннее время, и особенно, когда по утрам начинаются маленькие изморози, то он бы увидел, что вся дворня делала такие[Вместо “Если бы кто ~ такие”: Весьма любопытно ~ делала такие (ЛБ1, стр. 317). ] высокие скачки, какие вряд ли когда-нибудь удавалось выделывать самому бойкому балетному танцовщику.

“Вот, посмотрите, батюшка, какая рожа”, сказал Плюшкин Чичикову, указывая пальцем на лицо Прошки: “Глуп, ведь, как дерево, а попробуй что-нибудь положить, мигом украдет. Ну, чего ты пришел, дурак? скажи, чего?” Здесь Плюшкин сделал паузу, на которую Прошка отвечал тоже молчанием. После этого Плюшкин прибавил: “Поставь самовар, слышь! да вот возьми ключ, да отдай Мавре, чтобы пошла в кладовую… там на полке есть сухарь от кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подала его к чаю… Постой, куда же ты! Дурачина!.. Эхва, дурачина!.. Бес у тебя в ногах что ли чешется!.. Ты выслушай прежде: сухарь-то [я] чай сверху поиспортился, [сверху немного испортился] так пусть соскоблит его ножом, да крох не бросает, а снесет в курятник.

Да смотри, не входи ты в кладовую, не то я тебя, знаешь[не то я тебя вспрысну, да и Дальше текст обрывается; в рукописи сохранился только верхний угол оборванного листа с обрывками фраз. ].

И капитана, приписывающегося ему в родню. [и капитана, который приписывался к нему в родственники. ] Спрятавши деньги, Плюшкин сел в кресло и уже, казалось, больше не мог найти материи о чем говорить. “А что? вы собираетесь ехать?” сказал он, заметив небольшое движение, которое сделал Чичиков для того только, чтобы достать из кармана платок. [платок и высморкаться. ].

Этот вопрос напомнил ему, [напомнил Чичикову] что, в самом деле, не зачем более[в самом деле ему не зачем было более] оставаться. “Да, мне пора”, произнес он, взявши<сь> за шляпу.

“А чайку?”.

“Нет, уж чайку пусть лучше когда-нибудь в другое время”.[“А чайку-то?” “Покорнейше благодарю. Пусть когда-нибудь в другой раз”.].

“Как же! А я приказал самовар. [приказал-то поставить самовар] Я, признаться сказать, сам не пью чаю. Напиток дорогой, цена на сахар поднялась немилосердная. Эй, Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышь, пусть опять его положит на то же место, или нет, подай его сюда: я ужо отнесу сам. Прощайте, батюшка. Да благословит вас бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да, пусть прочтет. Он мой старый знакомый. Как же. Были с ним однокорытниками”.[а. старый знакомый. Ведь мы с ним однокорытниками были, по заборам лазили… Прощайте, батюшка! Век не забуду вашей услуги: порадовали старика”.].

За сим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его, [Вместо “За сим ~ его”: Он проводил ~ за ворота (ЛБ1, стр. 326). а. Начато: [Сказавши] За сим это странное явление, этот старикашка, так неожиданно и нечаянно появившийся среди разгульной [Руси] и живой Руси] после чего велел ворота тот же час запереть; потом обошел кладовые с тем, чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех углах, хлопая деревянными лопатками в пустой боченок, наместо чугунной[вместо чугунной] доски; после того заглянул в кухню, где, под видом того, чтобы попробовать, хорошо ли едят его люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату. [Здесь] Оставшись один, он даже подумал о том, как бы и чем возблагодарить гостя за такое в самом деле беспримерное великодушие. “Я ему подарю”, подумал он про себя: “карманные часы. Они ведь хорошие, серебряные, а не какие-нибудь томпаковые или бронзовые. Немножко поиспорчены, да ведь он себе поправит. [Вместо “немножко ~ поправит”: Правда, немножко попорчены и без стекла, но он ужо их себе поправит. ] Он человек еще молодой, так ему нужны карманные часы, чтобы понравиться своей невесте. Или нет”, прибавил он после некоторого размышления: “лучше оставлю я их ему после моей смерти, в духовной-то, чтобы вспоминал обо мне”.

Но герой наш и без часов был в самом веселом расположении. Такое неожиданное приобретение было сущий подарок. В самом деле, что ни говори, не только мертвые души, но еще и беглые — и всего двести с лишком человек [и это превзошло всякие ожидания]. Он, конечно, ожидал, что от Плюшкина будет добрая пожива, но одна<ко ж>[Вместо “такое неожиданное ~ но одна<ко ж>”: Покупка ему показалась так выгодною, что он чуть не смеялся, хотя перед ним были только поля да дороги, в которых, как известно, ничего нет смешного. Даже неприятное свидание с Ноздревым и отчасти жидовский поступок Собакевича вышли у него из памяти Конец фразы в копии от слова Ноздревым очевидно ошибочно остался незачеркнутым. Вписанный взамен этого текст остался незаконченным, обрывается на слове: одна<ко ж>[

Он всю почти дорогу свистал и наигрывал губами совершенно так, как будто бы играл на трубе. Наконец, затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал и, наконец, сказал сам себе, покрутивши слегка головою: “Ишь ты, как барин поет!” Были уже густые сумерки, когда они подъехали к городу. Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет. Усы стоявшего на часах солдата казались на лбу, гораздо выше глаз, а носа как будто вовсе не было. Гром и прыжки дали Чичикову заметить, что он въехал на мостовую. Фонари еще не зажигались, только кое-где начинались освещаться окна домов, а в переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим временем во всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и особого рода существ в виде дам в красных платках и башмаках без чулков, которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам. Чичикову было не до того, чтоб рассматривать эти группы. Он даже не замечал по временам попадавшихся тоненьких чиновников с тросточками, которые, вероятно, сделавши прогулку за городом, возвращались домой к своим хозяйкам, у которых имели квартиру со столом. Изредка только доходили до слуха какие-то, как казалось, жалкие восклицания: “Врешь, пьяница, я никогда не позволила ему такого грубиянства” или: “Ты не дерись, невежа, а ступай в часть, там я тебе докажу”. Впрочем, такие слова можно слушать и в столицах, когда доведет случай проходить мимо мест, в соседстве которых есть близко кабак.

Наконец, бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сертука, ибо не любил, чтобы[Далее начато: он расходился] расходились полы, а другою помогал ему вылезать из брички, и половым, который выбежал со свечою в руке и салфеткой на плече и обрадовался необыкновенно. Неизвестно, много ли обрадовался Петрушка, по крайней мере, с Селифаном он перемигнулся и суровая обыкновенно его наружность на этот раз несколько как будто прояснилась.

“Долго изволили погулять”, сказал половой, освещая лестницу. [Вместо “Чичиков был встречен ~ лестницу”: трактирный слуга, ~ освещая дорогу (ЛБ1, стр. 327). ].

“Да”, сказал Чичиков, когда взошел на лестницу: “Ну, а ты что?”[Вместо “Ну, а ты что?”: “А ты здоров?”].

“Слава богу”, отвечал половой, кланяясь. “Вчера приехал военный поручик, занял шестнадцатый номер”.

“Поручик?”[Вместо “кланяясь ~ Поручик?”: поклонившись за это ~ Хорошо.(ЛБ1, стр. 327–328). ].

“Неизвестно какой-то из Рязани; гнедые лошади”.[лошади гнедые и на кучере бобровая шапка. ].

“Хорошо, хорошо, веди себя и вперед хорошо”, сказал Чичиков и вошел в свою комнату. Проходя переднюю, он закрутил носом и сказал Петрушке: “Ты бы, по крайней мере, хоть окна отпер”.

“Да я их отпирал”, сказал Петрушка, да и соврал. Да, впрочем, и сам барин знал, что он врет, но уж в таких случаях [не спорил] ничего не возражал. [Далее начато: Сделанная поездка давала однако ж сильно себя чувствовать бокам его. ] После сделанной поездки Чичиков чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке и куске солонины, он разделся и, забравшись под одеяло, заснул чудным образом, как спят все те счастливцы, у которых нет[Вместо “сказал Чичиков ~ у которых нет”: сказал Чичиков, вошедши в свой номер ~ не имеют (ЛБ1, стр. 328). ] ни гемороид, ни блох, ни слишком больших умственных способностей.

ГЛАВА VII.

[В начале зачеркнуто: Весело после томительной, длинной дороги, когда человек устал, и бока его натряслись и натолклись вдоволь, и нет мочи выносить более приятность дорожного путешествия, когда фигура его приняла самое жалкое положение и в глазах навертываются слезы, как после доброго приза русского табаку На этом текст обрывается. ] Весело после томительной длинной дороги, когда человек устал, бока его насиделись и натолклись вдоволь и вся фигура его приняла жалкое положение какого-то мокрого, нахохлившегося петуха, с слезою на глазах и непостижимою лению сходить в карман за платком; после холодов, слякоти и всяких гадостей, после холодных скучных станций, обклеенных бумажными обоями, за которыми гуляют стада разных станционных животных, после пошлого вида всех возможных сортов станционных смотрителей, надоевших нестерпимо, после оглушительных бряканий колокольчиков, перебранок, [колокольчиков, морозов] починок, мазания колес, ямщиков и кузнецов и всякого рода дорожных подлецов, [“и всякого ~ подлецов” вписано. ] — весело, когда после всего этого мелькнет знакомая крыша, под вечер, при посеревшем воздухе, при засыпающей умильно окрестности, и знакомый двор, и знакомые люди, при них же неслась наша жизнь, и ужин, и комната та же, та, с теми же часами, картинами тем же диваном, и веселый шум, и беготня детей, и тихие успокоительные речи, и та же самая старая нянька идет навстречу, и та же самая старая собака, уже с закрывшимся одним глазом, всё еще махающая хвостом! — Счастие тому, кого ждет такая радость, кто семьянин и которого целию впереди — родная крыша. Горе холостяку!

Счастлив писатель, который после характеров скучных, противных, поражающих печальною своею действительностию, приближается к явлениям и характерам, являющим высокое достоинство человека, к характерам, на встречу которым летишь с любовию, как будто к давним знакомым, почти родным, которых душа когда-то, в младенческие годы, не ведая сама где, в каких местах, во время святых своих отлучений от тела, встретила на пути. Боже, как живительно-свежо и полно отрады это чувство! и какие слезы! какие освежающие слезы! А писателю между тем слава. Он зажег энтузиазм, он заговорил прекрасными речами, он скрыл печальное, и увлеченные к нему несутся молодые души, страстные и нежные, и его имя произносят с огнем в очах и признательностию. Он бог. Его цель верна двояко: и сердечное наслаждение многолюдных его читателей, и сердечное наслаждение собственное. Но не та судьба и другой удел писателя, посягнувшего обнажить до глубины ничтожное и презренное в жизни, всю потрясающую пламенное сердце, всю противную страшную мелочь жизни. Ему не собрать рукоплесканий, не видеть благодарных слез и признательного восторга им взволнованных душ; к нему не полетит на встречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением. А собственное, а душевное его состояние[А в душе его, а внутри, а его собственное состояние — ] — увы, он не отдохнет сердцем в своем создании, он не уйдет в него от света и от того, чего желал бы бежать, он не услышит отрад самозабвения, [не услышит тех отрад прекрасного самозабвения] к которому так бы летела душа. Сурово его поприще и горько чувствует он свое одиночество.

А разве мне всегда весело бороться с ничтожным грузом мелких страстей, идти об руку с моими странными героями?[с моими ничтожными героями?] О, сколько раз хотел бы я ударить в возвышенные струны, увлечь гордо за собою поклонников и с торжеством приковать их к победной[приковать к победной] своей колеснице. Какой бы ясной чистотой девственного пламени хотела[Каким бы чистым пламенем хотела] вспыхнуть душа. Но, стой, говорит мне суровый, неумолимый голос, пред кем бледнеет человек. На прекрасную сторону людей бросятся быстрее;[На прекрасную сторону человека бросаются быстрее;] прекрасное увлекательно, и много грядущих юношей, объятые им, воспоют его. Но не много гордых душевными[гордых своими душевными] движениями решатся опуститься в глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша презрительно-горько-обыкновенная жизнь …………………………………………………………………………………………………………[Многоточие в подлиннике. ].

В наружу весь позор ее! всю тину ничтожных мелочей! Ими же заплеснел современный мир наш. Резче и сильнее углубляй резец свой, да ярко предстанет всё низкое в очи. Нерадостный современный ждет тебя: ничтожным и низким назовут тебя; участия не будет к тебе современников; презренный угол отведут тебе и твои создания поместят в самый последний слой литературы. [Вместо “В наружу ~ литературы”: Твой подвиг не менее почтен. Наружу весь позор ее! Весь мертвящий холод, весь запутанный мелочами мир. Оттолкни прочь раболепную просьбу, жажду людей самозабвения. Не окуривай головы; прочь желание лести человеческой гордости. Нет нужды, что поразят тебя крики.

Вот определенный тебе путь. Тебя назовут низким, ничтожным; участия не будет к тебе современников; напротив, тебе отведут самый презренный угол и твои создания поместят в самый низкий слой литературы; а. Написанный карандашом между строк текст стерт, прочтению поддаются лишь отдельные слова; б. Твой подвиг не менее почтен. В наружу весь позор ее! Весь мертвящий, холодный запутанный мелочами мир ее. Резче и сильнее углубляй резец свой да предстанет она вся ярко Далее оставлено неисправленным. ] Последний, нестройный, с несвязным лирическим увлечением талант станет перед тобою и заслонит тебя и будет он казаться гигантом, но не всё еще. [заслонит тебя, и он будет перед тобой гигантом] От тебя отнимут и душу, и сердце, и не всё еще. [и это еще не всё] Тебя поставят в ряд грязных, бесчувственных, оскорбляющих человечество писателей и уравнят тебя с ними и не всё еще. [и это еще не всё. ] Все качества твоих героев придадут тебе самому, составят истории, и о тебе распустят истории, и это еще не всё. Самый смех, который вдохновенно удалось возбудить тебе, обрушится же на тебя, самый смех будет твой обличитель, — что смешно — то мелко и ничтожно. У [толпы] людей одно только суровое да произнесенное важным голосом величаво. Они не признают никогда, что можно быть велику в изображении не великих явлений, что телескоп[Вместо “У людей ~ телескоп”: Ибо людям не понять, что можно быть велику в малом, и телескоп; а. У людей ~ величаво. Ими не признано, что можно быть велику [в изображении мелких явлений] в ежедневно незамечаемых глазом явлениях, что телескоп], показывающий солнцы, и микроскоп, передающий движения незамеченных[передающий все движения незаметных] насекомых, равно поразительны и чудны, что есть [глубокая] разница между высокой поэзией смеха и поясничеством балаганного кривляки. Не признают они этого и обратят всё в позор тебе. И весь позор сей понеся на плечи, ты иди, ибо громадно-необъятны дары неба: в сей толпе, которая шумит и волнуется ежедневно, может встретиться поэт, всевидец и самодержавный владетель мира, проходящий незамеченным пилигримом по земле, чье увлажненное слезою орлиное око и пробужденные твоею страницею неожиданные чувства может быть отзовутся…. И вот уже при одной мысли о том дрожь и священный холод объемлют тебя,… пенится и несется прочь оглушительный современный водоворот и, боже, как бледными становятся ежедневные [хвалы и] пляски. [Вместо “Не признают ~ пляски”: Всё это в позор тебе, но ты иди по этой дороге, потому что велики дары неба! Два-три могут найтиться в шумном омуте света величавые старцы в юношеском возрасте, которых устремленное орлиное око и встрепенувшееся чувство наполнят дрожью и священным трепетом твое сердце, которые заменят тебе крики толпы… а. Не признают они этого и обратят всё в позор тебе. И весь позор сей понеся на плечи, ибо громадны, необъятны дары неба ~ может встретиться поэт, царь и самодержавный обладатель мира ~ и пробужденные твоею незрелою страницею неожиданные чувства может быть отзовутся ответом тебе… И вот уже при одной мысли о том дрожь и священный холод объемлет тебя… пенится, уносится далеко от тебя мир и едва слышные тощие отголоски ежедневных криков].

В дорогу! в дорогу![В дорогу! в дорогу вновь. ] В сторону грустные элегии! Прочь с лица надвинувшаяся морщина и что-то похожее на слезу! Окунемся разом в свет и жизнь и посмотрим, что делает Чичиков.

Чичиков проснулся ни рано, ни поздно, а как раз в пору. Проснувшись он крякнул, прижал несколько плеча к голове, потянул ноги и усмехнулся, как человек, который чувствует сам, что выспался и хорошо и вдоволь. Надевши одни спальные сапоги и, набросив затем на плеча халат, он подошел прямо к своей шкатулке и сначала перед нею потер руки не без наслаждения, а потом отпер. Ему очень хотелось посмотреть на свои приобретения. Из-за этого желанья он даже позабыл поглядеться в зеркало, что делал он всегда после[делал обыкновенно герой наш всякий раз тотчас после] пробуждения от сна, ибо был подобно весьма многим несколько неравнодушен[от сна, будучи измлада несколько неравнодушен] к своей физиогномии. В физиогномии же своей он находил[физиогномии. Кажется более всего он находил] привлекательного в своем подбородке, которым весьма часто хвалился[подбородке и часто хвалился им] пред кем-нибудь из приятелей, особливо если это было во время бритья. “Вот посмотри”, говорил он обыкновенно, гладя его рукою, “какой у меня подбородок, совершенно круглый”. Но теперь он не занялся ни подбородком, ни туалетом. В уме у него сидели мужики, ими была занята голова его. Он вынул со дна шкатулки бумаги, между которыми очень скоро отыскал[Далее начато: а. полученные записочки, содержавшие; б. исписанные листочки] листочки, исписанные именами [и беглых и несуществующих душ]. Когда разложил он их перед собою, когда взглянул на имена всех этих мужиков, которые точно были когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть [кончили] и жили по правде, считаясь <?>, какое-то странное, совершенно непонятное ему самому чувство обняло его. Каждая записочка как будто имела какой-то свой особенный характер и как будто самые мужики[Далее начато: имели] получили чрез то какой-то свой особенный[Фраза осталась незаконченной. ] Мужики, принадлежавшие Коробочке, все почти были с придомками. Записка Плюшкина отличалась краткостью в слоге. Часто были выставлены только одни начальные слоги имен и отчеств и две точки. Реестр Собакевича[Далее начато: отли<чался>] поражал необыкновенной полнотой и обстоятельностью. Ни одно из похвальных качеств мужика не было пропущено. Об одном[На этом текст рукописи прерывается. Вместо “Чичиков проснулся ~ Об одном”: Очнувшись после весьма крепкого сна, герой наш довольно бодро вскочил с постели и первою мыслию его была сделанная покупка. Он не подошел даже к зеркалу и не подумал о своем туалете. Не мешает заметить, что герой наш очень любил свою физиономию, что, впрочем, водится за всяким и в чем натурально нет ничего удивительного, потому что своя рожа несравненно ближе, чем всякая другая: ее можно и потрепать и пр. Он особенно восхищался своим подбородком и очень часто хвастался им кому-нибудь из своих приятелей, особливо, если это было во время бритья. “Вот посмотри”, говорил он обыкновенно, гладя его рукою, “какой у меня подбородок: совершенно круглый”. Но на этот раз он не взглянул на свой подбородок, ни даже не погладил его рукою, а прямо так, как встал в короткой рубашке и спальных сапогах, подошел к столу, на котором лежал дорожный портфель его. Вынувши из него бумаги, он сложил их в кучку перед собою и, удовлетворивши нос свой, как водится, с обоих подъездов призом довольно крепкого табаку, он принялся за них с чувством тайного удовольствия. Когда он разложил перед собою все эти бумажки и забранные им записки о числе душ, где были написаны подробно имена всех мужиков, которые, точно, были когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали, извозничали, то невозможно выразить, что почувствовал он в то время. Он почувствовал себя как бы отцом семейства, помещиком, хозяином, и занялся довольно сурьезно важностию своей обязанности. В уме его родились весьма неглупые солидные мысли и меры очень благоразумные. Но это заблуждение продолжалось весьма не долго: он вспомнил, что мужики были мертвые; а. Чичиков проснулся с весьма приятною усмешкою, как человек, который чувствует сам, что хорошо и вдоволь выспался. Надевши спальные сапоги и не надевая еще халата, он подошел прямо к своей шкатулке и [потер приятно] перед нею потер приятно руки, а потом отпер. Ему очень хотелось посмотреть на свои приобретения. [Даже туалет был оставлен, который] Даже позабыто было посмотреть в зеркало. Тем более это было странно, что он вообще был неравнодушен к своей наружности, что впрочем водится за всяким и в чем натурально нет ничего удивительного, потому что свое лицо несравненно ближе, чем всякое другое; его и потреплешь, и пощиплешь, и пощупаешь, а с другим не всегда можно это сделать, и часто хвалился им пред кем-нибудь из своих приятелей и т. д. как в тексте. ] “Что ж ты опять врешь”, говорит капитан-исправник, скрепивши речь свою кое-каким крепким словцом. [говорит капитан-исправник, привинтивши кое-какое словцо; а. говорит капитан-исправник, наддавши тебе при сем <1 нрзб.> кое-какое крепкое словцо] — Где же твой пашпорт?” — “Он у меня был”, говоришь ты проворно: “да, статься может, видно, [да видно] как-нибудь дорогой пообронил его”. — “А солдатскую шинель”, говорит капитан-исправник, загвоздивши опять тебе в придачу кое-какое крепкое словцо: “зачем стащил[“А солдатскую шинель зачем стащил?” говорит капитан-исправник, загвоздивши в придачу тебе прибаутку; а. “А солдатскую шинель зачем стащил?” говорит капитан-исправник, загвоздивши в придачу кое-какое известное словцо] и у священника сундук с медными деньгами?” — “Никак нет”, говоришь ты, не сдвинувшись: “в воровском деле никогда еще не оказывался”. — “А почему же шинель[А шинель зачем] нашли у тебя?” — “Не могу знать, верно, кто-нибудь другой принес ее”. — “Ах, ты, бестия, бестия”, говорит исправник, покачивая головою и взявшись под бока. “Набейте ему на ноги колодки и сведите в тюрьму”. — “Извольте, я с удовольствием”, отвечаешь ты. И вот, вынувши из кармана табакерку, ты потчиваешь дружелюбно каких-то двух инвалидов, надевающих на тебя колодки, и расспрашиваешь их, давно ли они в отставке и в какой войне бывали, и вот ты себе живешь в тюрьме, покамест в суде производится твое дело, и пишет суд: “Препроводить тебя из Царево-Кокшайска в тюрьму такого-то города”, а тот суд пишет опять: “препроводить тебя в какой-нибудь Усть-Сысольск”, и ты себе переезжаешь из тюрьмы в тюрьму и говоришь, обсматривая новое обиталище: “[И здесь не дурно] Нет, Усть-Сысольская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место”. — “Филипп Тепякин!..[Филипп Ховрякин!..] Ты что за птица?..” Но здесь он взглянул на часы[Но здесь герой наш взглянул нечаянно на часы] и увидел, что было уже несколько поздно. Сложа бумаги свои, он поспешил одеться, потому что никак не хотел откладывать дела в долгий ящик и положил, если можно, хоть половину купчих крепостей совершить того же утра. В приятельском отношении председателя он был совершенно уверен, уверен был, что если дело паче чаянья и потребует долее времени, назначенного для присутствия, то[Далее начато: одно уже слово председателя] председатель прикажет продлить присутствие, так же у Гомера боги приказывают продлиться дню, чтобы дать возможность добраться своим любимцам. Но он поспешил в палату ранее [обыкновенного] для того, чтобы быть как-то [более] покойнее после совершенного окончания, да и к тому во всех делах своих, особенно важных, так и неважных, он был очень аккуратен. На улице он услышал позади себя произнесенное его имя, оглянулся, пред ним стоял Манилов, очутившийся вдруг и неожиданно, как будто с облаков. [Вместо “было уже ~ облаков”: зарассуждался довольно долго и потому поспешил наскоро заняться изготовлением всего, что следует, с тем, чтобы сей же час идти в палату для совершения крепостей. Одевшись довольно наскоро, он схватил портфель подмышку и махнул пешком. Не успел он выйти на улицу, как навстречу Манилов. ] Они заключили друг друга в объятия и минут пять оставались на улице в таком положении. Поцелуи с обеих сторон так были сильны, что у обоих весь день почти болели передние зубы. Манилов был решительно вне себя, от удовольствия зажмурил глаза совершенно, [от удовольствия так зажмурил глаза, что] и на лице его остался только нос да губы. Почти с четверть часа он держал обеими руками его руки и нагрел их страшно. В самых вежливых и приятных словах [он] рассказал <что> только приехал в город[Вместо “Почти ~ в город”: Потом он держал почти с четверть часа обеими руками руку Чичикова и нагрел ее страшно. Он объявил, что сегодня поутру только приехал в город, а. Почти ~ страшно. В продолжении этого времени он рассказал и т. д. как в тексте. ] и что никак не мог себе отказать в удовольствии увидеть и обнять Павла Ивановича. Ко всему этому был прибавлен[обнять Павла Ивановича и при этом присовокупил] такой комплимент, какой только разве, в воскресный день где-нибудь на вечере какой-нибудь молодой помощник столоначальника скажет девице, с которою готовится танцевать. Чичиков уж никак[Так что наш Павел Иванович уж никак] не нашелся ему на это ответить; всё, что ни прибирал[Вместо “Всё, что ни прибирал”: что ни прибирал] он, всё в сравнении с ним было мало. Узнавши, [зачем] за каким делом Чичиков шел в палату, он изъявил готовность ему сопутствовать. [Узнавши, что Чичиков отправлялся в палату с тем, чтобы окончить дела по купчим, Манилов предложил ему сопутствовать. ] Приятели взялись под руки и пошли вместе. Как только где на дороге встречалась горка[Вместо “Как только ~ горка”: Если встречалась где-нибудь горка] или маленькое возвышение или ступенька, Манилов его почти приподымал рукою и поддерживал при всяком разе, приговаривая с весьма приятною улыбкою, что он никак не допустит, чтобы Павел Иванович ушиб свои ножки. Натурально, что герой наш не находился как благодарить и очень совестился, потому что знал[не находился как благодарить, тем более что знал] и сам, что немножко тяжеленек. В таких приятных разговорах они наконец дошли до площади, где находились присутственные места, — большой трехэтажный каменный дом, весь белый, как мел, вероятно, для того, чтобы были заметнее все пятна и пачкания, которыми был он покрыт с нижнего этажа. Караульная бутка, солдат с ружьем и длинные заборы, с кое-какими необходимыми заборными надписями, нацарапанными углем или мелом школьниками или уличными шалунами, которые, вероятно, [в свое время] были за это посечены, если только дались поймать себя на месте злодеяния, [длинные заборы с приписками и рисунками, которые пишутся с незапамятных времен на заборах] две-три извощичьи биржи — таков был вид этой уединенной или, как у нас говорят, красивой площади. Из окон второго и третьего этажа иногда высовывались головы жрецов Фемиды, но очень скоро прятались опять, [головы жрецов Фемиды, но скоро потом и прятались] потому что, вероятно, в то время входил в комнату начальник. Оба приятеля должны были не идти, а бежать по лестнице, ибо Чичиков, стараясь [сколько можно] избежать, [того] чтобы Манилов не поддерживал его под руки, ускорял шаг, а Манилов с своей стороны тоже летел вперед, [желая] стараясь не позволить Павлу Ивановичу устать или утрудиться, и потому оба запыхались очень сильно, когда взобрались, наконец, по лестнице. [Вместо “Оба приятеля ~ лестнице”: Приятели наши взбежали на лестницу, говорю взбежали, ибо Чичиков старался как можно взбежать скорее, чтобы Манилов не мог помогать ему, почти подсаживая на ступеньки, и потому оба запыхались довольно сильно. ] И в коридоре и на лестнице остановил их несколько сжатый воздух, бывающий вечно <?> в тех местах, где присутствуют сторожа. В комнатах и на стенах было как несколько <1 нрзб.>. Тогда еще не заботились так о чистоте, [Вместо “И в коридоре ~ чистоте”: И на коридоре и на лестнице нашли не мало грязи и чернил, ибо в то время еще не заботились так о чистоте, как теперь; a. И в коридоре и на лестнице почувствовали какой-то странный запах, всегда бывающий там, где присутствуют сторожа, ] и то, что было грязно, так и оставалось грязно, не принимая никакого привлекательного наружного вида. [не принимая нынешнего привлекательного вида, словом, всё, что ныне так красиво прячется в лакированные шкафы и получило такую благородную наружность, тогда было открыто во всей своей натуре. ] Фемида, просто какова она у нас есть, в неглиже и халате, принимала гостей. [Далее было: К тому же кстати тогда и вицмундиров еще не носили чиновники; а. Да и чиновники тогда еще не носили вицмундиров, а всякой надевал что ни попало на свои плечи. ] Следуя порядку вещей, долженствовало бы[Конечно, следуя порядку вещей, автору бы следовало] заняться описанием канцелярий и комнат, которыми проходили наши герои; но автор должен признаться, что от рождения[но автор, от рождения] питает сильную робость [в отношении] вообще ко всякого рода присутственны<м> мест<ам> [Уж такой странный [у него] характер у автора] или уже он чувствует в сокрушенной душе своей, что грешен, и от того боится как смерти правосудия. [питает сильную <робость> касательно присутственных мест и всю жизнь свою боялся правосудия. ] Если же и случилось ему проходить когда-либо подобные места, даже в облагороженном виде, [даже в нынешнем облагороженном их виде] с лакированными полами и столами из красного дерева, [то] он всегда потуплял глаза в землю и старался пробежать их как можно скорее, и по этой-то самой причине никогда не мог[как можно скорее; и потому никогда почти не мог] порядочно заметить, как там всё благоденствует и процветает. Герои наши видели только мельком чернильницы, бумаги, лица, множество разных темных верхних облачений, более или менее поношенных, и отделявшуюся[Далее начато: между ними очень] весьма резко какую-то серую куртку, которая, своротив голову на бок и положивши ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто, вероятно, какое-нибудь очень убедительное, [Герои наши видели только мельком чернильницы, бумаги, фраки и одного чиновника, который просто сидел в куртке из серого сукна] да слышали[сь] урывками небольшие фразы, как-то: “Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368”. — “Вы всегда куды-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильницы”.[с моей чернильницы] Иногда же голос более величавый, без сомнения, одного из начальников раздавался повелительно: “На, перепиши, а не то снимут сапоги, и просидишь ты у меня сорок дней не евши”. Шум от перьев был страшный и походил на то, как будто бы[Шум от перьев был такой страшный, как будто бы] несколько телег в глубокую осень проезжали по лесу, заваленному на четверть аршина иссохшими листьями. Один из священнодействующих, тут же находившийся, который с таким усердием приносил жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время[и получил он] коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям таким же образом, каким некогда Виргилий Данту, и провел их, наконец, в главную комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла, и в них перед столом с зерцалом и двумя толстыми книгами сидел один, как солнце, председатель. [и в них как солнце сидел один председатель перед столом, зерцалом и двумя толстыми книгами. ] В этом месте новый Виргилий[В этом месте Виргилий] почувствовал такое благоговение, что никак не осмелился занести туды ногу, и поворотил назад, показав свою спину, которая вся была вытерта, как рогожка, и в добавку торчало на ней еще куриное перо. [торчало на ней куриное перо] Вошедши в залу присутствия, Чичиков увидел, что председатель был не один: около него сидел Собакевич, который так закрылся стоявшим на столе зерцалом, что его вовсе было не заметили. Председатель, вставши со стула, обнял Чичикова, и оба поцеловались почти в засос. Казалось, он уже был предуведомлен Собакевичем, ибо тотчас же поздравил с выгодною покупкою крестьян, несколько раз повторивши, что благое дело произвели, и прибавивши, что вообще очень приятно видеть, как человек, что-нибудь приобретая, доставляет[В рукописи описка: доставляя] таким образом своим потомкам возможность подвизаться на дела полезные отечеству. Потом взаимно осведомились о здоровье, оказалось, что у обоих побаливала поясница. Оба взаимно изъявили соболезнование и приписали это сидячей жизни. Чичиков обратился с вопросом о здоровье к Собакевичу. [Вместо “и оба ~ Собакевичу”: сказавши: “Сколько зим-то мы с вами, Павел Иванович, не видались. Садитесь-ка, батюшка, знаем, всё знаем. Благое дело сделали: совершили покупочку. Похвально, похвально”. Герой наш, хотя слова председателя, конечно, ничего не могли заключать в себе такого, однако ж, при слове покупочка, немножко как-то смутился, сказал “да” и спросил тотчас о здоровье; узнавши же, что у председателя побаливает только одна поясница, он пожалел душевно и обратился с тем же к Собакевичу; а. и оба поцеловались почти в засос. Председатель, казалось, был уже предуведомлен Собакевичем, потому что поздравил и т. д. как в тексте. ].

“Слава богу, не пожалуюсь”, сказал Собакевич. И точно, не на что было жаловаться: скорее железо могло простудиться и кашлять, чем этот на диво сформованный помещик.

“Да, вы всегда славились здоровьем”, сказал председатель: “и покойный ваш батюшка тоже был крепкий человек”.

“Да, на медведя один хаживал”, отвечал Собакевич.

“Мне кажется, однако же”, сказал председатель, “что вы бы тоже повалили медведя, если бы захотели выйти против него”.

“Нет, не повалю”, отвечал Собакевич: “покойник был меня покрепче”.

Председатель, обратившись к Чичикову, опять произнес: “Этаким-то образом. Так вот вы, Павел Иванович, в наших местах сделали приобретение”.[обратившись к Чичикову, заговорил снова о покупке, сказавши, что всегда приятно слышать, как хороший человек что-нибудь приобретает. ].

“Да если б вы знали, Иван Григорьевич, [знали, Дементий Игнатьевич] чту за приобретение!” сказал Собакевич с тем же своим неподвижным видом: “всё мастеровой народ. Просто золото. Ведь я им продал и каретника Михеева”.

“Нет? Будто и его продали? Я знаю каретника Михеева, славный мастер. Он мне дрожки переделал. Только, позвольте, как же… Ведь вы, мне кажется, сказывали, что он умер?”.

“Кто, Михеев умер?” сказал Собакевич, ничуть не изменившись и не смешавшись. [“ничуть со смешавшись” вписано. ] “Это его брат умер, а он преживехонький и стал еще здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, какой и в Москве[что и в Москве] не сделать. Ему бы по-настоящему только на одного государя и работать”.

“Да, Михеев славный мастер”, отозвался председатель, “я даже удивляюсь, [Вместо “Да, Михеев ~ удивляюсь”: Я признаюсь, даже удивляюсь] как вы могли с ним расстаться”.

“Да будто[Как будто] один Михеев! Авдеев Толстое брюхо, Парамон Кирпичник, Телятников Максим, сапожник — ведь все пошли, всех продал”.

А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми[зачем он продал самых необходимых] для дому мастеровых, Собакевич отвечал, махнувши рукой: “А так, просто, нашла дурь. Давай, говорю, продам, — и продал сдуру”. За сим он повесил голову так, как бы сам раскаивался в этом деле, и прибавил: “Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума”.

“Подлец!” подумал сам в себе Чичиков.

“А как дорого продали?” спросил председатель.

“А ни по чем”, сказал Собакевич: “даром, можно сказать, продал, и по пятисот на душу не придет”.

“Но как же вы, позвольте вас спросить, Павел Иванович, их покупаете без земли”, сказал председатель: “разве на вывод?”.

“Да, на вывод”, отвечал Чичиков.

Председатель поинтересовался знать, в достаточном ли количестве имеется у него для этого земли. Чичиков отвечал, что и земли имеется в достаточном количестве. “А в какой губернии?” Герой наш назвал и губернию: именно в Херсонской губернии. “О, там славные земли”, отвечал председатель и отозвался с большою похвалою о тамошних хлебах и сенокосах, а к герою нашему получил еще большее уважение, и не мог не сознаться внутренне, что он человек и степенный и благоразумный вместе. [получил еще большее уважение и, придвинувши к нему кресла, начал глядеть ему в лицо и рассматривать с большим удовольствием его совершенно круглый подбородок, и нос, и рот, и щеки, как будто бы открыл в нем кое-что такое, которого прежде не знал вовсе] Но когда Чичиков, вынувши тут же бумаги, просил о скреплении купчих и показал реестры купленных крестьян у Плюшкина, Манилова и Коробочки, чту всего простиралось со всеми утайками цены для избежания пошлин почти на сто[почти до полтораста] тысяч рублей, то председатель получил к нему такое чувство даже смешанное с некоторою робостью, которое он и сам не мог изъяснить себе: стал бранить неудобство казенных стульев и сквозной ветер, проходивший, по мнению его, по комнате, и хотел даже усадить его за зерцало, от чего последний очень скромно уклонился, сказавши, что никак не осмелится занять место, уже самим начальством предназначенное избранному, которое чрез то уже некоторым образом и священно. [Вместо “получил ~ священно”: получил эдакую к нему симпатию, даже неизъяснимую для самого себя, что пожимал то и дело его руки, то одну, то другую] В ту ж минуту, отворивши дверь в канцелярскую комнату, которая показалась похожею на внутренность пчелиного улья дал приказание одному из чиновников, чтобы всё было сделано, вписано, списано, переписано, помечено, замечено, перемечено и в книгу внесено, так что героям нашим оставалось только приложить руки. Все бывающие в подобных случаях затруднения были устранены: набрались недостававшие свидетели, послали тут же сейчас за поверенным Коробочки — протопопа отца Петра сыном и привели не только его, но даже и самого протопопа подписали, расписались, засвидетельствовали, приложили печати, [“послали ~ печати” вписано. ] — словом, всё было готово в минуту, и за всё это пришлось Чичикову заплатить безделицу.

Так уже изстари всегда водилось на свете. [Так уже устроено на свете. ] Богатому ничего не нужно платить, нужно только быть богату. Ему и место дадут славное, и в ход пустят, и деньги останутся в шкатулке; платит только тот, которому нечем платить.

В продолжении этого процесса, который весь совершился с небольшим в полчаса, Собакевич улучил время спросить на ухо у Чичикова: “Почем купили душу у Плюшкина? [Я никому не скажу]”.

Чичикову хотелось бы[Чичикову хотелось бы в это время] даже трепнуть рукой его по носу, но удовольствовался тем, что внутренне приголубил его чем-то в роде собачьего сына и прошептал ему на ухо довольно сухо: “Вдесятеро дешевле, чем у вас”. А потом с своей стороны сделал запрос: [а. а потом прибавил] “А Воробья зачем приписали в записку?”.

“Какого Воробья?” спросил Собакевич.

“Вот какого! Будто не знаете. Бабу-то: Елисавету Воробей; я ее вычеркнул”.

“А нет”, сказал Собакевич: “я не приписывал [никакой] Елисаветы Воробей”.

“Да ведь там же стоит, я вам покажу”.

“А нет, не стоит”, отвечал Собакевич: “нет, не стоит. А между, как-нибудь по ошибке — это другое дело. По ошибке — так против этого и спорить нельзя, ибо человек так создан, чтобы ошибаться”.

“Сегодня нет дождя”, продолжал он уже вслух и подошедши к окну: “хорошее время для посевов”.[Вместо “А потом ~ посевов”: Собакевич в ответ на это оборотился к окну и сказал: “Сегодня нет дождя. Хорошее время для посевов”. Этот текст ошибочно остался незачеркнутым. На полях запись: какую бабу Елисавету Воробья, — сказал Собакевич с таким видом, как будто впервой слышал это имя. ].

“Ну”, сказал председатель, когда всё было кончено: “теперь остается только вспрыснуть покупочку”.

“Я готов”, сказал Чичиков: “Остается вам только назначить время. [одну-другую бутылочку] Это был бы грех с моей стороны, если бы для этакого приятного общества да не раскупорить другую-третью бутылочку”.[одну-другую бутылочку].

“Нет, зачем вам тратиться”,[Нет, зачем же вам издерживаться] сказал председатель. “Это наша обязанность. Вы у нас гость. Нам должно угощать. Знаете ли что, господа: покамест что, а мы вот так, как есть, вчетвером, отправимтесь-ка к полицмейстеру. Он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или винного погреба, так мы, знаете ли как закусим! Да при этой оказии и в вистишку”.

Гости совершенно согласились с председателем и все четверо отправились к полицмейстеру, и присутствие кончилось двумя часами ранее положенного времени, на что, кажется, ни один из чиновников не рассердился: ни начальники, ни подчиненные. [“на что ~ ни подчиненные” вписано. ] Полицмейстер точно был чудотворец: как только услышал в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах и, кажется, не более, как два слова, шепнул ему на ухо, да прибавил только: [кажется всего каких-нибудь два слова шепнул только ему на ухо да прибавил] “понимаешь?” — А уж там, в другой комнате, в продолжении того времени как гости резалися в вист, появились на столе белуги, осетры, семги, балыки, икры: свеже просольная, паюсная, селедки, севрюжки, сыры и бог знает сколько всякой всячины. Полицмейстер был, можно сказать, некоторым образом, отец и благотворитель в городе. Среди граждан он был как в родной семье. В лавки и в гостиный двор наведывался как в собственную кладовую. Он получал вдвое более доходов, чем его предшественник, но при всем том заслужил любовь всего города. Купцы первые его очень любили, особенно за то, что не горд. И точно, он крестил у них детей, кумался и хоть драл бесчеловечно, но как-то чрезвычайно ловко: [но как-то умел хорошо вести] и по плечу потреплет, и засмеется, и чаем напоит, пообещается и сам притти поиграть в шашки, расспросит обо всем: как делишки, чту и как; если узнает, что детеныш как-нибудь заболел, и лекарство присоветует — словом, молодец. Поедет на дрожках, и порядок даст, а между тем и словцо промолвит тому-другому: [и порядок даст, и тому-другому словцо] “Что Михеич — нужно бы нам с тобою доиграть когда-нибудь в горку”. — “Да, Алексей Иваныч”, отвечал тот, снимая шапку: “нужно бы”. — “Ну, брат, Илья Парамоныч, приходи ко мне поглядеть рысака: в обгон с твоим пойдет, да и своего заложи в беговые, попробуем”. Купец, который натурально, на рысаке был почти помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: “Попробуем, Алексей Иваныч”. Даже все сидельцы обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга, как будто бы хотели сказать: Алексей Иванович хороший человек. Словом, он успел даже приобресть себе некоторую народность[“Словом ~ народность” вписано. ] и вообще мнение купцов было, что Алексей Иванович хоть оно и возьмет, но уж зато никак тебя не выдаст. [но уж зато, т. е. не выдаст он тебя. ].

Заметивши, что закуска была готова, полицмейстер предложил гостям окончить вист после, и все пошли в ту комнату, откуда несшийся запах начинал уже давно приятно щекотать ноздри гостей, и Собакевич, несмотря на свою неподвижную и неуклюжую наружность, весьма часто заглядывал в дверь и уже оттуда наметил осетра, лежавшего в сторонке на большом блюде. Гости, потирая руки, приблизились с выражением удовольствия и, выпивши по рюмке, начали каждый, как говорится, обнаруживать свой характер: кто на икру, кто на семгу, кто на сыр. Но Собакевич, оставив без внимания все эти мелочи, пристроился к осетру и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал всего осетра, так что гости, когда вспомнили об осетре и подошли к нему с вилками, то увидели, что на блюде лежали только голова да хвост. Отделавши осетра, Собакевич сел в кресла и уж больше не пил, не ел, а только жмурил и хлопал глазами. Городничий не любил жалеть вина. Первый тост был выпит, как читатели без сомнения догадаются, за здоровье нового херсонского помещика, на что Чичиков отвечал с выражением истинной признательности. Потом пили за процветание всегдашнее земель его и деревень, составленных из новых поселенцев. Потом за здоровье будущей жены его, красавицы, что сорвало приятную улыбку с уст нашего героя. В непродолжительное время всем сделалось весело необыкновенно. Председатель, который был премилый человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнося в излиянии сердечном: “Душа ты моя! Маменька моя!” и даже, щелкнув пальцами, пошел приплясывать вокруг него, припевая известную песню: “Ах ты такой и эдакой Камаринской мужик”. После шампанского раскупорили венгерское, которое еще более придало духу и развеселило общество. Об висте решительно позабыли. Спорили, кричали, не слушая один другого. Герой наш никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал себя настоящим херсонским помещиком, приглашал к себе в деревни, даже начал читать Собакевичу какие-то любовные стихи, на которые тот хлопал только глазами, сидя в креслах, потому что вина хоть и не пил, но после осетра чувствовал сильный позыв ко сну. Чичиков смекнул сам, что начинал уже слишком развязываться, попросил экипажа и на прокурорских дрожках уже доехал к себе в гостиницу, где долго еще вертелись у него на языке херсонские деревни. Селифану собственно устно он дал приказание немедленно собрать налицо всех купленных крестьян для того, чтобы сделать лично всем поголовную перекличку. Селифан слушал, слушал долго и молча вышел из комнаты, сказавши Петрушке: “ступай раздевать барина”. Петрушка тот же час принялся стаскивать с него сапоги и показал такое усердие, что чуть не стащил вместе с ними на пол и самого барина, но, однако ж, сапоги были, наконец, сняты; барин разделся, как следует, и поворочавшись[слушал долго и потом, раздевши барина, молча вышел из комнаты, а барин, поворочавшись] несколько времени на постели, которая скрыпела и рыпела немилосердо, заснул совершенно херсонским помещиком. А Петрушка между тем вынес на коридор панталоны и фрак брусничного цвета с искрой, который, растопыривши на деревянную вешалку, начал бить его хлыстом и щеткой и напустил пыли на весь коридор. Готовясь уже снять его, он взглянул с галлереи вниз и увидел Селифана, который возвращался из конюшни. Они встретились взглядами и как будто чутьем поняли друг друга. [“А Петрушка ~ друг друга” вписано. Дальше до конца гл. VII печатается по тексту, написанному на листе, хранящемся отдельно от ПБЛЗ.] Барин де храпеть теперь будет не на шутку, а потому им можно будет и пойти кое-куды. Петрушка тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны, сошел вниз, и оба пошли вместе, не говоря друг другу ни слова о цели путешествия и болтая совершенно о постороннем. Прогулку сделали они недалекую, именно перешли только на другую сторону улицы к дому, бывшему насупротив гостиницы, и вошли в потемневшую стеклянную дверь, ведшую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких, и бривших и не бривших бороды, и в нагольных тулупах, и просто в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели. Что[Далее начато: они там] делали там Петрушка с Селифаном, бог их ведает; но вышли они оттуда через час, взявшись за руки, и молча оказывали друг другу большое внимание и участье, поминутно предостерегая и оберегая от всяких углов. Рука в руку[Вместо “углов. Рука в руку”: углов, также рука в руку] и не выпуская друг друга, они целые четверть часа взбирались на лестницу и, наконец, одолели ее и взошли. Петрушка тот же час лег на низенькую кровать свою и невздоль, а впоперег, так что ноги его упирались в пол. Селифан лег и себе тут же, таким образом, что голова его поместилась[голова его пришлась] у Петрушки на брюхе, позабывши о том, [позабывши вовсе о том] что ему следовало спать вовсе не здесь, а в[Далее начато: конюшне близ лошадей и] людской, бывшей внизу, а может быть даже и в конюшне, близ лошадей. Оба заснули в ту же минуту и завели храпенье и пенье совершенно неслыханного рода, [пение на все возможные ноты, какие без сомненья не употребляются ни в какой музыке] на которые барин из другой комнаты отвечал особенным[тоже отвечал каким-то особенным] носовым свистом. Скоро вслед за ними угомонилось всё, и вся почти гостиница объялась непробудным сном; только в одном окошечке виден был еще свет, где жил какой-то приехавший из Рязани поручик, по-видимому большой охотник до сапогов, потому что заказал уже четыре пары и беспрестанно примеривал пятую. Несколько раз он подходил к постеле с тем, чтобы их скинуть, но никак не мог: сапоги были очень увлекательны. И долго еще подымал он ногу и обсматривал весьма тщательно мастерски стачанный каблук. Наконец, и там погасла свечка, и всё уснуло.

ГЛАВА VIII.

Совершенные Чичиковым покупки крестьян сделались на несколько дней единственным предметом[Покупки, совершенные Чичиковым, на несколько дней сделались предметом] разговоров в городе. Все[Все вообще] занялись довольно сурьезно вопросом, действительно ли выгодно покупать крестьян на вывод. Это произвело множество весьма разногласных мнений, из которых многие, надо отдать справедливость, были очень дельны и основывались на совершенном знании предмета. Одни говорили вообще, что в южных губерниях земли весьма плодородные и очень удобны для поселения; другие, что воды мало, и крестьяне Чичикова непременно потерпят большой недостаток. Иные утверждали, что переселение ненадежная вещь, что мужики Чичикова разбегутся, потому что дело известное — мужик: убежит непременно. На новой земле, да заняться еще хлебопашеством, да ничего у него нет, ни избы, ни забора, убежит, как дважды два. [убежит непременно. ] На это возражали и возражали, нужно отдать справедливость, совершенно основательно, что мужику русскому решительно всё равно, и что он весьма скоро привыкает ко всему, что пошли его хоть в Камчатку, да дай только теплые рукавицы — он похлопает руками, топор в руки и пошел рядить новую избу. Многие беспокоились сильно, и не без причины, за нравственность крестьян, говорили, что несбыточное дело, чтобы кто-нибудь решился продать порядочных крестьян да еще и на вывод, что мужики Чичикова непременно должны быть пьяницы, воры и весьма буйного поведения. На это возразил кто-то, и как кажется председатель палаты, что хотя действительно мужики Чичикова не могут быть хорошей нравственности, но, поселившись на новой земле, они весьма легко могут сделаться хорошими подданными, чему бывало уже не мало всяких примеров, что всё зависит <от> хорошего управления и благоразумно принятых мер. Управляющий казенными фабриками отозвался, что это, однако же, очень сомнительно, тем более, что у крестьян Чичикова теперь два сильные врага: первый враг есть близость губерний малороссийских, где, как известно, свободная продажа вина; второй враг есть уже самая привычка к бродяжнической жизни, которая необходимо приобретется крестьянами[а. привычка к бродяжнической жизни, приобретенная крестьянами] во время переселения, и что нужно, чтобы Чичиков непременно оставался бы и жил среди их сам, иначе они все будут прегорькие пьяницы и никогда не заведутся тем, что нужно[не заведутся всем, что нужно] для хозяйства. На это председатель отвечал, что Чичикову никакой нет надобности жить всегда среди мужиков своих, что он может найти хорошего управителя. Кто-то отозвался, что все управители мошенники; но управляющий отвечал, что управители потому мошенники, что господа не занимаются своим делом. С этим согласился и председатель, прибавив, что управителя очень можно найти хорошего, что для этого нужно только уметь различать людей и быть сведущим хоть сколько-нибудь самому. Но управляющий сказал, что меньше, как за пять тысяч в год, нельзя сыскать хорошего управителя. Но председатель сказал, что можно и за три тысячи, что он знает одного хорошего человека, именно Петра Петровича Самойлова, который совершенно такой управитель, как нужно для крестьян Чичикова. Многие сильно входили в положение Чичикова, и трудность переселения такого огромного количества крестьян их устрашала необыкновенно, тем более когда они приняли в соображение, что отныне жизнь их должна потечь[а. когда они соображали то, что вся жизнь должна принять совершенно другой оборот и потечь;] другою дорогою и каких трудов будет стоить сбыть с меньшим убытком [всех] крестьянских лошадей, чтобы на место их <накупить?> быков, ибо земли, как известно, в южных землях пашутся волами, и что весьма можно[и что очень можно] опасаться, чтобы не произошло даже бунта, особенно между таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова. На это полицмейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его[в отвращение этого] существует власть капитан-исправника и земской полиции и что Чичиков, как человек основательный, вероятно, примет заблаговременно все нужные меры. Многие предложили свои мнения насчет того, как искоренить буйный дух, обуревавший крестьян Чичикова. Мнения были всякого рода. Были такие, которые уж чересчур отзывались военною жестокостью и строгостью, едва ли не излишнею, были, однако же, и такие, которые дышали кротостью. Почтмейстер заметил, что Чичикову предстоит священная обязанность, что он может быть [после] среди своих крестьян [совершенно] некоторым образом отцом, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большой похвалой об Ланкастеровой системе взаимного обучения.

Таким образом рассуждали и говорили в городе, и многие, побуждаемые участием, сообщали даже лично Чичикову некоторые из этих советов, за которые он очень благодарил, примолвив, что не преминет при первом случае ими воспользоваться, насчет же изъявленных опасений при переселении крестьян изъяснился, что хотя, действительно, оно сопряжено с затруднениями, но [что] он надеется, что с божьей помощью оно совершится покойно [и без всяких потрясений] и по крайней мере без бунта. Следствие или заключение всех этих толков было очень полезно для нашего героя. Оно утвердило за ним одно из выгоднейших мнений, какое только может получить в свете человек, именно: что он должен быть очень богатый человек. Пропустили даже слухи, что он миллионщик. Все жители города и без того, как мы видели уже в первой главе, душевно полюбили Чичикова, а теперь, само собою разумеется, что полюбили еще душевнее. Впрочем, сказать правду, они все были добрые люди, жили между собою в ладу, обращались совершенно по-приятельски, и всё [имело между ними вид] носило печать простодушия и патриархальности: [Вместо “На это возразил ~ патриархальности”: Словом много рассуждали об этом предмете, а заключение было то, что Чичиков очень [хороший] достаточный человек. И в самом деле, как бы то ни было, но человек, делающий разом закупку почти на 150 тысяч — это не безделица; даже пронеслись слухи, что он [чуть ли] едва ли не миллионщик. Уже и прежде, как видели в первой главе, чиновники города душевно полюбили нашего героя, но теперь уважение их к нему возросло, как говорится, до нельзя. Это уважение стало обнаруживаться разными внимательными знаками, как-то: квартальные выгоняли людей с метлами мести под его окнами, так что Чичиков даже кашлял. Вообще все чиновники в городе N были очень добрые и приятные люди и между собой совершенно коротки и [какое-то] вообще между ними было какое-то милое, приятельское, почти патриархальное обращение: ] “Любезный друг, Илья Ильич”, “Послушай, брат [Дементий Игнатиевич]”, “Ты заврался, мамочка, Иван Григорьевич”. К почтмейстеру, которого звали Иван Андреич, всегда прибавляли: “Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч”. Словом, очень дружественно и семейственно. Все они были люди нельзя сказать, чтобы без образованья. [люди довольно образованные] Председатель палаты знал наизусть “Людмилу” Жуковского, которая была тогда еще животрепящею новостью, [“которая ~ новостью” вписано. ] и мастерски читал многие места, особенно: “Чу! бор заснул, долина спит”, так что в самом деле виделось, как будто долина спит. Для большого сходства он даже в это время зажмуривал глаза. Почтмейстер вдался больше в философию и читал даже по ночам Юнговы ночи, из которых делал весьма длинные выписки по целым листам, но в чем состояли эти выписки и какого рода они были, это никому не было известно. Впрочем, он был остряк, очень цветист в словах[Почтмейстер более напирал на философию и Юнговы ночи, но был остряк, речист] и любил, как сам выражался, уснастить речь. А уснащивал он речь множеством разных частиц, как-то: [как напр<имер>] сударь ты мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, можете себе представить, так сказать, некоторым образом и проч., которые[можете себе представить, то есть как говорят, как выражаются, и проч., которых] он сыпал мешками. Уснащивал он речь тоже[Уснащивал он еще речь] довольно удачно подмаргиванием, прищуриванием одного глаза, что всё придавало весьма едкое[очень едкое] выражение многим его сатирическим намекам. Прочие тоже были более или менее люди просвещенные: [Прочие тоже были довольно просвещенные в своем роде: ] кто читал Карамзина, кто “Московские ведомости”, кто даже и совсем ничего не читал. Насчет благовидности нечего и говорить. Читатель уже сам видел, что они были люди такие, как нужно для занятия хороших и надежных мест, т. е. люди полные и здоровые, чахоточного между ними никакого не было. Итак, расположение их к Чичикову было совершенно искреннее. Но если на них Чичиков подействовал сильно, то надобно признаться, что на супруг их и вообще на дам подействовал еще сильнее. Это впечатление тем было удивительнее и решительно произошло вдруг, едва только распространилось по городу всего одно мнение об Чичикове. Чтобы понять, почему это случилось вдруг, следовало бы сказать многое о самих дамах, [Читатель видел, что между ними никого не было какого-нибудь худенького и чахоточного. Всё народ был взрачный и в теле, слава богу. Словом такие, какие нужны для занятия хороших и надежных мест. Если герой наш произвел выгодное на них впечатление, то на достойных супруг их и вообще на дам всего города и того более. Прежде, чем объяснить, какого рода было это впечатление, следовало бы сказать кое-что об них самих и; а. Читатель уже сам ~ еще сильнее, и тем было удивительнее это, что совершилось совершенно вдруг, почти вслед за распространившимся по всему городу выгодным для него мнением и т. д. как в тексте. ] об их обществе, описать, как говорится, живыми красками их душевные качества, — но здесь автор должен признаться, что он находится в большом затруднении. С одной стороны останавливает его неограниченное почтение, которое он всегда чувствовал к супругам сановников всех решительно городов, как губернских, так и уездных: [городов и губернских и уездных] с другой стороны и то, что эта сторона человеческого рода так образована непонятно, [так право образована] что очень трудно что-нибудь сказать такое, которое совершенно бы их определило. Дамы города N были… нет, право, трудно, что-то вроде робости пробирает. [нет, право, не могу; чувствую точно робость. ] В дамах города N больше всего замечательно было то… нет, прошу великодушно извинения у читателя: просто не подымается никак перо. Так и быть[Уж так и быть] о характерах их, видно, нужно предоставить тому, у которого, точно, поживее краски и побольше их на палитре, а нам придется разве слегка слова два о наружности, да о том, что поповерхностней. [а уж нам придется разве так слегка что-нибудь о наружности слова два, да так, что поповерхностней. ] Дамы города N были очень, как говорится, презентабельны, и в этом отношении их можно было смело поставить в пример всем другим. [презентабельны, так что другим городам можно бы их точно поставить в пример. ] Что касается до того, чтобы держать себя, соблюсти тон, поддержать этикет и множество приличий самых тонких, которых даже приметить нельзя простым глазом, то в этом, надобно признаться, они опередили даже обе столицы и московскую и петербургскую. Одевались они, должно отдать им полную справедливость, [множество довольно тонких приличий, то, признаюсь, и самая столица должна перед ними спрятаться куда-нибудь подальше. Одевались они — автор должен честь отдать] с большим вкусом, разъезжали по городу в колясках, как предписывала последняя мода, [в колясках по модному] сзади покачивался лакей, и ливрея в золотых позументах. Визитная карточка, будь она писана хоть на трефовой двойке или бубновом тузе, но вещь была очень священная. Из-за нее две дамы, [две почтенные чиновницы] большие приятельницы и даже родственницы перессорились совершенно, именно за то, что одна из них как-то манкировала контр-визитом, и так сильно перессорились, что уж никак не могли потом примирить их. И как ни старались мужья и родственники как-нибудь загладить это, но нашли, что рана была совершенно неизлечима. Так обе дамы и остались не в расположении, по выражению жителей города N. В нравах дамы города N, подобно многим петербургским[и уж никак не могли потом примириться, хотя и мужья и родственники старались об этом, но всё было кончено. В нравах они подобно даже петербургским] дамам, были очень строги, исполнены благородного негодования против всего порочного и всяких соблазнов, [против многого порочного и разных кое-каких соблазнов] казнили немилосердо и не прощали совершенно никаких[не прощали никаких] слабостей. Если же между ними и происходило какое-нибудь другое-третье, то оно происходило втайне, так что не было подаваемо никакого вида, что другое-третье происходило. Сохранялось всё достоинство, строгость самая суровая, и самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье, или слышал о нем, то отвечал коротко и благоразумно[Вместо “Если же ~ благоразумно”: И если между ними и происходило там какое-нибудь кое-что другое-третье, то это происходило втайне, так что не подавало никакого вида, что это происходило; так что при этом сохранялось всё достоинство и такая даже суровая строгость, что страшно было и подступить, и муж так уж был приучен, что если и видел какое-нибудь кое-что другое-третье, то отвечал весьма благоразумно] пословицею: “кому какое дело, что кума с кумом сидела”. Итак, вот что можно сказать о дамах города N, говоря поповерхностней. Но если заглянуть поглубже, то, конечно, откроется много иных вещей. Но весьма опасно заглядывать поглубже в дамские сердца. И так, будем продолжать. До сих пор все дамы как-то[Вместо “Итак ~ дамы как-то”: Вообще до сих пор дамы как-то; а. До сих пор все эти достойные чиновницы, к которым автор питает истинное почтение, как-то] мало говорили о Чичикове, отдавая, впрочем, ему полную справедливость в приятности светского обращения, но они ничего не находили в нем слишком необыкновенного. Теперь же после того, как разнеслись слухи, что он миллионщик, они почти в один голос заговорили вдруг о нем, [но они не занимались им столько, сколько мужья, и ничего не находили в нем необыкновенного. Теперь же, когда узнали, что Чичиков принадлежит к тому счастливому сословию, которое называется миллионщиками, обратили на него внимание, какого не обращали прежде, и вовсе] [и вовсе] не потому, чтобы были интересанки, а потому, что уже миллионщик заключает в одном звуке этого слова, именно, в звуке слова, а вовсе не в денежном мешке, что-то такое, которое действует и на хороших людей, и на людей — ни сё, ни то, и на людей мерзавцев, — словом, на всех людей действует. Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: [а просто оттого, что уже миллионщик имеет в себе что-то такое, бог его знает, что такое, которое действует и на добродетельных, и на мерзавцев, и на твердых, и на слабых, словом, на всех действует. Он имеет ту выгоду, что имеет удовольствие видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую. ] многие знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно[никакого права, но непременно] хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик. Нельзя[снимут шляпу. Конечно никак нельзя] сказать, чтобы это нежное расположение к подлости было почувствовано дамами, но во многих гостиных стали, однако же, говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец, но таков, как следует быть мужчине, — совершенный мужчина, что будь он немного толще или тонее — уж это было бы нехорошо. Сказано было даже, что мужчина тоненькой есть что-то странное, скорее какая-то зубочистка, нежели мужчина. В дамских нарядах показались вдруг кое-какие прибавления. Купцы [очень] радостно изумились, при виде как в гостиный двор стало наезжать премножество экипажей, образовавших почти гулянье, и как несколько кусков материй, привезенных ими с ярманки и доселе не могших продаться по причине цены, показавшейся дамам очень высокою, теперь были совершенно расхватаны.

Во время обедни у одной из дам заметили внизу платья такое руло, которое растопырило его на полцеркви, так что полицмейстер немедленно дал приказание подвинуть народ далее, то есть поближе к паперти, чтобы[Далее начато: дать надлежащее место] не мог как-нибудь измяться туалет. [расположение к подлости можно было применить к дамам, но все, однако же, они стали находить, что Чичиков мужчина совершенно таков, как должен быть настоящий мужчина, и что сложен он, как нужно, ] Сам даже Чичиков стал замечать, что внимание к нему как-то сделалось гораздо нежнее. Один раз возвратившись к себе домой, он нашел даже на столе у себя письмо. Откуда и кто принес его, он ничего не мог узнать об этом; слуга объявил только, что принесли и не велели сказывать, от кого. Письмо начиналось очень решительно, именно так: “Нет, я должна писать”. Потом говорено было о том, что всегда есть[Потом много говорилось о том, что есть] тайное сочувствие между душами; эта истина была скреплена множеством точек вряд. [Вместо “эта истина ~ вряд”: и что-то такое эдакое, а что именно эдакое, этого и не было сказано, а вместо него были поставлены точки. ] Потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что мы почитаем почти необходимым их выписать: “Что жизнь наша? — Долина, где поселились горести. Что свет? — Толпа людей, которая не чувствует”. Писавшая упоминала, что весьма часто омочает слезами строки нежной матери, которой протекло 25 лет, как не существует на свете. Приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в душных оградах не пользуются воздухом. Затем следовало что-то очень похожее на объяснение в сердечных чувствах; к концу угрожалось даже решительным отчаянием и заключалось такими стихами:

“Две горлицы покажут Тебе мой слабый прах; Воркуя томно, скажут, Что она умерла во слезах”.

В последней строке не было размера, да это, впрочем, ничего. Письмо было писано в духе тогдашнего времени. И никакой подписи не было: ни имени, ни фамилии, даже ни числа, ни месяца. В постскрипте[Вместо “Писавшая ~ постскрипте”: Душа явится, требует души, а свет хлопочет об ничтожестве. Порок торжествует, добродетель страждет. Ах, сколько раз мое сердце обливалось слезами! Сколько раз мои слезы обмочили строки нежной моей матери, которая, увы, уже не существует на свете. Сколько раз осыпала я букетами цветов ее могилу в то самое время, когда задумчивая луна осеребряла природу по облакам и смеющиеся долины…” Потом следовали такие вещи, которые походили решительно на объяснение сердечных чувств, так что сначала еще было вы, а потом уже просто съехало на ты. Приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в душных, оградах не пользуются воздухом; в противном случае угрожалось даже отчаянием:

“Земля покроет мою могилу: Две горлицы покажут Тебе мой слабый прах; Воркуя, томно скажут, Что она умерла во слезах”.

И ни имени, ни фамилии, даже ни числа, ни месяца. А в постскрипте] только было прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на бале у губернатора, имеющем быть завтра, будет[отгадать писавшую это письмо, и что на бале у губернатора, который будет завтра, она будет лично. ] присутствовать сам оригинал.

Это его чрезвычайно заинтересовало. В анониме много было заманчивого и подстрекающего любопытство. Он перечел вновь письмо, прочел его потом и в третий раз, и всё никак не мог утвердить в голове своей ни одного предположения насчет того, кто бы была такая писавшая. Дело, как видно, сделалось сурьезно, ибо более часу он всё думал об этом. Наконец, по долгом размышлении сделал он небольшое движение рукою и, наклоня голову на бок, сказал: “А оно очень, очень кудряво написано”. Затем свернул он письмо и положил его в ларчик. Уложенное очень аккуратно, оно поместилось там между афишкою и каким-то пригласительным билетом на свадьбу, несколько уже лет покоившимся на одном и том же месте. Немного спустя принесли, точно, приглашение на бал к губернатору — дело весьма обыкновенное в губернских городах: где губернатор, там и бал, эти два слова обратились в синоним, иначе никак не будет надлежащей любви и уважения со стороны дворянства. [Вместо “Это его ~ дворянства”: Герой наш несколько раз перечитывал письмо и несколько раз задавал себе вопрос: кто бы это была такая? Он был слишком заинтересован этим загадочным анонимом; очень, очень долго думал он и наконец сказал: “А оно написано этак даже со стилем. Очень, очень кудряво”. После чего, свернувши, положил его в ларчик, который, кажется, уже несколько читателям знаком, и уложил его весьма аккуратно между афишкою и каким-то билетом, приглашавшим на свадьбу, который уже около семи лет лежал на одном и том же месте. Скоро вслед за этим принесли ему приглашение на бал к губернатору, — дело, как известно, весьма обыкновенное в губернских городах. Так уж заведено, и губернатор без бала кажется что-то странное, как будто каша без масла, никакой любви не будет к нему дворянства. ].

Он занялся немедленно приготовлением к балу, сгорая нетерпением знать, кто бы была такая, писавшая это письмо. Автор не должен пропустить, что при этом обстоятельстве особенное удовольствие распространилось на лице его и что он употребил весьма долгое время на рассматривание своей физиономии. Присевши к зеркалу, он обратил внимание порознь почти на каждый предмет ее, рассмотрел очень внимательно подбородок, погладил и по щеке, словом, никого не обидел. Он пробовал сообщить лицу своему разное выражение: иногда важное и сурьезное, иногда сурьезное и почтительное, [иногда важное и сурьезное, иногда важное и почтительное] иногда почтительное с некоторою улыбкою, иногда просто почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало[отпустил в зеркало] несколько поклонов и произнесены[В подлиннике осталось несогласованным: произносил] какие-то неясные звуки, несколько похожие на французские, хотя он по-французски не знал вовсе, даже начинал он отчасти несколько высовывать язык и делать самому себе приятные сюрпризы каким-нибудь новым положением лица, какого и сам дотоле не видывал. Словом, мало ли чего не делаешь, оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку. Наконец, полюбовавшись еще несколько минут своим, действительно, в своем роде, недурным лицом, он произнес, наконец: “Ах, ты мордашка эдакой”[Ах, ты мордашка] и стал одеваться. Самое довольное[Веселое и решительно довольное] расположение сопровождало его во всё время одевания: надевая[так что надевая] подтяжки или повязывая галстух, он расшаркивался и кланялся с особенною[повязывая галстух, расшаркивался ногами и кланялся с какою-то особенною] ловкостью и хотя никогда не танцовал, но сделал[но на этот раз еще до фрака сделал] перед зеркалом антраша. Это антраша произвело маленькое невинное следствие: задрожал комод и упала со стола щетка. Появление его на бале произвело необыкновенное действие. Всё, что ни было, обратилось навстречу к нему, кто с картою в руках, кто на самом интересном пункте разговора, произнесши: “А нижний земский суд отвечает на это…”, но что такое отвечает земский суд, уж это он бросал в сторону, и спешил с приветствием к нашему герою. “Павел Иванович! Ах боже мой, Павел Иванович, [Павел Иванович! Павел Иванович, ] любезнейший Павел Иванович, почтеннейший Павел Иванович, душа моя Павел Иванович, вот вы, вот вы где, Павел Иванович. Вот он, наш Павел Иванович. [“Вот вы ~ Павел Иванович” вписано. ] Позвольте прижать вас, Павел Иванович. Давайте-ка его сюды, вот я его поцелую покрепче, моего дорогого Павла Ивановича”. И герой наш почти разом почувствовал себя в нескольких объятиях: не успел он совершенно выйти из объятий председателя, как очутился уже в объятиях[Вместо “Давайте-ка его ~ объятиях”: ах, боже мой, Павел Иванович” — герой наш в одну минуту попал в объятия к председателю, не успел оглянуться, как очутился в объятиях] полицмейстера; полицмейстер сдал его инспектору врачебной управы; инспектор врачебной управы — откупщику; откупщик — архитектору, [инспектор врачебной управы — архитектору] губернатор, который в это время стоял около дам и держал в одной руке конфектный билет, а в другой болонку, бросил на пол и билет и болонку, только завизжала собаченка, — словом, распространил он[распространил Чичиков] радость и веселие необыкновенное. [Казалось, все находились в совершенном блаженстве и] может быть, на всем бале не было ни одного лица, на котором бы не выразилось если не удовольствие, то, по крайней мере, отражение всеобщего удовольствия. Такую радость иногда видят на лицах чиновников во время осмотра приехавшим начальником вверенных им управлений. После того, как уже первый страх прошел, они увидели, что многое ему нравится, и он сам[а. управлении, когда уже первый страх прошел и они увидели, что многое ему нравится и что он сам] изволил, наконец, пошутить, то есть произнести с приятною усмешкою несколько слов. Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые от него подалее и которые, впрочем, несколько плохо услышали произнесенные им слова. И, наконец, стоящий далеко у дверей, у самого выхода какой-нибудь полицейский, от роду не смеявшийся во всю жизнь свою и только что перед тем показавший кулак[а. только что показавший кулак свой] народу, и тот по неизменным законам отражения выражает в лице своем что-то похожее на улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого приза табаку, и хотя малейший шум или беспорядок вмиг возвращают в лицо его прежнюю суровую власть и повелительное выражение. [а. по неизменным законам отражения, глядя на полные удовольствием лица, выражает невольно в лице своем что-то похожее на удовольствие, хотя малейший шум и шорох или что-нибудь похожее на беспорядок позади его заставляет в одно мгновение поворотить его голову, и в обращенном вновь на улицу лице его является вновь прежний суровый вид и грозная власть; б. Начато исправление: по неизменным ~ позади его превращает его лицо в одно мгновение в прежнее] Герой наш отвечал всем и каждому очень бегло и приятно и чувствовал сам на этот раз какую-то ловкость необыкновенную; раскланивался направо и налево, по обыкновению своему несколько на бок, но легко и свободно, так что очаровал совершенно всех. Дамы тут же обступили его блистающею очаровательною вереницею, нанесши с собой целые облака и потоки всякого рода благоуханий: одна веяла розами, от другой несло весной и фиалками; [третья] вся была насквозь продушена резедой, так что Чичиков купался и плавал по уши в жасминных и прочих запахах. Казалось, в нарядах их не было пропущено ничего того, что споспешествует к решительной погибели сердец наших: [а. очаровал и дам и мужчин за одним разом. Дамы тут же обступили его блистающею, очаровательною оградою и нанесли с собою ужасное множество благоуханий. Одна веяла розами, другая вся насквозь пахнула весной и фиалками, от третьей несло резедой сильнейшим образом, так что Чичиков купался и плавал в жасминных и прочих морях. Казалось, в нарядах их ничего не было пощажено из того, что ведет к решительной погибели сердца наши. ] атлас и кисея самых неопределенно-бледных, модных цветов блистали сильно[a. выходили сильно] в свету, оттененные и озаренные вместе кусками сверкающих лент и цветами. Легкий головной убор из блонды держался на ушах, на подобие воздушных мотыльков. [а. Легкие чепчики сидели на ушах, как мотыльки. ] Талии были обтянуты, выгнуты и имели самые крепкие и приятные для глаз формы. Нужно заметить, что вообще все дамы и чиновницы города N были несколько полны, но шнуровались так искусно и имели такое приятное обращение, [имели такие приятные манеры] что толщины никак нельзя было приметить. Всё было у них придумано и обдумано необыкновенно осмотрительно: шея, плечи были открыты[шея, плечи, всё было открыто] именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше. Каждая обнажила свое добро [именноъ до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что оно способно погубить человека; остальное всё было припрятано с самым обдуманным вкусом: ] а. по собственному убеждению оно может подействовать и ослепительно поразить всякого; остальное же всё было очень искусно припрятано и с большим вкусом; б. Надписано и зачеркнуто: [его поразить] [неотразимое могущество его поразить смертного]] или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем поцелуя, эфирно обнимал и обвивал[обнимал или обвивал] шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья маленькие, зубчатые оградки, известные в туалетном языке под именем скромностей. Эти скромности скрывали напереди и назади то, что уже не было так заманчиво, а между тем заставляли предполагать, что было еще заманчивей. Длинные перчатки были надеты не вплоть до рукавов, но обдуманно оставляли обнаженные аппетитные части рук повыше локтя, которые у многих дышали завидною свежестью, а еще более полнотою, что во многих местах лопнули лайковые перчатки, побужденные подвинуться далее. [а. известные в туалетном языке и в русском переводе под именем скромностей, которые таким образом скрывали напереди и назади то, что уж не было так хорошо и заставляло между тем заманчиво предполагать, что там скрывалось еще лучшее, без сомнения еще лучшее. Длинные перчатки были надеты не вплоть до рукавов, но заманчиво оставляли возбуждающие взгляд куски рук повыше локтя, которые у иных дышали такою полнотою, что лопнули лайковые перчатки, вероятно побужденные подвинуться далее на руку. ] Словом, ничто не ушло от внимательного вкуса, которым тонко одарен прекрасный пол; всё было предусмотрено в совершенстве. [а. всё было передумано и обдумано в совершенстве. ] Чичиков, стоя перед ними, пытался, нельзя ли по какому-нибудь особенному выражению в глазах или в лице узнать, которая из них была сочинительница таинственного письма. Но никаким образом нельзя было узнать, ни по выражению в лице, ни по выражению в глазах, которая из них была сочинительница таинственного письма. В лице каждой почти из них он заметил такое неопределенно значительное, с таким чуть-чуть заметным лукавством, вскользь обнаруженное выражение, такое неуловимо тонкое… У! какое [плутовато-] тонкое! Уж пусть за это бог простит женщинам за все эти тон<кости?>, а нам никакими словами нельзя рассказать, какие отдаленные намеки и необъясненные выражения появляются и исчезают в их лицах. [а. а нам никакими словами и никаким образом нельзя рассказать, какие отдаленно-плутоватые намеки промелькивают иногда, какие необъяснимые выражения скользят, проходят и пропадают мгновенно в их лицах. ] А что уж такое делается в глазах, просто не приведи бог. Один уже блеск их то влажный, то бархатный, то острый, то мягкой, и у каждого, у! какое значение! Ничего не придумаешь сказать, только разве потом, после долгого и вместе с тем довольно глупого молчания произнесешь, наконец: “Да, очень галантерейная половина человеческого рода!”[На полях записано: ну, там такое бесконечное государство, которому просто [и конца] и границ нет. [Уже один блеск их столько имеет разных изменений, что не придумаешь слов для этого, одно разве только] уже для одного только <1 нрзб.> блеска их со всеми изменениями не придумаешь слов. Попробуй, в самом деле, пересчитай какой блеск этот блеск. Уже [просто не наберешь слов] [слов не найдешь, что] не наберешь слов для того, чтобы выразить один блеск их. Томные в неге и без неги и у каждого не приведи бог какое значение — нет, просто, станешь втупик. ] Сюда, кажется, вошло слово не весьма приличное и отчасти подмеченное на улице — в этом автор просит извинения у читателя: его положение бывает иногда так затруднительно, что нельзя обойтись без словца, несколько дерущего уши. Впрочем, если сказать правду, не все слова, произносимые на улице, должны быть поражены презрением; что ни говори, они сказаны[Вместо: “Сюда ~ сказаны”: а. Автор, кажется, употребил не весьма приличное слово и подмеченное на улице. Он просит в этом великодушного извинения у читателя. Конечно, он с своей стороны виноват, но нужно однако ж рассмотреть и его положение: бывают иногда такие затруднительные обстоятельства, что никак нельзя обойтись без словца, несколько дерущего уши. Притом, не все слова, произносимые на улице, достойны неуваженья. Как бы то ни было они сказаны] нашим православным народом, а наш православный народ скажет спроста подчас и очень[спроста иногда очень] определительное слово. В том же, что автор употребил его, виноваты, если вывести на чистую воду, сами читатели, и особенно читатели высшего общества. От них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и аглицкими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и притом с сохранением[и все так, как следует, с сохранением] всех возможных произношений: по-французски — в нос и картавя, по-аглицки произнесет как следует птицей, и даже рожу сделает птичью, и даже посмеется над тем, кто не сумеет сделать птичьей рожи и пропустить, как нужно сквозь зубы. А вот только русским ничем не наделят, разве [только] из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе. [Вот какого рода бывают читатели высшего общества. ] А между тем какая требовательность: хотят непременно, чтобы всё было написано языком самым строгим, очищенным и благородным, словом, хотят, чтобы русской язык сам собою опустился вдруг с облаков, обработанный как следует, и сел бы им прямо на язык, а им бы только разинуть рот да выставить его. Конечно, мудрена женская половина человеческого рода, но почтенные читатели, надобно признаться, еще мудреней.

Чем более Чичиков рассматривал дам, тем в большее приходил затруднение разрешить, которая из них была действительная сочинительница письма, исполненного и душевных и сердечных излияний. Попробовавши устремить еще внимательнее взор, он увидел, что и с их стороны прежде не совсем точные и определительные выражения обнаруживались яснее и становились значительнее. Выражалось что-то такое, подающее вместе и надежду, и в то же время наполняющее сладкими муками сердце бедного смертного, что он просто не знал, что придумать. Впрочем, он находил, что дамы были уж несколько слишком толсты, и вообразил себе, основываясь неизвестно на чем, что писавшая таинственное письмо непременно должна быть тонее. Всё это, однако, ничего не отняло из того счастливого расположения духа, в котором он находился. Он разменялся словами с дамами, весьма непринужденно, с большою ловкостью подходил к той и другой и, переменяя вдруг разговор и обращаясь к другой стороне, он сделал два очень удачные не то что бы совсем прыжка, а что-то в роде полупрыжка, подшаркнувши тут же ножкой, в виде коротенького хвостика, или на подобие запятой. Дамы очень были довольны им и отыскали в нем не только приятности и любезности целую кучу, но даже стали находить величественное выражение в лице, что-то даже марсовское и военное, которое, как известно, весьма нравится женщинам. Даже из-за него уже начинали ссориться. [Вместо “Казалось ~ ссориться”: Казалось, все находились в таком блаженстве, что и желать больше ничего не хотели, а только жмурили глаза от удовольствия. Такую непостижимую власть имеет тот, кто облечен в силу или снабжен тем, чем не все снабжены. Герой наш отвечал всем и чувствовал сам в этот раз какую-то ловкость необыкновенную, раскланивался направо и налево по обыкновению своему несколько на бок, но легко и свободно, так что очаровал не только дам, но и самих мужчин. К достойным супругам господ сановников он подошел очень непринужденно, сделал даже не то, чтобы совсем [антраша] прыжок, а что-то несколько вроде [него] маленького полупрыжка, пришаркнувши тут же ногою. Автор хотел бы передать читателям некоторые комплименты, сказанные нашим героем, но, к сожалению, никак не может припомнить, впрочем, он смеет уверить, что комплименты были хорошие. Разговаривая то с одной, то с другой, он старался по лицу и по выражению угадать, кто из них была сочинительница письма, исполненного таких сердечных излияний, но стал совершенно втупик: во всех почти без исключения дамах он встретил такое лестное внимание к себе и на лицах очень многих из них показалось такое значительное выражение, подающее надежду и вместе наполняющее сладкими муками сердце бедного смертного, что герой наш решительно не знал, на кого подумать. Казалось, как будто одна дама, именно супруга Г…, виноват, я хотел сказать просто: одна почтенная дама, которая была несколько пополнее других (все чиновницы города N были очень полны, но шнуровались так искусно и имели такие прекрасные манеры, что вовсе не было заметно толщины). Казалось, будто бы эта дама была сочинительница письма, хотя Чичиков, не знаю почему, вложил себе в голову, что она должна иметь менее полноты и более деликатности в чертах лица. Зато дамы с своей стороны никак не хотели, чтобы он утерял что-либо из своей наружности, находили даже какое-то величие в чертах его, что-то эдакое марсовское, военное, что обыкновенно весьма нравится женщинам. [Наконец дамы начали даже из-за него отчасти между собою ссориться. ]] Заметивши, что он стоял обыкновенно около дверей, некоторые наперерыв спешили занять[около дверей, каждая наперерыв спешила занять] стул поближе к дверям, и когда одной из дам посчастливилось сделать это, то едва не произошла по этому поводу почти история, [Вместо “и когда ~ себе”: Из-за этого едва не произошла история и многим дамам, которые впрочем и себе] и многим, которые себе[показалась неприятною] то же хотели сделать, показалась уж чересчур отвратительною[показалась неприятною] такая наглость.

Чичиков так занялся[Герой наш так занялся] разговорами с дамами, или лучше дамы так заняли и закружили его своими разговорами, подсыпая кучу самых замысловатых и тонких аллегорий, которые все нужно было разгадывать, отчего даже выступил у него на лбу пот, — что совершенно[что он совершенно] позабыл долг приличия: подойти прежде всего к хозяйке. Вспомнил он об этом уже тогда, когда услышал голос[к хозяйке, и тогда только вспомнил он об этом, когда услышал наконец голос] самой губернаторши, стоявшей перед ним уже несколько минут. Губернаторша сказала с приятным[сказала с весьма грациозным] потряхиванием головы: “А! Павел Иванович. Так вот как вы!..” Право, уж я не могу передать в точности слова губернаторши, но было сказано что-то такое, исполненное той светской любезности, в духе которой изъясняются[любезности, как обыкновенно изъясняются] дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, любящих[писателей, которые любят; а. писателей охотников;] описывать гостиные и похвастаться знанием высшего тона, в роде того, [что-то в роде того] что “неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами”. Герой наш поворотился в ту ж минуту к губернаторше, и уже готов[поворотился весьма ловко к губернаторше с очень приятным поклоном несколько набок и уже готов] был отпустить ей ответ, вероятно, тоже ничем не хуже тех, какие отпускают в модных[в разных модных] повестях Звонские, Линские, Гремины и другие ловкие[и другие очень ловкие] военные люди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто пораженный электрическим ударом.

Он увидел, что губернаторша стояла перед ним не одна: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девицу, свеженькую блондинку, с тоненькими стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое бы художник взял в образец для мадонны и какое иногда только попадается на нашей Руси, где любит оказываться в широком размере всё, что ни есть: [и какое ошибкою попадается на нашей Руси, где всё в широком размере: ] и горы, и леса, и степи, и лица, и губы, и ноги, — ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда по глупости кучеров или лошадей их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжьми, [экипажи столкнулись и запутались] и дядя Митяй с дядей Миняем взялись распутывать дело. Чичиков так смешался, что никак не мог договорить ответа, приготовленного без сомнения весьма удачно, и пробормотал вместо того чорт знает что такое, чего бы уж верно не сказал ни Гремин, ни Звонский. [чего бы уж никак не сказал какой-нибудь Гремин или Звонский. ].

“Вы не знаете еще моей дочери”, сказала губернаторша? “институтка, только что выпущена”.

Герой наш сказал, что уже имел честь нечаянным образом познакомиться или встретиться, что-то в роде этого, конечно, довольно удовлетворительно, но всё уже как-то чего-то как будто недоставало и[как-то не отзывалось тем, что бывает в модных повестях и уже] самые движения его как-то не так были развязны. Губернаторша, сказавши еще два-три весьма лестные для него выражения, наконец, отошла вместе с дочерью на другой конец залы к другим гостям, а Чичиков всё еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу [с тем, чтобы насладиться прогулкой] с глазами, расположенными глядеть на всё, и вдруг неподвижно остановился среди ее [неподвижно], вспомнив, что он позабыл что-то. Вмиг беззаботное выражение слетело с лица его, он силится припомнить, что позабыл он, не платок ли? — платок в кармане; не деньги ли? — [и] деньги тоже в кармане; всё, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет, что он позабыл что-то. И вот уже глядит он растерянно и смутно на вывески, на движущуюся толпу перед ним, на летающие экипажи, на будку перед самыми глазами, и ничего хорошо не видит, и всё стоит он неподвижно на одном и том же месте, весь исполненный полузабывшегося размышления, весь преданный [беззаботно бестолково-заботному ожиданию. Таким самым образом и Чичиков остановился вдруг как прикованный, на одном и том же месте, и вдруг сделался чуждым всему, что ни происходило вокруг него. В это время из дамских благовонных уст к нему устремилось множество вопросов и намеков, [Вместо “стоял неподвижно ~ намеков”: стоял неподвижно и его положение несколько было похоже на положение человека, которой вышел из дому и остановился на дороге, чувствуя, что он позабыл что-то, но что такое позабыл, этого никак не мог припомнить. В это время к нему устремилось множество вопросов и намеков самых грациозных, из уст весьма многих почтенных дам, намеков] отличавшихся особенною тонкостию[необыкновенною тонкостию] и любезностию. “Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть так дерзкими, чтобы спросить вас, о чем мечтаете?” — “Где находятся те счастливые места, в которых порхает мысль ваша?” — “Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в эту сладкую долину задумчивости?” Но он отвечал на это решительным невниманием, и все приятные фразы канули как в воду, что несколько не понравилось дамам. Он даже так был неучтив, что весьма скоро[что очень скоро] ушел от них в другую сторону, желая посмотреть, куда пошла губернаторша с своей дочкой. Но дамы, кажется, не хотели его оставить так скоро, и каждая внутренне решилась[в другую сторону отыскивать ту, которая так сильно стала занимать его. Дамы между тем однако же решились] употребить с своей стороны все возможные орудия, [все возможные свои орудия. ] так опасные для бедных сердец наших, чтобы привлечь и совершенно поразить его. Каждая[поразить Чичикова и каждая] втайне решила пустить в дело то, что у нее было лучшего. [у ней есть лучшего. ] Нужно заметить, что у некоторых дам, я говорю, — у некоторых, это не то, что у всех — есть[Нужно заметить, что у дам есть] маленькая слабость. Если они заметили у себя что-нибудь хорошее, лоб ли, рот ли, руки, то уже думают, что это прежде всего так всем и бросится в глаза, что как только она явится, [так] все заговорят вдруг в один голос: “Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос, или какой правильный очаровательный лоб”.[а. Далее начато: Та же, которая] У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что[а. плечи, убеждена твердо, что] все молодые люди будут совершенно восхищены и будут повторять только, когда она будет проходить мимо: “Какие чудесные у этой плечи!”, а на прочее, то есть на лицо, волосы даже и не взглянут, если ж и взглянут, то разве [после и то] как на что-то прибавочное, что-то постороннее. [у себя что-нибудь хорошее, то они думают, что весь свет должен заметить это хорошее. Если у одной, напр.<имер>, хорош нос, то она твердо уверена, что всякий не будет глядеть на прочие ее части, а непременно на один нос; если почувствует, что у ней недурны плечи, то она убеждена, что плечи так первые и бросятся всякому в глаза, что никто не взглянет на лицо или волосы, а непременно будет повторять: “Ах, какие у этой чудные плечи!” Несколько, конечно, странно, а точно бывает так, — виноват, я хотел сказать: иногда случается. ] Каждая из дам внутренне положила себе в танцах быть как можно обворожительней и показать во всём блеске превосходство того, что у ней самого превосходного. [что у ней было превосходнее. ] Почтмейстерша, вальсируя, с такой томностию опустила на бок голову, что слышалось, в самом деле, что-то неземное. [как будто что-то неземное] Одна очень любезная дама, которая приехала[Одна почтенная дама, которая даже приехала] вовсе не с тем, чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого “инкомодите” на правой ноге в виде горошинки, вследствие чего должна была даже надеть[почему должна была надеть] плисовые сапоги, но однако ж никак не вытерпела и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, чтобы в самом деле почтмейстерша уж не слишком забрала себе в голову.

Но всё это никак не произвело предполагаемого действия на Чичикова. Он даже не смотрел на все те круги, которые производили дамы, а то и дело подымался на цыпочки выглядывать поверх голов, куда бы могла забраться занимательная блондинка; приседал и вниз тоже, высматривая промеж плечами и по за спинами, и, наконец-таки, доискался и увидел ее, сидящею вместе с матерью. Кажется, как будто бы он хотел взять ее приступом. Почувствовал ли он какое-то весеннее расположение, или кто-нибудь толкал сзади, только он выпирался решительно вперед, смело в ту сторону, несмотря ни на что. Откупщик получил от него такой толчек, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то бы, конечно, повалил за собою целый ряд. Почтмейстер тоже отсторонился и посмотрел на него с изумлением. Но Чичиков не смотрел ни на кого и приближался к блондинке, надевавшей[Но всё это никак не произвело предполагаемого действия над нашим героем. Он всё искал глазами интересную блондинку и увидел, наконец, их обеих сидевших вместе, т. е. губернаторшу и ее надевавшую] длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету. Не без некоторого, однако же, чувства робости он подступил к ним. Нельзя наверное сказать, точно ли пробудилось в Чичикове кое-что в роде любви. Даже почти сомнительно, чтобы господа[Вместо “Не без ~ господа”: Он подошел к ним, однако ж, не без некоторого чувства робости. Автор никак не может сказать ~ в роде любви. Он даже почти сомневается, чтобы люди] этого сорта, то есть, не так чтобы очень толстые, однако ж, и не то, чтобы тонкие, способны были влюбиться. [не то чтобы тонкие, чтобы эти господа были способны влюбиться. ] Однако ж, он чувствовал действительно что-то такое, которое несколько трудно рассказать[которое даже очень трудно объяснить] и которого даже он сам не мог бы себе объяснить: симпатия ли[симпатия ли это была] или просто влечение, только весь бал, как он сам потом сознался, со всем своим говором и шумом ему показался на несколько минут, как будто бы был где-то вдали и подернулся чем-то в роде тумана [другими словами], иначе был похож на какое-то небрежно замалеванное поле на картине. И из этого мглистого и кое-как набросанного поля выходили ясно и оконченно только одни тонкие красы увлекательной блондинки: ее овально-круглившееся личико, ее тоненький, [Вместо “весь бал ~ тоненький”: в это время весь бал со всей толпой, люстрами, свечами, плечами, картами, прокуроршами, скрипками превратился для него во что-то незначущее и туманное, похожее на фон на картине, а из этого тумана и мглы ясно и чисто только выходило пред ним и круглилось овальное приятное личико; этот тоненький] тоненький стан, каков бывает у институтки в первые месяцы после выпуска из института, ее белое, почти простенькое платье, небрежно, легко и ловко схватившее везде ее молоденькие стройные члены, которые означались в каких-то чистых линиях. Казалось, она вся походила на какую-то игрушку, выточенную из слоновой кости. Одна только для него белела и казалась прозрачною среди мутной толпы. Бог знает, видно, на несколько минут в жизни и Чичиковы обращаются в поэтов. [а. и Чичиковы обращаются в поэтических людей. Но слово поэтический может быть для Чичикова будет несколько много. ] Но [виноват] слово поэт может быть в самом деле будет уж слишком [для Чичикова]. Справедливее то, что он почувствовал себя совершенно чем-то в роде молодого человека, чуть-чуть не гусара. [Вместо “ее белое ~ гусара”: и белое почти совершенно простенькое платье, почти с небрежною легкостью обхватившее ее молоденькие, стройные, означавшиеся в каких-то чистых линиях формы. Словом, по крайней мере, на несколько минут Чичиков сделался чем-то в роде молодого человека, чуть-чуть не гусара. ] Увидевши возле них пустой стул, он тот же час занял его[пустой стул, он постарался тот же час занять его] и начал разговор, сначала несколько не клеившийся, но потом дело пошло: он начал мало-помалу развязываться и, как говорится, входить в роль. Здесь должно заметить, что люди степенные и занимающие важные должности как-то несколько тяжелы в разговоре с дамами. На это мастера гг. поручики, и никак не далее капитанского чина. Как они делают, бог их ведает <1 нрзб.> кажется и не [весьма] мудрые вещи говорятся, [Вместо “Здесь ~ говорятся”: Но к величайшему прискорбию, должно заметить, что люди, почитаемые дельными и способными к занятию хороших должностей, как-то не так ловки с дамами, а тем еще более с девицами, и разговор их всё как-то не с той стороны и не о том, что следует. Для этого уже созданы гг. поручики и вообще никак не выше капитана. Как они это делают, бог весть, но у них всё это живо] и девица то и дело качается на стуле от смеха. Статский же советник бог знает, что расскажет, или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, кажется и остроумно выдуман, но от него сильно пахнет книгою;[поведет речь о том, какое Россия пространное государство и тому подобное] если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает. Здесь это замечено единственно потому, чтобы читатели несколько видели причину, отчего блондинка стала сильно зевать[стала наконец довольно сильно зевать] во время рассказов нашего героя, который, впрочем, не замечал этого и приправлял их приятными[который, однако ж, решительно не замечал этого, а напротив того, еще более развивался, прикрашивая разговоры свои весьма приятными; а. Начато: который впрочем не замечал этого и казалось развивался еще более] выражениями лица, помещая кое-где одну из тех действительно заманчивых улыбок, предварительно подмеченных в зеркале. [улыбок, которые он предварительно рассмотрел в зеркале. ] Всем дамам, бывшим на бале, совершенно не понравилось такое обхождение Чичикова. Одна из них[Вместо “Всем дамам ~ Одна из них”: Прочим дамам, однако ж, это очень не понравилось. Одна очень почтенная дама] прошла нарочно мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плечей ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по самому лицу. [концом своим по самому лицу] И в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиялок довольно язвительное и колкое замечание. Но он или не услышал, в самом деле, или прикинулся, что не услышал, только это было] а. впрочем во всяком отношении это было] не хорошо, ибо мнением дам нужно дорожить. В этом он после и раскаялся, но поздно. [Вместо “И в то же самое ~ поздно: С другой стороны, именно сзади, услышал он прошепнутое ему некоторыми устами, от которых понеслось целое море фиялок, несколько язвительное и колкое замечание. Но или он прикинулся, что не дослышал, или имел в самом деле неблагоразумие не дослышать, только это было не хорошо, и герой наш на этот раз был просто дурак, ибо мнением почтенных дам, а особенно супруг сановников, как губернских, так и уездных городов, нужно очень дорожить. В этом, может быть, он после и раскаялся, но уж поздно. ].

Негодование, во всех отношениях справедливое, отразилось во многих глазах. Как ни велик был в обществе вес Чичикова, хоть он и миллионщик, и в лице его величие и разное прочее выражалось, но есть вещи, которых дамы не простят никому, будь[хоть будь] он кто бы ни был — и тогда прямо пиши пропало. Есть случаи, где женщина, как ни слаба и ни бессильна характером в сравнении с мужчиною, но становится вдруг тверже всего, что ни есть на свете, и тогда мужчина перед нею [ребенок] не более как ребенок со своим рассчитанным благоразумием и поддельною твердостию духа. Самого холодного в своих жестокостях, прикрывающего их личиною долга, можно как-нибудь преклонить, но женщину в некоторых случаях уж никак нельзя преклонить, хотя в характере нет жестокости и хотя сердце ее дрогнет произвести холодное, обдуманное злодейство. [Вместо “Есть случаи ~ злодейство”: Ибо есть случаи, где женщина тверже не только мужчины, но и железа, и мрамора, и всего, что ни есть на свете. И если уже раз затворились перед вами двери рая, то всё кончено; бедный наш брат осужден весь век скитаться, как оборванный Иуда вокруг заветных стен, оглашая вечным плачем не весьма веселые пространства доставшегося ему на долю ада; пищею ему будет безнадежность, а райские двери не отопрутся; в этом он может быть уверен. Ибо нет такого плача и рыданий, и нельзя выдумать таких молений, которые могли бы умилостивить тогда женщину; а. Есть случаи, где женщина, как ни слаба, ни бессильна характером против мужчины, но даже становится в несколько раз тверже ~ как-нибудь преклонить, но нельзя умолить <1 нрзб.> женщин [хотя бы даже в] несмотря на то, что [нет в характере ее] в характере ее нет жестокости, нет совершенно, решительным <?> образом злодейства. ] Пренебрежение, оказанное Чичиковым, может быть даже совсем неумышленно восстановило между дамами некоторое согласие, готовое прежде разрушиться по причине наглого завладения стулом. [может быть неумышленное, восстановило даже между дамами некоторое согласие, которое прежде, казалось, готово было разрушиться, потому что одна дама никак не могла простить другой за то, что та захватила стул, на котором она сама хотела поместиться около Чичикова. ] Теперь они стали говорить о нем между собою со стороны такой невыгодной, что не дай бог всякому, а бедная институтка была уничтожена совершенно, [а бедная институтка пропала совершенно] и приговор ей был уже подписан.

А между тем герою нашему готовился совершенно неожиданно пренеприятнейший сюрприз. В то время, когда привлекательная блондинка зевала, а он, сидя около нее, рассказывал с весьма приятною улыбкою разные небольшие историйки, [Далее было: разные недавно случившиеся анекдоты, где] даже коснулся несколько греческого философа Диогена, — показался из соседней комнаты Ноздрев. Из буфета ли он вырвался, [“он вырвался” вписано. ] или из небольшой зеленой гостиной, где производилась игра посильнее, чем в вист, своей ли волей, или вытолкали его, [игра немножко посильнее, чем в обыкновенный вист, сам ли он вышел, или его выпустили] только он явился веселый, радостный, ухвативши под руку прокурора, которого уже, вероятно, таскал несколько времени, потому что бедный прокурор поворачивал на все стороны свои густые брови, как бы придумывая средство выбраться из этого дружеского подручного путешествия. В самом деле, оно было невыносимо, ибо Ноздрев, [потому что Ноздрев] захлебнувши куражу в двух чашках чаю, конечно, не без рому, врал немилосердно. Завидев еще издали его, Чичиков решился даже на пожертвование, т. е. оставить[Увидевши еще его издали, Чичиков решился даже оставить] свое завидное место и, сколько можно поспешнее, удалиться: ничего хорошего не предвещала ему эта встреча. [удалиться, потому что встреча эта не предвещала ему ничего хорошего. ] Но, как на беду, в это время подвернулся губернатор, который изъявил большую радость, что нашел Павла Ивановича, и остановил его, прося быть судьею в споре его с двумя дамами на счет того, продолжительна ли женская любовь, или нет;[или чего-то подобного] а между тем Ноздрев уже увидал[уже увидел] его и шел прямо на встречу.

“А, херсонский помещик, херсонский помещик!”[А, помещик, помещик!] кричал он подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие и румяные, как весенняя роза, щеки. “Что, много мертвых душ накупил? Ведь вы знаете, ваше превосходительство”, горланил он, тут же обратившись к губернатору: “ведь он покупает мертвые души. Послушай, душа Чичиков. Ведь ты, я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил”.

Чичиков просто не знал, где сидел.

“Поверите ли, ваше превосходительство”, продолжал Ноздрев: “как сказал он мне: продай мертвых душ, — я так и лопнул со смеху. Приезжаю сюды — мне говорят, что накупил на три миллиона крестьян на вывод. [Далее было: в какую-то губернию] Каких на вывод?[Каких, говорю, на вывод?] Да он торговал у меня мертвых. Послушай, Чичиков, ведь ты скотина, ей-богу, скотина, — вот и его превосходительство здесь — не правда ли, прокурор?”.

Но прокурор, и Чичиков, и сам губернатор все пришли в такое замешательство, что не нашлись совершенно, что отвечать, а между тем Ноздрев, ни мало не обращая внимания, нес полутрезвую речь. [не обращая на всё это внимания, нес полутрезвую свою речь. ].

“Уж ты, брат, ты, ты… Я не отойду[Уж ты, брат… я не отойду] от тебя, пока не узнаю, зачем ты покупал мертвые души. Послушай, Чичиков, ведь тебе, право, стыдно: у тебя, ты сам знаешь, нет лучшего друга, как я. Вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор? Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы привязаны[как мы издавна привязаны] друг к другу, т. е. просто, если б вы сказали — вот я тут стою, — а вы бы сказали: “Ноздрев, скажи по совести, кто тебе дороже: [“Ноздрев, кто тебе дороже] отец родной или Чичиков?” — скажу: “Чичиков, ей богу…” Конечно, чепухи, которую далее понес Ноздрев, не слушали[Вместо “Конечно ~ не слушали”: Ноздрев нес далее болтовню с примесью всякой чепухи; его бросили] и ушли от него подальше, но всё же слова его о покупке мертвых душ были произнесены во всю глотку и сопровождены таким громким смехом, что привлекли внимание даже тех, которые находились в самых дальних углах комнаты. Эта новость так показалась странною, что все остановились невольно с каким-то[с каким-то странным] деревянным, глупо-вопросительным выражением в лице, какое видится только на карнавальных масках, в то время когда молодежь, скрывшаяся под ними, [молодежь безотчетно] раз в год хочет [беззаботно] безотчетно завеселиться, закружиться и потеряться в беспричинном весельи, избегая и страшась всякого вопроса, а [они] неподвижно несясь <?>, маски на их лицах, озаренных движением, как будто смотрят каким-то восклицательным знаком и вопрошают, [восклицательным знаком на своих [бум<ажных>] [дерев<янных>] бумажных чертах их и спрашивают] к чему это, на что это. Почти такое же бесчувственное выражение и недоумевающее выражение отразилось на всех лицах. И вдруг во всей зале минуты на две по крайней мере восстановилась какая-то непонятная тишина. Чичиков заметил, [заметил даже] что многие дамы[Далее начато: пересмехнулись] перемигнулись между собою с какою-то злобною, едкою усмешкою, и в выражении лиц некоторых из них было заметно что-то такое двусмысленное, которое еще более увеличило его смущение. [и вообще в выражении лиц их было что-то такое двусмысленное, что еще более увеличило и его смущение. ] Что Ноздрев лгун отъявленный, — это было известно всем, и вовсе не было диковинкой слышать от него решительную бессмыслицу, но смертный, право, я уж и понять не могу, как чудно устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, [Вместо “но смертный ~ смертному”: но люди так устроены, что всякую новость, как бы она ни была пошла, непременно сообщат другим] хоть именно для того только, чтобы сказать: “Посмотрите, какую ложь распустили”. А другой смертный c удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: [А другие с удовольствием преклонят ~ скажут сами] “Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!” И вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ее, после вместе с ним воскликнуть[отправятся рассказать третьим, чтобы после вместе с ними воскликнуть] с благородным негодованием: “Какая пошлая ложь!” И непременно это обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, все наговорятся об этом в волю и потом единогласно признают, что решительно не стоит никакого внимания и не следует говорить о нем.

Это вздорное, по-видимому, происшествие, однако же, расстроило нашего героя. [Казалось, что бы могло значить] Как ни пуста болтовня дурака, но [при всем том] иногда она бывает [очень] весьма достаточна, дабы смутить человека. Чичиков стал себя чувствовать как-то совсем неловко, ни движений тех, ни приятности уже не было. В мозгу как будто у него сидело что-то постороннее, как будто какой-нибудь злой дух проходил впоперек всему, к чему бы он не задумывал обратить мысли. [происшествие расстроило, однако же, весьма заметно нашего героя. Он старался, впрочем, приободриться, приподымать даже довольно свободно и открыто голову, как будто бы мертвые души и болтанье Ноздрева не значило ему ничего; но всё, однако же, в приемах его уже не было той свободы и тех грасов, которые он приобрел заблаговременно у себя в комнате. Он пробовал несколько раз пришаркнуть ногою по-прежнему и подойти с приятностию, но оно вышло на этот раз несколько холодно и даже совершенно без приятности. ] Он всячески старался себя рассеять: попробовал сесть в вист, но и тут дело шло не очень удачно: два раза он пошел в чужую масть и, позабыв, что по третьей не бьют, размахнулся со всей руки и хватил сдуру свою же. Председатель никак не мог понять, как Павел Иванович, так хорошо и, можно сказать, тонко разумевший игру, мог сделать подобные ошибки и подвел даже под обух[и мог таким образом подвести под обух] его пикового короля, на которого он, по собственному его выражению, надеялся как на бога. Конечно, почтмейстер и председатель, и начальник полиции, как водится, подшучивали над нашим героем, что уж не влюблен ли он, и что мы знаем, дескать, что у Павла Ивановича сердечишко прихрамывает, знаем, кем и подстрелено, но всё это никак его не утешало, как он ни пробовал[его не утешало, хотя он пробовал] на это усмехаться и отшучиваться. За ужином тоже он никак не мог развязаться, несмотря на то, что общество было приятное, [За ужином тоже, хотя общество было хорошее, ибо; а. За ужином тоже он не мог никак развязаться, хотя общество на том конце стола, где он сидел, было очень приятное] Ноздрева уже давно вывели, ибо сами дамы заметили, что поведение его чересчур становилось скандальозно: [потому что даже сами дамы, наконец, заметили, что поведение его чересчур скандальозно] посреди котильона он сел на пол и стал хватать за полы танцующих, что уж было ни на что не похоже, по выражению дам. Ужин был очень весел. Все лица, мелькавшие перед тройными подсвечниками, цветами, конфектами и бутылками, были озарены довольною непринужденностью. Офицеры, дамы, фрачники, всё сделалось любезно, даже до приторности. Мужчины вскакивали со стульев и бежали отнимать у слуг блюда, чтобы предложить их <с> необыкновенною ловкостью дамам. Один полковник подал даме тарелку с соусом на обнаженной шпаге. Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или аппетитно приготовленной говядиной, и спорили о тех предметах, в которых он доселе всегда принимал участие. Но он был похож <на> какого-то человека, уставшего или разбитого дальнею дорогою, даже не дождался он ужина и уехал к себе несравненно раньше, чем имел обыкновение уезжать.

Там, в этой комнатке, так знакомой читателю, [Вместо “за полы танцующих ~ читателю”: за платье танцевавших дам. Но, несмотря на приятное общество, Чичиков в силу высидел за столом и тотчас после ужина уехал домой. Селифану, который полез было к сапогам его, чтобы скинуть их, он сказал дурака и выслал вон. ] положение мыслей и духа его было так же неспокойно, как неспокойны те кресла, в которых он сидел. Взглянувши, как говорится, оком благоразумия на свое положение, он видел, что всё это вздор, глупое[что глупое] слово ничего не значит, дело же по милости божией обделано как следует; но худо, что дамы были довольны. Это его огорчило, тем более что, разобравши дело, он увидел, что был причиною отчасти сам. На себя, однако ж, он не рассердился и в том отношении, конечно, был [несколько] отчасти прав, [ибо] все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, или на чиновнике нам подведомственном, который в пору подвернулся, [или] на жене, или, наконец, на стуле, который швырнется, чорт знает куды, к самым дверям, так что отлетит от него ручка и спинка. Так и Чичиков скоро нашел ближнего, который потащил, [наконец] на плечах своих всё, что только могла внушить ему досада. Ближний этот был Ноздрев, и, нечего сказать, он был так отделан со всех боков и сторон, как разве отделает только ямщика или кого другого какой-нибудь езжалый опытный капитан, который сверх многих выражений, сделавшихся классическими, [Вместо “дело же ~ классическими”: что если бы и поверил кто-нибудь ему, то и тогда ничего, потому что, по милости божьей, дело уж, кажется, обделано хорошо. Худо только, что дамы были отчего-то недовольны. Это, конечно, могло несколько огорчать его, ибо герой ваш, подобно автору, чувствовал истинное почтение к супругам сановников. И точно, он этим сильно огорчился. Он видел, что был причиною отчасти сам, но так как мы, по свойственной нам слабости, имеем обыкновение немножко пощадить себя, а вместо того приискать какого-нибудь ближнего, на котором бы можно было выместить досаду, то Чичиков мысленно отнесся к Ноздреву, и уж нечего сказать — Ноздрев был так обделан и выруган на все стороны, как вряд ли какому ямщику случится быть отделану каким-нибудь опытным езжалым капитаном, который кроме разных выражений, уже совершенно известных и сделавшихся классическими, ] прибавляет еще много неизвестных, которых изобретение принадлежит ему собственно. Вся родословная Ноздрева была разобрана и многие[Вместо “Вся ~ многие”: Не скроем, что при этом случае была рассмотрена вся родословная Ноздрева и многие] из членов его фамилии в восходящей линии сильно[очень сильно] потерпели.

Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей и угощая [очень] усердно Ноздрева и всю родню его, [“и угощая ~ родню его” вписано. ] и перед ним топилась сальная свеча, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, и пламя[так что пламя] вяло раздваивалось под нею, ежеминутно грозя погаснуть, [как бы грозя ежеминутно погаснуть] и глядела ему в окна слепая темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и отдаленные петухи пересвистывалися вдали, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь одна фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы) слишком протертую русским забубенным народом дорогу;[“и в совершенно ~ дорогу” вписано. а. и в совершенно ~ протертую дорогу; б. и в совершенно ~ протертую русским народом дорогу] в это время на другом конце города происходило происшествие, готовившееся, как казалось, увеличить неприятность положения нашего героя. Именно, в отдаленных улицах и закоулках города дребезжал весьма странный экипаж, какой вряд ли где можно увидеть, [какой вряд ли бы где-нибудь читатель увидел] кроме как разве в обширной русской империи. [в русской империи. ] Он не был похож на бричку[ни на бричку] или коляску; справедливее сказать, он ни на что не был похож. [Далее было: Кузов этого экипажа шатался точно так же, как шатается во время еды у старых людей нос, если только этот нос изрядно толст и если эти старые люди придерживаются, как говорится, стеклянной посуды. ] Экипаж этот был наполнен перинами, подушками и узелками с хлебом, дорожными пирогами, и увешан вязанками каких-то [особенного рода] треугольных домашних кренделей. [Экипаж этот был увешан разного рода узелками с хлебом, дорожными пирогами и баранками. ] Шум и визг от железных скобок и заржавых винтов разбудил на другом конце города бутошника, который, подняв свою алебарду, закричал спросонья, что стало мочи: “Кто идет!”, но увидевши, что никто не шел, а слышалось только издали дребезжание странного экипажа, достал из сапога тавлинку и потянул из нее табаку, [но увидевши, что никого не было, достал из сапога тавлинку и нюхнул табаку] имевшего запах сгнившей кожи. Лошади, запряженные в это четвероколесие, [Далее было: (иначе, право, трудно придумать ему название)] то и дело падали[то и дело что падали] на передние коленки, потому что не были подкованы, и притом, как видно, покойная городская мостовая[прекрасная городская мостовая] была им мало знакома. Колымага, сделавши несколько поворотов из улицы в улицу, наконец, поворотила в тесный переулок, мимо небольшой приходской церкви Никола на Недотычках и остановилась[мимо церкви, которая называлась Никола на Недотычках. Здесь она остановилась] перед воротами дома протопопши. Из брички вылезла[Из брички прежде вылезла] девка с платком на голове и в телогрейке и хватила обоими кулаками в ворота так сильно, [Вместо “и хватила ~ сильно”: она так сильно хватила обоими кулаками в ворота] хоть бы и мужчине. Собаки залаяли, и ворота, разинувшись, наконец, проглотили, хотя с большим трудом, это неуклюжее дорожное произведение. Бричка въехала в тесный двор, заваленный дровами, курятниками и разными свинушниками. Из экипажа вылезла барыня. Эта барыня была помещица, коллежская секретарша Коробочка. Старушка скоро после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти обмана со стороны покупщика, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то, что лошади не были подкованы, [лошади были не подкованы] и там узнать наверно, почем ходят мертвые души, [почем ходят мертвые души, т. е. в какой цене] и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может быть, в три-дешева. Какое произвело следствие это прибытие, читатель может узнать из одного разговора, [из разговора] который происходил между одними двумя дамами. Разговор сей… но пусть лучше сей разговор будет в следующей главе. [Вместо “между ~ главе”: между некоторыми двумя очень почтенными дамами…].

ГЛАВА IX.

Поутру, довольно рано, ранее даже того времени, которое назначено для визитов в городе N, из дверей деревянного дома, выкрашенного оранжевой краской, с мезонином и голубыми колоннами, [для делания визитов в городе N, из дверей одного деревянного дома с мезонином и деревянными колоннами, выкрашенными голубою краскою] выпорхнула дама в клетчатом щегольском[в клетчатом весьма щегольском] клоке, сопровождаемая лакеем в шинели с несколькими воротниками и золотым галуном на круглой лощенной шляпе. Дама вспорхнула тот же час с необыкновенною поспешностию по откинутым ступенькам в стоявшую у подъезда коляску. Лакей тут же закрыл даму дверцами, закидал ступеньками и, ухватясь за ремни сзади коляски, закричал кучеру: “Пошел”. Сидевшая в коляске дама во всю дорогу не знала, [а. дама совершенно не знала] как сладить с собственным языком, чувствовавшим побуждение непреодолимое сообщить [другому] только что услышанную новость. Она поминутно выглядывала из окна и видела, что всё еще остается полдороги. Всякой дом, в котором было не более осьми окон в ряд, казался ей длиннее обыкновенного. Ослепительной белизны каменная богадельня с узенькими окнами тянулась нестерпимо долго, гак что она, наконец, не вытерпела, чтобы не сказать: “Проклятое строение: и конца нет!” Кучер уже два раза получал приказание: “Поскорее, поскорее, Андрюшка. Ты сегодня бог знает как долго едешь”. Наконец, цель ее была достигнута. Коляска остановилась перед деревянным же одноэтажным и просторным домом темно-серого цвета, с белыми деревянными барельефчиками над окнами, с высокой деревянной решеткой перед самыми окнами и узеньким палисадником, за решеткою которого деревца, казалось, были покрыты никогда не сходившей пылью. В окнах мелькали горшки с цветами, попугай с большим носом, и моськи, спавшие на солнце. В этом доме жила искренняя приятельница приехавшей дамы. [Вместо “Сидевшая ~ приехавшей дамы”: Внимание дамы, сидевшей в коляске, казалось, устремлено было, чтобы удержать язык свой, чувствовавший нестерпимый аппетит рассказать кое-какой секрет. Это простиралось до того, что несколько раз она начинала от нетерпения рассказывать себе самой. Скоро коляска, сделавши несколько поворотов из улицы в улицу, остановилась перед одним деревянным и тоже не очень большим домом. Этот дом принадлежал почтенной чиновнице г-же… а. Во всю дорогу сидевшая в коляске [не могла] дама казалось никак не могла сладить с языком своим, который чувствовал аппетит нестерпимый рассказать кое-что только что услышанное, такой аппетит, какого, точно, никогда еще никто не чувствовал. Она поминутно выглядывала из окна и всё еще видела, что почти остается полдороги. Каждый дом, в котором была не больше осьми окон в ряд, казался ей длиннее обыкновенного. Кучер несколько раз получал приказание: “Поскорее, поскорее; ты сегодня, Андрюшка, бог знает как долго едешь”. Текст не закончен. ] Автор чрезвычайно затрудняется, как бы назвать обеих дам таким образом, чтобы опять не рассердились на него и не укорили бы в помещении каких-либо личностей. Назвать выдуманною[как называть ему обеих дам, чтобы опять не рассердились и не укорили его в помещении личностей. Назвать какою-нибудь выдуманною] фамилией — опасно. Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь носящий его, и непременно рассердится не на жизнь, а на смерть, станет говорить, [будет говорить] что автор нарочно приезжал секретно с тем, чтобы выведать всё: чту он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне [под вечерок] наведывается, [и какое даже блюдо особенно] и что любит покушать. [чту он такое и в каком именно городе живет. ] По чинам назвать, и того хуже: скажи только автор Прокурорша, то непременно все прокурорши, сколько их ни есть со всех губернских городов, обидятся. [Далее было: Что ж делать?] Такое уж обидчивое у нас государство. И потому во избежание личностей и разных могущих произойти тех и других следствий, мы станем называть даму, к которой приехала гостья, таким же образом, как она называлась почти единогласно в городе N, т. е. дама приятная во всех отношениях. Ибо, в самом деле, она употребляла всё, что только можно чтобы сделаться в обществе самою любезною, какою только себе можно представить, и в том совершенно успела: сами дамы невольно чувствовали ее превосходство, мужчины подходили к ручке. Хотя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась часто сильная стремительность женского характера, и в иных случаях едкостью нескрытою вооружались ее наружно холодные речи, а уж не приведи бог, что кипело в сердце ее против той, которая бы пролезла как-нибудь и чем-нибудь в первые. Но всё это было прикрыто светскою [и] любезностью, тою же добротою и ласкою, какую [хорошо] кстати умеют показать столичные дамы, и таким образом, она сделалась во всех отношениях приятной дамой. Приехавшая дама, [а. Дама, приехавшая к ней] хотя, конечно, была тоже не без достоинств, но не имела такой многосторонности в характере;[а. такого многостороннего характера] а потому мы станем называть ее: просто приятная дама. Приезд гостьи разбудил собаченок, спавших на солнце, которые с лаем понесли кольцами хвосты свои в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась в ситцевом платье модного цвета, натянутом без малейшей морщинки на роскошную шнуровку, выгнутую, как латы, и заключавшую в себе полную грудь ее, как в большом сундуке. Едва только во всех отношениях приятная дама узнала о приезде просто приятной дамы, как уже выбежала в переднюю. Обе дамы ухватились за руки и поцеловались, вскрикнувши таким радостным криком, как молодые институтки, встретившиеся между собою спустя несколько неделей после выпуска, когда еще маменьки не успели объяснить им, что непринято кричать и слишком сильно радоваться при встречах [особенно] с теми, которых отец еще неизвестно какого чина и состояния посредственного. Обе дамы, назвавши одна другую по имени, поцеловались еще раз и, как казалось, довольно звонко, ибо собаченки, которые было уже притихли, [Вместо “называть даму ~ притихли”: называть приезжую даму просто почтенная дама, а та, <к> которой почтенная дама приехала, пусть будет… пусть будет тоже почтенная дама. Приезд почтенной дамы разбудил в доме мосек, спавших на окнах перед солнцем. Поднявши лай, они понесли кольцами хвосты свои в переднюю, где почтенная дама освобождалась от своего клока. Скинувши клок, она очутилась в пестром полосатом платье. Шнуровка ее была роскошна, на подобие крепких лат, также красиво выгнутых, и полная грудь ее покоилась в ней, как в большом сундуке. Как только о приезде почтенной дамы узнала тоже почтенная дама, то, не медля ни мало, побежала к ней на встречу. Обе дамы вскрикнули, как будто бы не виделись несколько лет, обнялись и поцеловались. Этот поцелуй совершился довольно звонко, так что моськи] залаяли снова, за что были хлопнуты платком. Обе дамы отправились в гостиную, разумеется, голубую, с диваном, и даже с ширмочками и плющем. [Вместо “Обе дамы ~ плющем”: За сим почтенная дама и тоже почтенная дама отправились обе в гостиную. ].

“Ну, как же я рада, что вы приехали”, говорила во всех отношениях приятная дама. “Я слышу, что кто-то подъехал, [Параша говорит: губернаторша”] да думаю себе: кто бы это такой. Параша говорит: “вице-губернаторша”,[Параша говорит: губернаторша”] а я говорю себе: “Ну, вот[Вот] приехала опять дура надоедать”, и уж хотела было сказать, что меня нет дома. Ну, как же я рада, право”.[Далее было: что вас вижу. Садитесь, здоровы ли вы?”].

“Ах, если бы вы знали, жизнь моя Анна Григорьевна, как я к вам спешила”, сказала просто приятная дама и почувствовала, что у ней захватилось дыхание от нетерпения скорее приступить к делу. Но восклицание, которое издала в это время дама приятная во всех отношениях, дало вдруг другой поворот направлению, какое готовился было принять разговор. [Вместо “Ах, если бы ~ разговор”: “Я бы к вам давно приехала, Анна Григорьевна”, говорила почтенная дама, едва переводя дух. Ее дергало, как в лихорадке, и сердце билось так сильно, что слышно было даже по углам комнаты. Так велико было нетерпение ее сообщить привезенную новость. “Я бы давно к вам приехала, Анна Григорьевна, но вы не можете себе представить…” Тут, еще не докончивши фразы, она хотела было разом перейти к делу, которое приехала рассказать, но на половине речи была перебита [совершенно] никак неожиданным восклицанием [Анны Григорьевны, ] тоже почтенной дамы, давшим совершенно другое направление разговору.

Среди рукописей, относящихся к “Тарасу Бульбе”, находится листок с другим наброском этого же отрывка (автограф): я слышу, что кто-то подъехал, говорила хозяйка <нрзб.>

“Ну как же я рада…” Окончанье не было договорено, она [схватила] усадила приятную даму тот же час на диван в самый угол и запихнула ей за спину подушку, на которой был вышит рыцарь таким образом, как вышивается он на канве: нос лестницей, а губы четвероугольником.

Приятная дама, поблагодарив за доброту, уже было открыла рот, с тем чтобы [рассказать] скорее начать новость, с которой она приехала, как вдруг дама приятная во всех отношениях издала восклицание, которое вдруг дало другое направление разговора [и он некоторое времени].

Но мне кажется… это пестро.

Ах нет, [Ах, нет] совсем не пестро <3 нрзб.>, нет, право, как вы ни говорите.

Глазки и лапки. Глазки и лапки. Потом голубой фон через полосочки. Право пестро.

Не думаю я и не могу именно сказать, что бы это могло быть (текст не закончен). ].

“Какой веселенькой ситец!” воскликнула во всех отношениях приятная дама, глядя на платье просто приятной дамы.

“Но представьте же, Анна Григорьевна, что бы вы теперь сказали, если бы увидали матерчатое, которое мне привезла сестра. Вообразите полосочки узенькие, как только может представить себе воображение человеческое, фон голубой, и всё глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки… при свечах такое волшебство! Ну бесподобная, бесподобная! Можно сказать решительно, что ничего еще не было подобного на свете”.

“И всё глазки да лапки?”.

“Всё глазки да лапки; но так распремило, что сказать нельзя”.

“Только это, мне кажется, уж чересчур пестро. Я по крайней мере, не могу себе представить здесь ничего хорошего”.

Нужно заметить, что во всех отношениях приятная дама была отчасти материалистка, склонна к отрицанию и сомнению и отвергала весьма многое в жизни.

“Ах, нет, Анна Григорьевна, это просто нужно видеть… Да, поздравляю вас: оборок больше не носят”.

“Как не носят?”.

“На место их фестончики”.

“Как фестончики?”.

“Фестончики, всё фестончики, и сзади фестончики, и на рукавах фестончики, и вокруг плеч фестончики, и внизу фестончики, везде фестончики”.

“Да это ж прескверно выйдет, если всё фестончики”.

“Ах, вы не можете поверить, как [хорошо] мило: шьется в два рубчика и сверху нашивочка”.

“Зачем же [здесь] нашивочка?”.

“А нашивочка-то и составляет главное очарованье. Но вот, Анна Григорьевна, вот уж когда вы испустите длинный ах, уж точно испустите длинный ах. Какой бы вы думали теперь самый модный покрой, которого еще и в Петербурге не все носят? Вообразите: лифчики длиннее, чем у мужчин”.

“Не может быть?”.

“Длинные, длинные, и юбка[Вместо “Какой веселенькой ~ юбка”: “Какой веселенький ситец!” сказала тоже почтенная дама, глядя на платье просто почтенной дамы. “Да, не правда ли очень веселенькой”, сказала почтенная дама. “Ах, если б вы видели кисейку, которую привезла мне сестра! Вообразите: полоски узенькие и через клеточку всё глазки и лапки, глазки и лапки, т. е., вы ничего себе представить не можете, Анна Григорьевна, при свечах это такое обворожение. Бесподобная, бесподобная! Уж, точно, можно сказать, что никогда еще не было ничего подобного на свете”.

“Только я не понимаю, Софья Ивановна, может ли этот узор быть хорош, когда всё глазки и лапки”. (Тоже почтенная чиновница, не мешает заметить, была решительный материалист и отвергала весьма многое в жизни).

“Да, Анна Григорьевна, всё глазки и лапки. И вообразите, вместо оборки всё фестончики, и сзади фестончики и на рукавах фестончики”.

“Но только я не полагаю, чтобы шли фестончики к кисейному платью.”.

“Ах, вы просто поверить себе не можете, как это распремило. Деликатно необыкновенно. И там еще что-то такое, трю-шу или шушу, — уж право, наверное не могу сказать, но бесподобно, а потом маленькие нашивочки”.

“Ну, уж в нашивочках, я признаюсь, ничего не вижу”.

“Да, Анна Григорьевна, нашивочки. А талии, Анна Григорьевна, уж так низки, вообразить себе не можете”.

“Как же талии низки!”.

“Да, Анна Григорьевна, низки, низки, сзади] собирается так, как прежде бывало фижмы; даже[фижмы и даже] немножко подкладывают вату, чтобы была совершенная бельфам”.

“Ну, уж как вы себе хотите, но я никак не стану подражать этому”.

“Я сама тоже. Право, трудно даже вообразить, до чего иногда доходит мода. Подчас такие глупости выдумывают… Я однако же выпросила у сестры выкройку, посмотрю для смеха, как выйдет;[Я сама тоже. Только для одного курьезу выпросила у сестры выкройку, посмотрю, право, как выйдет. а. Начато: Я сама тоже. Ужасно странно! Я однако ж] Маланья моя принялась уже шить”.

“Так у вас разве есть выкройка?” вскрикнула во всех отношениях приятная дама не без заметного движения. [“вскрискнула ~ движения” вписано. ].

“Как же, сестра привезла”.

“Душа моя, дайте ее мне, я попробую тоже для смеха, как оно выйдет”.

“Только после Прасковьи Федоровны, потому что я уже ей обещала”.

“Кто ж станет носить после Прасковьи Федоровны! Это уж со стороны вашей будет такое оскорбление… Вы сами знаете, в каком мы с вами отношении”.[Вместо “Душа моя ~ отношении”:

“Ну, так вы, пожалуйста, уж дайте ее потом мне”.

“С большим удовольствием, только я уже обещала Прасковье Федоровне, а после нее уж непременно вам”.

“Нет, Софья Ивановна, что ж после Прасковьи Федоровны. Ведь мы с вами в родстве”. а. “Дайте ее мне; пожалуйста, после. Я попробую себе тоже для смеха”.

“С большим удовольствием, Анна Григорьевна, только я прежде обещала Прасковье Федоровне, и после нее непременно вам”.

“Нет, Софья Ивановна, что же после Прасковьи Федоровны. Кто может носить после Прасковьи Федоровны. Мне <1 нрзб.>].

“Да ведь она тоже мне двоюродная тетка”.[она тоже почти что не двоюродная тетка. ].

“Она вам тетка еще бог знает какая: с мужниной стороны. [Она вам с мужниной стороны родня, а ведь мы только что не родные сестры. ] Нет, уж, пожалуйста, Софья Ивановна, я и слушать не хочу”.

Бедная приятная дама не знала совершенно, что ей делать: [в самом деле] услужи одной, а что на это скажет другая. [Бедная почтенная дама пришла в такое затруднительное положение, что сама не знала как быть, услужи одной, обидится другая. ] Вот тебе и похвасталась. Она бы даже готова была исколоть иголками свой глупый язык.

“Ну, что наш прелестник?” сказала между тем дама приятная во всех отношениях. [сказала тоже почтенная дама; “я думаю вы тоже…”].

“Ах, боже мой! Что ж я так сижу перед вами! Вот хорошо! Ведь вы не знаете, [жизнь моя] Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам”, вскричала просто приятная дама вся в волненьи;[Вместо “Что ж я ~ в волнении”: Я приехала именно с тем, чтобы вам рассказать”, — вскрикнула вдруг почтенная чиновница, встревожившись необыкновенным образом] дыхание ее сперлось и слова как ястребы готовы были пуститься в погоню одно за другим, и только нужно было до такой степени быть безжалостною, как дама приятная во всех отношениях, [и только нужно было так быть безжалостною, как тоже почтенная чиновница] чтобы решиться остановить ее.

“Как вы ни выхваляйте и ни превозносите его”, говорила она с довольно сильными движеньями головы и живостью, [“его ~ живостью” вписано. ] “а я скажу прямо, и ему даже в глаза скажу это, что он человек негодный, мерзкий человек, не знающий ни обращения, ни приличия… гадкой человек”.[“гадкой человек” вписано. ].

“Да послушайте только, что я открою…” говорила просто приятная дама, от нетерпения едва могшая сидеть на месте, хотя всякое волнение было для ней вредно: она была нервическая дама.

Но во всех отношениях приятная дама была просто бесчеловечна, она решилась даже и тут прервать[“Да послушайте, Анна Григорьевна, ведь, я с тем, чтобы вам открыть”, говорила почтенная дама, от избытка нетерпения, пришедшая в то положение, которое называется неусидением на месте, что было для нее, впрочем, вредно, ибо она была совершенно нервическая дама. Но тоже почтенная чиновница была безжалостна до бесчеловечья и решилась даже и тут прервать] ее, продолжая с прежнею силой и негодованием: “Распустили слухи, что он хорош, а он на урода даже не похож. Бог знает, что такое: [Вместо “а он ~ что такое”: а он просто даже урод] толст, как шкаф, нос — картофель…”.

“Позвольте же, позвольте же[Позвольте, позвольте же] только рассказать мне… Душенька, Анна Григорьевна, позвольте рассказать. Ведь это история, понимаете ли: история, сконапель истоар, говорила бедная приятная дама[Вместо “Душенька ~ приятная дама”: Ах, Анна Григорьевна, какие вы, вы увидите сами, какая история”, говорила бедная почтенная дама] с выражением почти отчаяния и совершенно умоляющим голосом. Не мешает заметить, что почти половина разговора между дамами происходила на французском языке. Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французской язык России, как ни исполнен [тоже] благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается впустить фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму. Итак, станем продолжать по-русски. [“Не мешает ~ по-русски” вписано. ].

“Что ж за история?” наконец сказала тоже почтенная[“тоже почтенная” осталось неисправленным. ] дама.

“Ах, милая моя, ах жизнь моя. Если бы когда-либо воображение человеческое могло себе представить то положение, в котором я находилась, как я перетревожилась вся. Вот уж точно происшествие, которого нельзя пером опис<ать>. Вообразите: протопопша, протопопша, отца Петра жена, приходит ко мне, и что б вы думали?[“Что же это за история?” наконец сказала тоже почтенная дама.

“Ах, боже мой, Анна Григорьевна, если бы вы только знали, как я перетревожилась сегодня поутру. Уж вот, точно раскрытие, превосходящее всякое описание. Вообразите: протопопша, вот протопопша отца Гавриила жена, приходит ко мне поутру рано, почти что не запыхавшись, и сказывает, что б вы думали? а. “Ах, милая моя Анна Григорьевна. Ах, душа моя, ах, если бы вы только могли себе представить, что со мной было, как я перетревожилась вся. Вот уж точно происшествие, которого до сих пор еще, понимаете, перо не описывало. ] Наш-то смиренник, приезжий-то наш, каков, а?”.

“Как же, неужели он и протопопше строил куры?”.

“Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры; это бы еще ничего; слушайте, что рассказала мне протопопша. Уж вот точно-то. [Ах, боже мои, душенька Анна Григорьевна, это бы еще ничего куры, слушайте только, что рассказала мне протопопша. ] Приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, перепуганная[Коробочка, вся, говорит, перепуганная] и бледная, как смерть, и говорит, что вдруг, в глухую полночь, когда всё уже в доме спало, раздается в ворота стук. Ужаснейший, какой только можно себе вообразить… [стук… Каково вам это покажется] Кричат: “Отворите, не то будут выломаны ворота…” Каково вам это покажется? Каков же после этого прелестник?”.

“Да что, Коробочка разве еще молода и хороша собою?”.

“Ничуть не бывало, старуха”.

“Ах, прелести. Так он за старуху принялся. Ну, хорош же после этого вкус наших дам, нашли в кого влюбиться”.

“Да ведь нет, Анна Григорьевна, совсем не то, что вы полагаете. Вообразите себе только то, что является вооруженный с ног до головы, в роде Ринальд-Ринальдина, и требует: “Продайте”, говорит, “все души, которые умерли”. Коробочка отвечает очень разонно, говорит: “Я не могу продать, потому что они мертвые”. “Нет”, говорит, “они живые, живые… это мое”, говорит, “дело, они живые…” Словом, скандальозу наделал ужасного… Вся деревня сбежалась, ребенки плачут, всё кричит, никто ничего не понимает… словом, фурор, фурор, фурор… Но вы себе представить не можете, как я перетревожилась, слыша всё это. [Вместо “вдруг ~ всё это”: приезжает к ней этот прелестник-то ночью, вообразите, в двенадцать часов с пистолетами в руках; скандальозу наделал ужасного, кричит, говорит, чтобы она продала ему мертвых душ, заставил подписать фальшивую бумагу и там еще такое произвел, что говорится, что и слов нет, чтобы описать… Я перетревожилась ужасно…] “Голубушка, барыня”, говорит мне Машка: [Параша] “посмотрите в зеркало: вы бледны”. “Не до зеркала, говорю я, мне: я должна непременно ехать рассказать Анне Григорьевне”. Ту ж минуту приказываю заложить коляску. Кучер Андрюшка спрашивает меня: “куда, барыня, прикажете ехать”. А я ничего не могу говорить, гляжу просто ему в глаза как дура. Я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая. Ах, Анна Григорьевна, если б вы только знали, как я потревожилась”.

“Это, однако ж, странно”, сказала во всех отношениях приятная дама: “что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уж ведь во второй раз я всё слышу про эти мертвые души… А муж мой еще говорит, что Ноздрев врет. Что-нибудь же верно есть”.[Вместо “Это, однако ж ~ верно есть”: Представьте, какая история. Опять эти мертвые души, а муж мой говорит, что Ноздрев врет; а. Представьте! Вот какие… Ведь вот говорят, Ноздрев врет, и муж мой толкует, что глупые выдумки. Ведь вот опять мертвые души!].

“Но представьте же, Анна Григорьевна, каково же мое положение, когда я услышала это. И теперь, говорит Коробочка, я не знаю, говорит, что делать мне. Заставил, говорит, меня подписать какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, беспомощная, неопытная вдова, я ничего не знаю…[что делать мне; он дал мне пятнадцать рублей ассигнациями; может быть здесь обман какой; я вдова беспомощная] Так вот какие происшествия. Но только если бы вы могли себе представить, как я вся потревожилась…”.

“Но только, воля ваша, здесь не мертвые души, здесь непременно скрывается что-то другое”.

“Я, признаюсь, почти тоже… [думала]” произнесла не без удивления, однако же, приятная дама и почувствовала [при этом] сильное любопытство узнать, что бы такое могло здесь скрываться. Она даже произнесла: “А что ж, вы полагаете, здесь [может быть] должно разуметься?”.

“А что бы вы однако ж думали?” спросила в свою очередь во всех отношениях приятная дама.

“Я, право, Анна Григорьевна… Я не знаю… это превышает всякое воображение”.

“Но я всё бы, однако ж, хотела знать, какого рода ваши мысли?”[Вместо “Но только ~ мысли”:

“Только что же, вы полагаете, значат эти мертвые души? Я полагаю, что здесь кроется что-нибудь другое”.

“Я признаюсь, почти сама тоже думала”.

“А что бы вы, однако ж, думали?”.

“Я не знаю. Это так право…”.

“Однако ж, как по вашему?”.

А. Начато: “Гм! Мертвые души!” произнесла между тем почтенная чиновница. Это не мертвые души, здесь есть кое-что другое].

Но почтенная чиновница ничего не умела на это сказать. Она[ничего не умела отвечать, ибо она] умела только тревожиться в подобных случаях, но чтобы составить какое-нибудь сметливое предположение, для этого никак ее не ставало и от того[для этого никак не ставало ее и от того-то] более, нежели всякая другая, она имела потребность в нежной дружбе и советах. [потребность нежной дружбы и советов. ].

“Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души”, сказала[Фраза не закончена. ] Услыхавши эти слова, приятная дама вся обратилась, как говорится, в слух: ушки ее сами собою вытянулись и навострились, она приподнялась на своем диване и, несмотря на то, что была отчасти тяжеловата, обратилась[Над строкой написано: показалась] в легкий пух, который так вот и полетит сию минуту от дуновенья. Она чувствовала всеми жилками своими, что <сей?> час услышит что-то очень необыкновенное. Так охотник, подъезжая к лесу, из которого, знает, сию минуту выбежит заяц, обращается весь с своим конем и поднятым арапником в один застывший <миг>, в порох, к которому вот-вот поднесут огонь. Недвижен стоит он один <среди?> блистающей снежной равнины, сливающейся с горизонтом, а зимний суровый и упругий, как девичьи перси, холод дразнит и колет его молодую кровь, а ветер, поднявшись из лесу, метет ему вихри снежного пуха в усы, в очи, в брови и в бобровую его шапку.

“Мертвые души”, произнесла <во> в<сех> о<тношениях> приятная дама: “есть больше ничего, как выдумка для прикрытия, а настоящее дело вот в чем: он хочет увезти губернаторскую дочку”.

Это заключение, точно, было никак неожиданно и уж совершенно необыкновенно. Просто приятная дама, [Вместо “Ну, слушайте же ~ Просто приятная дама”:

“Поверьте мне, Софья Ивановна”, произнесла тоже почтенная дама, почти в полголоса и с видом необыкновенной таинственности: “что мертвые души и Коробочка, это всё нарочно, только для прикрытия, а настоящее его намерение: он хочет увезти губернаторскую дочку и перевенчаться с нею в первой церкви”.

Это никаким образом неожиданное заключение, сделанное тоже почтенною дамою, было, точно, уж и нельзя сказать как необыкновенно.

Почтенная дама] услышав это, так и окаменела на месте. Побледнела, побледнела, как смерть, и точно, перетревожилась во всех отношениях. “Вот уж точно чрезвычайное раскрытие”, вскрикнула она, всплеснув руками: “уж этого я бы никак не могла предполагать”.

“А я, признаюсь, как только вы открыли рот, уже смекнула, в чем дело”.

“Ах, боже мой, как же это, право, странно… ”[“А я, Софья Ивановна, всегда это предполагала”.].

“Но каково же после этого институтское воспитание, Анна Григорьевна. Ведь вот невинность”.

“Какая невинность! Я слышала собственными ушами, как она говорила такие речи, что, признаюсь, у меня не станет духа произнести их”.

“А мужчины от нее без ума. А она, признаюсь, по мне…”.

“Манерна нестерпимо”.

“Ах, Анна Григорьевна, что вы говорите: она как статуя, и никакого выражения”.

“Ах, как манерна! Боже, как манерна! У, как манерна! Кто выучил ее таким манерствам, я не знаю. Но до сих пор я не видела женщины, в которой было бы столько жеманства”.

“Но я могу вас уверить, Анна Григорьевна, что она [как] статуя и бледна, как смерть”.

“Не говорите, даже не бледна, а румянится безбожно”.

“Уж этого-то нельзя никак сказать, чтобы она румянилась. Ах, Анна Григорьевна, помилуйте, это мел; мел, мел, чистейший мел”.[Вместо “Ах, Анна Григорьевна ~ мел”: а. Право мне странно слышать от вас подобные слова. Это нужно видеть только, нужно взглянуть только: это мел, мел, мел, чистейший мел. ].

] На полях начато: Не спорьте, моя] “Ах, румянится [вы не можете себе представить] нестерпимо румянится. Я сидела возле нее: румянец в палец толщиной так и отваливается кусками, как щекатурка. Мать выучила; сама кокетка, а дочка кажется еще превзойдет матушку”.

“Душенька Анна Григорьевна, жизнь моя Анна Григорьевна, она бледна. Клянусь вам всем, что только есть священного в сем мире, какую угодно выдумайте клятву, я готова сию же минуту лишить детей имения и всего, что хотите, если уж есть хоть капля, хоть частица, хоть песчинка какого-нибудь румянца”.

“Милая, вы в заблуждении;[Вместо “Милая, вы в заблуждении”: а. Вы напрасно спорите, Софья Ивановна] я это слишком хорошо знаю, потому что видела собственными глазами”.

“Ах, боже мой, Анна Григорьевна, как мне, право, вам еще сказать”.[Вместо “Ах, боже мой ~ сказать”: а. Анна Григорьевна, я видела тоже собственными глазами. ].

Читателю покажется, может быть, отчасти странным, что две дамы так были несогласны между собою в том, что видели обе в одно время. Может быть, он даже подумает, что они нарочно так говорили из охоты поспорить или просто из упрямства, но нужно защитить дам. Нет, они говорили потому, что каждая была уверена в справедливости своих слов, а это уж так бывает иногда в природе, что иной раз дама глядит на вещь так, что она выходит действительно[Вместо “Ах, Анна Григорьевна, что вы говорите ~ действительно”:

“Напротив, Анна Григорьевна, напротив…”.

“Вся вертится как юла”,

“Напротив, Анна Григорьевна, она совершенная статуя, и в лице никакого выражения”.

“Юла, юла; всё жеманство, в каждом пальчике жеманство”.

“Статуя, Анна Григорьевна”.

“Юла, юла; всё вертится и румянится к тому же”.

“Ах, Анна Григорьевна, помилуйте, напротив, она бледна совершенно”.

“Румянится, я сидела возле нее — румянец в палец, так что отваливается как штукатурка, и ей же совсем не шестнадцать лет, а целых девятнадцать; мать скрывает, чтобы только молодиться”.

“Но, Анна Григорьевна, позвольте вам сказать, что она бледна”.

Может быть, читатель несколько изумится, чтобы две дамы, видевшие одну и ту же вещь, были так несогласны между собою и говорили одна одно, другая другое. Но это действительно так бывает, и дамы совершенно правы. Случается, что одна дама, точно, смотрит на вещь и вещь это действительно.

На полях вписаны и затем зачеркнуты две вставки:

I. “Мне странно даже, право, слышать, что вы так говорите. Уж насчет румянца-то я готова как вам угодно спорить”.

“Вы можете себе спорить как хотите, но что она красна, красна совершенно, так это я вот также хорошо знаю, как то, что вы сидите передо мною”.

II. Может быть он подумал, что они нарочно [для того только, чтобы поспорить] так говорили только из охоты поспорить или из упрямства. Но автор должен в этом случае защитить дам. Дамы говорили так потому, что действительно были уверены каждая в справедливости слов. А что это уж такой феномен и действительно случается в свете] белая, как снег, а другая дама на ту же вещь, но взглянет с такой стороны, что она становится совершенно красная, красная, красная, как брусника, и видишь потом, что обе правы. [а другая смотрит на ту же самую вещь таким образом, что она ~ брусника. А потом и сам видишь, что точно так. ].

“Как же не бледная, [Как же она не бледная] когда я стою возле Манилова и еще говорю ему: “Посмотрите, как бледна. Это нужно быть просто так бестолковыми, как наши мужчины, [“Это нужно ~ мужчины; вписано. ] а наш прелестник-то… Ах, как он мне показался тогда противным. Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным”.[“А наш прелестник-то всё около ней, т. е. я не могу вам сказать, как он мне показался противным, и ведь нашлись же наши дамы…”].

“Однако ж, Софья Ивановна, признайтесь, вы были немножко неравнодушны к нему”.[признайтесь, что и вы были немножко неравнодушны. ].

“Я, Анна Григорьевна! Вот уж никогда вы не можете сказать этого. Никогда, никогда”.

“Полно, Софья Ивановна, немножко было”.

“Никогда, никогда, Анна Григорьевна. Позвольте мне вам заметить, что я очень хорошо себя знаю, а вот с вашей стороны может быть что-нибудь там было”.

“Уж извините, Софья Ивановна. Уж позвольте мне вам сказать, что за мной подобных скандальозностей никогда не водится. За кем другим разве, а уж за мной нет. Уж позвольте мне вам это заметить”.

“Однако ж, Анна Григорьевна, ведь вы первая захватили стул у дверей”.

Ну, уж после таких слов, произнесенных просто приятной дамой, должно было неминуемо последовать что-то в роде бури, но, <к> величайшему изумлению, обе дамы вдруг приутихли, и совершенно ничего не последовало. Во всех отношениях приятная дама[после этих слов, произнесенных почтенной чиновницей, неминуемо должна была, как читатель сам может предположить, последовать не малая буря, но, к величайшему изумлению, и решительно неожиданному, обе дамы остановились и приутихли. Тоже почтенная чиновница] вспомнила, что выкройка для модного платья еще не находится в ее руках, а просто приятная дама смекнула, [а почтенная чиновница смекнула с своей стороны тоже] что она еще не успела выведать никаких подробностей этого чрезвычайного[выведать всех совершенно подробностей этого действительно чрезвычайного] открытия или, по ее словам, раскрытия, сделанного во всех отношениях приятною дамою, [сделанного тоже почтенною чиновницею] и потому мир последовал очень скоро. Впрочем, обе дамы, [обе почтенные дамы] нельзя сказать, чтобы имели в своей натуре потребность[какую-нибудь потребность] наносить неприятность, и, вообще в характерах их ничего не было злого, а так, в разговоре, нечувствительно[а так нечувствительно в разговоре] вдруг само собою, родится маленькое желание кольнуть друг друга; просто, [так просто] одна другой, из небольшого наслаждения, при случае ввернет что-нибудь, проговоря внутренне: “Так вот же, мол, тебе, [Вместо “при случае ~ тебе”: “Вот тебе, мол, на!”] вот тебе! на, съешь!” Да, разного рода бывают потребности в сердцах как мужского, так и женского пола. “Я, однако же, не могу [в этом деле] здесь понять только того”, сказала просто приятная дама: [Вместо “Я однако же ~ дама”: “Как же это”, промолвила почтенная чиновница: “я не могу только понять в этом деле] “что как Чичиков, будучи человек заезжий и мог решиться[да мог бы решиться] на такой отважный пассаж. Верно, [Ведь ему верно] в этом деле нашлись такие, которые взялись помогать”.

“Как не найтиться. Эдакие молодцы найдутся всегда”, сказала тоже почтенная дама[Ошибочно осталось неисправленным. ].

“А кто же бы, например, по вашему мнению?”.

“Да хоть бы и Ноздрев”.

“Неужели Ноздрев?”.

“А что ж, ведь его на это станет. Вы знаете, какой он сорви-голова”.

“Ах, боже мой, какие я интересные новости узнаю от вас. Я бы никак, признаюсь, не могла предполагать, чтобы и Ноздрев был замешан в эту историю”.

“А я всегда предполагала”.

“Ах, боже мой! Вот уж, точно, никак непредвиденное… Но скажите, однако ж, по совести, Анна Григорьевна, ну можно ли было, например, предполагать всё это прежде, когда, помните, Чичиков только что приехал в наш город, можно ли было предполагать, что в какую скандальозную историю…[Вместо “Вот уж ~ историю”: Право, уж вот, точно, можно сказать, непредвиденное раскрытие. Кто бы мог подумать, чтобы Чичиков и в эдакой скандальозной истории…] Ах, Анна Григорьевна, если б вы знали, какое это действие произвело на меня. Клянусь вам, я никогда еще в жизни не была так потревожена. Если б вот не ваша благосклонность и дружба, я бы, признаюсь, я просто не знаю, что бы со мной было. Куды ж? Машка видит, что я бледна, как смерть: “Душечка барыня”, говорит мне: “вы бледны, как мел”. “Душа моя, Машка, не до того мне теперь”. Так вот какой случай. Уж вот, точно, раскрытие, превосходящее всякое описание. Это точно, уж можно сказать, что никаким пером не[“Это точно ~ пером не” вписано. Фраза в рукописи осталась неоконченной. ].

Приятной даме хотелось выведать дальнейшие[Вместо “Приятной ~ дальнейшие”: Почтенной чиновнице хоте лось бы очень выведать все дальнейшие] подробности насчет похищения, т. е. в котором часу и пр., но многого захотела. Во всех отношениях приятная дама прямо отозвалась незнанием. Надобно сказать правду, она не умела лгать. Предположить что-нибудь — это другое дело, [в котором часу и пр. К величайшему сожалению ее, тоже почтенная дама отозвалась незнанием. Нужно сказать, что она вовсе не умела лгать. Прибавить кое-что, предположить — это другое дело, и если в чем было у ней внутреннее убеждение] но и то в таком случае, когда это предположение основывалось на внутреннем убеждении. Если ж она почувствовала в чем-либо внутреннее убеждение, тогда, точно, [А если она уже почувствовала внутреннее убеждение, тогда уж, точно, ] умела постоять за себя, и пускай бы какой-нибудь дока-адвокат, [и желательно бы, чтобы нашелся какой-нибудь дока-адвокат] владеющий даром побеждать чужие мнения, попробовал победить здесь, [Вместо “попробовал победить здесь”: и пускай бы он попробовал устоять хоть напр. против тоже в своем роде почтенной дамы] увидел бы он, что значит внутреннее убеждение.

Что обе дамы решительно убедились в том, что прежде только предположили себе, как предположение — в этом ничего нет необыкновенного: наша братья народ умный, как мы называем себя неизвестно[как мы любим называть себя, совершенно неизвестно] по какой причине, поступает иногда почти так, а доказательством наши ученые рассуждения: сначала ученый подъезжает в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно самым[ученый подъезжает необыкновенным подлепом, робко, тихо, умеренно начинает] смиренным запросом: “Не оттуда ли, не из того ли угла получила имя такая-то страна?” или “Не принадлежит ли этот документ к другому времени, позднейшему?” или “Не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ?” Цитует немедленно[Цитует ту ж минуту] тех и других древних писателей, и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает[получает рысь, бодрится и входит в сильный форс и разговаривает] с древними писателями запросто, задает им вопросы, и сам даже отвечает за них и позабывает[отвечает за них; наконец, позабывает] вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно и рассуждение заключено словами: “Так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь под этим, так вот с какой точки нужно смотреть на этот предмет”. Конечно, при этом и прихвастнуть: мы-де первые набрели на это. Потом во всеуслышание с кафедры — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, образуя последователей и поклонников. [Вместо “Конечно ~ поклонников”: Дело, конечно, не станет за тем, чтобы и прихвастнуть по нашему обычаю: мы-де первые набрели на это, а иногда чего доброго и крикнет во всеуслышание с кафедры, мигом сформируется толпа последователей — и новооткрытая истина пошла гулять по свету. ].

В то время, [В это время] когда обе дамы так удачно и остроумно решили отчасти запутанное[решили немножко запутанное] обстоятельство, вошел в гостиную прокурор, с вечно неподвижною своей физиономией, густыми бровями и мелькающим глазом. Дамы наперерыв[Дамы естественно наперерыв] принялись сообщать ему все события, рассказали[рассказали ему] о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что, сколько ни продолжал он стоять на одном и том же месте и мигать[и мигать еще сильнее] левым глазом, но ничего решительно не мог понять. Так на том и оставили его обе дамы и отправились, каждая в свою сторону, бунтовать город. Это предприятие им удалось произвести с небольшим в полчаса. Город был решительно взбунтован; всё пришло в брожение, и хоть бы что-нибудь мог кто-либо понять. [а. и никто ничего не мог понять. ] Дамы умели напустить такого туману в глаза всем, что все, и особенно чиновники, несколько минут оставались как ошеломленные, и положение их очень похоже было на положение школьника, которому сонному товарищи, вставшие поранее [утром], поднесли к носу целую горсть табаку. Потянувши ее в просонках всю к себе, со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза во все стороны, и не может понять никак, что это с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступающее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, с освещенною речкой, зовущей на купанье, где, как в зеркале, тонко отразились обступившие ее тростники, и нагие ребятишки, с криком плеща руками по звонкой воде, пугают заснувших на дне ее карасей. И потом уже он, наконец, чувствует, что в носу у него сидит табак. Таково совершенно в первую минуту было положение[Далее начато: главных чиновников города, всё сбилось, перемещалось в го<роде>] обитателей и чиновников города. [Вместо “всё пришло ~ города”: всё пришло в беспокойное и тревожное состояние, а между тем никто не мог ничего понять. ] Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков, всё сбилось и перемешалось в головах их необыкновенно странно, и потом уже, после первого одуренья, они стали несколько различать порознь каждое из них, требовать отчета и сердиться, видя, что дело никак не хочет объясниться. “Что это в самом деле; что ж это толкуют нам, что за притча такая эти мертвые души, что же значит, чорт побери их, эти мертвые, почему же, [на что эти мертвые души] для чего, зачем же опять во второй раз кричат все: мертвые души. Почему же такие непонятные для ума человеческого выдумывать вещи?[Вместо “всё сбилось ~ вещи”: сначала перемешались между собою необыкновенно странно, потом уже стали отделять и разбирать порознь каждое; и почему это всё, и что такое значит мертвые души, и почему во второй раз опять мертвые души?] Как же можно покупать мертвые души, [и] на какой конец могут послужить эти мертвые души, [и] статочное ли дело, чтобы нашелся кто-нибудь тратить деньги на мертвые души, когда и живых теперь не всякой купит. Да и к чему ж тут, с какого боку-припеку приплелась губернаторская дочка, зачем, для каких нужд и зачем же, решась покупать мертв<ых?>, увозить губернаторскую дочку? Если же он хотел, точно, увезти губернаторскую дочку, то какая же надобность [была] торговать и приобретать мертвые души? Неужели он не мог увезти ее без мертвых душ? И какую помощь могли доставить ему мертвые души? Хотел ли он подарить ей, что ли, эти мертвые души? И что же в самом деле, какая же связь может быть между губернаторской дочкой и мертвыми душами? И не очевидный ли это вздор, нелепость, недостойная просвещения [и образованности] мерзость, гнусность, подлость, гадость?[тратить деньги на мертвые души, и зачем же, увозя губернаторскую дочку, торговать мертвые души, и если уже точно, то зачем же, покупая мертвые души, увозить губернаторскую дочку, и неужели ей в подарок он хотел предложить мертвые души, и не очевидный ли это вздор и самая нелепая выдумка эти мертвые души?] Как же можно выдумывать и распускать это? Но почему ж однако ж распущено, почему распущено, [Вместо “но почему ~ распущено”: и отчего же, однако ж, выдумано и распущено] стало быть, была же какая-нибудь причина, стало быть, есть же что-нибудь, что-нибудь, видно, скрывается под этим. Что ж такое скрывается, что ж может скрываться, для чего же, почему, из каких причин скрывается, чорт побери?[Вместо “Что ж такое ~ чорт побери”: стало быть не даром…] Словом, это повело толки, толки, и весь город заговорил[город только заговорил] про мертвые души и губернаторскую дочку, про Чичикова и мертвые души, про губернаторскую дочку и Чичикова. В другое время, при других обстоятельствах подобные слухи, может быть, не обратили бы внимания и никогда бы не сделались бы предметом долгих и общих разговоров. Но нужно войти в положение, в котором тогда находился город. В городе N уже в продолжение трех месяцев[Вместо “про Чичикова ~ месяцев”: Чичикова и мертвые души. Конечно, в другое время, при других обстоятельствах подобные слухи не обратили бы никакого внимания, их бы назвали вздором и нелепицей, и никогда бы не сделались предметом слишком долгого разговора, но, действительно, дела и ход вещей был именно такого рода, и читатель никак не должен винить счастливых обитателей страны, нами описываемой, не рассмотревши прежде, как говорится, сущности дела…

В самом деле нужно войти сурьезно в положение города. Действительно, в городе N в продолжение трех месяцев слишком] не происходило ничего такого, что называют в столицах комеражами, а это, как известно, для города то же, что своевременный подвоз съестных припасов, без которого никакой город, ни губернский, ни столичный не может жить, [а это как известно то же самое для города, что хлеб, без которого нельзя жить] и вдруг после такого продолжительного поста, да на голодные зубы, ниспошли бог так жирно разговеться! [Дурак разве только] Кто же не бросится на такую еду. [да на голодные зубы такая жирная масляница! Конечно, кто не бросится с открытою пастью, а. да на голодные зубы ниспошли бог такую масляницу. Дурак разве только не бросится на это с завостренными зубами. ] Всеобщая толковня разделилась на два мнения, и это образовало две сильные партии: [и каждое из них образовало свою сильную партию] мужская, на которую преимущественно подействовали мертвые души, но в которой не было никакого порядка и никто не мог добраться настоящего толку. Женская, которая занялась исключительно похищением губернаторской дочки. Здесь, к чести дам нужно сказать, было несравненно более порядка и осмотрительности. Так уже, видно, самое назначение их быть хорошими хозяйками и распорядительницами. Всё у них весьма скоро представилось в самом ясном виде, облеклось[Всё у них облекалось] в пластические и очевидные формы, всё объяснилось, очистилось и, словом, вышла [как следует] просто картинка: [объяснилось, очистилось и предстало в самых ярких слепках: ] что Чичиков давно уже был влюблен и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор давно бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы не причиною этого была жена его, которую он бросил (уж откуда они узнали, что Чичиков женат — известно богу), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение… В других домах рассказывалось это несколько иначе: что Чичиков, как человек тонкий и действующий наверняка, предпринял с тем, чтобы получить руку дочери, начать дело с матерью и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию на счет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез, и что вот почему Чичиков решился на похищение. Ко всему этому присоединялись многие другие объяснения и поправки по мере того, как слухи проникали, наконец, в самые глухие переулки. И так как у нас на Руси общества низших особенно любят поговорить о сплетнях, бывающих в обществах высших, то очень ясно, что явились такие прибавления, которых совсем не думали те, которые распустили прежде. [“И так как ~ прежде” вписано на полях. ] Сюжет, как читатель видит, становился чрезвычайно занимателен, принимал мало-помалу совершенно окончательные формы и, наконец, так, как он есть, т. е. во всей своей окончательности, доставлен был в собственные уши губернаторши. Губернаторша, как мать семейства, как первая в городе дама и, наконец, как дама, никогда не подозревавшая ничего подобного, была, как всякий может представить себе, очень оскорблена подобными историями и ощутила в себе негодование, во всех отношениях справедливое. Бедная блондинка выдержала самый неприятнейший tкtе-а-tкtе, какой только когда-либо случалось иметь шестнадцатилетней девушке. Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что бедная девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова. Швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова. [На отдельном листе, вшитом в рукопись, набросок: Губернаторша, как мать семейства, как первая в городе дама и, наконец, как дама, никогда не подозревавшая ничего подобного, [была] [весьма естественно выведена] была, как можно себе легко представить, [оскорблена] очень оскорбилась подобными <3 нрзб.> больше и ощутила в себе негодование, во всех отношениях справедливое. Бедная блондинка [бы] выдержала самый неприятнейший tкtе-а-tкtе, какой только когда-либо случалось иметь шестнадцатилетней девушке. Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, [увещаний, ] угроз, упреков, увещаний. Так что бедная девушка рыдала и решительно не могла понять ни одного слова, к чему и зачем это. Швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни под каким видом Чичикова ни в какое время. ].

Сделавши свое дело относительно губернаторши, дамы употребили всевозможные усилия, чтобы склонить на свою сторону мужскую партию, утверждая, что мертвые души[Вместо “Сделавши ~ души”: Партия дамская утверждала, что мертвые души] решительная выдумка и употреблена только для того, чтобы отвлечь всякое подозрение и успешнее совершить похищение. Чтобы представить это осязательней и очевидней, они употребили какие-то особенные средства, им одним известные, против которых многие мужья никак не могли устоять, и пристали к их партии, несмотря на то, что подвергнулись сильным нареканиям со стороны своих же товарищей, обругавших их бабами и назвавших юбками, название, как известно, очень обидное для мужского пола. [Вместо “и успешнее ~ пола”: дабы успешнее совершить свое похищение. Дамы стали наступать очень решительно на мужей своих и, чтобы представить это осязательней и очевидней, употребили какие-то средства, им одним известные, так что некоторые мужья пристали тоже к их партии. Какие это средства, автор, сколько ни старался, никак не мог узнать, и убедился только в том, в чем давно уже убежден почти весь свет, т. е. что эта сторона человеческого рода — совершенная задача. И ему случалось видеть не мало мужчин очень не глупых и даже весьма бойких насчет проницательности и осмотрительности, но которые, однако ж, в этом случае пожимали только плечами и на лицах их выказывалось самое глупейшее выражение, какое когда-либо было видимо на человеческом лице. ].

В толковне мужской партии, которая, однако ж, была не многочисленна, ибо немного нашлось мужей, которые могли устоять против убеждений и разных средств, употребленных их супругами, в толковне мужской партии не было заметно той окончательности, стройности и отчетливости, как у дам; напротив, всё у них было в каком-то тумане и самых неопределенных формах. Похищение губернаторской дочери они называли явной выдумкой, вымышленной только для прикрытия какого-нибудь дела важнейшего; утверждали, что невозможно, чтобы Чичиков отважился на такое рискованное дело, неприличное ни чину, ни званию, дело более военное, нежели штатское. Что именно мертвые души хоть совершенная глупость и недостойная просвещения, но именно это должно обратить внимание. [Вместо “утверждали ~ внимание”: что невозможно, чтобы Чичиков, будучи так осмотрителен и приобревши такую наружность и солидность, свойственную средним летам, отважился бы на такое рискованное дело, что это неприлично ни чину его, ни званию, и вообще дело вовсе не штатское. ] Нужно знать, что в это время все обитатели города, и в особенности те, которые находились на службе и занимали почетные места, находились в каком-то чутком и нервическом состоянии. В их губернию назначен был новый генерал-губернатор, событие, как известно, приводящее губернию несколько в тревожное состояние. Совершенная неизвестность, каков-то будет новый начальник, будет ли он благонамерен к гг. чиновникам, и как он примет и каким образом возьмется — словом, редко кто в это время бывает совершенно покоен. И потому эти слухи, [И потому одни эти слухи] уже единственно потому только, что просто слухи, многих потревожили при мысли, что скажет новый генерал-губернатор, что в городе их носятся вот-де какие глупые слухи. [Вместо “что просто ~ слухи”: что слухи, должны были многих встревожить при одной мысли, что как покажется новому начальнику, что у них-де вот что в городе, вот какие слухи. ] Инспекор врачебной управы, неизвестно отчего, вдруг побледнел; ему представилось бог знает что, что под словом: мертвые души не разумеются ли больные, умершие в значительном количестве в лазаретах и других местах от повальной горячки, против которой не было взято надлежащих мер, и что Чичиков не есть ли нарочно подосланный чиновник из канцелярии генерал-губернатора для произведения тайного следствия. Он сообщил об этом председателю. Председатель отвечал, что это вздор и не может быть, но побледнел тоже при мысли, которая пришла внезапно сама собою в голову и выразилась таким вопросом: [а. побледнел тоже при мысли, которая пришла ему совершенно внезапно и мысль эта была такого рода: ] “Ну, что, если души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые, а он допустил совершить на них крепость, и дойдет это до сведения генерал-губернатора, что тогда?” Председатель крепко задумался. Слово мертвые души так раздалось неясно и неопределенно, что некоторые из занимавших правительственные места тоже задумались, подозревая, что нет ли здесь какого намека на скоропостижно погибшие и несколько поспешно погребенные найденные тела вследствие двух не так давно случившихся событий. Первое событие было с какими-то сольвычегодскими что-ли купцами, [Вместо “что под словом ~ купцами”: что Чичиков должен быть чиновник канцелярии генерал-губернатора, присланный для подробного разведывания, от каких случаев умерло в лазаретах и городских больницах столько людей, и почему не были приняты надлежащие меры против оказавшейся в прошлом году повальной горячки. Он сообщил это председателю. Председатель отвечал, что это вздор и не может быть, но побледнел тоже, вспомнив, что ведь он сам помогал в совершении: в его присутствии была совершена крепость на души, может быть, мертвые, и чту если это дойдет до генерал-губернатора. Слово мертвые души так было неясно, что правительствующие особы стали опасаться, чтобы не дошли как-нибудь до сведения два кое-какие небольшие происшествия. Первое с сольвычегодскими купцами, ] приехавшими в город на ярманку и задавшими после торгов пирушку приятелям своим устьсысольским купцам, пирушку на русскую ногу, с немецкими затеями: аршадами, [пирушку с аршадами] разными пуншами, бальзамом и пр., на которой пирушке, от удовольствия ли сердечного, или просто спьяна, уходили на смерть приятелей своих, устьсысольских купцов, хотя сии[несмотря на то, что сии] последние с своей стороны были также[были тоже] мужики дюжие и были одарены такими объемистыми кулаками, [мужики дюжие и имели такие объемистые кулаки] что устьсысольские приятели долго носили синяки на боках[на своих боках] и спинах. В деле своем купцы, впрочем, повинились, изъясняясь, что немного пошалили. Носились слухи, что будто бы при повинной голове они приложили каждый по пяти государственных; впрочем, дело слишком темное. Из учиненных следствий и выправок оказалось, что устьсысольские ребята умерли от угара, а потому так их и похоронили, как угоревших[оказалось, что умерли от угара, а потому похоронены, как угоревшие]. Другое происшествие, недавно случившееся, было следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-Спесь, соединившись с таковыми же крестьянами сельца Задирайлова тож, уконтропошили будто земскую полицию в лице заседателя какого-то Дробяжкина, что будто земская полиция, т. е. заседатель Дробяжкин, повадился уж чересчур часто ездить в их деревню, что в иных случаях стоит повальной горячки, а причина-де та, что земская полиция имел кое-какие слабости со стороны сердечной и поглядывал будто бы очень пристально на их баб и деревенских девок, наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показаниях крестьяне выразились прямо, что земская полиция был-де блудлив, как кошка и что уже не раз они его оберегали и один раз даже выгнали нагишем из какой-то избы, куды он забрался. [слабости ~ стороны сердечной и подбирался, может быть, к женам и дочерям их, — наверное неизвестно, хотя в показаниях крестьян выражалось, что земская полиция был блудлив, как кошка. ] Конечно, земская полиция достоин был наказания за сердечные слабости, [за свои слабости] но мужиков как Вшивой-Спеси, так и Задирайлова тож нельзя было тоже оправдать за самоуправство, [но мужики как Вшивой-Спеси, так и Задирайлово тож достойны были также наказания за самоуправство] если только они действительно участвовали в убиении. Но дело было темно. Земскую полицию нашли на дороге, мундир или сертук на земской полиции был хуже тряпки, а уж физиогномии и распознать нельзя. Дело ходило по судам и поступило, наконец, в палату, где было рассужено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного было в том проку, если бы он и в самом деле выиграл это дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу, то вследствие того решено было так, что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам сельца Вшивой-Спеси и Задирайлова тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара. Оно, конечно, и просто, и очевидно; однако ж, неизвестно почему, чиновники начали думать, что не эти ли мертвые души разумеются в оных обоих происшествиях. Случись же так, что, как нарочно, в то время, когда гг. чиновники и без того находились в затруднительном положении, пришли к губернатору разом две бумаги. В одной из них содержалось, что, по дошедшим показаниям и донесениям, находится в их губернии делатель фальшивых ассигнаций, скрывающийся под разными именами, и чтобы немедленно было учинено строжайшее разыскание. Другая бумага содержала в себе отношение губернатора соседственной губернии о убежавшем от законного преследования разбойнике, и что, буде окажется в их губернии какой подозрительный человек, не предъявивший никаких свидетельствтов, то задержать его. Эти две бумаги сбили с последнего толка гг. чиновников. Конечно, они не могли даже и подумать, чтобы что-нибудь из этого могло относиться к Чичикову; однако ж, всякий как поразмыслил с своей стороны внутренне об этом предмете, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом деле этот Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет своей личности, говорил, правда, что потерпел в службе за правду, да ведь всё это как-то темно. [А когда] вспомнили, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности; стало быть, его преследовали, стало быть, он же сделал что-нибудь такое… Да кто же он, в самом деле, такой? Конечно, нельзя думать, чтобы он мог делать фальшивые бумажки, а тем более разбойник: наружность он имеет весьма благородную и благонамеренную; поступки тоже с весом и осмотрительностию, ведет себя совершенно солидно и прилично и в обращении человек приятный во всех отношениях. Кто же бы, однако ж, он такой на самом деле? И вот, гг. чиновники задали себе теперь вопрос, который должны были задать вначале, т. е. в первой главе нашего романа. Они решились сделать еще несколько расспросов тем, у которых были куплены героем нашим души, чтобы хоть, по крайней мере, узнать, что это за покупка и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскольз как-нибудь, настоящих своих намерений. [куплены героем нашим души, какого рода действительно была эта покупка, и не объяснил ли он как-нибудь каких-нибудь своих намерений. ] Прежде всего отнеслись к Коробочке, но тут почерпнули немного: купил-де за пятнадцать рублей, и птичьих перьев хочет тоже купить, [почерпнули немного: что купил-де за пятнадцать рублей, а что она сильно боится, не обманул ли он, потому что и птичьи перья хотел купить] и много всего накупить, и в казну сало ставит, и потому наверно плут, ибо уже был такой, который покупал птичьи перья и в казну сало поставлял, да обманул всех, у кого покупал, и протопопшу. Всё, что ни говорила она далее, [в казну сало ставит, то уж верно плут, руку набил бойко и потому наверное обманул ее. Все, что далее ни говорила она] было повторение почти того же, и чиновники увидели только, что Коробочка была просто глупая старуха. Манилов отвечал, что за Павла Ивановича всегда он готов ручаться, как за самого себя, что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался вообще о нем в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы и симпатии, уже с зажмуренными глазами. Мысли, конечно, удовлетворительно[в самых лестных выражениях, даже присовокупил к этому несколько мыслей ~ глазами, которые может быть очень удовлетворительно] объяснили нежное движение его сердца, но не объяснили чиновникам настоящего дела. Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор, и народ во всех отношениях живой;[и народ совершенно здоров и жив] но что он не ручается за то, что будет вперед, что если они поумирают во время трудностей переселения в дороге, то это не его воля, а в этом властен бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете не мало, и бывают примеры, что вымирают-де целые[вымирают целые] деревни. Чиновники прибегнули еще к одному средству, не весьма благородному и чистому, но которое, однако ж, иногда употребляется, т. е. стороною, посредством разных лакейских знакомств, расспросить людей Чичикова, не знают ли они каких подробностей на счет прежней жизни и обстоятельств барина, но услышали тоже немного. От Петрушки услышали только запах жилого покоя, а от Селифана, что сполнял-де службу государскую, да надворный советник, да служил по таможне. У этого класса людей есть весьма странный обычай: если его прямо спросить о чем-нибудь, то он никак не вспомнит и не приберет всего в голову и даже просто ответит, что не знает. А вот если[А вот так если] о чем-нибудь другом спросить, так он ни с того, ни с другого и приплетет и расскажет даже много таких подробностей, которых и знать не захочешь. Все поиски, произведенные чиновниками, показали им только то, что они наверное никак не знают, что такое Чичиков, а что, однако же, Чичиков должен что-нибудь да быть непременно. Они положили потолковать сурьезно и окончательно об этом предмете и решить, по крайней мере, что и как им делать и какие меры предпринять. И для этого, чтобы решить всё это, предположено было собраться нарочно у полицмейстера, [положили, наконец, потолковать дельно и основательно и вместе с тем окончательно, что такое в самом деле Чичиков и как поступить в отношении к нему, и для этого положено было собраться у полицмейстера] уже известного читателям отца и благодетеля города.

ГЛАВА Х.

Собравшись у полицмейстера, уже известного читателям отца и благодетеля города, сановники имели случай заметить друг другу, что они даже похудели от этих забот и тревог. В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и эти, бог знает какие, слухи, всё это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих[а. на них] сделались куды просторней. Всё подалось: и председатель похудел, и инспектор врачебной управы похудел, и прокурор похудел, и какой-то Семен Иванович, никогда не называвшийся по фамилии, но принимавший во всем живое участие и носивший на указательном пальце перстень, которой всякой раз давал рассматривать дамам, даже и тот похудел. Конечно, нашлись, как и везде бывает, люди не робкого десятка, которые не потеряли всегдашнего присутствия духа. Но их было всего один, два человека, да и здесь едва ли автор не обчелся. Почтмейстер один не терял почти никогда своего ровного и постоянного хладнокровного характера и в подобных случаях имел обыкновение говорить: “Знаем мы вас, генерал-губернаторов. Вас, может быть, три-четыре переменится. А я вот уже тридцать лет, судырь мой, сижу на одном месте”. На это обыкновенно замечали чиновники: “Хорошо тебе, шпрехен зи дейч, Иван Андреевич, у тебя дело почтовое, хлопот немного: принял да отправил экспедицию. Только разве что надуешь, заперши присутствие получасом раньше, да после возьмешь с опоздавшего купца за прием письма не в указанное <время>, да перешлешь, может быть, иную посылку даром. Тут, конечно, всякой будет святой. А вот, как у нас, как повадится чорт всякой день подвертываться тебе под руку, [как начнет всякой день подвертываться тебе под руку чорт] да соблазнять всяким мирским соблазном, что вот и не хочешь, кажется, а он сам сует в руку. Тут поневоле подашься. Тебе, конечно, с полу горя: [Тебе хорошо говорить] у тебя один сынишка, да и тот, бог весть, проживет ли еще, а здесь Прасковью Федоровну сподобил бог такою благодатью, — что ни год, то несёт: либо[Далее начато: сына, либо] Ивана, либо Машутку. Тут, брат, другое скажешь”. Так говорили чиновники; а можно ли, в самом деле, устоять против соблазна и чорта, об этом судить не авторское дело. В собравшемся на этот раз совете очевидно было заметно отсутствие той безделицы, которую в простонародьи называют толком. Вообще мы, русские, сказать правду, совсем не созданы ни для каких представительных заседаний. Во всех наших совещаниях, начиная от крестьянской мирской сходки до всех возможных ученых и других комитетов, пребывает препорядочная путаница, если только нет одного, который бы заправлял всем. [Право уж] Право, и сказать трудно отчего это, бог знает, может быть, уж народ такой. Только и удаются те совещания, которые составляются для того, чтобы покутить или пообедать, как-то: клубы и всякие [куды как веселые] воксалы на немецкую ногу. А при всем том готовность есть всякую минуту, пожалуй, на всё. Мы составим вдруг общества благотворительные, поощрительные и нивесть какие. Цель будет прекрасная, а чего-то нет. Может быть, это происходит оттого, что мы вдруг удовлетворяемся в самом начале и уже почитаем, что всё сделано. Например, затеявши какое-нибудь благотворительное общество для бедных и пожертвовавши значительные суммы, мы тотчас, в ознаменование такого похвального поступка, делаем обед всем первым сановникам города, разумеется на половину пожертвованных сумм. [пожертвованных денег] На остальные нанимается тут же для комитета великолепная квартира с отоплением и сторожами, а затем и остается всей суммы для бедных пять рублей с полтиною. Да и тут в распределении этой суммы еще не все члены согласны между собою, и всякой сует в получающие кандидаты какую-нибудь свою куму. [От начала главы до слов “свою куму” — автограф. ] Впрочем, собравшееся[Впрочем в собравшемся] ныне совещание было совершенно другого рода: [во-первых] оно образовалось [уже] вследствие необходимости и дело касалось вовсе не каких-либо посторонних бедных и, напротив, лично особ каждого из членов. [а. Вместо “и дело касалось ~ членов” начато: и члены его должны были действовать согласно и с равным рвением, потому что дело в равной степени было общее и в равной степени касалось каждого, казалось бы более здесь должно сохраниться согласия, более сохраниться] Само собою разумеется, что участие сильнее. Но не говоря уже о разногласиях, свойственных вообще всем советам, во мнениях собравшихся обнаружилась какая-то особенная нерешительность. Один говорил, что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: “а может быть и не делатель”, другой утверждал, что Чичиков чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял “а, впрочем, чорт его знает, на лбу ведь не прочитаешь этого”. Против догадки, [что] не переодетый ли он разбойник, вооружились все. Нашли, что сверх наружности, которая сама по себе была уже благонамеренна, [которая была совершенно благонамеренна] в разговорах его ничего не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками. Вдруг почтмейстер, который оставался несколько минут погруженный в какое-то размышление, вследствие ли внезапного вдохновения, осенившего его, или чего иного, вскрикнул вдруг совершенно неожиданно: “Знаете ли, господа, кто это?” Голос, которым он произнес это, заключал в себе что<-то> такое[Начало главы “Собравшись ~ в себе что-то такое” — автограф, заменивший не сохранившиеся листы предыдущей редакции. Здесь автограф прерывается и продолжается основной текст рукописи, начало которого не согласовано с окончанием автографа. ] <твер?>дый и даже некоторым образом торжественный, произвел потрясение электрическое и заставил всех вскрикнуть в одно слово: а кто?

“Это, господа, сударь мои, никто другой, как капитан Копейкин”. А когда все спросили, кто же такой этот капитан Копейкин, то почтмейстер выразился так: “Так вы не знаете, кто таков капитан Копейкин?”.

Все отвечали отрицательно. — “Капитан Копейкин”, сказал почтмейстер, открывши свою табакерку только в половину, из боязни, чтобы кто-нибудь из соседей не запустил туды своих пальцев, в чистоту которых он плохо верил, и даже приговаривал: “Знаем, батюшка, вы с пальцами своими наведываетесь в разные места, а табак вещь, требующая чистоты”. — “Капитан Копейкин”, повторил он, уже понюхавши табаку, встряхнувши рукой и потом щелкнувши пальцем: [понюхавши табаку и встряхнувши пальцами с небольшим прищелком] “да вить это, если рассказывать вам, так это выдет т. е. презанимательная даже для писателя какого-нибудь эдакая, понимаете, поэма целая”.

Все присутствующие изъявили желание узнать эту историю или, как выразился почтмейстер, презанимательную для писателя целую поэму, и почтмейстер начал так. [Вместо “презанимательную ~ начал так”: для писателя целую поэму. ].

ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ.

“После кампании 12-го года, сударь ты мой”, — так начал почтмейстер, несмотря на то, что в комнате сидел не один сударь, а целых шестеро, “после кампании двенадцатого года вместе с раненными прислан был и капитан Копейкин. Там под Красным, или под Лейпцигом что ли, только, сударь, вы можете себе представить, ему оторвало и руку и ногу. Ну, тогда еще не сделано было насчет раненных никаких знаете эдаких распоряжений. Этот какой-нибудь инвалидный капитал был уже заведен, можете вообразить себе, гораздо после. Капитан Копейкин видит: нужно работать бы — только рука-то у него, понимаете, левая. Наведался было домой к отцу: отец говорит: “мне нечем тебя кормить; я, можете представить себе, сам едва достаю хлеб”. Вот мой капитан Копейкин решился отправиться, сударь мой, в Петербург, чтобы просить государя, что не будет ли какой монаршей милости, что вот мол так и так, в некотором роде так сказать, жизнью жертвовал…[что вот мол проливал кровь, не щадил жизни…] Ну, там как-то знаете с обозами или фурами казенными, — словом, сударь мой, дотащился он кое-как[дотащился кое-как] до Петербурга. Ну, можете представить себе, эдакой, какой-нибудь, т. е., капитан Копейкин и очутился вдруг в столице, [в эдакой столице] подобной которой, [которой подобной] так сказать, нет в мире. Вдруг перед ним свет, эдакое, так сказать, некоторое поле жизни, и при том в таком большущем колиберу. [Вместо “Вдруг ~ колиберу”: Свет, или поле жизни так сказать, некоторое вдруг перед ним такого большого колиберу. ] Как сказочная Шахеразада, понимаете, эдакая. Вдруг какой-нибудь эдакой, можете себе представить, Невский проспект, или там, знаете, какая-нибудь Гороховая, чорт возьми, или там эдакая какая-нибудь Литейная. Там шпиц эдакой какой-нибудь, понимаете, в воздухе; мосты там висят эдаким чортом, можете представить себе, без всякого т. е. прикосновения — словом, [“словом” вписано. ] Семирамида, сударь мой, да и полно. Понатолкался было насчет квартиры, только всё это кусается страшно: гардины, шторы, понимаете, ковры, Персия такая — ну просто, [Понатолкался было там, где попроще, чтобы, понимаете, нет ли эдакой какой квартирки — только всё это кусается, так сказать, страшно: зеркала, можете себе представить, вдвое выше росту человечья, ковры — Персия такая словом, сударь мой, ] идешь т. е. по улице, а уж нос твой так вот и слышит, что пахнет тысячами. А у моего капитана Копейкина весь ассигнационный банк, понимаете, состоит из каких-нибудь четырех синюх. [А у моего капитана Копейкина всего капиталу какие-нибудь четыре синюхи, понимаете. ] Ну как-то там приютился в Ревельском трактире за рубль в сутки; обед — щи эдакие, кусок[обед там: какие-нибудь эдакие щи, да кусок] битой говядины. Ну, заживаться, видит, нечего, [Ну, заживаться нечего] на другой же день решился итти к министру. [итти к министру и просить лично] А государя, нужно вам знать, в то время [можете представить себе] еще не было в столице. Войска, [понимаете] можете себе представить, еще не возвращались из-за границы. Копейкин мой еще с утра поскреб кое-как левой рукой бороду — платить цирюльнику, [понимаете] всё это составит в некотором роде счет, — натянул мундиришку свою, на деревяжке[Войска-то, знаете, и там всё прочее — это было еще в Париже. Копейкин мой чуть утро, присел, поскреб там эдак как-нибудь, понимаете, себе бороду, как мог, левою рукою, царапнул щеткою мундир и на костылях как был или на деревяжке] отправился, можете вообразить себе, к министру. Расспросил у будошника квартиру. “Вот”, говорит, указал ему дом[Расспросил квартиру. Дом там какой-нибудь эдакой] на Дворцовой набережной — избенка, понимаете, мужичья. Стеклыща в окнах, можете себе представить, [двух] полторасаженные зеркала, бронзы, галантереи металлические. [Стеклыща там в окнах, можете себе представить, оттопырились, всё это цельное, галантереи да бронзы. ] Какая-нибудь ручка у дверей, что нужно забежать прежде в мелочную лавочку, да купить на грош мыла, да прежде часа два тереть руки, да потом уже разве решишься ухватиться за нее [рукою]. Гебены, лаки везде, сударь мой. Ну, в некотором роде, так сказать, просто ума помраченье. [разве решишься взяться за эту ручку. Гебены, лаки, можете вообразить себе, чорт возьми всё это такое; солнцы такие, сударь ты мой, что, просто, вот как сова т. е. похлопывает глазами. ] Один щвейцар уже смотрит генералиссимусом: вызолоченная булава, в лице графская физиогномия, как откормленный[Вместо “Один ~ откормленный”: Швейцар это, чорт побери, генералиссимус какой-нибудь, булава-то у него вызолоченная, в добрый арбуз величиною. Физиономия эдакая графская как откормленный а. Швейцар это, чорт побери, генералиссимус какой-нибудь, булава-то у него вызолоченная, в добрый арбуз величиною, в физиономии у него идет целый граф, просто <?> откормленный] жирный мопс какой-нибудь, батистовые воротнички канальство… Копейкин мой встащился кое-как, можете вообразить себе, с своею деревяжкою в приемную, прижался[прижался, знаете] кое-как в уголку; чтобы не толкнуть локтем, можете себе представить, какую-нибудь Америку или Индию, раззолоченную, понимаете, фарфоровую вазу [какую-нибудь]. Ну, можете представить сами, что он настоялся там вдоволь, [Над строкой надписано карандашом: разумеется, что он там настоялся некоторым образом вдоволь] потому что пришел в такое время, когда министр, в некотором роде, едва поднялся, так сказать, с постели, и камердинер может быть поднес ему какую-нибудь серебряную лоханку для разных, понимаете, умываний эдаких. [чтобы не толкнуть как-нибудь локтем какую-нибудь там Америку или Индию, эдакую, понимаете, раззолоченную фарфоровую вазу. Ну, он настоялся там себе вдоволь, потому что, может быть, пришел в такое время, что министр, можете представить себе, едва поднялся с постели, и камердинер еще, может быть, поднес только ему какую-нибудь серебряную лоханку. ] Ждет мой Копейкин часа четыре, [Над строкой надписано карандашом: два] как вот входит, наконец, адъютант или там другой, понимаете, чиновник: “Министр”, говорит, “сейчас выйдет в приемную”. А в приемной уж, понимаете, народу [битком набито] бездна, как бобов на тарелке, пятиклассные, а кое-где торчат даже и толстые золотые макароны, видны и эполеты. Генералитет. Наконец, министр выходит. Ну, подошел к одному, к другому: [как вот адъютант министра говорит: “Сейчас министр выйдет в приемную”, а в приемной уж народу: и пятиклассные, а у иных, понимаете, и эполеты с золотыми толстыми макаронами. Вот министр, наконец, выходит. К тому, к другому: ] “зачем вы, что вам угодно”, наконец, к Копейкину. Копейкин, собравшись с силами: “так и так, ваше высокопревосходительство, проливал, в некотором роде, кровь, лишился, так сказать, руки и ноги, [проливал кровь, лишился руки и ноги] работать не могу, осмелился просить монаршей милости”. Министр видит, человек на деревяжке, и правый рукав пустой пристегнут к мундиру. “Хорошо, говорит, понаведайтесь на днях”. Вот, сударь мой, не прошло четыре или пять дней, мой Копейкин является опять. “А”, говорит министр: “я вам ничего не могу другого сказать, как только то, что вам нужно ожидать приезда государя. Тогда без сомнения будут сделаны какие-нибудь распоряжения насчет раненых, а без монаршей я, так сказать, воли ничего не могу сделать”. Поклон, понимаете, и прощайте. Копейкин мой, [понимаете] можете вообразить себе, вышел в этаком в некотором роде в положении сомнительном. Не зная, так сказать, ожидать или не ожидать чего. Думает, хотя бы уж наверно что-нибудь. [Жить видит] Жить, можете представить, становится труднее, труднее. Ну, думает себе, что будет, то будет, пойду опять к министру: “Как хотите, ваше высокопревосходительство, последний кусок доедаю, не поможете, должен умереть в некотором роде с голода”.[“А, говорит министр ~ с голода” вписано на полях. ] Говорят: “нельзя, приходите завтра; министр не принимает”. На другой день тоже, а швейцар на него просто и смотреть не хочет. У моего Копейкина всего на всего остается какой-нибудь полтинник; то бывало едал щи, да говядины кусок, а теперь в лавочке возьмет какую-нибудь эдакую селедку или огурец соленый, да хлеба на два гроша — словом, можете представить себе, голодает бедняк, [словом голодает бедняк мой страшно] а между тем аппетит просто волчий. Проходит мимо эдакого какого-нибудь ресторана, повар там, собака, можете себе представить, иностранец; белье на нем чистейшее голландское, [повар там, белье на нем, понимаете, эдакое чистое, ] работает котлетки с трюфлями. Ну, [словом] разсупе деликасет такой, что вот просто себя, то есть, съел <бы> от аппетита. [котлетки с трюфлями всё эдакое это разсупе деликасет, как говорится…] Пройдет ли мимо Милютинских лавок, там из окна выглядывает какая-нибудь эдакая семга, вишенки по пяти рублей штучка, арбуз громадище, просто карета какая-нибудь эдакая лежит и, так сказать, ищет, нет ли где дурака, который бы заплатил сто рублей. Словом, на всяком шагу соблазны такие. У моего кап<итана> Копейкина текут слюнки, а он слышит между тем всё завтра. Так вот представьте положение-то, понимаете, его какое: тут с одной стороны, можете вообразить, у него семга[арбуз там эдакой; у него только, можете себе представить, текут слюнки, а он слышит между тем всё завтра. Тут, понимаете, семга; а. арбуз там эдакой страшилище, карета просто глядит из окна и в некотором роде как будто ищет, нет ли где дурака, который бы заплатил сто рублей. Словом, на всяком шагу это такие соблазны. У моего кап<итана> Копейкина текут слюнки, а он слышит между тем всё завтра. Так положение-то понимаете его какое. Тут понимаете семга] и арбуз, а ему подносят всё одно и то же блюдо — завтра. Наконец, сделалось бедняге, так сказать, в некотором роде не в терпеж. Решился: что-то будет, то будет, одним словом, итти еще раз к министру. Дождался у подъезда, не пройдет ли еще[Вместо “Наконец ~ не пройдет ли еще”: Копейкин мой решился итти на пролом. Дождался у подъезда, не будет ли еще] какой проситель и там с каким-то, понимаете, генералом проскользнул со своей деревяжкой в приемную. Министр-то уж его узнал вдруг. “Ну, говорит, для вас теперь ничего нельзя сделать. Нужно ожидать приезда государя; тогда, говорит, без сомнения, составится какой-нибудь комитет насчет раненных”. “Но, помилуйте, ваше высокопревосходительство, у меня нет куска хлеба; я проливал, можете себе представить, кровь, лишился руки и ноги…” Только министр, сударь мой, или был занят, или уж он точно надоел ему: “Ступайте, говорит; вас много, говорит, есть таких; ищите средства помочь себе сами”. — “Помилуйте, говорит мой Копейкин, как же я могу помочь себе, не имея ни руки, ни ноги” он то хотел прибавить: “а носом и подавно ничего не сделаешь; только разве, что высморкаешься, да и для того нужно купить платок”. Только министр, сударь мой, начал, можете себе представить, сердиться. “Ступайте же, говорит, или вас выведут!” А мой Копейкин, голод-то, знаете, пришпорил его: “Как хотите, ваше высокопревосходительство, не сойду, говорит, с места до тех пор, покамест не дадите надлежащей резолюции”. И министр, сударь мой, вышел из себя <1 нрзб.>, можете себе представить, еще может быть <1 нрзб.> в летописях, так сказать, не было, чтобы какой-нибудь осмелился так говорить с министром;[вышел из себя. Противоречий он, знаете, почти не слыхал никогда] чиновный там у него народ, можете себе представить, всё это на подобострастии. “Грубиян!” закричал он: “где фельдъегерь? позвать фельдъегеря. Препроводить его, говорит, с фельдъегерем на место жительства”.[На полях запись карандашом: “Ну, говорит, ведь я вам сказал, что ожидать; зачем вы явились опять?” — “Помилуйте, ваше высокопревосходительство, не имея, так сказать, руки, некоторым <образом>, куска хлеба нет”. Ну министр <нрзб.> ему говорит <нрзб.> он говорит ступайте, ступайте. Я не могу для вас ничего сделать. Не имею на этот счет никакого указания. Ожидаите <нрзб.>, а покамест ищите сами себе пом.

Но, ваше высокопревосходительство, можете представить себе в некотором роде сами, как мне помочь себе Дальше несколько строк не поддаются прочтению. ] А фельдъегерь уж там, понимаете, и стоит: трех-аршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него, понимаете, уж так натурой устроена для ямщиков, дантист эдакой. Вот его, раба божьего, схватили, сударь мой, да в тележку с фельдъегерем. Ну, Копейкин думает, по крайней мере, не нужно платить прогон, спасибо и за то. Вот он, сударь мой, едет на фельдъегере. Да едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать, рассуждает сам себе: [“спасибо ~ сам себе” вписано карандашом на полях. ] “Хорошо, говорит, когда ты сам, говорит, советывал[Над строкой карандашом: Министр сам наконец Далее не поддается прочтению. ] поискать самому средств, хорошо, говорит, я, говорит, найду средства”. Ну уж как только его доставили на место и куды именно привезли, ничего этого неизвестно. Так, понимаете, и слухи об капитане Капейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как называют поэты. Но только позвольте, господа, вот тут-то, можно сказать, и начинается, так сказать, нить романа. Итак, куда делся Копейкин неизвестно, но не прошло, [Вместо “Так, понимаете ~ не прошло”: Только, сударь мой, не прошло] можете представить себе, двух месяцев, как появилась в Рязанских лесах шайка разбойников и атаман-то этой шайки был, сударь мой, никто другой, как наш капитан Копейкин. Набрал там из разных беглых солдат, некоторым образом, [можно сказать] банду целую. [из разных беглых солдат шайку престрашную. ] Это было, можете себе представить, тотчас после войны: всё это привыкло, знаете, к распускной жизни, всякому жизнь — копейка, забубенная везде жизнь, хоть трава не расти; словом, сударь мой, у него просто армия [какая-нибудь].[Вместо “копейка ~ [какая-нибудь]”: копейка — словом ~ просто полк целый] По дорогам никакого проезда нет, и всё это, понимаете, собственно, так сказать, устремлено на одно только казенное. [понимаете устремлено больше на казенное. ] Если проезжающий по какой-нибудь, т. е. своей надобности — ну, спросит только, зачем — да и ступай своей дорогой. А как только какой-нибудь фураж казенный, провиянт или деньги, словом, [можете себе представить] всё, что носит, так сказать, имя казенное, спуску никакого. Ну, можете себе представить, казне изъян ужасный. Услышит ли, что в деревне какой-нибудь казенной близко уже платить[провиянт или деньги, казна — спуску никакого. Словом, казне изъян ужасный. Это еше не всё: как только услышит, что в деревне какой-нибудь казенной мужикам близко уже платить] казенный оброк, он уж там. Требует тот же час к себе, в некотором роде, старосту: [Вместо “Требует ~ старосту”: Где староста?] “Подавай, брат, казенные оброки и подати”. Ну, мужик видит, эдакой безногий чорт, на воротнике-то у него, понимаете: жар-птица, [на воротнике-то у него жар-птица] красное сукно — пахнет, [это пахнет] чорт возьми, оплеухой. “На, батюшка, вот тебе, отвяжись только”. Думает: уж верно какой-нибудь капитан-исправник, а может быть [еще] и того еще хуже. [Думает: уж какой-нибудь капитан-исправник. ] Только, сударь мой, деньги он, понимаете, примет как следует и тут же крестьянину пишет расписку, чтоб некоторым образом их оправдать, чтобы крестьянину чего-нибудь не досталось, понимаете, что вот принял[пишет расписку, чтоб их оправдать, что вот принял] — мол все казенные подати сполна такой-то капитан Копейкин, и еще приложит и печать свою. Словом, сударь мой, где только есть какой-нибудь казенный профит, он грабит, т. е. на пропалую. Посыланы были несколько раз команды изловить его, но Копейкин мой и в ус не дует. [изловить его, только куды, батюшка, Копейкин мой ничего не боится. ] Голодеры, понимаете, собрались всё такие. [Голодеры, понимаете, всё такие с ним. ] Но, наконец, может быть, испугавшись сам, видя, что дело, так сказать, заварил не на шутку <?>, и что преследования ежеминутно усиливались, а, между <тем>, что деньжонок у него[испугавшись действительно усиленных преследований, а может быть, понимаете, и то, что денег у него] капиталец набрался порядочный, он, он сударь мои, за границу, и за границу прямо, [он вдруг ушел, сударь мой, за границу и прямо] можете представить себе, в Соединенные Штаты, и пишет оттуда, сударь мой, письмо к государю красноречивейшее, какое только можете вообразить; в древности Платоны[в древности и Платоны] и Демосфены какие-нибудь — всё это, можно сказать, тряпка, [всё это тряпка] дьячек в сравнении с ним. “Не подумай, государь, говорит, чтоб я того, и того, и того…” Круглоту периодов, понимаете, запустил такую… “Необходимость, говорит, была причиною моего поступка; проливал кровь, не щадил, некоторым образом, жизни, [Необходимость, говорит, причина; проливал кровь, жизни т. е. не щадил, ] и хлеба, как бы сказать для пропитания, нет теперь у меня. Не наказуй, говорит, моих сотоварищей, потому что они невинны, ибо вовлечены, так сказать, собственно[ибо вовлечены собственно] мною. А скажи лучше монаршую свою милость, чтобы впредь, т. е. если там[т. е. как там] попадутся раненые, так чтобы, примером, за ними эдакое, можете себе представить, смотрение”.[так чтобы за ними эдакое какое-нибудь смотрение. ] Словом, красноречиво необыкновенно. Ну, государь, понимаете, был, так сказать, тронут. [Ну, государь, т. е. вы можете себе представить, был, так сказать, тронут] Действительно, его монаршему сердцу было прискорбно, что человек, так сказать, точно был доведен <до> последней крайности. Он дал[было прискорбно. Он дал] немедленно же повеление, чтобы больше не преследовать виновных, а строжайшее предписание составить комитет исключительно с тем, чтобы заняться улучшением участи всех, т. е. раненых, и вот это именно была причина, сударь мой, что таким образом положено основание инвалидному капиталу, обеспечившему, можно сказать, теперь раненых совершенно. [“совершенно” вписано. ] Так вот кто, сударь мой, этот капитан Копейкин. Теперь я полагаю, что он в Соединенных Штатах денежки прожил, да вот и воротился к нам, чтобы, понимаете, еще каким-нибудь образом попробовать, что не удастся ли какое-нибудь в некотором роде новое[какое-нибудь, так сказать, новое] предприятие”.

“Только позволь, Иван Андреевич”,[Иван Григорьевич] сказал на это полицмейстер: “ведь капитан Копейкин, ты сам сказал, без руки и без ноги, а у…”.

Почтмейстер вскрикнул и хлопнул[Почтмейстер хлопнул себя] со всего размаху рукой по лбу, назвавши себя публично при всех телятиной. Он не мог понять, как подобное обстоятельство не пришло к нему в начале [речи] повести, и сознался, что совершенно справедлива пословица, говорящая, что русский человек задним умом крепок. Однако ж, минуту спустя он тут же начал хитрить и пробовал вывернуться, говоря, что, впрочем, [Вместо “назвавши ~ впрочем”: и назвал себя при всех телятиной, но однако ж после небольшого размышления прибавил, что] в Англии очень усовершенствован механизм и механика, что[и что] видно по газетам, как изобрел один деревянные ноги такого роду, что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие места.

Все, однако же, очень усумнились, чтобы Чичиков был никто другой, как капитан Копейкин, и нашли, что почтмейстер хватил уже[Вместо “Все ~ уже”: Но во всем этом предположении, будто бы Чичиков был никто другой, как капитан Копейкин, чиновники очень усумнились, и нашли, что это уже было] слишком далеко. Впрочем, они с своей стороны тоже не ударили[Впрочем, нечего сказать, они с своей стороны не ударили] лицом в грязь и, наведенные остроумною догадкой почтмейстера, заехали едва ли не далее. [Вместо “заехали ~ далее”: хватили даже еще подалее. ] Из числа многих в своем роде[в своем роде, конечно, ] сметливых предположений было, наконец, одно, странно даже и сказать, что не есть ли[было, наконец, одно такое, что, признаюсь, я думаю, не лучше ли будет не говорить о нем. Читатель без сомнения скажет, что автор солгал, но это было действительно так. Было предположение, что не есть ли] Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так велика и обширна, что даже несколько раз и карикатуры выходили, где русский изображен разговаривающим с англичанином, а англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и что под этой собакой разумеется Наполеон. Смотри, мол, говорит, вот только что-нибудь не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку; и что вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены; так вот и пробрался теперь в Россию, представляя вид, [“представляя вид” вписано. ] будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.

Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а впрочем, однако ж, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, [однако ж, так как будто бы и позадумались и как начали рассматривать это дело каждый про себя, то нашли] что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. Полицмейстер, который служил в кампании двенадцатого года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что окладом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако ж и не так, чтобы тонок. Автор должен обратиться к читателю: он, право, не знает, как ему быть, [он почти] и уверен, читатель назовет это невероятностью. Сказать откровенно, [Далее начато: ему это казалось тоже] он с своей стороны считает это невероятным, но, как нарочно, всё это была совершенная правда, и тем более еще изумительно, [Вместо “Автор ~ изумительно”: Автор вновь обращается к читателю и не знает сам, как изъяснить ему затруднительность собственного положения, чувствуя внутренне, что подает все причины почитать это за ложь, но, действительно, всё это была совершенная правда, и еще тем более ему самому кажется это удивительным] что самый город был не так далеко от обеих столиц. Впрочем, нужно помнить, что это происходило не так давно после достославного изгнания французов. В это время все наши помещики, чиновники, сидельцы, купцы и всякой грамотный и даже неграмотный народ сделались, по крайней мере, на целые восемь лет политиками заклятыми. Московские ведомости и Сын Отечества зачитывались немилосердно, доходя к последнему чтецу в кусочках, негодных ни на какое употребление. [и доходили к последнему чтецу в таких кусочках, что даже нельзя было ни на что употребить их. ] И вместо вопросов: “Почем, батюшка, продали мерку овса? как воспользовались[воспользовались ли вы] вчерашнею порошей?” говорили: “А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова св. Елены?” Купцы особенно этого сильно опасались, ибо верили совершенно в предсказание одного пророка, уже три года сидевшего в остроге. Пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлою рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и что теперь держится на каменной цепи, но после разорвет цепь[“и что теперь ~ цепь” вписано. ] и должен, наконец, овладеть всем миром. Пророк за предсказанье попал, как следует, в острог, но, тем не менее, дело сделал и смутил совершенно купцов. Долго еще, во время самых даже прибыточных сделок, купцы, отправляясь в трактир запивать их чаем, поговаривали об антихристе. Многие из чиновников и благородного дворянства невольно подумывали тоже об этом и, зараженные мистицизмом, который, как известно, был тогда в большой моде, видели в каждой букве, из которых было составлено слово Наполеон, какое-то особенное значение. Многие открыли даже в нем апокалипсические цифры. Итак, еще в этом не было слишком много удивительного, что чиновники задумались на время над этим пунктом. [“Пророк за предсказанье ~ пунктом” вписано на полях. ] Впрочем, господа[Но господа] чиновники заметили скоро сами, что воображение их чересчур уже рысисто, что это уже слишком далеко, а нужно сурьезно подумать о том, что поближе. Думали, думали, толковали, толковали и, наконец, решили, что не худо бы еще расспросить хорошенько Ноздрева, так как он первый вынес историю о мертвых душах, и притом, как видно из его слов, был в тесных отношениях с Чичиковым; может быть, даже знает кое-что из обстоятельств его жизни, то попробовать еще, что скажет Ноздрев.

Странные люди эти господа чиновники, а вслед за ними вообще и все другие звания. Ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между тем, именно прибегнули к нему. Поди ты, сладь с человеком! Не верит в бога, а верит, что[а верит в то, что] если чешется переносье, то, верно, скоро умрет. Пропустит мимо создание поэта, ясное, стройное, всё проникнутое чудным согласием и высокою мудростию простоты, [Вместо “пропустит ~ простоты”: Стройное ж ясное совершившееся в младенческой простоте создание поэта он пропускает мимо, ] а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, [напутает, нагородит, наплетет, ] выломает, изломает природу — это ему понравится, и он пойдет кричать: “Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!” Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится, наконец, к шарлатану или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декокт из нивесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни. Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно затруднительным их положением. Утопающий говорят, и за маленькую щепку хватается, и у него нет в это время рассудка подумать, что ведь на щепке может разве только прокатиться верхом муха, а в нем весу, слава богу, без малого четыре пуда. [Далее над строкой запись: [так что куды-то ему поместить на щепке] вряд ли двух вершковая шестисаженная <?> доска <?>, однако ж хватается и за щепку. ] Так и упомянутые нами господа ухватились, наконец, и за Ноздрева. [Вместо “Так ~ Ноздрева”: Ухватились и за Ноздрева. ] Полицмейстер в ту ж минуту написал к нему записочку пожаловать на вечер, и квартальный в ботфортах, [и квартальный в бакенбардах] с привлекательным румянцем на щеках, побежал в ту ж минуту, придерживая шпагу, в прискочку, на квартиру Ноздрева. Ноздрев был занят важным[занят в это время очень важным] делом: целые четыре дни уже не выходил он из комнаты, не впускал никого и получал[не выходил из <комнаты> и получал] обед из маленького окошка, словом, даже исхудал. Дело требовало [точно] большой внимательности: оно состояло в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую бы можно было понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще, по крайней мере, на две недели. Во всё продолжение этого времени Порфирий[Вместо “Дело ~ Порфирий”: Это важное дело состояло в подбирании карт из нескольких колод и должно было занять, по крайней мере, две недели, в продолжении которых Порфирий] должен был чистить пуп меделянскому щенку особенной[небольшой] щеточкой и мыть его беспрестанно три раза на день мылом. [и мыть его в каком-то рассоле. ] Прежде всего Ноздрев отправил квартального к чорту, но когда начитал в записке городничего, что может быть даже для него пожива, потому что на вечер ожидают еще одного какого-то новичка, то смягчился. Запер комнату[Вместо “то смягчился. Запер комнату”: Последнее так показалось ему заманчиво, что он комнату] ту же минуту на ключ и, одевшись как попало, отправился к ним. Показания и свидетельства Ноздрева оказались опять яркая противоположность пояснениям господ чиновников. Это был решительно человек, для которого не существовало сомнения вовсе, и сколько у них было шаткости, [и робости] нерешительности, столько у этого уверенности и решительности. Он отвечал на все пункты, даже и не заикнувшись. Объявил, [Показания и свидетельства Ноздрева не могли успокоить их уже потому, что сколько вообще с их стороны было нерешительности и сомнения, столько, напротив, у него уверенности и смелости. Он отвечал решительно на все совершенно пункты, ни один раз не заикнувшись. Он объявил] что и мертвых душ он ему продал на несколько тысяч даже рублей. На вопрос, не шпион ли он какой-нибудь[Над строкой вписано после слов: и мертвых душ: “он точно накупил Чичиков, несомненно, даже он ему точно продал, что он готов совершенно всё продать] и старается втайне кое-что разведывать, Ноздрев отвечал, что шпион, что и в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом и что за это его товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что ему нужно было после того поставить около 400 пиявок к одним вискам, то есть, он хотел было сказать: около сорока, но уж четыреста как-то само собою. [“он хотел ~ само собою” вписано. ] На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот[и рассказал даже при этом случае анекдот] про необыкновенную ловкость Чичикова: как, узнавши, что в доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали и приставили караул на каждую дверь по два солдата и как он в одну ночь переменил их так, что на другой день, когда сняли печать, нашли, что все два миллиона были настоящие. [Вместо “как, узнавши ~ настоящие”: как опечатали дом его, узнавши, что в нем находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, и как он в одну ночь заменил их настоящими. ] На вопрос: точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку, и правда ли, что он взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, помогал, и что не будь он, так ничего бы и не было. [Ноздрев и здесь отвечал утвердительно и даже, что не только помогал, но сам почти взял на себя распоряжение…] Тут было и спохватился он, видя, что солгал[спохватился он, что солгал] вовсе напрасно и мог таким образом сам накликать на себя беду, но языка уже никак не мог придержать. Впрочем, и трудно было, потому что представились сами собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться: даже названа была деревня, где была приходская церковь, в которой положили венчаться, деревня Трухмачевка, поп отец Сидор, за венчание 75 рублей, и то бы не согласился, что он припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал поп лабазника с кумой и что он дал даже свою коляску и заготовил везде переменных лошадей. Подробности дошли даже до имен ямщиков. [не мог придержать, который тут-то именно и почувствовал охоту погулять на свободном поле. Впрочем оно точно было трудно, ибо представились сами собою такие интересные подробности, что жаль было точно отказаться: в какой даже именно церкви положено быть венчанью, и какой поп, именно отец Сидор, за 75 рублей, и если бы он не предложил свою коляску и лошадей, то Чичиков никогда бы не успел сам и множество других при этом случае необходимых обстоятельств. ] Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были не рады, что попробовали, потому что Ноздрев понес такую околесину, в которой не только не было[Ноздрев начал, наконец, такое вранье, что не только не имело] никакого подобия на правду, но даже ни на что не было подобия, [но просто ни на что не имело подобия] так что чиновники, вздохнувши, отошли прочь. Один только полицмейстер, наклонивши голову, продолжал слушать, думая, не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь дальше, да, наконец, и рукой махнул, сказавши: “Чорт знает, что такое”.

Все эти толки, мнения и слухи, неизвестно по какой причине, больше всего подействовали на бедного прокурора, до такой степени, что он, пришедши домой, стал думать, думать и вдруг умер, как говорится, ни с того, ни с другого. Параличем ли его, или другим чем прихватило, только он так, как сидел, так и хлопнулся навзничь со стула. Вскрикнули, как водится: “Ах, боже мой”, всплеснули руками, послали за доктором, чтобы пустить ему кровь, но увидели, что прокурор уже был одно бездушное тело. Тогда только с соболезнованием узнали, что у покойника была, точно, душа, хотя он, по скромности своей, никогда ее не показывал. Еще одна жизнь убежала из мира, и всё[Вместо “Еще ~ и всё”: Всё] совершилось в одну минуту. И тот, кто еще не так давно ходил, двигался, садился играть в вист, подписывал разные бумаги[разные решения] и был виден так часто между чиновников со своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе. Левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна всё еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением. О чем[Уже о чем] покойник спрашивал: зачем он умер или зачем жил, об этом один бог ведает. [зачем жил, — это бог знает. ].

И всё это могло случиться вдруг так быстро? И могли так спутаться, сбиться с толку и растеряться чиновники, могли так отдалиться от прямого дела, заехать в такую околесину, набредить, напутать сами себе такой вздор, когда ребенок даже видит, что это вздор — и всё это правда? И не выдумка это чересчур пересоленная? И много найдется умников, которые скажут: “нет, это невозможно”, и раздастся и отдастся в дальних[Начато: дальних закоулках: нет, это невозможно] рядах, невинно повторяющих чужие речи: “нет, это невозможно”. И произведут бедных чиновников моих в пошлейших дураков, ибо люди от души щедры на слово дурак и готовы несколько раз на день прислужиться им своему ближнему. И будут довольны люди, что уничтожили несообразность и обличили автора, и похвалят за это себя — и поделом: хвала и честь [за это] их остроумию.

А разверните гремящую летопись человеческую, что в ней? Сколько предстоит в ней очам столетий, которые бы всё уничтожил и вычеркнул как ненужные. Сколько раз видят очи, как отшатнулось человечество и пошло по косвенной, неверной дороге, тогда как истина сияла светлее солнца, и, кажется, весь открыт был широкий, прямой и светлый путь, по которому бы должно было потечь оно. Но отшатнулось ослепленное человечество, не замечая само и, раз попавши на ложную дорогу, пошло столетьями блуждать, теряясь далее[Но отшатнулось, не замечая само всё человечество и, раз попавши на ложную дорогу, блуждало, терялось далее] и далее и очутилось вдруг в неведомой глуши, вопрошая испуганными очами: “Где выход, где дорога?” И родились незаконные, неслыханные следствия от незаконных причин, и произошли дела, которых бы не признали своими сами сотворившие их, от которых даже со страхом отвратились отдаленные отцы их, как отвращается мать от чудовища, подкинутого ей на место сына. И видит всё это текущее поколение, и видит ясно, и дивится, как можно было подобным образом заблуждаться, и смеется над неразумием своих предков, смеется, не видя, что огненными письменами начертаны сии страницы, что кричит в них всякая буква, что отвсюду устремлен их пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение. Но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также посмеются потом потомки. [“И всё это ~ потомки” вписано на отдельном листе. ].

Чичиков ничего обо всем этом не знал совершенно. Как нарочно, в это время он получил легкую простуду: флюс и небольшое воспаление в горле, в раздаче которых чрезвычайно щедр климат многих наших губернских городов. Чтобы не прекратилась, боже сохрани, как-нибудь жизнь без потомков, он решился лучше посидеть денька три в комнате. В продолжении сих дней он беспрестанно полоскал горло молоком с фигой, которую потом съедал, и носил привязанную к щеке подушечку из ромашки и конфоры. Он уже всё сделал, что ему следовало, переписал список вновь всем крестьянам, сделал потом другой в миньятюре, пересмотрел даже и в ларце своем разные находившиеся там предметы и записочки, кое-что перечел и в другой раз; изредка, ходя по комнате, посматривал в зеркало на свой совершенно круглый подбородок, и всё это, наконец, прискучило ему сильно, и потому обрадовался, как бог знает чему, когда почувствовал, наконец, возможность выйти из комнаты. Он не мог, однако же, понять, что бы это значило, что ни один из господ чиновников не приехал сделать ему никакого визита. Выход его, как всякого выздоровевшего человека, был очень радостен, точно праздник. Одевался он с удовольствием и еще с большим удовольствием расположился бриться, ибо очень любил это занятие. На этот раз, когда пощупал он свою бороду и посмотрел в зеркало, не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть: “Эк его! леса-то пошли писать какие!” И в самом деле, леса не леса, а по всей щеке и подбородку высыпался очень густой посев. Выбрившись, вымывшись, вытершись самым воскресным образом, надевши[вытершись, надевши] совершенно чистое белье, фрак, всё это опрятно, нигде ни пушинки, отправился он прежде всего сделать визит губернатору. Идя дорогою, он невольно даже посмеивался, думая кое о чем приятном. Читатель может быть даже и догадывается, о чем. Но каково же было его изумление, когда швейцар встретил его весьма лаконическим ответом: “Не принимает”. Чичиков объяснил ему, что он не проситель и чтобы он доложил просто, что вот, мол, Павел Иванович пришел. Но швейцар ответил, что он это хорошо знает, но что именно его-то и не велено принимать. Это озадачило нашего героя. Он отправился в ту же минуту к председателю палаты, к полицмейстеру, к виц-губернатору, к сему, к другому, но все приняли его так странно, такой принужденный, такой непонятный вели разговор, так смутились и потерялись и такую понесли бестолковщину, что герой наш тоже с своей стороны чуть не потерял голову. Он попробовал еще зайти кое к кому, чтобы узнать по крайней мере причину этого, но не добрался никакого толка. Без цели бродил он по городу и в сумерки возвратился домой. От скуки или просто с горя, он приказал подать себе чаю, хотя знал, что чай в трактирах запахом бывает несколько похож на табак. В задумчивости и в каком-то бессмысленном размышлении о странности положения своего, стал он разливать чай: хлебнул и чихнул вместе, потому что чай был чистейший табак. Вдруг в это время дверь его отворилась, и предстал Ноздрев, уж никак неожиданным образом.

“Здравствуй, брат, Чичиков”, вскрикнул он: “а я, признаюсь, не думал тебя застать. Проходя дорогою, думаю себе: дай-ка зайду навестить приятеля; смотрю: в окошках огонь… Ну, здравствуй, душа, как поживаешь?”.

Чичиков отвечал на это довольно сухо и показал ясно, что вовсе не обрадовался его приходу. Но Ноздрев подобных обстоятельств никогда не примечал. [Но, впрочем, Ноздрев никогда этого не замечал. ].

“Да что ты, право, так отдалился от всех”, говорил Ноздрев: “нигде не бываешь. Конечно, я знаю, ты занят иногда учеными предметами, любишь читать…” Уж почему Ноздрев заключил, что герой наш занимается учеными предметами и охотник почитать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать, а Чичиков и того еще менее. “Ах, брат Чичиков, т. е. если б ты только видел… вот уж, точно, можно сказать, была бы пища твоему сатирическому уму”. Почему у Чичикова сатирический ум, это для нас тоже совершенно непонятно. “Вообрази, брат, у купца Лихачева мы играли в горку. [Вообрази, брат, были мы у купца Лихачева, дули в горку. ] Карты, если бы ты увидел — просто блины; только, как говорит Кувшинников, шлепать ими крепостных людей по щекам. Ты себе не можешь представить, какая была умора. Перепендев, который был со мною: Вот, говорит, если б теперь Чичиков! уж вот бы ему точно…” Между тем Чичиков от роду не знал никакого Перепендева. “А ведь признайся, брат, ведь ты тогда, право, преподло поступил со мною, помнишь, в шашки. Ведь я было выиграл… Ну, да ведь я, чорт меня знает, не могу никак долго сердиться. Намедни с председателем… Ах да, ведь я тебе должен сказать, что в городе все против тебя. Они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки; пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что вместе с тобой учился в школе и отца твоего знал, словом, чорт знает, чего наговорил[“и отца ~ наговорил” вписано. ] и, сказать правду, пульку-таки им слил порядочную”.

“Я? делаю фальшивые бумажки!” вскрикнул Чичиков и вскочил со стула.

“Зачем ты, однако же, так напугал их?” продолжал Ноздрев: “Ведь они, чорт их знает, с ума сошли от страху. Уж думали было, что ты[Вместо “Уж думали ~ ты”: Ведь они чорт знает чего не передумали. Уж и Дальше осталось не согласованным. ] разбойником тебя и шпионом… А прокурор от страха умер, завтра будет погребение. Они ведь, если сказать правду, сильно боятся нового генерал-губернатора, чтобы за тебя им не досталось от него. А я насчет нового генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то ничего не сделает с дворянством, решительно ничего. Дворянство требует ласкового обхождения и удовольствий. Конечно, можно запрятаться к себе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим любви не заслужишь. А ведь ты, однако ж, Чичиков, рискованное дело затеял увезти губернаторскую дочку. Я ждал этого, ей-богу ждал. [“Я ждал этого, ей-богу ждал” вписано. ] Я, признаюсь, в первый раз, как увидал вас на бале — ну, думаю себе, Чичиков недаром… Послушай, брат, [Вместо “Послушай, брат”: Я, брат, именно] признаюсь, с тем к тебе пришел, я готов, чтоб тебе доказать дружбу… Уж так и быть венца тебе подержу, и коляска моя будет готова и переменные лошади, только с уговором: ты должен мне дать взаймы[доказать дружбу… и коляска моя будет готова; я уж подержу тебе венца, только ты дай мне теперь взаймы] две тысячи денег. Нужны, брат, вот хоть зарежь”.

В продолжении всей болтовни Ноздрева Чичиков не знал, на яву ли или во сне он всё это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы был он, приезд генерал-губернатора — всё это привело его в испуг не малый. Ну, уж коли пошло на это, думал он сам в себе, так нечего здесь долее мешкать, нужно отсюда убираться поскорее.

Сбывши кое-как с рук Ноздрева, он призвал к себе Селифана и велел ему быть готовым на заре, с тем, что[готовым на заре, что] завтра в шесть часов утра непременно выехать[непременно нужно выехать] из города и чтобы с вечера всё, что нужно, было приготовлено: бричка подмазана и пр. и пр. Селифан произнес: “Слушаю, Павел Иванович”, и остановился, однако же, на несколько времени у дверей, не двигаясь с места. Чичиков тут же велел Петрушке выдвинуть из-под кровати чемодан, покрывшийся уже порядочною пылью, и вместе с ним принялся укладывать без большого разбора: чулки, рубашки, белье даже не мытое, платяные щетки, сапожные колодки, календарь. Всё это укладывалось как попало, потому что он положил непременно быть готовым с вечера, чтобы завтра не могло быть никакой задержки. Селифан, постоявши минуты две у дверей, вышел, наконец, чрезвычайно медленно, медленно, как только можно себе вообразить, медленно спускался он с лестницы, [чрезвычайно медленно и до такой степени медленно, как только можно себе вообразить, спускался с лестницы] отпечатывая своими толстыми сапогами мокрые следы по сходившим вниз избитым ступеням и почесывая долго рукою у себя в затылке. Что означало это почесывание? и что вообще оно значит? Досада ли на то, что вот не удалась[что вот не выйдет] задуманная на завтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь в царевом кабаке. Или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и приходится оставлять вечернее стояние у ворот и политичное держание за белы ручки, когда нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ или, просто, жаль оставлять отогретое уже место на людской кухне под тулупом, близ печи, да щей с городским мягким пирогом, с тем, чтобы вновь тащиться под дождь и слякоть и всякую дорожную невзгоду. Бог весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского народа почесывание в затылке. [На отдельном листе, вклеенном в ПБЛЗ, набросок рукой Гоголя: Герой [тут] наш тут выдвинул чемодан, покрывшийся уже [немалою] порядочною пылью и начал укладываться спешно: чулки, рубашки, белье, даже не мытое, платяные щетки, сапожные колодки, календарь, всё укладывал, как попало, потому что он [положил] решился [чтобы с вечеру] быть готовым [и не было] с вечера, чтобы завтра не могло быть никакой задержки. Селифан, постоявши у порога минуту, [вышел мед<ленно>] отворил чрезвычайно [медле<нно>] лениво дверь и медленно, медленно, как только можно вообразить себе медленно, спускался с лестницы, [едва переступая как-то нерешительно по сходившим] чуть опустя <?> и напечатлев с большими [расстановками] толстыми своими сапогами мокрые следы по сходившим протертым ступеням и почесывая рукою долго в затылке. Что означало это почесывание, да и что означает это почесывание? Досада ли на то, что [может быть] вот не выйдет [условленный где-нибудь] задуманная на завтра сходка его с своим собратом в неприглядном тулупе [с кушаком] опоясанном кушаком где-нибудь в царевом кабаке. Или уж завелась какая зазнобушка сердца в новом месте и жаль сильно оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в то время, когда нахлобучиваются на город сумерки, и 18 семнадцатилетний [так в подлиннике] детина в красной рубахе бренчит на балалайке пред дворовой челядью и плетет [деловые] тихие речи разночинной отработавший народ. Или просто жаль. оставлять отогретые уже места под тулупом близ печи на людской кухне, щей с белым <?> городским сдобным пирогом, с тем, чтобы вновь под дождь и слякоть и всякую дорожную невзгоду. [Как сдается] Бог весть, не угадаешь; многое разное значит у русского народа почесыванье в затылке. ].

ГЛАВА XI.

Ничего, однако ж, не случилось так, как располагалось. Чичиков проснулся гораздо позже, нежели думал — это была первая неприятность. Вставши, он ту же минуту послал узнать, заложена ли бричка и всё ли готово; но донесли, что бричка была не заложена и не всё готово — это была вторая неприятность. Он приготовился принять не очень ласково нашего друга Селифана и, полный нетерпения, ожидал только, какую тот представит с своей стороны причину и оправдание. Скоро Селифан показался в дверях, и господин имел удовольствие услышать те же самые речи, какие обыкновенно слышатся всегда от прислуги, в таком случае, когда нужно скоро ехать.

“Да ведь, Павел Иванович, нужно будет лошадей ковать”.

“Ах, ты!..” Здесь было вставлено выражение, в важных случаях необходимое, без которого у нас на Руси делается дело как-то лениво. “Зачем же ты прежде об этом не вздумал сказать? Не было времени, что ли?”.

“Да время-то было… Да и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно будет совсем переменить, потому что оно теперь по милости вашей подгрязнило… А уж перед у брички совсем, Павел Иванович, расшатался, так что и двух станций не сделает”.

“Ах ты, подлец эдакой! Какой урод тебя, дурака эдакого, на свет пустил. Да где у тебя-то глаза были до этих пор. Ведь три недели сидели на месте — хоть бы заикнулся. А вот к последнему часу и пригнал, чушка ты проклятая; именно к последнему часу: тут бы вот садиться да ехать, а он вот тут-то именно и нагадил. Ведь ты ж знал это всё? Отвечай. (Здесь герой наш назвал его кажется, рылом.) Знал? А?”.

“Знал”, отвечал Селифан, потупивши голову.

“Ну, так зачем же ты мне тогда не сказал?”.

На этот вопрос Селифан ничего не отвечал, но, потупивши голову, казалось, как будто бы безмолвно говорил сам себе: “Вишь ты, как оно мудрено случилось: и знал ведь, да и не сказал”.[Вместо “Вишь ты ~ не сказал”: Вишь как оно случилось. ].

“А вот теперь ступай, приведи кузнеца, да чтобы в два часа всё было сделано! Слышишь?”.

Селифан уже оборотился было к дверям, с тем, чтобы итти выполнять данное приказание, но остановился, и Чичиков услышал еще кое-какие извещения в прибавку к прежним. [Вместо “но остановился ~ прежним”: как вдруг остановился неожиданно, и Чичиков имел удовольствие еще услышать кое-какие речи. ].

“Да еще, Павел Иванович, серого-то коня, право, хоть бы продать, потому что он, Павел Иванович, подлец; право, только, можно сказать, помеха другим”.

“Да, как раз вот теперь его, небось, стану продавать”.[Да вот как раз я пойду теперь продавать его. ].

“Ей-богу, Павел Иванович, т. е. он только что на вид, а на деле-то он самый лукавый конь. Такого коня т. е. нигде не найдешь”.

“Об этом будет время в другом месте подумать; ступай за кузнецами”.

Герой наш сделался совершенно не в духе. Швырнул на пол саблю, которая ездила с ним в дороге для [страху] внушения надлежащего страху кому следует. [которая неизвестно для какой причины ездила с ним в дороге и лежала около него в бричке. ] Около четверти часа[Четверть часа] слишком провозился он с кузнецами, покамест сладил, потому что кузнецы, как водится, были[потому что кузнецы были, как водится] отъявленные подлецы и, смекнув, что работа нужна к спеху, заломили ровно вшестеро. Чичиков, как ни горячился, называл их и мошенниками, и разбойниками, грабящими проезжих, намекнул даже на страшный по смерти суд, [называл их и подлецами, и разбойниками, которые грабят проезжающих, намекнул даже им и на будущую жизнь и на страшный суд] но кузнецов ничем не пронял: они[и они] совершенно выдержали характер и не только не отступились от цены, но даже провозились около брички, вместо двух часов, целых пять. [провозились, вместо двух часов, с небольшим пять. ] В продолжении этого времени[в продолжении которого времени] Чичиков испытал приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане всё уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки, [веревочки да бумажки] да разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сидению на месте, видит из окна плетущиеся фигуры, толкующие об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством изредка подымающие глаза, чтобы, взглянувши на него, опять продолжать свою дорогу, и это равнодушие всякий раз[опять пойти своею дорогою, что всякий раз] как будто растравляет сильнее нерасположение духа. Всё, что ни есть, что ни видит он: и лавчонка[Всё: и лавчонка] против его окон, и вывеска, и голова старухи, живущей в супротивном доме, и подходящей в это время к окну с коротенькими занавесками, — всё ему гадко, однако ж он не отходит от окна. Стоит то позабываясь, то обращая вновь какое-то противовольное внимание на движущееся и недвижущееся в улице и не думая и не не думая, а между тем с досады душит какую-нибудь муху, которая в это время жужжит и бьется о стекло. Но желанная минута наконец настала. [“Но желанная ~ настала” вписано. ] Наконец всё было готово: и перед был как следует налажен, и колесо было обтянуто новою шиною, и кони приведены с кузницы, и разбойники-кузнецы отправились, считая полученные целковые и пожелавши всякого благополучия, и бричка, наконец, была заложена, и два горячие калачи, только что купленные, были внесены в бричку, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучерских козел, и сам герой наш при взмахивании картузом, производимым беспрестанно половым в том же демикотонном сертуке и при желании его счастливой дороги, при трактирных и чужих кучерах и лакеях, собравшихся позевать на то, как выезжает чужой барин, и при других прочих, всегда сопровождающих выезд обстоятельствах, сел в экипаж, — и бричка, в которой ездят холостяки и помещики, имеющие около сотни душ крестьян, которая так долго[В подлиннике описка: дорого] застоялась в городе и может быть так даже надоела читателю, наконец, выехала из ворот гостиницы. “Слава тебе, господи”, подумал Чичиков и перекрестился. [“Слава ~ перекрестился” вписано. ] Селифан хлыснул кнутом, к нему подсел сначала повисевший несколько времени на ступеньке Петрушка, и господин средних лет и благоприятной наружности, герой наш Чичиков, усевшись на грузинском коврике, покрывавшем поклажу, находившуюся в бричке, заложивши за спину себе кожаную подушку, притиснув совершенно два горячие калача, пошел опять подплясывать и покачиваться, потому что мостовая имела уже известную читателям подкидывающую силу. [потому что мостовая, как уже читатель знает, имела подкидывающую силу. ] С каким-то неопределенным. чувством глядел он на домы, стены, заборы и улицы, которые тоже, с своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад, и которых, бог знает, сулит ли ему участь увидеть еще когда-нибудь в продолжении своей жизни. При повороте в одну из улиц, бричка должна была остановиться, потому что во всю длину улицы проходила бесконечная погребальная процессия. Чичиков высунулся, [Герой наш высунулся было из брички] чтобы рассмотреть, кого хоронят. Гроб был открыт и несен на траурном катафалке. С каким-то неизъяснимым, странным чувством и вместе с некоторого рода испугом узнал он прокурора, с теми же неподвижными чертами, какие всегда видны были на нем и при жизни; один нос только казался больше и острее; густые брови были также приподняты, хотя глаза уже давно смежились. Исполненный неприятных ощущений, он тот же час спрятался в угол, закрыл себя кожею и задернул занавески. В это время, когда экипаж был таким образом арестован, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпы, рассматривали, кто как, в чем и на чем ехал, и может быть внутренне считали, сколько числом шло пешком, а сколько ехало в карете. Он сам отчасти занялся рассматриванием в стеклышко, находившееся в кожаных занавесках. За гробом шли, снявши шляпы, все чиновники. Заметивши их, он начал побаиваться, чтобы не узнали его как-нибудь по экипажу. Но им было не до того: они даже не занялись разными житейскими разговорами, которые обыкновенно в это время занимают провожающих покойника. Все мысли их были в это время сосредоточены в самих себе. Они думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как он возьмется за дело, как примет всё. За чиновниками, шедшими пешком, следовали кареты, из которых выглядывали дамы в траурных чепцах. По движениям губ и рук их видно было, что они были заняты кое-каким живым разговором. Может быть они тоже говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов, которые он без сомнения даст, и говорили о вечных своих фестончиках и нашивочках. Наконец, за каретами следовали пустые дрожки, вытянувшиеся гуськом. Наконец, и ничего уже не осталось, и герой наш мог уже ехать. Открывши кожаные занавески, он вздохнул и от души произнес: “Вот прокурор жил, жил, а потом и умер! И вот, я думаю, напечатают в газетах, что скончался к всеобщему прискорбию подчиненных и всего человечества почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг… Много напишут всякой всячины; прибавят еще, что сопровождаем был плачем и рыданием вдов и сирот, а ведь если разобрать хорошенько дело, так у тебя, может быть, на поверку всего и было только, что густые брови”. Тут он закричал Селифану: “ехать поскорее” и подумал тем временем про себя: “Это однако ж хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если встретишь покойника”.

Бричка между тем поворачивала в более пустынные улицы; наконец потянулись уже одни длинные деревянные заборы, предвещавшие приближавшийся конец города. Вот уже и мостовая кончилась; вот и шлахбаум; вот уже город назади, и вот уже ничего нет — и опять в дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути вновь пошли писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами, горшками, ребятишками. Мужик пешком в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем с деревянными лавчонками, мучными бочками, калачами, лаптями и прочею мелюзгой, рябые шлахбаумы, поля неоглядные и по ту сторону и по другую, рыдваны помещичьи, солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и надписью: “такого-то артиллерийского полку”, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, лентами мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий вдали колокольный звон, вороны, как мухи, и горизонт без конца… Русь! Моя пустынно [необъятно] раздольная родная Русь. Святым крестом своим осени тебя святой, [забубенная] звенящая [Русь] моя Русь… Что слышится мне в тоскливой твоей песне, несущейся по тебе от моря до моря. Что слышится в ней и зовет и хватает меня за сердце [Почему всё поет в тебе] какие лобзающие звуки несутся мне в душу и вьются около моего сердца… чего ты хочешь от меня, какая непостижимая связь, что глядишь ты мне в очи, и всё, что ни есть в тебе, вперило на меня очи… Еще недоуменно смотрят чуткие очи и уже главу мою осенило грозное облако движущееся и благотворно освежит и онемела мысль пред пространством, потерявшим конец и как <1 нрзб.> много дождя. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли в тебе не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца! Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему. Как грозно и мощно объемлет меня величавое пространство! и какой страшной силой отразилось в глубине моей, вмиг осветились[Далее текст (2 строки) не поддается прочтению; читаются лишь отдельные слова. ] какую сверкающую чудную незнакомую земле даль. Русь![Вместо “Русь! Моя пустынно ~ Русь!”: Эх ты Русь моя! Моя забубенная, разгульная, распривольная, расчудесная, расцелуй тебя бог святой, земля. Как не родиться в тебе беспредельной мысли, когда ты сама без конца! На твоем ли да на широком просторе не развернуться! Уж здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где пройтись ему. Где же развернулось столько божьего свету? Бездонная моя, глубина и ширина ты моя! Что же движет, что говорит во мне неслыханными речами, когда вонзаю очи в эти недвижимые, непоколебимые моря, в эти потерявшие конец степи? У! как грозно и мощно объемлет меня величавое пространство! Какая широкая сила и замашка заключилась во мне! Как несут меня могучие мысли. Силы святые, в какую даль, в какую сверкающую, чудную незнакомую земле даль! Что же я?

Эх, Русь!..

На отдельном листе, вклеенном между лл. 124 и 126 рукописи ПБЛЗ, набросок: Русь! Русь! вижу, вижу тебя из моего [дальнего] чудного прекрасного [заключенья] далека тебя вижу. Бедно [однообразно], разбросанно и неприютно в тебе. Не повеселят, не испугают взора дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства города с многооконными высокими дворцами, выпирающие <?> [среди водных пропастей и гор, уходящих [улетающих] в небо, ущельев и громадных] вросшие в утесы. Картинные дерева и плющи, вросшие [среди] [орошаемые] покрываемые шумом и пылью водопадов. Не <1 нрзб.> и далеко уходящие над головой вверху каменной глыбой устремленных вдаль вечные линии гор, сияющих, несущихся [ясно и легко] в серебряные ясные небеса.

[Дорога среди стремнин в] Открыто-пустынно и ровно всё, как точки, как значки [поставленные для чего-то] неприметно торчат в равнинах невысокие твои города [и кажись куда отстали <2 нрзб.> от западных разнообразных <1 нрзб.>] Но что влечет меня, [какая тайная] непостижимая тайная сила. Почему мне слышится и слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая несущаяся по всей ширине [твоей] и длине твоей от моря до моря песня. Что в ней, в этой песне. Что <1 нрзб.> и зовет, и рыдает, и хватает за сердце. Какие звуки болезненно лобзают и стремятся мне в душу и вьются около моего Фраза не закончена. Русь, чего же ты хочешь от меня? Какая [непостижимая тайная] необъятная непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня [очи] полные ожидания очи?].

“Держи, держи, дурак”, кричал Чичиков Селифану. “Вот я тебя палашом”, кричал скакавший навстречу фельдъегерь, с усами в аршин: “Не видишь, леший дери твою душу, [не видишь, дери чорт твою душу] казенный экипаж”.[Далее начато: С громом и пылью пронес<лись> оба экипажа, один мимо другого, в разные стороны. Облако пыли осталось после исчезнувшей как призрак вдали тройки].

Какое странное и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога, и как она чудна сама эта дорога. Чистый ясный день, осенние листья, холодный воздух… Покрепче в дорожную шинель, [Покрепче в шинель и в шубу] шапку на уши! В последний раз пробежавшая дрожь прохватила тело, и уже сменила ее приятная теплота. [и сменила ее скоро приятная теплота; а. и скоро сменила ее приятная теплота. ] Кони мчатся. Как соблазнительно крадется дремота и смежаются очи, и уже сквозь сон слышатся “Не белы снеги”, и сап лошадей, и быстрый шум колес, и уже храпишь, прижавши[прижавшись] совсем к углу соседа. Проснулся: пять[восемь] станций убежало назад; луна, неведомый город, ночь, церкви с старинными деревянными куполами и тонкими чернеющими остроконечьями;[и тонкими остроконечьями] темные и белокаменные домы. Сиянье месяца там и там: как белые полотняные платки развешались по стенам, по мостовой, по улицам;[как белые полотняные платки разбросалось по ним] косяками пересекают их черные, как уголь, тени, как сверкающий металл блестят озаренные деревянные крыши, [блестят деревянные крыши] и нигде ни души: всё спит. Один одинешенек разве где-нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли городской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в печурке — что до них! А ночь! Небесные силы, какая ночь совершается в вышине![А ночь! Какая ночь деется в вышине!] А воздух! А небо, далекое, высокое, там, в недоступной глубине своей раскинувшееся так необъятно, звучно-ясное… Но дышит свежо в самые очи холодное дыхание ночи и убаюкивает тебя, и вот уже дремлешь[Вместо “раскинувшееся ~ дремлешь”: так необъятно раскинувшееся, так почти звучно-ясное!.. Свежо дышит в лицо тебе дыхание ночи и убаюкивает тебя, и дремлешь ты] и забываешься, и храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный прижавшийся в углу сосед. Проснулся — и уже опять[Проснулся — уже опять] перед тобою поля и степи; нигде ничего, везде пустырь, всё открыто. Верста с цыфрой летит тебе в очи; занимается утро; на побелевшем холодном небосклоне[на побледневшем небосклоне] золотая полоса. Свежйе и хлеще становится ветер, [Свежее и хлеще ветер] покрепче в теплую шинель… Какой славный холод! Какой чудный обнимающий вновь тебя сон! Толчек — и опять проснулся: на вершине неба солнце. “Полегче, легче”, слышишь голос; телега спускается с кручи; внизу плотина широкая и широкий ясный пруд, сияющий, как медное дно, перед солнцем, деревня, избы рассыпались на косогорье, как звезда блестит крест[Вместо “как ~ крест”: блестящей звездою крест] сельской церкви в стороне, болтовня мужиков и желанный аппетит[и чертовский аппетит] в желудке. Боже, как ты хороша подчас далекая-далекая дорога! Сколько раз, как погибающий и тонущий я хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала. А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений… Но и друг наш Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаические грезы. А посмотрим, чту он чувствовал. Сначала он не чувствовал ничего и поглядывал[ничего; он поглядывал] только изредка назад, желая увериться, точно ли выехал[назад, как бы желая увериться, действительно ли он выехал] из города; но, когда[но после, когда] увидел, что город уже давно скрылся, что ни шлахбаума, ни кузниц, ни всего того, что находится вокруг городов, не было видно, и даже белые[и белые] верхушки каменных церквей давно спрятались, он занялся только своей ездою, посматривал покойнее направо и налево, и город N как будто бы не был вовсе или он проезжал его бог знает в какое давнее время. [как будто бы не был, как будто бы бог знает в какое давнее время он проезжал его и видел. ] Иногда только[Иногда только в самых беглых чертах] в необъемной картине, в сжатых рамках и в уменьшенном виде представлялись ему городское общество, губернатор, бал, висты до петухов, осетрина, белуга, гостиница, странное смущение и конфузное свидание с чиновниками, но всё это становилось [всё] бледнее, бледнее, [губернатор и бал, остряк почтмейстер, медведь Собакевич, сахар Манилов [подлец], гостиница, вечные висты до петухов, осетрина, белуга, шампанское, Ноздрев, объятия и слова: почтеннейший Павел Иванович, но всё это отражалось в памяти его бледнее и бледнее] подобно последним оттискам какой-нибудь яркой гравюры. Или тем ярким пятнам, которые [долго беспрестанно носятся перед нашими глазами] мерещатся в глазах наших после того, как мы глядели пристально [и долго] на понизившееся и утонувшее в [великолепном блеске] невыносимом блистании солнце. Долго еще отпечатываются горячо и ярко эти пятна[Над строкой начато: Эти пятна носятся перед нами] на всем, что ни видит глаз наш: на полях, озарённых вечерним блеском, с проснувшимся шумом насекомых, с приподнявшимися тоненькими стебельками, увенчанными яркими искрами полевых тонких цветов, на красноватой пыльной дороге, на старенькой крыше сельской лачуги, обросшей дикой полынью, на складывающейся скирде свежего сена, [издающего благоуханный запах на всё поле] и на мужиках, подымающих его на вилы, словом, на всем круглятся и носятся эти пятна, сначала раскаленные и яркие, потом бледнее и бледнее и, наконец, уже потухнувшие они всё еще носятся перед глазами нашими, темнея, как свинцовые пули. Но и их уже нет и стоит один <2 нрзб.> только свежеющий воздух да тонкий чудесный запах [свежего сена] скошенной [высохшей] травы, несущийся по всему полю. Наконец Чичиков перестал вовсе думать, стал слегка закрывать глаза и склонять голову к подушке. Автор признается, что этому даже отчасти рад, находя таким образом случай поговорить о своем герое, ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то дамы, то чиновники, то балы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только мелочами, когда <1 нрзб.> [А в свете] покамест обращаются в свете, почитаются за весьма важные дела. Итак, теперь всё, совершенно всё отложим в сторону и займемся исключительно нашим героем.

Прежде всего автор должен сказать, что он весьма сомневается, чтобы избранный герой его понравился читателю. Дамам он не понравится, [а. Дамам не понравится наш герой] это можно сказать наверное, ибо дамы требуют, чтобы герой был совершенен во всех частях, чтоб это было такое совершенство, чтобы ни пятнышка, если только безделица какая-нибудь — как-нибудь нос не так[а. совершенен во всех частях, как только можно, что если только безделица какая-нибудь, как-нибудь нос не так, так уж беда] или что-нибудь не так хорошее к душевным качествам, так беда. Никакой цены не дастся автору, хоть как глубоко ни загляни он в душу, [а. хоть загляни глубоко, как только возможно] хоть отрази чище зеркала образ человека. Самая полнота и средние лета героя тоже очень не понравятся; герою полноты ни в каком случае не простят, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: “фи, такой гадкой”. Увы, всё это известно автору, [а. Увы, всё это известно ему вперед] но что же делать. До сих пор как-то автору еще ничего не случилось произвести по внушению дамскому и даже он чувствовал какую-то странную робость и смущение, когда дама облокотится на письменное бюро его. Теперь, конечно, всё прошло, даже и смущения не чувствует он. Воспитанный уединением, суровой, внутренней жизнию, не имеет он обычая смотреть по сторонам, когда пишет, и только разве невольно сами собой остановятся изредка глаза только на висящие перед ним на стене портреты Шекспира, Ариоста, Фильдинга, Сервантеса, Пушкина, отразивших природу таковою, как она была, а не таковою, как угодно было кому-нибудь, чтобы она была. [Итак, в герое своем один автор господин]. И если не найдут причины в самом творении, почему избран [герой] такой-то герой, а не другой, [то автор не обязан пояснять <2 нрзб.>] ибо автор ничего не пояснит и не прибавит [и не даст ответа]. Но почему не избрал он в герои совершенного и добродетельного человека, это другое дело, это и можно сказать. А по весьма законной причине не выбран добродетельный человек. Потому что хоть на время нужно дать какой-нибудь роздых бедному добродетельному человеку, потому что бедного добродетельного человека обратили в какую-то почтовую или ломовую, и нет писателя, который бы не ездил на нем, потому что, обративши его в лошадь, то и дело хлещут его кнутом, понукают да пришпоривают, не имея < 1 нрзб.> никакого и до того изморили, что теперь вышел он бог знает что, а не добродетельный человек. Одни только ребра да кожа видны на нем, а уж и тени нет никакой добродетели. [Вместо “Или тем ярким ~ добродетели”: или, лучше, было похоже на те пятна, которые мы видим, поглядевши пристально на солнце и потом зажмурив глаза. Сначала они круглятся горячо и ярко, потом понемногу темнеют и, наконец, становятся темными, как пули. Наконец, герой наш перестал думать и об этом, начал слегка закрывать глаза, наконец, склонил голову к подушке. Автор признается, что этому очень рад, ибо наконец может поговорить о своем герое, не опасаясь, чтобы ему помешали, как было доселе.

Прежде всего должно сказать, что он сомневается сильно, чтобы избранный им герой понравился читателям, а особенно дамам, ибо дамы требуют непременно, чтобы герой был совершенен во всех частях и во всех отношениях, и физически и нравственно, как говорится, без пятнышка. Автор предвидит уже заранее, что и самая наружность его героя, полнота и средние лета будут им очень не по вкусу и они даже скажут, отворотившись: “Фи, какой гадкой!” Но как бы ни хотелось быть вежливым, но никаким образом не может он на этот раз взять в герои дородетельного человека. Что ж делать — он должен признаться, что он невежа, и до сих пор ничего еще, где только входит чернила и бумага, не произвел по внушению дамскому. Он признается даже, что если дама облокотится на письменное бюро его, он уже чувствует маленькую неловкость; а впрочем, сказать правду, он не имеет обыкновения смотреть по сторонам, когда пишет; если же и подымет глаза, то разве только на висящие перед ним на стене портреты: Шекспира, Ариоста, Фильдинга, Сервантеса, Пушкина, отразивших природу таковою, как она была, а не таковою, как угодно было кому-нибудь, чтобы она была. Взять же в герои добродетельного человека нельзя, по весьма законной причине: в самом деле, нужно же ему, бедняжке, дать, наконец, отдых. Что ни говори, а ведь мы его запрягли, как какого-нибудь коня: “пошел да и пошел”, только помахиваем кнутом, да и похлестываем. Не мудрено, что наконец изморили его до того, что он похож теперь бог знает на что — ребра да кожа, а уж нет и тени в нем добродетельного человека. ] Нет, пора, наконец, припречь и подлеца.

Ни об отдаленном происхождении героя, ни о прародителях, ни о чем не упомянем; родословная его темна. [Вместо “Ни об ~ темна”: Следовало бы с самого начала упомянуть об отдаленном происхождении нашего героя, его прародителях и, наконец, родителях, но родословная его немного темна] Говорят, родители были дворяне, но столбовые или личные — наверно неизвестно. [наверно никак нельзя сказать] Лицом на них он, кажется, не походил: по крайней мере, какая-то родственница, находившаяся в их доме по случаю его рождения, выразилась пословицею: родился-де[не походил, что подало повод какой-то родственнице его, находившейся в их ~ рождения выразиться известною пословицею, что родился-де] ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Никаких тоже подробностей детства не осталось в его воспоминании. [подробностей его детства и почти никакого воспоминания о нем не сохранилось] Он помнил только неясно, [только очень неясно] что отец его был какой-то высокой, худощавый и несколько чахоточный человек, который ходил по комнате в весьма длинном сертуке, плевал в песочницу, стоявшую в углу, глубоко вздыхал[“глубоко вздыхал” вписано. ] и бил очень больно линейкою по рукам нашего героя за всякую ошибку, которую он делал, упражняясь в писании вечно находившейся перед ним прописи: добродетель есть сама себе награда, всю пожелтевшую. [всю пожелтевшую и испачканную немилосердо пятнами] Как он учился в училище, об этом ничего неизвестно;[Вместо “Как он ~ неизвестно”: Потом находился он в уездном училище. Как он там себя вел и как учился неизвестно] замечательно только то, что он[что между товарищами он] был один из тех, которых несколько трудно было надуть, и вел себя в отношении к товарищам таким образом, что они его угощали, а не он их [и замечательно еще то, что] Особенно нужно заметить, что он был поведения очень хорошего. [Вместо “и вел себя ~ хорошего”: и вел себя таким образом, что другие его угощали, а не он других. Потом был он и в губернской гимназии и тут оказалась очень заметно приятная сторона его характера. Ничего не было в нем буйного или непокорного начальству; [всё было в нем тихо и скромно] всё отзывалось какой-то особенною похвальною тихостью и скромностью. Не замечено было в нем никаких] Вместо “всё отзывалось ~ никаких”: но все движения довольно кротки, ни в каких шалостях он не был никогда замешан, никаких] беспорядочных или неуместных движений, как-то: перелезть на диво всем через забор, прочитать в скамейке роман во время скучной лекции, [во время лекции несколько скучноватой] издержать без толку[издержать неумеренно] деньги в театр, словом, ничего такого, к чему влекутся молодые, слишком живые[слишком необузданные] души; никогда не являлся он неряхой[не являлся неряхой] или растрепой, и баллы в поведении получал отличные. Но при всех этих похвальных качествах, он всё бы мог остаться не более как то, что называют в обширном смысле хороший человек, или весьма гладенько выточенный обыкновенный, опрятный человек, без всяких резких выпуклостей, если бы рано не обнаружилось в нем одно качество, выступавшее совершенно вперед из ряду других качеств и таким образом уничтожавшее видимую ровность его характера: это чувство мы назовем стремлением приобресть копейку, что, как известно, означает благоразумного и основательного человека. Еще в те годы, когда человек почти ребенок и думает только как <нрзб.> да устроить себе поуже талию в мундире или фраке, он уже питал влечение ко всякого рода движимым и недвижимым имениям; владение имуществом значительным доставляло просто какую-то негу его чувствам. [Вместо “Но при всех ~ чувствам”: Но при всех этих качествах, конечно, в своем роде похвальных, ничего не было в нем заметно особенного и необыкновенного и он бы мог остаться на всю жизнь свою тем, что в обширном всеобщем смысле называется хороший человек. Но так как автору позволяется иногда заглянуть несколько поглубже в душу, чем глядят другие люди, то он не может утаить, что в характере его, по-видимому совершенно ровном, было одно такое стремление, которое пересиливало всё прочее, — это было стремление приобретать копейку. Еще съизмала непонятно каким образом образовалось и существовало в нем это чувство. Он уже питал нежное влечение ко всякого рода движимым и особенно недвижимым имениям; владение имуществом обширным, великим доставляло ему такие радости, каких нельзя описать. ] Изо всего, что когда-либо случалось ему читать на веку своем, нравилась ему более всего читанная еще в детстве известная[случалось читать ему в жизни, нравилась ему более всего известная] историйка молочницы, несшей кувшин и замечтавшейся о том, как она распорядится с деньгами, вырученными за молоко, как сначала заведет она маленькую свинку, как эта свинка, сделавшись свиньей, наведет поросенков, как эти поросенки, сделавшись каждый с своей стороны опять свиньей, доставит столько денег, что можно будет купить корову, а потом кобылу, а потом пойдет целый завод лошадей и коров, а потом и дом с огородами, а там сады, деревни и прочее, [а потом целый дом с огородами и прочее, а там и пошло] что далее, то лучше, как говаривал один помещик, начинавший есть спаржу с другого конца, и потом уже доходивший до верхушки. В этом постепенном возрастании было для него что-то необыкновенно радостное. [Вместо “и потом ~ радостное”: Эта постепенная прогрессия имела для него что-то такое утешительное в самых еще ребяческих летах. ] Зато он никак не мог слышать равнодушно окончания этой истории, то есть когда[истории, когда] молочница от радости прыгнула и разбила кувшин. Он бывал растроган до слез и никогда, как он [потом] сам сознавался, не трогала его так даже сама Герцогиня Лавальер, сочинение Жанлис. С такими чувствами, конечно, оставалось только вступить в гражданскую службу. Он вступил в казенную палату какого-то губернского города. Надобно заметить, что до его вступления палата особенно не отличалась взрачностью своих чиновников. Отчего и по каким причинам они <1 нрзб.> сюда все <далее нрзб.>.[а. Вместо “С такими чувствами, конечно ~ сюда все”: Конечно, с такими качествами ~ своих чиновников. Как-то неизвестно по каким причинам и т. д. как в тексте. ] Тот глядел на всех волком и грубил и начальнику и подчиненному; другой и не грубил, но какое-нибудь лицо имел такой странной фигуры, как бывает точно один <?> дурно выпеченный хлеб: щеку раздуло в одну сторону, подбородок покосило в другую, губа треснула, словом, совсем не так, как хлеб, который удался, а скорее тот, который раздулся в сторону каким-то пузырем и в прибавку треснул. [а. который сам вылез из печи, вздувшийся, наконец, в нарост и потом еще треснул в прибавку. ] Всё служащее сословие к тому же весьма плохо брилось, и подбородки в субботний день походили более на крупные железные напильники такого же самого железно-серого цвета. [а. и подбородки их походили на крупные железные напильники, сохраняя даже [тот самый цвет] такой же серо-железный цвет. ] Итак, среди таких товарищей немудрено, что новый чиновник много выиграл благообразием своей наружности и тою добродетелью, которую всякий отец рекомендует своему сыну и которая известна под именем искательности. Посредством этой благосклонной искательности. [Вместо “Он бывал ~ искательности”: Это его тронуло до слез, и никогда, как он сам потом сознавался, ни одна чувствительная драма не трогала его, ни даже самая Герцогиня Лавальер, сочинение Жанлис, которое он прочитывал в скучное время. Такие сердечные увлечения, означавшие, впрочем, весьма основательного и благоразумного человека, побудили его, не отлагая времени, определить себе карьер или дорогу. Карьер, известное дело, один: государственная служба. Он вступил в казенную палату. Здесь скоро обратил он на себя внимание старанием, большою внимательностию к делу и благообразною наружностию, что, впрочем, было не мудрено, ибо в казенной палате все чиновники были как-то чересчур тяжелы и невзрачны. Тот глядел на всех волком и грубил и начальнику и подчиненному; у другого лицо было похоже на дурно выпеченный хлеб: щеку раздуло вдвое больше другой, подбородок покосило на сторону, нос в другую; тот издавал во всё время какой-то лошадиный сап или потчивал всех дыханием, проникнутым спиртом. Всё служащее сословие не всегда было опрятно и плохо брилось, так что подбородки их были почти всегда похожи на крупные железные напильники такого же серо-железного цвета. Итак, весьма естественно, что такой человек, как Чичиков, с некоторыми тогда уже начинавшими оказываться приятными поступками, приличием во всем и, наконец, тою добродетелью, которую всякий отец рекомендует своему сыну и которая известна под именем искательности, он мог пробить себе дорогу. ] Он очень скоро пробился к непосредственному начальнику своему, какому-то повытчику, человеку весьма суровому, неразговорчивому и вовсе нерасположенному оказывать кому-либо благосклонность; но и повытчик не устоял, подался — и не успели оглянуться невзрачные чиновники, как взрачный уже переехал к нему на квартиру, стал жить с ним, совершенно как в семействе, даже[Вместо “но и повытчик ~ в семействе, даже”: но, наконец, он так около него увивался, что повытчик не устоял, подался, и наконец, как уж это случилось, только герой наш переехал к нему на квартиру жить с ним и даже] исправлял иногда должность домоводки, разливал[и разливал] чай, принимал просителей и даже сек кухаркина сына, словом, совершенно, как у себя. [“принимал ~ у себя” вписано. ] Хозяин сам был вдовец, но имел[вдовец, впрочем имел] зрелую дочь, наследницу благоприобретенного имения. Повидимому, казалось, он прочил ее в невесты Чичикову, и Чичиков, казалось тоже был не прочь, обращался с ней как с невестой, [имения, собиравшегося по целковым. Повытчик готовил ее в невесты Чичикову, так была сильна его привязанность, и сам Чичиков был, как казалось, не прочь, обращался с ней как с будущей невестой] а повытчика называл папенькой и целовал в руку. Но как скоро получил место и сделался сам повытчиком, то переехал на другую квартиру, повытчика перестал звать папенькой и не целовал больше в руку, а дело о невесте так и прошло, как будто не бывало вовсе. [не целовал больше в руку и о невесте не заикался вовсе. ] При всем том, однако же, весьма приветливо с ним раскланивался, когда встречался, просил к себе[просил даже к себе] на чай, так что престарелый чиновник, хотя очень сильно[чиновник сначала очень сильно] потом почесывался в затылке, но не мог[но однако же не мог] не убедиться, что Чичиков, точно, приятный человек. С этих пор герой наш стал думать сурьезно, как подобно всякому благоразумному человеку извлечь, как говорят, выгоду из службы. С помощию ли увлекательных преимуществ наружности и обхождения или чего иного, о котором знает[наружности своей и обхождения, или чего другого, наверное сказать не умею, но это знает] лучше всякий находящийся на службе, только ему удалось, наконец, получить то, что называют наживное местечко. Целые две недели [после] вследствие этого получения видно было в лице нашего героя самое праздничное выражение в лице. Он переменял даже беспрестанно чистые рубашки, и в глазах его было что<-то> такое веселое, как у жениха. Радость эта была несколько уменьшена принятыми строгими мерами со стороны правительства противу всяких взятков. Но Чичиков и здесь нашелся и доказал старую истину: русской человек сметлив, и тогда-то именно и выкажет изобретательность, когда его хорошенько прижмут. Вскоре он из самого преследования извлек выгоды и возблагодарил даже бога за всякие меры, предпринимаемые противу взяток. [Вместо “только ему ~ взяток”: дело только в том, что, наконец, удалось ему получить то, что называют наживное местечко. Нельзя скрыть, что оно принесло ему радость, даже едва не вышедшую из границ. Но радость эта значительно уменьшилась, когда правительство приняло строгие меры противу всяких взятков. Но так как русской человек сметлив и показывает именно тогда изобретательность, когда его хорошенько прижмут, то в скором времени и герой наш так умел найтись, что извлек даже выгоду и внутренне возблагодарил бога за преследование взяток. ] Если являлся к нему проситель, он принимал его очень вежливо, с самым приятным[принимал его так вежливо, с таким приятным] и обворожительным обхождением, уверял, что всё будет сделано, что он не должен беспокоиться ни о чем, и если тот заикался как-нибудь о благодарности, то он обеими руками изъявлял совершенное отрицание. Следовали многие приятные слова и выражения: “помилуйте, как можно, неужели вы думаете, чтоб я имел в виду какую корысть; нет, сделайте милость, ничего, ничего не хочу; это наш долг, наша обязанность, будьте покойны совершенно, всё будет сделано самым скорейшим образом и завтра же поутру вы получите известие. Позвольте узнать вашу квартиру, вам беспокоиться нечего самим, всё будет принесено к вам на дом”. Так что проситель, очарованный приятными поступками и учтивым обхождением, возвращался домой чуть не в восторге, приговаривая: “вот наконец, человек, каких бы надо побольше на подобных местах! Как приятно встретить такого благородного и бескорыстного человека!” Только ожидает проситель день — не приносят ничего к нему на дом. “Ну, сегодня, верно, он занят, что-нибудь помешало”. Но на другой день нет никакого известия, на третий — тоже. Проситель решается итти сам в канцелярию, расспрашивает писарей и разную мелюзгу и узнает, что дело и не начиналось. Он к начальнику: “Ах, извините”, говаривал Чичиков, весьма приятно и дружественно схватив за руки просителя: “у нас было столько дел, но будьте покойны совершенно, завтра же будет сделано всё и принесено к вам прежде обеда”. И всё это выражалось с самыми обворожительными движениями. Если при этом распахивалась как-нибудь пола халата, то рука в ту же минуту придерживала эту полу, словом, всё было в самом пристойнейшем виде. А между тем проситель у себя на дому ждал день, другой — известие не приносится на дом; он берется, наконец, за ум: “да полно, нет ли здесь чего?” Расспрашивать того, другого — говорят, нужно дать писарям. “Помилуйте, помилуйте, почему ж не дать: я готов, [Помилуйте, я готов] из пустяков да стал бы я длить дело, почему ж не дать секретарям четвертак, другой”. — “Нет, не четвертак, а беленькую”, отвечают. “Как беленькую писарям! Да ведь тут всего писанных три строки”. — “Да писарям-то”, отвечают, “четвертак и придется, а остальное пойдет начальнику”. — “Так вот что”, говорит проситель, скребя рукой у себя в голове и давши себе от души название дурака: “так зачем же, чорт возьми, я даром сидел две недели”. И ворчит он, полный нехорошего расположения духа, браня[бранит] на чем стоит свет изменившийся порядок вещей. Что прежде было, по крайней мере, известно, что принес-де правителю[Вместо “Что прежде ~ правителю”: Прежде ~ принес правителю] красную — да и дело в шляпе; а теперь беленькую, да еще провозишься две недели, чорт бы побрал все облагороженные[чорт бы побрал все эти благородные и облагороженные] обхождения и обращения чиновников. Впрочем, в этом нечего винить Чичикова, он поступал сообразно с веком; не один он выиграл[сообразно с веком; очень многие кроме <н>его не только не потерпели, но значительно выиграли] чрез преследование взятков, ибо выгод все-таки предстоит ничуть не меньше, может быть даже и больше, а взяточником никто не назовет, напротив, всякой скажет: “О! он честнейший, благороднейший человек, но секретари мошенники”, почти то же, что Мироны. Мироны в стороне, как сказал Крылов. Скоро представилось герою нашему новое поле для извлечения выгод: [Вместо “ибо выгод ~ извлечения выгод”: ибо выгод-то настоящих не потеряли, а взяточниками их никто не назовет, напротив, они известны за честнейших и благороднейших людей, только что разве секретари мошенники, и выйдет: Мироны в стороне, как сказано Крыловым. Скоро судьба или, как говорится, счастие представила герою нашему новое гораздо обширнейшее поле и выгоднее и наживнее вместе. Именно] составилась комиссия постройки храма божия. В эту комиссию пристроился и герой наш и оказался весьма скоро одним из самых деятельных членов. Комиссия, как водится, подвизаясь с ревностию и усердием, приступила к делу. Но климат что ли мешал или огромность храма была причиною, [была тому причиною] только целые четыре года они ровняли всё еще одно только место[четыре года ровняли они место] для фундамента, а всё еще ни один кирпич не был выведен, но зато явление случилось другого рода: фундамента не вывели, а в других частях города очутилось у каждого члена комиссии по каменному дому в три этажа, весьма недурной гражданской архитектуры. Чиновники уже начинали благоденствовать и многие заводиться семейством, как вдруг внезапно прежний начальник был сменен, а на место его прислан другой, человек военный, прямой и в душе, точно, [в душе своей действительно] враг всякого интереса, взяток и всего, что называется в обширном смысле неправдой. Новый начальник принялся за всё, как водится, со всею надлежащею строгостию, потребовал отчеты, увидел запутанность, на каждом шагу недочеты, везде недостающие суммы, и не мог при этом не остановить внимания на новые здания приятной гражданской архитектуры, украшавшие город. Тут же произведено следствие по всей строгости законов, члены попали под суд, красивые дома поступили в казну на разные богоугодные заведения и школы для кантонистов, всё прочее чиновничество было напугано, распугано, перепугано и распечено, выражаясь служебным слогом, на пропало. Многие, и в том числе наш герой, были отставлены с самыми запачканными аттестатами и предписаниями не принимать ни в какую службу. Но так как начальник был военный и, стало быть, не знал всех гражданских проделок, то мало-помалу посредством благовидной наружности, умения угождать и приобретенной наружной правдивости начали входить осторожно к нему в милость секретари и прочие чиновники. И генерал очутился скоро в руках мошенников еще хуже прежних, которых впрочем он[которых он однако же] не подозревал никак мошенниками, напротив, даже радовался, [а напротив, внутренне еще радовался] что выбрал[выбрал, наконец, ] людей, как следует, и подчас[и даже подчас] хвастался не на шутку прозорливостию, умением[прозорливостию и умением] различать людей и совершенным истреблением[и истреблением] всяких злоупотреблений. И на мысли его не входила тень подозрения, что может быть он невинно и без всякого намерения несравненно более наделал злоупотреблений, чем все его предшественники. Чиновники, присмотревшись несколько к новому начальнику и [рассмотревши] узнавши дух и мнения его, начали несколько оправляться. В это время и Чичиков, несколько встряхнувшись после сильного удара, стал помышлять сильно сколько-нибудь поправить дело. Он[Вместо “И на мысли ~ Он”: не подозревая, что невинно и без всякого намерения несравненно более наделал злоупотреблений, чем его предшественники. Чичиков] употребил все старания войти в близкие сношения с одним из ближайших секретарей к его превосходительству. Может быть сей последний имел чин другой и назывался иначе, но мы лучше будем называть всех подчиненных чиновников секретарями. Итак Чичиков, с помощью кое-какой тысяченки, обратился к секретарю, чтобы обделать и поправить свое дело; но однако же как ни велика была привязанность генерала к своему секретарю, но он отказал наотрез. [отказал решительно и наотрез. ] Всё, что мог сделать секретарь, это было уничтожение[было только уничтожение] замаранного послужного списка, и на это умный секретарь подвинул начальника состраданием, изобразив ему трогательную картину несчастного положения семейства Чичикова, которого у него[которого однако же у него] не было.

И так, герой наш возвратил только право подвизаться вновь на службе государственной, но уже не мог возвратить ни дома красивой гражданской архитектуры, ни прочих благоприобретенностей. За всеми надлежащими задабриваниями и подмасливаниями кого следует остался у него какой-то самый вздор. В продолжении сего печального времени он перестал совершенно заниматься своею наружностию, что случалося с ним всегда в обстоятельствах критических. [В продолжении сего печального времени, как случалося с ним всегда в обстоятельствах критических, он перестал вовсе заниматься своей физиономией и похудел необыкновенно] То уже было он совершенно начинал входить в те степенные, приличные формы, [формы тела] в каких читатель нашел его при заключении с ним знакомства в первой главе. И уже не раз, заглядывая в зеркало, подумывал он о многом весьма приятном: [Вместо “И уже ~ и приятном”: Он чувствовал это сам и, взглядывая в зеркало, подумывал о многом очень приятном] о бабенке, о детской, о кое-каких изменениях в доме, после чего долго сохранялась в лице его приятная усмешка. [Вместо “после чего ~ усмешка”: и в ожидании дальнейших более существенных ласк награждал себя слегка легким потрепливанием по щеке и всегда уходил от зеркала с небольшою усмешкой; а. и всегда небольшая приятная усмешка долго сохранялась после того в лице его. ] Но после нами описанного печального события из него вышел совсем[из него сделался совершенно] другой человек: заботливое и грустное выражение означилось сильно на лице его, [и грустное выражение стало заметно вызначаться в чертах лица его] и когда нечаянно случилося ему взглянуть в зеркало, он не утерпел, чтобы не сказать: “Какой[чтобы не вскрикнуть: “Мать ты моя пресвятая, какой; а. чтобы не вскрикнуть: “Чорт знает что такое, какой] же я стал гадкий!” Нужно же однако ж было скрепиться духом и начать вновь поприще жизни. Не без затруднений он пристроился при каких-то питейных[Вместо “Нужно ~ питейных”: Скрепившись духом и ободривши себя как мог, он решился вновь начать поприще жизни. Он определился не без затруднений при питейных] сборах, но скоро бросил по причине крайнего неблагородства службы. “Грязная должность, чорт побери”, выразился[так выразился] он, “ничего, для души нет”. Надобно заметить, что Чичиков любил службы благородные и был строгий блюститель всякого рода благопристойностей, чтобы не только были вежливы чиновники, но даже чтобы столы были непременно из[были из] красного дерева. Всякий хотя немного дурной запах уже оскорблял его. С этой стороны нервы[чувства и нервы] его были так же чувствительны, как у девушки: когда Петрушка одевал или раздевал его, он почти всякий раз клал к себе в нос гвоздичку. Читателям без сомнения приятно будет узнать, что герой наш всякие два дни переменял чистую рубашку, а в летнее жаркое время даже два раза на день. Итак, служба по питейным сборам ему совершенно не понравилась, тем более что и выгод [ему] представлялось в ней весьма немного. В откупщики, конечно, он бы пошел, да для этого именно нужно было то, что у него было в плохом состоянии, то есть деньги. [Вместо “Итак служба ~ деньги”: Впрочем, может быть, и самая преобладавшая в нем страсть к приращениям быстрым, образующимся в непродолжительное время, была также одною из причин к увольнению от службы по питейным сборам. В откупщики, другое дело, он бы пошел, но другие не принимали его в собратья без предъявления по крайней мере пятидесяти тысяч наличных. Таким образом питейная часть, имеющая такое всеобщее у нас и важное значение, была оставлена; а. Итак служба по питейным сборам ему совершенно не понравилась. Впрочем и самая может быть страсть к приобретениям быстрым, а не тем, которых ожидают целые годы, была причиной, что он оставил ее. ] Герой наш решился попытаться еще служить по таможне. Надобно знать, что сей род службы был издавна предметом тайных его желаний. Он видел, [Он видел не без особенного участия] какие редкие вещицы, фарфор, бронзы, материи и батисты получали родственницы и кумушки служивших по таможне чиновников. И весьма часто, служа еще в палате и в комиссии построения храма, устав от дел и забот, а иной раз, может быть, и от виста или другой вседневной суеты, произносил он почти со вздохом: “Вот бы куда определиться! Вот где настоящее местечко, и граница близка, и просвещенные люди”.[и граница близка; с просвещенными людьми можешь провести время. ] Но что-нибудь всегда мешало удовлетворить тогда же такому побуждению: или представлявшиеся разные текущие тоже не вовсе ничтожные приращения, или благоразумная мысль, что таможня все-таки не более как журавль в небе, а комиссия уже синица в руках. Теперь же, когда ни палата, ни комиссия уже не останавливали, он предался совершенно одной мысли. С редкою аккуратностию и неслыханною отчетливостию он тут же расчислил, во сколько времени можно совершить процесс значительного приращения, и нашел, что, допустивши одни так называемые законные или позволенные доходы, можно в десять лет с небольшим получить порядочное значение в свете, не говоря уже [о том, что] о тончайших голландских рубашках, которыми можно было запастись на всю жизнь и об[Далее текст остался несогласованным. ] и один сорт французского мыла, которое сообщало свежесть щекам и нежность коже, которого имени автор, право, не припомнит. [Вместо “не говоря ~ не припомнит”: Надобно заметить, что при сем обстоятельстве представились даже ему тонкие голландские рубашки, которые он уже давно хотел иметь, так же как и один сорт мыла, название которого мне, право, неизвестно, но которое будто бы очень полезно было для щек, сообщая им свежесть и самую тонкую нежность коже; а. Голландские рубашки самые тончайшие начали тоже представляться [в уме] в голове и один сорт французского мыла, которое он давно знал и которое сообщало свежесть щекам и нежность коже. ] Новый чиновник едва успел определиться в должность, как уже был замечен с хорошей стороны начальством. Скоро увидели необыкновенные его способности. В самом деле, казалось, сама судьба определила быть ему таможенным чиновником. Подобной расторопности, проницательности и прозорливости было не только не видано, но даже не слыхано. В три недели не более он так набил руку в таможенном деле, что знал решительно всё, даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин материи или сукна; взявши в руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов. Что же касается до обысков, то здесь, как выражались сами даже товарищи, было у него просто собачье чутье. Нельзя было не изумиться, видя, как у него доставало столько терпения и деятельности, чтобы ощупать всякую пуговицу, и всё это производилось с самым убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности. И в то время, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя и чувствовали злобное побуждение избить щелчками приятную его физиономию, он, не изменяясь ни мало ни в лице, ни в вежливых своих поступках, приговаривал только: “Не угодно ли вам немножко побеспокоиться и привстать” или: “Не угодно ли вам будет, сударыня, пожаловать в другую комнату; там супруга одного из наших чиновников осмотрит вас” или: “Позвольте, вот я ножичком немножко пораспорю подкладку вашей шинели”. И, говоря это, он вытаскивал оттуда шали, платки так же хладнокровно, как будто бы из собственного сундука. Даже начальники изъяснялись, что это был чорт, а не человек, и что решительно ничего не могло от него укрыться. Он отыскивал в колесах, дышлах, в лошадиных ушах и нивесть в каких местах, куды бы никакому автору не пришла мысль забраться, а куда позволено забираться только таможенным чиновникам, так что бедный, переехавший через таможню, всё еще в продолжении нескольких минут не мог опомниться и, отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу после таковой проделки, только крестился да приговаривал с изумлением: “Ну, ну, ну!”, и его положение очень похоже было на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его с тем, чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом. В непродолжительное[Словом, в непродолжительное] время не было никакого житья[не было житья] контрабандистам. Это была решительная гроза и отчаяние всего польского жидовства. Распоряжаясь и служа таким образом, с помощию расторопности, разных конфискованных товаров и просто отобранных кое-каких вещей, не поступивших в казну во избежание излишней переписки прочего, и пр<очего>, словом, с помощью того и другого удалось ему составить опять капиталец, который мог доставить ему опять значение в обществе, если бы не попутал чорт, по выражению русского человека. [значение в обществе, и, вероятно, значение это увеличивалось бы потом и более, если бы не подвернулся старый друг человеческого рода, известный под именем чорта. ] Приращение вышесказанным порядком показалось неизвестно почему несколько медленным. Говорят, что кто только начал немного входить во вкус в приобретениях, тому трудно остановиться, пока не съеден будет весь кусок. По этой самой причине герой наш решился войти[Говорят, кто отведал хотя немного истинного вкуса в приобретениях, тому трудно остановиться, пока не съеден будет весь кусок. По этой самой причине герой наш решился войти] в секретные сношения с образовавшимся вновь обществом контрабандистов. Против соблазнов не устоял также и другой чиновник, его товарищ, несмотря на то, что волосом был сед. В самом деле, здесь представились такие выгоды в один год, каких в иной службе не представляются и в десять. Жиды прыгали от радости, что, наконец, перетащили на свою сторону самого неутомимейшего из своих гонителей. Читатель, без всякого сомнения, слышал так часто у нас повторяемую историю об остроумно придуманном путешествии испанских баранов, которые, совершив переход через границу в двойных тулупчиках, провезли под тулупчиками на несколько миллионов брабантских кружев. Это происшествие случилось именно тогда, когда Чичиков служил при таможне. Если бы он не участвовал в сем деле, жидам никогда бы не удалось привести в исполнение подобное предприятие. После трех или четырех разов бараньего похода через границу у обоих чиновников очутилось едва ли не по сту тысяч капитальцу. У Чичикова, говорят, даже немного и более, потому что был молодцеватее. Бог знает, до какой бы еще благословенной цифры возрос этот капиталец, если бы тот же друг человеческого рода не подвернулся весьма некстати и не сбил с толку обоих чиновников. Чиновники, как говорится, просто перебесились, поссорились ни за что. Как-то в жарком разговоре, а может быть отчасти и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя, действительно, был попович, но, неизвестно почему, обиделся чрезвычайно и ответил ему очень резко и сильно, именно вот как: “Нет, врешь, я статский советник, а не попович; а вот ты так попович”. И потом еще прибавил: “Вот, мол, что!” Хотя он срезал и уничтожил его совершенно, обративши таким образом на него самого приданное название и хотя выражение “Вот, мол, что” могло иметь сильное значение, но, не удовольствуясь этим, он послал тот же час на него тайный донос. Впрочем, говорят, что и без того произошла у них сильная ссора за какую-то крепостную душу женского пола, крепкую бабенку с свежими щеками, как выражались таможенные чиновники, что будто даже были подкуплены люди несколько поизбить нашего героя под вечер в темном переулке, но что будто бы крепкою бабенкой не воспользовался ни Чичиков, ни другой чиновник, а воспользовалось лицо совершенно постороннее, какой-то штабс-капитан Пономарев. Автор признается, что не охотник вмешиваться в семейные дела, ниже в те, которые имеют вид семейных, и потому не может сказать наверно, как было дело. Впрочем, во всяком случае настоящего толку было бы весьма трудно добраться и потому он оставляет досочинить тем из читателей или читательниц, которые чувствуют уже к этому особенное влечение. Таким образом тайные сношения с контрабандистами сделались открытыми. Статский советник, хотя и сам пропал, но рад был, что упек хоть своего товарища. Обоих, как водится, взяли под суд и отставили от службы. Статский советник по русскому обычаю с горя запил, но надворный устоял; он пустил опять в ход оборотливость своего ума, ловкость и кое-какие запасные тысяченки, и так как люди слабы, а деньги хоть и мелкая вещица, но весу довольно, то ему удалось, по крайней мере, обработать так, что его не отставили с таким бесчестием, как товарища. Но уж ни капиталу, ни разных заграничных вещиц, словом, ничего не осталось нашему герою. На всё это нашлись другие охотники. Удержалось у него тысяченок десять кровных, которые он прятал на черный день в таком месте, куда не могли докопаться, да дюжины две голландских рубашек, да небольшая бричка, в какой ездят холостяки, да два крепостных человека, кучер Селифан и лакей Петрушка, да таможенные чиновники, движимые сердечною добротою, оставили ему четыре или пять кусков мыла для сбережения свежести и белизны щек — вот и всё. Итак, вот какого рода было положение нашего героя. Это называл он “потерпеть по службе за правду”. Читатель мог бы, конечно, подумать, что, после таких испытаний и превратностей судьбы, тревог и жизненного горя, он удалится в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишки и кое-как своими кровными десятью тысяченками будет наслаждаться небольшими удовольствиями жизни: напиться чаю с каким-нибудь капитан-исправником да выглянуть в ситцевом халате подчас из окна низенького деревянного домика на какого проезжающего, которого нашлет бог раз в год для доставления разнообразия уездному жителю, и проведет таким образом век не шумный, но, в своем роде, может быть тоже не бесполезный. Но так не случилось. Надобно отдать справедливость, Чичиков был, точно, человек с характером. После всех этих неудач и неприятностей, которые достаточны охладить всякого, страсть к приобретению в нем не угасла ни мало. Он был в досаде, в горе, роптал на весь свет, сердился на несправедливость судьбы, негодовал на несправедливость людей, а всё, однако же, не мог никак оставить цели, к которой неслись его помышления. В этом отношении он был сущий немец и одарен щедро той добродетелью, которой недостает у русского человека, именно, терпением. Он рассуждал, и, в самом деле, в рассуждениях его видна была некоторая сторона справедливости: “Почему же”, говорил он: “мне одному такое несчастие? Почему же другие, которые приобретают и наживаются тоже пополам с грехом, а иногда и совсем с грехом, почему же другие приобретают и вес и зна<чительность>,[На этом слове обрывается текст рукописи, написанной переписчиком. Далее вшиты десять листов (автограф), заменившие несохранившиеся листы. ] уважение, проводят остаток дней честно в кругу семейства, в совершенном изобилии и благополучии. Чем я хуже других, зачем же я несчастнее других, ведь я приобретал так же, как и другие, [конечно] может быть, разве только другими [средствами] способами. Но, однако ж, никому не причинил я вреда. Никого не сделал я несчастным, никто не пострадал от меня: я не ограбил вдову, я не пустил кого-либо по миру в одной рубашке, как делают весьма многие”. (Герой наш пропустил кое-какие уроны, которые претерпела казна, но у нас, впрочем, составилось мнение, что казна богата.) “За что же я один должен пить горькую чашу, тогда как другие благоденствуют и наслаждаются всеми благами мира? И что же я теперь? Куда я гожусь теперь? На что может послужить жизнь моя, лишенная значения, приличного чину и летам и званию. Какими глазами я могу смотреть теперь в глаза всякому почтенному, пользующемуся уважением человеку? Как не чувствовать мне угрызения совести, чувствуя, что, так сказать, даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец скотина, не оставил нам никакого состояния”. Читатели, я думаю, и прежде имели случай заметить, [а. Вместо “Читатели ~ заметить”: Нужно заметить] что герой наш чрезвычайно заботился о потомках. Так уж заведено на этом грешном свете. Это уже такая чувствительная струна. Иной бы может быть и не так глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, нивесть почему, приходит сам собою: “А что скажут дети?” И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом, не глядит ли откуда-нибудь хозяин, хватает поспешно всё, что к нему поближе: масло, свечи, кенарейка ли попалась под лапу — словом, не пропускает ничего. Так плакал герой наш, такими жалобами и стенаньями оглашалось всё внутри его, а деятельность не умирала и в голове всё что-то хотело строиться и, казалось, ожидало только как-нибудь смелого плана. В ожидании [будущих] дальнейших видов, он решился покамест заняться званием поверенного по частным, звание еще не приобретшее у нас права гражданства, которого пихают и толкают со всех сторон, смотрят свысока на него и мелкая приказная тварь и сами поверившие дела, звание определенное на [жизнь] совершенное пресмыкание в передних, на грубые слова из уст их и развитие всех достойных пройдох, на которых бывает так же способен всё тот же чудный русский человек. Среди разных поручений досталось ему, между прочим, похлопотать о заложении в Опекунский совет нескольких сот крестьян. Имение было расстроено: разные скотские падежи, повальная болезнь, истребившая лучших работников, прикащики и, наконец, плохое управление самого хозяина побудили владельца для поправления как самого[а. как собственного] имения, так и для удовлетворения кое-каких своих надобностей, в которых, натурально, не бывает никогда недостатка у русского человека, прибегнуть к залогу, который тогда был делом еще совершенно новым и на который решались не без страху. Чичиков, в качестве поверенного, прежде расположивши всех, кого следует, потому что без надлежащего расположения не только не может итти никакое дело, [не может итти даже] но даже не может быть взята простая справка или выправка, все-таки хоть[а. потому что расположить нужно непременно: всё равно дело правое или неправое, важное или бездельное. По крайней мере хоть; б. Начато: потому что расположить нужно непременно: без этого ни одно] по бутылке мадеры влить во всякую глотку нужно непременно. Итак, расположивши всех, спросил не без боязни, что вот-де какая история случилась, что больше половины крестьян вымерло, так [нельзя ли так загладить, они де могут умереть и после] пожалуйста [дескать] чтобы какой-нибудь прид<ирки?>. “Да ведь они же в ревизской сказке числятся?” сказал секретарь. — “Числятся”, отвечал Чичиков. “Ну так что же вы?” сказал секретарь: “хоть бы и все вымерли. Один умер, другой родится, и всё в дело годится”. Секретарь, как видно, умел говорить и в рифму. А между тем, героя нашего осенила самая вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в человеческую голову. “Эх я, Аким Плошина”, сказал он сам себе: “ищу рукавиц, а обе за поясом. Да накупи я всех этих душ, которые вымерли, покамест не подавали еще новых ревизских сказок, да приобрети хоть, например, их тысячу, да, положим, Опекунский совет даст по 250 на душу, вот уж у меня будет 250 капиталу. Теперь, же время как нарочно удобное. Не так давно еще была эпидемия, народу вымерло, слава богу, не мало, помещики попроигрывались, закутились и прокутились, всё полезло в Петербург служить, имения брошены и управляются кем как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с радостью всякой уступит уже потому только, чтобы не платить за них даром, а может быть и так случится, что с иного я еще зашибу копейку. [Далее начато: Копотливо, чорт возьми, да при этом] Вот беда, разве что без земли, но это не остановит: время теперь именно такое, какое в другой раз не случится. Теперь продаются земли от казны в Херсонской и Таврической губернии, говорят, по рублю десятину, туда их всех и переселю. А переселение можно сделать законным порядком, как следует по судам, это уж мое дело, я это сделаю. Если захотят освидетельствовать крестьян, пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет. Я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием капитана-исправника. Деревне, пожалуй, можно дать имя, или пусть будет просто Чичикова слободка, или можно даже назвать ее по имени, данному мне при крещении, то есть какое-нибудь село Павловское”.

И вот каким образом образовался в голове нашего героя сей странный сюжет, отныне занявший исключитель<но> все помышления его, за который, не знаю, будут ли благодарны ему читатели, а уж автор так благодарен, что и сказать нельзя. Как бы то ни было, но, не приди в голову Чичикову эта мысль, не явилась бы на свет сия поэма.

Перекрестясь и благословясь по русскому обычаю, герой наш принялся очень ревностно за исполнение задуманного плана. Под видом избрания места для жительства, а иногда и для собственного удовольствия и под разными другими предлогами он предпринял заглянуть в те и другие углы нашего обширного государства, и преимущественно в такие углы, которые особенно более других пострадали от каких-нибудь несчастных случаев: неурожаев, смертностей и прочего, прочего. Словом, где бы можно было и поудобнее и подешевле накупить потребного народу. Он никак не адресовался наобум ко всякому помещику, а, напротив, избирал людей более по своему вкусу, таких, с которыми бы можно было делать подобные сделки, которых уже он сколько-нибудь узнал. Итак, читатели [никак] не должны негодовать на автора, если лица, доселе являвшиеся, не пришлись по их вкусу: автор совершенно в стороне, виноват Чичиков; автору[а. Вместо “автору”: а ему бы] очень хотелось бы избрать других, и он даже отчасти знает, какие характеры понравились[а. какие бы понравились] бы читателю, ну, да поди между прочим, сладь с Чичиковым: у него совершенно другие потребности. Здесь он[а. к тому же он] полный хозяин, куды ему вздумается[а. куды он захочет] поехать, туда и мы должны тащиться. Автор, с своей стороны, если уж точно падет на него[а. точно будет у него] сильное обвинение за невзрачность лиц и характеров, может привести одну причину. Никогда вначале не видно всего мужества развития и широкого течения. Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен, всё как-то сначала серо и однообразно: тянутся какие-нибудь бесконечные стены и заборы, да заводы, закопченные дымом, и потом уже выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц с городским блеском, шумом и громом и всё, что на диво произвела рука и мысль человека. По крайней мере, читатель уже видел, как произвел первые покупки Чичиков, как пойдет дело далее и какие пойдут удачи потом и что произведет всё это, увидят потом. Еще много пути предстоит совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних лет, брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки и кучера Селифана, с подведомственной ему, где красуется фаворит гнедой, подлец серый и обыкновенный пристяжной конь. Итак, вот, наконец, весь на лицо герой наш, таков, как есть. Может быть еще потребуют заключительного определения одной чертою: кто же он относительно качеств нравственных? Это видно, что он не герой, исполненный всех совершенств и добродетелей, — разве подлец? Почему же подлец. Зачем же быть так строгу? Теперь у нас подлецов не бывает; есть люди приятные, благонамеренные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два-три человека, да и те уж говорят теперь о добродетели. Справедливее, полагаю, назвать героя нашего прожектером. У всякого есть свой прожект. Может быть, покажется только неприятным читателю, что этот прожект составил почти главное в характере. У кого же нет какого-нибудь одного стремления, оставляющего неотразимое свое выражение в характере и подобно холодному рассудительному деспоту, [и как холодный рассудительный деспот, ] истребляющему мало-помалу все другие потребности души. И не только одна сильная или смелая страсть, но не раз[но даже] не значущая страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в человеке и заставляла позабывать его высокие и святые обязанности и в ничтожных побрякушках видеть высокое и святое. Безумно слепо мы все влечемся к какой-нибудь одной страсти и слепо жертвуем для нее всем; и есть что-то упоительное, восторженное, вечно зовущее[упоительное, чудное] в сем влечении. И у автора, пишущего сии строки, есть страсть, — страсть заключать в ясные образы приходящие к нему мечты и явления в те чудные минуты, когда, вперивши очи в свой иной мир, несется он мимо земли и в оных чудесных минутах, нисходящих к нему в его бедный чердак, заключена вся жизнь его и, полный благодарных слез за свой небесный удел, не ищет он ничего в сем мире, но любит свою бедность сильно, пламенно, как любовник любит свою любовницу. Но читатель [и] сему не поверит, и в том он прав: всякой есть господин и властен верить и не верить. Разнообразны, бесчисленны возникают и образуются стремления в человеческих сердцах и чем они слепее, тем необходимо своеобразней и тем невероятней людям. Но почему не допустить Чичикову одной преобладающей страсти. Правда, в этом нельзя спорить, что в страсти к приобретениям есть что-то [такое] отталкивающее, то есть, конечно, если оно будет сообщено герою поэмы. В натуре — другое дело, в натуре ничего — и множество читателей оттолкнутся, и уже невольная грусть овладела душою автора. Не потому грустно, не потому тяжело, что будут недовольны Чичиковым, что не понравится герой поэмы нашей, но потому грустно и тяжело, что живет в душе такая верная, неизменяющаяся уверенность, что тем самым героем, тем же самым Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже в его душу, не шевельни на дне ее того, что ускользает невидимо и прячется от света [а что прячется под маску], не обнаружь сокровеннейших его мыслей, которых никакому другу не поверяет человек, а покажи его таким, каким он показался всему городу NN, Манилову и многим другим помещикам, — и все были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека. Нет нужды, что ни лицо ни фигура не остались отточенными в головах их, что он не мечется перед глазами, как живущий человек, зато по окончании чтения они не растревожены ничем, душа их была покойна и они могут обратиться вновь к мирным занятиям, то есть сесть за вист, побежать с неразвлеченным вниманием выбрать из принесенных магазинной девушкой коробов именно что гармонирует более всего с головным убором и цветом волос, и знает он вас много, мои почтенные читатели, вам бы хотелось чтоб вас убаюкивали <как> ребенка, вам бы не желалось, чтоб обнаруживали пред вами бедность жизни, ничтожные страстишки и много много того, чего так много на свете. Зачем, говорите вы, изображать всё это и обращать в неизгладимые строки, к чему это, разве мы не знаем сами, что есть много презренного и глупого в жизни. И без того случается нам часто видеть то, что[а. видеть то, что бы не хотелось видеть] вовсе не утешительно видеть. Лучше нам представлять что-нибудь хорошее, [а. что-нибудь утешительное] пусть лучше мы позабудемся и вы похожи с вашим[а. похожи с рассуждениями вашими] стремлением позабыться на помещика, которому пришел докладывать прикащик, что та и другая часть в хозяйстве идут совершенно плохо и что если он сам не обратит на это внимания и пожертвует на поправление хотя половину из принесенного оброка, так скоро и поправить нельзя будет. Да зачем, брат, ты говоришь мне это? — отвечает помещик, — ведь я и без тебя знаю, что всё идет дурно. Да дай мне по крайней мере позабыться, я по крайней мере тогда счастлив, я не слышу ничего этого. И вот те деньги, которые хоть сколько-нибудь поправили бы дело, идут на разные средства для приведения себя в забвение. А там вдруг неожиданным образом продают его именье с аукциона, и пошел помещик в одном леггом сертучке забываться по миру с душою, готовой от крайности на все низости. Еще будет на автора одно обвинение[а. Далее начато: и это обвинение бу<дет>] и найдутся так называемые патриоты, которые скажут: да ведь это всё наше, ведь это всё грехи русские, хорошо ли выставлять их, а что скажут и подумают о нас иностранцы. Ну, против подобного мудрого обвинения автор признается, что даже не находится и отвечать. Видно придется ему вместо ответа привести двух обитателей одного незаметного уголка России Писта Пистовича и сына его Феописта Пистовича. Пист Пистович был характера самого кроткого, какой когда-либо был видыван в человеке. [Всю] жизнь свою он провел то, что называется халатным образом, состоявшую в беспрерывном хождении по комнате, в курении трубки и в постоянном размышлении об одном предмете, хотя, конечно, несколько странном. Именно почему зверь родится нагишем, а не так, как птица, т. е. не вылупливается так, как птица из яйца. Феопист Пистович был, напротив, то, что по-русски называется богатырь, и двадцатилетняя плечистая натура его поминутно оказывала расположение разгуляться. Как-то ничего не мог он сделать слегка, но всё или спина у кого-нибудь трещит или кто-нибудь появится с болдырем в лице. В доме всё, начиная от ключницы до дворовой собаки, бежало[а. бежали от него] прочь, еще издали его завидев, даже собственную кровать изломал он в куски. — “Да”, говаривал всегда Пист Пистович, когда доходили до[В подлиннике: на] него жалобы на его сына. — “Нужно бы, нужно пожурить Феописта Пистовича, да ведь сделать-то как это? Наедине ведь его не пристыдишь, уж я пробовал, а человек он честолюбивый; если бы укорить его при другом, а при другом-третьем скажем — весь город узнает. Пусть уж так его остается собакой, ведь не он же один: у Степана Прохорыча похуже сынишка”. И довольный таким умным решением отец отправлялся вновь по комнате рассуждать о странности рождения зверя, разнообразя свои рассуждения разными приходящими на ум сметливыми замечаниями и запросами, например: а любопытно бы знать, как бы толста была скорлупа яйца, если бы, положим, слон родился в яйце; ведь должна быть очень толста, пушкой не прошибешь; а лучше, я полагаю, выдумать какое-нибудь новое огнестрельное орудие. Так протекала жизнь сих двух[а. жизнь этих двух] обитателей одного скромного уголка России, жизнь, конечно, не бесконечная, потому что прислужилась теперь автору ответом на мудрое обвинение, которое, вероятно, будет со стороны так называемых патриотов. Но нет, не патриотизм и не первое чувство[а. Далее начато: подвинуть] причиною ваших обвинений; знаю я вас, мои некоторые почтенные читатели. Другое скрывается под тем и другим. Всё скажу я вам, ибо кто же скажет вам правду, как не автор. Вы боитесь глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор. Вы любите по всему скользнуть недумающими глазами, вы посмеетесь может быть от души над Чичиковым, может быть даже, чего доброго, похвалите автора, скажете: а однако же плут кое-что верно схватил. И каждый из вас после этого с удвоившейся гордостью обратится к себе, самодовольная усмешка сохранится в лице его, и усмехнувшись он прибавит: а ведь в самом деле престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом не малые. А кто из вас святого христианского смиренья углубит во внутрь собственной души сей тяжелый допрос: “А нет ли во мне какой-нибудь части Чичикова?” Как бы не так, а вот попробуй, пройди только в это время мимо вас какой-нибудь ваш же знакомый среднего росту, имеющий чин ни очень большой, ни очень малый, вы в ту же минуту толкнете под руку соседа, сказав ему, чуть не фыркнувши от смеха: “Смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел”, и потом как ребенок, позабыв всякое приличие, [а. Далее начато: свойств<енное>] должное вашим летам и званию, побежите за ним следом, поддразнивая его сзади как ребенок и произнося в полголоса: Чичиков, Чичиков, Чичиков.

Но мы стали, кажется, говорить довольно громко и позабыли, что герой наш, который спал во всё то время, как рассказывалась его повесть, уже давно проснулся и, стало быть легко статься, может услышать так часто повторяемую его фамилию. Автор должен предуведомить читателя, что герой наш человек очень обидчивый и всегда бывает недоволен, если о нем изъяснятся как-нибудь неуважительно или просто скажут что-нибудь такое, которое может уронить вес и значение его в свете. Читателю, конечно, с полугоря, рассердится ли он на него или нет, но что до автора, то он никак не должен ссориться с своим героем. Как бы то ни было, еще не мало пути и дороги нужно им пройти вместе рука об руку. Две части впереди, это не безделица.

“Эххе хе! Что ж ты?” сказал Чичиков Селифану. “Ты!”.

“Что?” сказал Селифан медленным голосом.

“Как, что? гусь ты! как ты едешь? Ну же, потрогивай!”.

И в самом деле Селифан давно уже ехал, зажмурив[а. зажмуривая] глаза, изредка только потряхивал он с просонков вожжами по бокам тоже, казалось, дремавших лошадей, а с Петрушки уже давно нивесть в каком месте слетел с головы картуз, и он со своих козел опустился весь совершенно назад, уткнувши свою голову в колено Чичикову, так что тот должен был дать ей щелчка. Селифан приободрился и, несколько отшлепавши по спине серого коня, после чего тот пустился рысцей, да помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тонким певучим голоском: “Не бойся”. Лошадки расшевелились и понесли, как пух легонькую бричку. Селифан только помахивал да покрикивал: “Эх, эх, эх!”, плавно подскакивая на козлах, по мере того как тройка то взлетала на пригорок, то неслася духом с пригорка, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся мягким чуть заметным накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду, и какой же русской не любит быстрой езды. Его ли душе, стремящейся закрутиться, загуляться и позабыться, не любить. Что восторженно-чудное[а. Что чудное] в ней слышится? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь и всё летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога нивесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мелькании всего, когда видишь, как не успевает означиться пропадающий предмет. Только над головой небо, далекие тучи да продирающийся месяц кажутся недвижимы. Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем гладнем разметнулась на полсвета да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрой, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем отработал тебя с одного топора ярославский мужик не в немецких ботфортах. Ямщик только всего борода да тулуп да рукавицы и сидит чорт знает на чем, а привстал да замахнул рукой, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкой круг; только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход, и вот она понеслась, понеслась, понеслась. И вот уже вдали видно только, что пылит и сверлит воздух. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстает и остается назади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение и что за неведомая сила [заключена] в сих невиданных светом. Эх, кони, кони, что за кони, вихри ли сидят в ваших гривах, чуткое ухо горит в каждой мышце вашей и теле. Заслышали с вышины знакомую песню. Дружно напрягли разом медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и[а. и Русь] мчится вся вдохновенная богом… Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ! Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух. Летит мимо всё, что есть на земле и полях, постораниваются и дают тебе дорогу другие народы[а. чужие народы] и государства.

ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ <Цензурная редакция>

После кампании двенадцатого года, судырь ты мой, — так начал почтмейстер, несмотря на то, что в комнате сидел не один сударь, а целых шестеро, — после кампании двенадцатого года, вместе с ранеными прислан был и капитан Копейкин. Пролетная голова, привередлив как чорт, побывал и на гауптвахтах и под арестом, всего отведал. [а. Пролетная голова, привередлив как чорт. Побывал уж понимаете на веку своем и на гауптвахте и под арестом, уж давно бы его в некотором роде выключили от службы, но военное время, понимаете <2 стерто> эдакой сорванец; б. Пролетная ~ чорт, уж и на гауптвахте побыл, всего отведал. ] Под Красным ли, или под Лейпцигом, только, можете вообразить: ему оторвало руку и ногу. Ну, тогда еще не успели сделать[не сделано было (зач. ценз.)] насчет раненых никаких, знаете, эдаких распоряжений;[никаких распоряжений] этот какой-нибудь инвалидный капитал был уже заведен, можете представить себе, в некотором роде после. [гораздо после (зач. ценз.)] Капитан Копейкин видит: нужно работать бы, только рука-то у него, понимаете, левая. Наведался было домой к отцу, — отец говорит: мне нечем тебя кормить, я, можете представить себе, сам едва достаю хлеб. Вот мой капитан Копейкин решился отправиться, судырь мой, в Петербург, чтобы хлопотать по начальству, не будет ли какого вспоможенья…[Далее зач. ценз.: что вот-де так и так, в некотором роде так сказать, жизнью жертвовал, проливал кровь. ] [Ну] как-то там, знаете, с обозами, или фурами казенными, словом, судырь мой, дотащился он кое-как до Петербурга. Ну, можете представить себе: эдакой, какой-нибудь то есть, капитан Копейкин, и очутился вдруг в столице, которой подобной, так сказать, нет в мире, вдруг перед ним свет, относительно сказать, некоторое поле жизни, сказочная Шехерезада, понимаете, эдакая. Вдруг какой-нибудь эдакой, можете представить себе, Невский прешпект, или там, знаете, какая-нибудь Гороховая, чорт возьми, или там эдакая какая-нибудь Литейная; там шпиц эдакой какой-нибудь в воздухе; мосты там висят эдаким чортом, можете представить себе, без всякого, то есть, прикосновения — словом, Семирамида, судырь, да и полно! Понатолкался было нанять квартиру, только всё это кусается страшно: гардины, шторы, чертовство такое понимаете, ковры — Персия, судырь мои, такая… словом, относительно так сказать, ногой попираешь капиталы. Идешь по улице, а уж нос слышит, что пахнет тысячами; а у моего капитана Копейкина весь ассигнационный банк, понимаете, [понимаете, состоит] из каких-нибудь десяти синюх, да серебра мелочь. Ну, деревни на это не купишь, то есть и купишь может быть, если приложишь тысяч сорок, да сорок-то тысяч нужно занять у французского короля. Ну, как-то там приютился в Ревельском трактире за рубль в сутки; обед, щи, кусок битой говядины… Видит: заживаться нечего. Расспросил, куда обратиться. Что ж, куда обратиться? Говорят, высшего начальства нет теперь в столице. Всё это, понимаете, в Париже, войска не возвращались, [всё это, понимаете, не возвращалось еще из Парижа] а есть, говорят, временная комиссия. Попробуйте, может быть что-нибудь там могут. Пойду в комиссию, говорит Копейкин, [Вместо “могут ~ Копейкин”: могут сделать, по крайней мере в некотором роде получить осведомление эдакое насчет того, что как-то есть. Что ж, — думает капитан Копейкин, — пойду в комиссию] скажу: так и так, проливал в некотором роде кровь, относительно сказать, жизнию жертвовал…Вот, судырь мой, вставши поранее, поскреб он себе левой рукой бороду, потому что платить цирюльнику, — это составит в некотором роде счет, натащил на себя мундиришка, и на деревяшке своей, можете вообразить, отправился[отправился к самому начальнику (зач. ценз.)] в комиссию. Расспросил, где живет начальник. Вон, [Вот] говорят, дом на набережной: избенка, понимаете, мужичья: стеклушки в окнах, можете себе представить, полутора-саженные зеркала, марморы, лаки, судырь ты мой… словом, ума помраченье! Металлическая ручка какая-нибудь у двери — конфорт первейшего свойства, так что прежде, понимаете, нужно забежать в лавочку, да купить на грош мыла, да часа с два в некотором роде тереть им руки, да уж после разве можно взяться за нее. Один швейцар на крыльце, [на крыльце, понимаете] с булавой: графская эдакая физиогномия, батистовые воротнички, как откормленный жирный мопс какой-нибудь… Копейкин мой встащился кое-как с своей деревяшкой в приемную, прижался там в уголку себе, чтобы не толкнуть локтем, можете себе представить, какую-нибудь Америку, или Индию — раззолоченную, относительно сказать, фарфоровую вазу эдакую. Ну, разумеется, что он настоялся там вдоволь, потому что пришел еще в такое время, когда начальник в некотором роде едва поднялся[в некотором роде поднялся только что] с постели и камердинер[камердинер, может быть] поднес ему какую-нибудь серебряную лоханку для разных, понимаете, умываний эдаких. Ждет мой Копейкин часа четыре, как вот входит дежурный чиновник. Говорит: “сейчас начальник выдет”, а в комнате уж и эполет и эксельбант, народу, как бобов на тарелке. Наконец, судырь мой, выходит начальник. Ну… можете представить себе: начальник! в лице, так сказать… ну, сообразно с званием, понимаете… с чинном… такое и выраженье, понимаете. Во всем столичный поведенц; подходит к одному, к другому: зачем вы, зачем вы, что вам угодно, какое ваше дело? Наконец, судырь мой, к Копейкину. Копейкин: так и так, говорит, проливал кровь, лишился в некотором роде руки и ноги, работать не могу. Осмеливаюсь просить, не будет ли какого вспомоществования, каких-нибудь эдаких распоряжений насчет относительно, так сказать, вознаграждения, пенсиона что ли, понимаете… Начальник видит: человек на деревяшке и правый рукав пустой пристегнут к мундиру: “хорошо, говорит, понаведайтесь на-днях”. Копейкин мой в восторге: ну, думает, дело сделано. В духе, можете вообразить, таком подпрыгивает по тротуару. Зашел в Палкинской трактир выпить рюмку водки, пообедал, судырь мой, в “Лондоне”, приказал себе подать котлетку с каперсами, пулярку с разными финтерлеями, спросил бутылку вина, ввечеру отправился в театр, — одним словом, кутнул во всю лопатку, так сказать. На тротуаре видит: идет какая-то стройная англичанка, как лебедь, можете себе представить, эдакой. Мой Копейкин, кровь-то, знаете разыгралась, [кровь-то, знаете, молодая] побежал было за ней на своей деревяшке: трюх-трюх следом, да нет, подумал, на время к чорту волокитство, пусть после, когда получу пенсион, теперь уж я что-то слишком расходился. А промотал он между тем, прошу заметить, в один день чуть не половину денег! Дня через три-четыре[Дня через четыре] является он, судырь ты мой, в комиссию, к начальнику. “Пришел, говорит, узнать: так и так, по одержимым болезням и за ранами… проливал в некотором роде кровь…” и тому подобное, понимаете, в должностном слоге. “А что, говорит начальник, прежде всего я должен вам сказать, что по делу вашему без разрешения высшего начальства ничего не можем сделать. Вы сами видите, какое теперь время. Военные действия, относительно так сказать, еще не кончились совершенно. Обождите приезда господина министра, потерпите. Тогда будьте уверены, вы не будете оставлены. А если вам нечем жить, так вот вам, говорит, сколько могу”… Ну и, понимаете, дал ему, конечно, немного, но с умеренностью стало бы протянуться до дальнейших там, [до дальнейших там, понимаете] разрешений. Но Копейкину моему[Но Копейкину моему, можете вообразить себе] не того хотелось. Он-то уже думал, что вот ему завтра так и выдадут тысячный какой-нибудь эдакой куш: нб тебе, голубчик, пей да веселись; а вместо того жди. [Далее было: да и время не назначено (зач. ценз.)] А уж у него, понимаете, в голове и англичанка и суплеты и котлеты всякие. Вот он совой такой вышел с крыльца как пудель, [как пудель, понимаете, ] которого повар облил водой, и хвост у него между ног и уши повисли. [И уши повесил] Жизнь-то петербургская его уже поразобрала, кое-чего он уже и попробовал. А тут живи чорт знает как, сластей, понимаете, никаких. [А тут чорт знает как питайся, [щами какими-нибудь, да огурцом или селедкой из лавочки] не бог знает какими сластями. ] Ну, а человек-то свежий, живой, аппетит просто волчий. Проходит мимо эдакого какого-нибудь ресторана: повар там, можете себе представить, [можете представить себе] иностранец, француз эдакой с открытой физиогномией, белье на нем голландское, фартук белизною равный в некотором роде снегам, работает фензерв какой-нибудь эдакой, котлетки с трюфелями, — словом, разсупе-деликасет такой, что просто себя, то есть, съел бы от аппетита. Пройдет ли мимо Милютинских лавок: там из окна выглядывает в некотором роде семга эдакая, вишенки по пяти рублей штучка, арбуз-громадище, дилижанс эдакой высунулся из окна и, так сказать, ищет дурака, который бы заплатил сто рублей, — словом, на всяком шагу соблазн, относительно так сказать слюнки текут, а он жди. Так представьте себе его положение: тут с одной стороны, так сказать, семга и арбуз, а с другой стороны ему подносят горькое блюдо под названием: завтра. Ну уж, думает, как они там себе хотят, а я пойду, говорит, подыму всю комиссию, всех начальников, скажу: как хотите! И в самом деле: человек назойливый, наян эдакой, толку-то, понимаете, в голове нет, а рыси много. Приходит он в комиссию: ну что, говорят, зачем еще, ведь вам уж сказано. “Да что, говорит, я не могу, говорит, перебиваться кое-как. Мне нужно, говорит, съесть и котлетку, бутылку французского вина, поразвлечь тоже себя, в театр, понимаете”. — “Ну уж, говорит начальник, извините. На счет этот есть, так сказать, в некотором роде терпенье. Вам даны пока средства[Вам даны средства] для прокормления, покамест выйдет резолюция, и без сомнения вы будете вознаграждены как следует;[вознаграждены великодушно] ибо не было еще примера, чтобы у нас в России человек, приносивший, относительно так сказать, услуги отечеству, был оставлен без призрения. [Далее было: в некотором роде] Но если вы хотите теперь же лакомить себя котлетками и в театр, понимаете, так уж тут извините. В таком случае ищите сами себе средств, старайтесь сами себе помочь”. Но Копейкин мой, можете вообразить себе, и в ус не дует. Слова-то ему эти как горох к стене. [в стену] Шум поднялся[поднял] такой, — всех распушил! всех там этих, секретарей, [этих правителей (зач. ценз.)] всех начал откалывать и гвоздить: да вы, говорит, то, говорит! да вы, говорит, это, говорит! да вы, говорит, обязанностей своих не знаете! да вы, говорит, законопродавцы, говорит! Всех отшлепал. Там какой-то чиновник, [Вместо “Там какой-то чиновник”: Генерал там (ценз. испр.)] понимаете, подвернулся из какого-то, даже вовсе постороннего ведомства — он судырь мой, и его! Бунт поднял такой. Что прикажешь делать с эдаким чортом? Начальник видит: нужно прибегнуть, относительно так сказать, к мерам строгости. “Хорошо, говорит, если вы не хотите довольствоваться тем, что дают вам, и ожидать спокойно в некотором роде здесь в столице решенья вашей участи, так я вас препровожу на место жительства. Позвать, говорит, фельдъегеря, препроводить его на место жительства!” А фельдъегерь уж там, понимаете, за дверью и стоит: трех-аршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него, можете вообразить, самой натурой устроена для ямщиков — словом, дантист эдакой… Вот его раба божия в тележку, да с фельдъегерем. Ну, Копейкин думает, по крайней мере не нужно платить прогонов, спасибо и за то. Едет он, судырь мой, на фельдъегере, да, едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать, рассуждает сам себе: “Хорошо, говорит, вот[Хорошо, вот] ты мол говоришь, чтобы я сам себе поискал средств и помог бы, — хорошо, говорит, я, говорит, найду средства!” Ну уж как там[как только] его доставили на место и куда именно привезли, ничего этого неизвестно. Так, понимаете, и слухи о капитане Копейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как называют поэты. Но позвольте, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить завязки романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно, но не прошло, можете представить себе, двух месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь мой, никто другой…

<ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ> К ЧИТАТЕЛЮ ОТ СОЧИНИТЕЛЯ.

Кто бы ты ни был, мой читатель, на каком бы месте ни стоял, в каком бы звании ни находился, почтён ли ты высшим чином или человек простого сословия, но если тебя вразумил бог грамоте и попалась уже тебе в руки моя книга, я прошу тебя помочь мне.

В книге, которая перед тобой, которую, вероятно, ты уже прочел в ее первом издании, изображен человек, взятый из нашего же государства. Ездит он по нашей русской земле, встречается с людьми всяких сословий, от благородных до простых. Взят он больше затем, чтобы показать недостатки и пороки русского человека, а не его достоинства и добродетели, и все люди, которые окружают его, взяты также затем, чтобы показать наши слабости и недостатки; лучшие люди и характеры будут в других частях. В книге этой многое описано неверно, не так как есть, и как действительно происходит в русской земле, потому что я не мог узнать всего: мало жизни человека на то, чтобы узнать одному и сотую часть того, чту делается в нашей земле. Притом, от моей собственной оплошности, незрелости и поспешности произошло множество всяких ошибок и промахов, так, что на всякой странице есть, чту поправить: я прошу тебя, читатель, поправить меня. Не пренебреги таким делом. Какого бы ни был ты сам высокого образования и жизни высокой, и какою бы ничтожною ни показалась в глазах твоих моя книга, и каким бы ни показалось тебе мелким делом ее исправлять и писать на нее замечания, — я прошу тебя это сделать. А ты, читатель невысокого образования и простого звания, не считай себя таким невежею, чтобы ты не мог меня чему-нибудь поучить. Всякой человек, кто жил и видел свет и встречался с людьми, заметил что-нибудь такое, чего другой не заметил, и узнал что-нибудь такое, чего другие не знают. А потому не лиши меня твоих замечаний: не может быть, чтобы ты не нашелся чего-нибудь сказать на какое-нибудь место во всей книге, если только внимательно прочтешь ее.

Как бы, например, хорошо было, если бы хотя один из тех, которые богаты опытом и познанием жизни и знают круг тех людей, которые мною описаны, сделал свои заметки сплошь на всю книгу, не пропуская ни одного листа ее, и принялся бы читать ее не иначе, как взявши в руки перо и положивши перед собою лист почтовой бумаги, и после прочтенья нескольких страниц припомнил бы себе всю жизнь свою и всех людей, с которыми встречался, и все происшествия, случившиеся перед его глазами, и всё, что видел сам или что слышал от других, подобного тому, что изображено в моей книге, или же противоположного тому, всё бы это описал в таком точно виде, в каком оно предстало его памяти, и посылал бы ко мне всякой лист по мере того, как он испишется, покуда таким образом не прочтется им вся книга. Какую бы кровную он оказал мне услугу! О слоге или красоте выражений здесь нечего заботиться; дело в деле и в правде дела, а не в слоге. Нечего ему также передо мною чиниться, если бы захотелось меня попрекнуть, или побранить, или указать мне вред, какой я произвел наместо пользы необдуманным и неверным изображеньем чего бы то ни было. За всё буду ему благодарен.

Хорошо бы также, если бы кто нашелся из сословия высшего, отдаленный всем и самой жизнью и образованьем от того круга людей, который изображен в моей книге, но знающий зато жизнь того сословия, середи которого живет, и решился бы таким же самым образом прочесть съизнова мою книгу и мысленно припомнить себе всех людей сословия высшего, с которыми встречался на веку своем, и рассмотреть внимательно, нет ли какого сближения между этими сословиями и не повторяется ли иногда то же самое в круге высшем, что делается в низшем? и всё, что ни придет ему на ум по этому поводу, то есть всякое происшествие высшего круга, служащее в подтвержденье или в опровержение этого, описал бы, как оно случилось перед его глазами, не пропуская ни людей с их нравами, склонностями и привычками, ни бездушных вещей, их окружающих, от одежд до мебелей и стен домов, в которых живут они. Мне нужно знать это сословие, которое есть цвет народа. Я не могу выдать последних томов моего сочинения по тех пор, покуда сколько-нибудь не узнаю русскую жизнь со всех ее сторон, хотя в такой мере, в какой мне нужно ее знать для моего сочинения.

Не дурно также, если бы кто-нибудь такой, кто наделен способностью воображать, или живо представлять себе различные положения людей и преследовать их мысленно на разных поприщах, словом, кто способен углубляться в мысль всякого читаемого им автора, или развивать ее, проследил бы пристально всякое лицо, выведенное в моей книге, и сказал бы мне, как оно должно поступить в таких и таких случаях, чту с ним, судя по началу, должно случиться далее, какие могут ему представиться обстоятельства новые и что было бы хорошо прибавить к тому, что уже мной описано: всё это желал бы я принять в соображенье к тому времени, когда воспоследует издание новое этой книги, в другом и лучшем виде.

Об одном прошу крепко того, кто захотел бы наделить меня своими замечаньями: не думать в это время, как он будет писать, что пишет он их для человека ему равного по образованию, который одинаковых с ним вкусов и мыслей, и может уже многое смекнуть и сам без объяснения; но вместо того воображать себе, что перед ним стоит человек, несравненно его низший образованьем, ничему почти не учившийся. Лучше даже, если на место меня он себе представит какого-нибудь деревенского дикаря, которого вся жизнь прошла в глуши, с которым нужно входить в подробнейшее объяснение всякого обстоятельства и быть просту в речах, как с ребенком, опасаясь ежеминутно, чтоб не употребить выражении свыше его понятия. Если это беспрерывно будет иметь в виду тот, кто станет делать замечанья на мою книгу, то его замечанья выйдут более значительны и любопытны, чем он думает сам, а мне принесут истинную пользу.

Итак, если бы случилось, что моя сердечная просьба была бы уважена моими читателями и нашлись бы из них действительно такие добрые души, которые захотели бы сделать всё так, как я хочу, то вот каким образом они могут мне переслать свои замечания: сделавши сначала пакет на мое имя, завернуть его потом в другой пакет, или на имя ректора С.-Петербургского университета его превосходит[ельства] Петра Александровича Плетнева, адресуя прямо в С.-Петербургский университет, или на имя профессора Московского университета его высокор[одия] Степана Петровича Шевырева, адресуя в Московский университет, смотря по тому, к кому какой город ближе.

А всех, как журналистов, так и вообще литераторов, благодаря искренно за все их прежние отзывы о моей книге, которые, несмотря на некоторую неумеренность и увлечения, свойственные человеку, принесли однако ж пользу большую как голове, так и душе моей, прошу не оставить и на этот раз меня своими замечаниями. Уверяю искренно, что всё, что ни будет ими сказано на вразумленье или поученье мое, будет принято мною с благодарностью.

СОХРАНИВШИЕСЯ РАЗРОЗНЕННЫЕ ЧЕРНОВЫЕ ОТРЫВКИ К ОТДЕЛЬНЫМ ГЛАВАМ.

К ГЛАВЕ II.

Уж более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая беспрерывно на обеды, висты, вечера, вечеринки, словом, проводя, как говорится, чрезвычайно весело время. Наконец он вспомнил, что пора поехать и за город, сделать [кое-какие] обещанные визиты Собакевичу и Манилову, а между тем и распорядиться насчет кое-какого дельца, о котором читатель скоро получит совершенно сведение, если только будет иметь терпение слушать со всем вниманием[иметь терпение читать внимательно] нашу повесть. Он распорядился так, [Далее начато: чтобы взять] чтобы ехать дня на два, на три, с собою взять только кучера, а лакея Петрушку оставить дома приберечь оставшиеся вещи. [Автор] виноват, что до сих пор о Петрушке сказал очень немного. Впрочем, кроме того, что уже читатель знает, о Петрушке остается немного сказать. Он ходил[Далее было: а. в весьма; б. в несколько] в широком барском сертуке, в котором не только ходил, но и спал. Разве можно только прибавить, что он носил всегда с собою какой-то[Далее было: всегда] особенный запах, отзывавшийся жилым покоем, так что где он ни располагался и устанавливал свою кровать с каким-то потемневшим тюфяком, убитым, как твердая лепешка, то[Далее начато: в этой комнате] уж казалось, что в этой комнате лет сто жили люди.

К ГЛАВЕ II.

Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по вечеринкам, обедам и проводя таким образом, как говорится в свете, очень приятно время. Наконец, он решился перенести[он решился навестить] свои визиты за город, [именно], навестить помещиков Манилова и Собакевича, которым, как читатели видели, он дал уже слово. [Далее начато: а. В первый воскресный; б. Он с вечера приказал еще Селифану быть готовым ехать] Селифану отдан был приказ с раннего утра заложить лошадей в известный час и быть готовым ехать;[Далее начато: а лакея же Петрушку] Петрушке же приказал оставаться дома и смотреть за комнатой и чемоданом. Для читателей будет нелишне познакомиться с этими[Вместо “Для читателя ~ этими”: Автор почитает нелишним для своей повести познакомить читателей с этими] двумя крепостными человеками нашего героя, хотя, конечно, они лица не замечательные, как говорится, второстепенные или даже третьестепенные, [Вместо “хотя, конечно, ~ третьестепенные”: хотя, конечно, они не только второстепенные, но даже может быть третьестепенные] но автор уж любит страх как быть обстоятельным в своей поэме, [Вместо “но автор ~ поэме”: а. но признаю, очень люб<лю>; б. но автор, сказать правду, очень любит обстоятельность во всем] и несмотря на то, что сам человек русской, но в этом отношении аккуратен, как немец. Это займет времени очень немного, ибо очень немного можно прибавить к тому, что[Вместо “Это займет ~ к тому, что”: а. Притом же с ними на первый случай можно познакомиться мимоход<ом>; б. Впрочем, всё это займет немного времени, да притом читатель уже почти знает их] Петрушка в коричневом [барском] сертуке[Далее начато: разве только] с <барского> плеча и имел по обычаю людей своего звания крупные черты лица. [крупные губы и нос. ] Характера он был более молчаливого, чем разговорчивого. Имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг какого бы ни было содержания. Сод<ержанием> их он <не> затруднялся: всё равно будь[какого бы ни было содержания для него всё равно, будь сон и [какой-нибудь] [четвертый] [третий].] похождения какого-нибудь героя или рукописный сон пресвятыя богородицы, или, наконец, просто букварь. — Он читал всё с равным вниманием. Даже если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему доставляло удовольствие то, что вот он читает, что из букв вечно выходит какое-нибудь слово. [Отдельная запись: Ему нравилось не столько то, что он читал, но самое чтение или, лучше, механизм или процесс чтения. ] Это совершалось всё лежа на кровати в передней. И кроме любви к чтению он еще имел одну черту, составлявшую, так сказать, его характерность, а именно, он был окружен всегда особенным воздухом, отзывавшимся жилым покоем. [а. [это] а именно он как-то лично [в своем] в себе заключал запах жилого покоя; б. а именно он носил вместе с собою всюду какой-то особенный; в. а именно он был окружен всегда особенным воздухом, имевшим запах жилого покоя; г. Как в тексте; д. Гоголь начал вновь исправлять, вписав между строк вместо “имел одну черту”: имел еще два обыковения и далее после слова “характерность”: спать всегда как есть в сертуке. ] Так что достаточно было ему только[Далее начато: перебраться в какую-нибудь] пристроить свою кровать да перетащить шинель и пожитки, и уж казалось, [то уж казалось] в этой комнате жили несколько лет люди. Чичиков иной раз[Далее начато: прос<нувшись>] поутру, на свежий нос, потянувши к себе воздух, покачивал слегка головою[покачивал слегка головою, произнося: ] и говорил ему: “Ты, брат, жестоко потеешь, сходил бы ты хоть в баню”.[Далее начато: Селифан, но признаюсь] На что Петрушка ничего не отвечал, [ничего не говорил] а старался заняться тут же каким-нибудь делом: или подходил с щеткой к висевшему барскому фраку или, просто, прибирал в комнате. ] или просто убирал комнату. Далее начато: Что он в это время делал] Может быть, он что-нибудь думал в то время, когда молчал. Может быть, говорил: “и ты хорош, не надоело же тебе сорок раз твердить одно и то же”. Бог знает, трудно знать, что думает[Далее начато: в то время к] дворовый крепостной человек в то время, когда барин дает ему увещание. [Далее начато: Селифан] Итак, на первый раз вот что можно рассказать о Петрушке. Кучер Селифан… но, признаю, мне уж совестно. У нас читатели очень неохотно знакомятся с низшими сословиями, да и вообще у нас, [В рукописи: у нашего] русских, уж такая страсть: если знакомить, так непременно с высшими чинами. И когда приведет случай[Вместо И когда ~ случай”: Если доведется] познакомиться с генералом, так, господи боже, какая радость, если с графом или князем, ну, тогда уж и рассказать нельзя, что такое…просто рай. [а. и рассказать нельзя. Рай просто; б. и рассказать нельзя что такое… рай, просто рай с ангелами и всем. ] По этой-то самой[По этому-то самому] причине автор [сказать правду] очень опасается даже за своего героя, который всего только надворный советник. Конечно, коллежские асессоры, может быть, еще решатся познакомиться[а. коллежским асессором он; б. коллежские асессоры могут допустить его в свою беседу] что же касается до тех, которые находятся в генеральском чине, те, бог знает, может быть, бросят один из тех презрительных взглядов, которые гордо бросаются человеком на всё, что пресмыкается у него под ногами, или, еще хуже, может просто[еще хуже, пройдут его просто] пройдут с убийственным для автора невниманьем, [Вместо “что же касается ~ невниманием”: а. но статские, действительные статские советники, может быть, даже не удостоят, даже не обратят внимания…. Может быть бросят ему взгляд, если не пройдут его [невнимань<ем>] убийственным для автора невниманьем; б. Что же касается ~ бросят презрительнейший взгляд или пройдут его, что еще хуже, убийственным для автора невниманьем; в. Начато: а те же, которые находят;] как будто не было. Но возвратимся к нему. Давши приказание[Далее было: Петрушке] с вечера Селифану быть готову ехать, а Петрушке остаться, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног[с низу] до головы мокрою губкою, что делал он по воскресным дням, а тогда был воскресный день, выбрившись отличным образом, так что щеки его сделались гладки и блестящи, как атлас, надевши фрак брусничного цвета и потом шинель на волосатых и пушистых медведях, Чичиков сошел с лестницы, поддерживаемый то с одной, то с другой стороны бегавшим очень проворно трактирным слугою, [и], сел в экипаж.

К ГЛАВЕ II.

Может быть к сему[к этому] побудила его и другая более существенная[другая какая для него очень существенная] причина… Слов<ом> дело такое, которое было несравненно ближе его сердцу. Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если будет только иметь терпение прочесть [сию] предлагаемую повесть, очень длинную[Далее начато: а. и далеко; б. и не скоро; в. и имеющую] и раздвинущуюся[Так в подлиннике. ] потом шире и просторней, по мере приближения к концу, венчающему [всякое] дело. [к концу своему, повесть. ].

К ГЛАВЕ II.

Чичиков иной раз, потянувши к себе воздух, особливо поутру на свежий нос, встряхивал головой и говорил ему: “Ты, брат, жестоко потеешь. Сходил бы ты в баню”. На что Петрушка ничего не говорил в ответ, а старался заняться каким-нибудь делом: он подходил с щеткой к висевшему барскому фраку и чистил его или снимал с окна[Далее начато: какую] что-нибудь, и никогда ничего не говорил. Думал ли он про себя: “Не надоело же тебе сто раз толочь одно и тоже”[Вместо “Не надоело ~ тоже”: вот уж опять пошел говорить, сто раз толчет] или ничего не думал, бог весть. [Очень] Трудно знать, что думает про себя дворовый крепостной человек в то время, когда барин делает ему увещание.

К ГЛАВЕ II.

Здесь автор, будучи верным историком [своего героя], должен сказать, что после сих[а. после этих; б. после подобных] слов, произнесенных Маниловым, Чичиков почувствовал[он почувствовал] такую радость, которая даже была [как-то] неприлична его несколько степенной наружности, умеренным летам и соразмерному [оным] чину. Едва ли даже[Начато: он даже позабыв искусство] он не подскочил на своих креслах, [не подскочил на стуле] позабыв совершенно искусство хорошо держать себя, так что лопнула обтягивавшая подушку шерстяная материя[так что на подушке кресла лопнула шерстяная материя, прибитая плохо, кое-как гвоздями] и, сильно побуждаемый признательностью, насказал таких благодарностей Манилову, что тот опять [сконфузился] смешался, покраснел и весьма долго[смешался еще более и наконец весьма долго] делал какой-то жест головою и наконец уже сказал, что это решительно не стоит благодарности, что он бы хотел, точно, доказать чем-нибудь сердечное влечение, магнетизм души, но что умершие души, в некотором роде, совершенная дрянь.

К ГЛАВЕ V.

“Эх, какую баню задал!”[Далее начато: наконец, сказал он и] произнес он, наконец, всё еще [довольно <?>] тяжело переводя дыхание, [Далее было: Поневоле душа уйдет подальше] назвал Ноздрева совершенно справедливо разбойником, присовокупив к тому и другие названия, [разбойником и прочими отвечающими тому названиями] между которыми попались и нехорошие слова. Что ж делать? Русской человек, да еще [притом] и в сердцах — извинить нужно. [Далее начато: а. Да к тому ж; б. Да и как бы ни было] Притом, как бы ни было, положение такого рода, что шутить [точно] было неуместно. “[Ведь] Что ни говори, а не подоспей капитан-исправник, ведь мне бы может и на свет[и на мир] больше не удалось бы взглянуть. И вот пропал бы ни за что, ни про что, как глупая курица, не оставивши по себе потомков и не доставивши будущим детям ни состояния, ни честного имени”. Герой наш, да будет известно читателю, очень заботился о будущих своих потомках.

К ГЛАВЕ V.

Как несметное множество церквей, монастырей, с блистающими главами и куполами, крестами, толпятся на святой Руси, [церквей, монастырей, крестов [блещет] святых мечутся в очи] так несметное множество разных народов и племен толпится и пестреет[а. племен пестрясь мелькает; б. племен мелькает и пестреет] по лицу земли. И всякой народ.

Всякой народ, [Далее начато: кому] носящий в себе залог сил, [Далее было: дарованных богом, снабженный живыми способностями души] полный творящих[полный деятельных] способностей души [не мелких, не ничтожного] [цветистого] характера и других резко выказывающейся особенности даров бога, [и других божьих даров] отличился всяким <?> своим метким словом, которым, выразивши какой-нибудь предмет, в выражении отразил и себя, часть собственного своего характера.

Сердцеведением и мудрым познанием жизни отзывается слово британца, легким щеголем блеснет и разлетится слово у француза, затейливо выдумает свое не всякому доступное, умно-сухое слово немец. Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, значительно, и [которое бы] вместе бы так кипело и живо трепетало, как метко сказанное русское слово.

К ГЛАВЕ VII.

Проснувшись Чичиков и не вспомнил[Чичиков совсем не вспомнил] о помещиках. [Далее начато: Все эти] У него вылетели из головы все эти странные образы, которые постепенным появленьем, может быть, навели грусть на читателя. В голове его [ворочались] мужики, то есть те самые фантастические души, которые он приобрел. Он так был доволен приобретеньем, что прежде чем надевать халат отхватал по всей комнате какой-то танец из мазурки и трепака на цыганской образец с пришлепкой себя самого пяткой собственной своей ноги. Скоро, однако ж, почувствовал он, что делает дурачество, неприличное человеку средних лет;[В голове его остались только приобретенные несуществующие мужики. Он почувствовал, что у него есть что-то в роде тысячи душ. Это придало ему такую бодрость, что он вдруг вскочил с постели и еще прежде, чем надевать халат, проплясал босиком по всей комнате что-то вроде цыганского танца, весьма ловко пришлеп<ывая> себя самого пяткой собственной своей ноги. Через минуту смекнул он, что ~ человеку, находящемуся в чине коллежского советника] надел тот же час халат, узорчатые сафьянные сапоги из множества кусочков всех цветов, которыми снабжает город Торжок всю Русь. Вынул из шкатулки списки всех приобретенных мужиков, [Вместо “Вынул ~ мужиков”: и приступил к известной читателю шкатулке с тем, чтобы переписать начисто все списки всех мужиков] купчие, словом, отработать всю канцелярскую часть, которую он знал и <1 нрзб. [он знал хорошо] >, чтобы [пришлось] поменьше платить в суде. Ему хотелось, не откладывая [дело] всё кончить в тот же<?> <день>: [повершить] совершить, занести, внести и потом вспрыснуть всю проделку[вспрыснуть всё это] шипучим под серебряной головой, без которой Фемида не обходится. [без чего Фемида не может обойтись. ] Но как разложил он перед собою списки, как стал рассматривать весь этот народ, который готовил укрепить за собой навсегда крепостями, чувство странное [на минуту] им овладело. Ему показалось на миг, как бы этот народ действительно, к довершенью очарования, на списке, сделанном Собакевичем[На этом текст обрывается. ].

Половой поднес ему чай, [весь] изворот<ясь> <с> подносом[а. чай, извивая<сь> несколько подряд и <с>подносом и звеня чашками; б. чай, ловко изворотясь под носом; в. несколько сделавши] под самым его носом звеня чашками. Чичиков стал пить чай[Далее начато: совершен<но>] надлежащим образом, как пьют по утрам: с кренделем и сливками, а всё думал о крепо<стных?> мужик<ах>. Стал потом бриться, но и подпирая языком <1 нрзб.> щеку, всё думал о крепостных мужиках.

Но не мешает уведомить читателя, [Но не мешает здесь дать знать читателю] что это размечтался не Чичиков. Сюда несколько впутался сам <автор?> и, как весьма часто случается, вовсе некстати. Чичиков, напротив, думал вот что. Ну что, если бы эти мужики были, точно, живы. Безделица. Тогда можно навсегда остаться в деревне. При тысяче душ можно получить тысяч двадцать доходу, впрочем, какова губерния иногда. Можно усовершенствовать, завести мануфактурность. Можно получать и до пятидесяти, [Можно продать за миллион] быть в почтеньи у всего дворянства. [в почтеньи у всей губернии. ] Пустить его в потомственное владение, в майорат, назвать его Павлушкино, Чичиково тож. Или же можно даже и так поступить: землю повыпродать, душ всех заложить в ломбард, а потом всё именье пожертвовать на заведенье кадетского корпуса и за великодушный поступок получить генеральский чин! От честолюбивых покушений он, впрочем, тут же отказался, спохватясь, что души[Вместо “От честолюбивых ~ души”: О честолюбие! что ж делать, мы все честолюбивы, почему ж и Чичикову не быть честолюбивым. Однако ж [он почувствовал] он сей же час опомнился, тем более, что души] были мертвые и что пора было отправляться[пора бы идти] в суд. Иначе дело могло бы и не кончиться в тот же день, ибо власти губерн<ского> города NN соразмеряли[Вместо “ибо ~ соразмеряли”: Губернские власти иногда соразмеряли] время сидения [больше] с требованьями желудка, который варил у всех скоро[варил у всех довольно] хорошо. Бумаги были собраны, и туда же, в карман, был засунут бумажник. [Вместо “Бумаги ~ бумажник”: Чичиков тотчас же бумаги, бумажник в карман] Набросил шинель на медведях, не затем, чтобы на дворе было холодно, но чтобы внушить должный страх канцелярской мелюзге. Едва только вышел он на улицу, как вдруг навстречу человек, тоже в медведях, картуз с ушами и назад откинут затыльник, как у женщин, деликатные перчатки на руках и улыбка на устах. [Далее начато: По мере приближения к Чичикову] Улыбка раздвигалась более, лицо засветилось, глаза [почти] исчезнули вовсе; раздалось восклицанье: “Павел Иванович!” Это был Манилов. Оба приятеля так крепко поцеловались, что у обоих болели весь <день> передние зубы. [На этом текст обрывается. ].

В это время, когда происходила наша история, лакирова<нных> столов и паркетов еще не было в присутствиях: Фемида принимала гостей запросто, на распашку, чуть не в халате. В коридорах воняло сторожами, у которых рубахи мылись три раза в год. [мылись в три недели раз] Во внутренних чертогах было мало чем лучше. [а. было почти тоже; б. Начато: было очень] Стены приняли темноватый цвет снизу от спин канцелярских чиновников, сверху от [пауков] паутины, от пыли. Бумаги без коробок в связках одна на другой, как [старые] дрова <1 нрзб.>,[Далее начато: возвышалась стеной] служила только ширмой, куда заглядывал [чиновник за тем] чтобы на себе что-нибудь поправить, если развязалось; вместо чернильниц иногда торчало дно разбитой бутылки. У иных чиновников даже и табакерок не было [вместо ее] табак держался просто в бумажке и засовывался куда-то под мышку. Взгляды у всех были какие-то косые. [Далее начато: Худощавых] Поджарых было немного. Все были <большею?> частью из семинарии, народ дюжий, точно[Всё больше был народ дюжий из семинарии, иные точно] Бруты <?> римских времен. И у иного была такая губа, что можно из нее выкроить шесть нынешних губ. Обхождение было простое, прежних времен; слово: “изволили” не употреблялось, [Далее начато: Манилов услышал, как] сотоварищ сотоварищу говорил: “куда ты <1 нрзб.>, “а чорт ее <знает?>” отвечал товарищ. Голос начальника тоже раздавался сурово: “Вот я прикажу с тебя сапоги снять”. Чичиков и Манилов прошли мимо в залу присутствия, [Над строкой надписано: Манилов как человек деликатный и военный <1 нрзб.>. Чичиков как человек штатский не думал что <2 нрзб.> достигнули] где было, по крайней мере, просторнее; стол, [Далее начато: перед ним четыре с<тула?>] на нем зерцало. В креслах председатель с доброй и простой наружностью и возле него плут Собакевич, совершенно закрывшийся зерцалом. [Собакевич, который сидел совершенно спрятавшись. Здесь текст обрывается. ].

Потом засели в вист. Играли, играли. Потом принялись за пунш, потом опять за вист. Потом вновь пили, потом вновь играли. Пили, пили, пили, играли, играли, играли [и в семь часов утра только кончили дело]. Давно и петухи прокри<чали> и рынок отошел, нищие и салопницы возвращались от ранней обедни, народ успел вновь опохмелиться в кабаках. Низшие чины <1 нрзб.> по месту кругом и награждали носы паями березинского табака, [награждали носы табаком] а они всё играли. [а высшие всё еще подвизались] Еле-еле [около] осьми часов кончилось дело, и кучера развезли их по домам…

К ГЛАВЕ VIII.

Вообще все чиновники были очень добры: и почтмейстер, и прокурор, и судья, и вице-губернатор и такие, как говорят, приятные люди и между собой в дружеских отношениях. “Любезный друг Фома Фомич. Послушай брат Илья Ильич, ты добрый человек. Ну, уж ты заврался, Иван Андреевич”. Словом, довольно фамилиарно и просто. Там люди даже были образованные: судья[Вместо “судья”: вице-губернатор] читал “Людмилу” и даже очень искусно произносил мастерски, как большой<?> одну строфу[и даже очень хорошо представлял и удивительно произносил] “Чу! бор заснул, долина спит”, так что в самом деле как будто бы долина спит; для большего сходства даже он в это время зажмуривал глаза. Почтмейстер более напирал на философию и на Юнговы ночи, но был остряк, [Далее начато: а. и вместе с; б. и любил, как сам выражался. ] речист[Далее начато: а. и овладе<вал>; б. и брал к себе] и любил привлекать всеобщее внимание красивым рассказом, только подправлял свою речь таким ужасным количеством разных вставочных: “понимаете, знаете, судырь мой, растаканье<?>, чорт и других: кажись на что хуже”, но он, мигнувши при этом бровью или прищуривши глаз, давал им значение. Прочие тоже были люди более или менее просвещенные: кто читал Карамзина, <?> Московские ведомости, кто даже и совсем ничего не читал. Что касается до благовидности, то и в этом нельзя было найти в них ничего, что бы было неприлично. [В подлиннике вероятно ошибочно: что бы не было неприлично. Над строкой написано: очень дурно] Известное дело, что очень дурно быть [невзрачну собою] худенькому или низенькому: никогда почти не получить важного места, а толщина тоже, что чин. [а толщина у нас иногда занимает чин. ] Толстому сейчас дадут место: надежный человек. [Далее начато: Влияние нашего героя].

Если герой наш произвел впечатление[произвел влияние] выгодное на них, то на почтенных и достойных супруг их и вообще на дам всего города едва ли еще не выгоднее. — Следовало бы, конечно, теперь сказать[Далее начато: о том] кое-что об обществе дам и описать, как говорится, живыми красками[как говорится, хорошими, отвечающими красками] их дам подушевнее; — но автор признается, что находится в величайшем затруднении: с одной стороны, останавливает неограниченное почтение, которое всегда чувствовал к супругам [городских] сановников всех решительно городов — и губернских и уездных.

К ГЛАВЕ VIII.

Уснастить речь и уснащивал он эту речь множеством разных частиц несклоняемых и склоняемых и вроде тех, как например: судырь ты мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, можете себе представить. Кроме[Далее было: это<го> большого уснащивания] этих, которых он сыпал мешками на всяком шагу, [а. сыпал количествами; б. сыпал точно из мешка] он уснащивал еще подмаргиванием, прищуриванием одного глаза, что всё очень помогало и придавало особое очень едкое выражение многим[выражение разным] его сатирическим намекам. [Далее начато: Прочие] Другие люди эти тоже были насчет благовидности уже нечего и говорить: читатель видел, что между ними никого не было какого худенького и чахоточного, [насчет благовидности, уже как мы имели случай заметить, они все были очень благовидны, никого не было между ними, чтобы был худенькой и чахоточный] а всё народ был взрачный и таки в теле…все слава богу, [был взрачный, довольно плотный] словом, такой, как нужно для занятия хороших и надежных мест. [для занятия солидных мест. ].

К ГЛАВЕ VIII.

Дамы находили, что Чичиков [именно] человек как следует. Точно в нем была какая-то середина. В нем было что-то и военное и штатское. Временами[Далее начато: он был точно как будто военный, очень ловок] подлетал как-то этак, ловко подшаркнувши ножкой, встряхивался [живо, бойко] как военный, или, по крайней <мере>, такой человек, у которого чувству<ется>, что у него стройн<ые> ноги[человек, у которого красивые ноги] и штаны со штрипками. Временами же приятным наклоненьем головы на бок и мягкостью речей подобился он штатскому хорошо воспитанному человеку. [Далее начато: Предметы разговоров его больше относились к 18] По образу и духу мыслей[Далее начато: является] почерпал он больше из 18 столетия, но образ выражения и <1 нрзб.> несколько к 19 столетию; выходило попури, которое губернским, особенно замужним, очень нравилось. [Притом] надобно сказать, что ни заносчивости, [Вместо “Притом ~ заносчивости”: а. Так что они после разговора с ним оставались довольны собой. Ни заносчивости; б. Начато: Надобно ни забыть также то, что] ни насмешливости не было совсем в речах Чичикова, они были совершенно безобидны и не могли [никак] поссорить. [они ~ безобидны, так что казалось, что даже невозможно поссориться. Напротив была какая-то мягкость. ] Известно, что мужчине придает больше бодрости[а. Известно, что очень бодрость придает; б. Известно, что придает человеку бодрости; в. Известно, что человеку придает больше бодрости; г. Как в тексте. ] ободрительный отзыв дам насчет красоты. Это возводит в такое светлое настроение дух, что он действительно делается красавцем; как известно, утка турухтан [которая в пору], когда приходит время любви, расцветает вдруг такими яркими цветами, каких прежде не было. Мина у Чичикова сделалась гораздо прият<нее>, чем прежде, [Далее начато: Он сам несравненно манеры] обороты и повороты развязнее и самые воротнички[и даже воротнички] рубашки как-то белее на нем и тщательнее прилегали к щекам. Явилась новая цепочка [к часам. Словом, ] Он стал соблазнителен. [Далее начато: На лбу его витал миллион].

“Кто что ни говори, а балы хорошая вещь”, думал Чичиков. “Холод ли, неурожай, или какой иной случай, от которых, [В рукописи фраза не закончена. ] а как соберешься вместе, позабудешь обо всем. Всем есть что-нибудь. Танцы для молодых. Карты для почтенных[для взрослых] людей. Можно и на танцующих поглядеть, и в вист наиграться, [Далее начато: и потом хорошо поужинать. Пестро, веселятся и как-то] и много значит этак общество, толпа. Всё это веселит<ся>, пестро. Притом и ужин. Губернаторский повар, я думаю <1 нрзб.>. Будет майонез с рябчиками. Может быть, еще холодных две осетринки свежей с трюфелями, каперсами, кореньями и травкой <1 нрзб.> прочими?[Далее начато: Шипучкой зальем и <1 нрзб.> в розовом] Потом зальем шипучкой, выстоявшейся на льду. [Далее начато: Чичиков щелкнул от удовольствия рукой и принялся за туалет. Если только имеешь, заведешь у себя достатки. ] Чорт возьми, как в жизни много есть всего. Люблю приятное, безобидное общество”.

Всё жуки он хотел подобрать к мотылькам. [Наконец] продвинувшись сквозь эту черную тучу врагов, он увидел перед собой вдруг такой сверкающий из мотыльков всех цветов, что на время прижмурил глаза от этого блеска. [перед собой столько мотыльков] Точно как рисуют иногда на вывесках рог изобилия, из которого сыплются и башмаки, и подвязки, и конфекты, и драгоценные ка<мни>. Точно то же было и здесь. В то время мотыльки в губер<нии> не разнуздались, как в нынешнее разнуздавшееся время[В ту пору дамы еще не разнуздались так, как теперь] и только во время танцев мешались с жуками. Отработавши дело ногами, [Вместо “Отработавши дело ногами”: Отплясавши] каждый пол отходил на свою сторону, и дамы все строем лепились у одной[лепились около одной] стены. К ним подходил только изредка какой-нибудь служивший по особенным порученьям мужчина, блиставший благообразностью лица, и ловкой <1 нрзб.> кавалерист, сиявший победоносными эполетами, и то к такой[а. К ним подходил только изредка мужчина и то к некоторым из них, и то чиновник; б. К ним подходил только изредка какой-нибудь служивший по особенным поручениям мужчина или же именно военный [с золотыми лепешками на плечах], носивший военные украшения, и сиял сам золотыми плечами, и то к такой; в. К ним подходил ~ мущина, или военный кавалерист, который сам сиял золотыми плечами и порхал не хуже мотылька, и то к такой] только, которая уже очень[уже совершенно] хорошо говорит по-французски. Прочее всё перешептывалось между собою и даже конфузилось, если приступал[если подходил] какой-нибудь жук. Жук тоже приступал не прежде, [Жук с своей стороны подходил тоже не прежде] как сочинивши [уже] и заготов<ивши> вперед фразу, которая бросала в пот бедную неприготовленную даму. [фразу, которую нужно, и бросал в пот дам. ] [На полях запись: Ленты, цветы, платья, перья всех цветов и сортов. Духи всех запахов, начиная от резеды до гвоздики и свежего сена. Словом, всё что окружает женский пол] Ответа никак нельзя сочинить вперед, и потому всё почти краснело и потело, имея надобность беспрерывную прохлаждаться морожеными и лимонадами. Которые были поблагоразумнее, те доложили себе вперед не отвечать ничего, а забирали только усердно конфекты к себе в ридикули. Чичиков раскланялся самым ловким образом: близко[раскланялся ловко, очень близко] к тому, как раскланивается приехавший из Петербурга чиновник. [Далее было: Председатель<ша?>, почтмейстерша и даже прокурорша заговорили с ним тотчас <?> [они были развязнее прочих] [снисходительнее прочих] Сидели впереди всех. ] Обменявшись[Далее начато: словами] приветствиями с хозяйкой, обрати<лся> к дамам, сидевшим впереди. Председательша, почтмей<стерша> и даже прокурорша с ним заговорили, а прочие молча обратили глаза. [Далее было: Все такие полные. Такое множество открывалось ему плеч и рук. ] Он думал, как бы узнать, которая [из них] была сочинительница. Трудно. Глаза у всех так были выразительны. При этом ему открылось такое множество круглых[множество открытых] плечей и полненьких рук (на многих из них даже лопнули длинные перчатки), что почти невозможно было смотреть собственно в одни глаза. А глаза всех были, точно, загадочны. — Он оглянул еще раз весь цветник. Кажется, значительнее всех[Больше всех, кажется, ] глядели председат<ельша>, почтмейстерша и даже прокурорша, а впрочем, бог весть. Пахнет сильно резедой, фиалками и даже гвоздикой. Чичиков, поворотив, отправился было к жукам, чтобы засесть [за так называемый ломберный стол] за вист, как вдруг перед ним [сама хозяйка] губернаторша и с ней стройная девица, лет шестнадцати, стройная, как молодой тростник. “Павел Иванович!” сказала губернаторша с приятным потряхиваньем головы. “Вот вам моя дочь, только что [вышла] из института и [сегодня] в первый <раз> является в свет. Прошу принять благосклонно”. Чичиков, разумеется, уже хотел подшаркнуть ножкой и отпустить ей самое поощрительное и ласковое приветствие; но, взглянувши ей в лицо, вдруг остановился. Пред ним стояла та самая девченка. [губернаторша и [держит] ведет за руку молоденькую, стройную девицу лет шестнадцати. Он услышал слова: Павел Иванович, вы еще не знаете мою [институтку дочь] единственную дочь, только что на днях вышедшую из института. Он, разумеется, уже хотел подшаркнуть ножкой, отпустить ей самое ласковое приветствие, но вдруг остановился. Пред ним стояла та самая девушка, которую он встретил, светловолосая] Опять то же странное чувство. Матовое белое платьице тончайшее воздушно обнимало один ее стан: руки же, грудь, не взволнованная ни одним вздохом, и голубиная шейка, которую обнимало простое тюлевое белое ожерелье, — всё было открыто и составляло что-то единое с платьем. Он оторопел и позабыл всё и остался несколько минут совершенно неподвижен. Было ли это чувство любви? Кажется, он до сих пор насчет любви был не очень податлив. Имел, по мере надобности, обращенье с женщиною, но влюбиться не влюблялся. [а. но влюбиться ему не случалось; б. но влюбиться еще никогда ему не случалось. ] Было что-то раз когда-то, в давней юности, что-то вроде мгновен<ия> с какой-то[в роде встречи с какой-то] крепостной служанкой; но влюблять<ся> он не влюблял<ся>: это была игра лет молодой крови. Но теперь он коллежский советник. Ему почти за сорок. Два раза он уже наживался, два раза всё про <1 нрзб.>, два раза был под судом, два раза пострадал за правду; испытано и узнано им почти всё. Всё подвергал он благоразумному[Фраза не докончена. Вместо “Но теперь ~ благоразумному”: Что ж теперь? Итак, это не любовь. Зачем же он остановился и позабыл на один миг всё. ] Что ж это такое? Почему же он стал впервые[стал в первый раз] истуканом? Или есть что в чистом, ясном девичестве еще не развившейся женщины[в чистой ясной девической прелести] что-то такое, что мимо ума и мимо искусства, мимо всех качеств, [Далее было: Или есть что-то обворожительное для всех в той женщине, которая еще не знает, что она обворожительна и] действует на всех, даже инвалидов, вооруженных холодом бесстрастия, которых никакая и <1 нрзб.> не своротит и не расшевелит. И больше всего обворожительна та [женщина], которая не знает, что она обворожительна, и сокрушительней всех красавиц та, которая еще не знает, что она красавица. Что бы то ни было, но герой наш [не видел ничего] почти так же был поражен, как юноша.

Он видел, что ее умчал кавалерийский франт, пере<тянутый>, как оса, [Над строкой вписано: с усиками;] с тонкими золотыми лепешками на плечах и рядом пуговиц на круто выгнутой <груди> с усами и гладко<?> прочесанными[и ловко прочесанными] волосами. Он видел, как она, чуть упираясь атласным башмачком, летала, и белый пух ее эфирной одежды летал вокруг, как бы кружилась она в каком-то тонком облаке[Вместо “Он видел, как ~ облаке”: а. Смотрел, как она летала чуть дотрагиваясь ножкой; б. Он видел ~ башмачком, кружилась, выказывая] показывая всю себя, как выточенную игрушку, в которой ни малейшего недостатка[Далее начато: Белая, как снег, кисея индийская] во всем теле. Ножка, ручка, шея, всякая часть в такой соразмерности одна к другой и ко всему телу, что, казалось, ее фигурка чуть не пела от согласия стройности. [Вместо “Ножка ~ стройности”: а. Всё соразмеренно: рука, нога, всё рассчитано мастером. Всякая часть тела в такой ~ телу, что, казалось, порхало перед ним олицетворение стройности; б. Ножка ~ телу, что, казалось, пела от согласия. ] Гармония летала в виду всех. [Как вдруг] Все женщины <1 нрзб.> коровницы. [Вместо “Как вдруг ~ коровницы”: Все женщины сделались вдруг перед нею какие-то коровницы. Ноги у всех стали ножищи] Взглянул он нечаянно на других женщин. На место ног и рук повсюду оказались ножищи, ручищи, плечища[Далее начато: Корсеты] [талии <?>] у одних дам стали точно толстые, выгнутые без толку круто подушки, у других неуклюжие доски, и почтмейстер понял это. Даже все и старые и толстые чиновники остановили глаза и глядели, не только почтмейстер, который был волокита, но деликатный прокурор пришел поглядеть и моргал только бровью. [Вместо “и почтмейстер ~ бровью”: а. даже и прокурор сказал, что председательша не так хороша, как в прежние дни; б. и почтмейстер, который был волокита, нашел, что прокурорша не так хороша, как в прочие дни. Некоторые мужья, уверенные Фраза не закончена. ] Даже многие женатые и почтенные люди, которые были доселе уверены, что красивей их жен ничего не может быть на свете, [красивее их жен нет на свете] стали находить, что жены их как-то не так сложены, как следует. С <ее> появлением женщинам еще более стало заметно бревно в глазу. И редкая не сказала: Какие у нас уроды в губернии, себя, разумеется, выключила. Всякой показалось, что только <у> одной губернаторской дочки да у нее порядочные руки и ноги, а у всех ручищи <1 нрзб.> Точно как будто бы затем пролетела по залу, чтобы все почувствовали, что такое стройность и кра<сота>.

Через несколько минут, однако ж, чувство зависти стало входить в сердца всех, особенно когда увидали [именно][когда заметили] что всё молодое, военное и что ни было лучшего, поворотилось к [молоденькой] шестнадцатилетней девченке, и весь дамский цветник остался без всякого нюханья. Почтмейстерша показала необыкновенное искусство в танцах и, наклонив голову на бок, стар<алась> выразить <1 нрзб.> неземного чувства, [Далее начато: и всякой танц] но никто это не замечал. Всяк, кто был получше, танцевал с своей дамой, точно с подуш<кой>, и глазами, как подсолнечник к солнцу, обращался к той стороне, где танцевала[где была] та, которая даже и не думала[Далее начато: совершенно и очень даже] о том, что она хорошо танцует[Далее начато: и только потому танцевала] и кружилась так потому, что ей было приятно кружиться, как стрекозе поверх <?>.

Он поскорей тот же час занял стул и поместился около нее. Но, странное дело, [никак] не мог завязать разговора; говорил много, [говорил, но чувствовал сам] но как-то[Далее было: не в такт] не впал в настоящую ноту: [в настоящую середину] или выше, или ниже. Сначала заговорил[Вначале заговорил] было о том, что Россия очень большое государство, что даже больше древней Римской Империи; но, заметивши, что девченка шестнадцатилетняя начинает зевать, спустился на такой разговор, который годен для тех, которые только начали играть в куклы. Известно, что человек[Видно человек] средних лет[Далее начато: годен более на разговор с дамами, чем с девицами] и умеющий занимать с приятностью <дам> не находится, что говорить с девицами. [Далее начато: “Что он меня за дитя] “Что это, в самом деле я как будто стал дураковат”, подумал Чичиков: “с дамами[Далее начато: лет в тридцать и даже можно] могу говорить, даже с приятностью и даже за словом не схожу в карман, а теперь вот и голову ломаю[Далее начато: а всё как-то не так] и обдумываю [даже], а всё что-то выходит похожее на глупость”. Он не знал, что люди благонамеренных лет и благоразумного возраста не всегда бывают годны на разговоры с девицами и что на этом поле берут <1 нрзб.>люди безумных лет и бестолковых образов мыслей. [благонамеренных лет, которые уселись на местах, то есть лет, когда [человек] чиновник садится плотно на место и не виляет по особенным порученьям, уже не годится для девиц, а может услаждать одних только дам. ].

Дамы на Чичикова рассердились. Надулась председательша, почтмейстерша и даже прокурорша. Он взглянул на весь цветник. Весь цветник глядит на их обоих, но уже в глазах что-то похожее на негодование и нерасположение. “Вот еще боже сохрани”, подумал со страхом Чичиков: “еще рассердятся, пожалуй. Это будет очень неприятно! Я точно в рассеянности поступил совсем неучтиво. [поступил грубо] Вот что значит на один миг только увлечься и все [священные] первейшие обязанности человека, отношения, всё позабудешь. [Вот как можно преступать отношения и обязанности] Действительно, на меня сердиты, это я вижу”. Только что он сказал себе эти слова, как вдруг видит, навстречу валит к нему Ноздрев. Сердце его точно предчувствовало, что не быть добру. Он хотел было ускользнуть, но тот уже увидал.

В этот вечер все дамские приготовл<ения>, все вкусы, тонкие уменья одеваться, всё встряхнуто было на воздух; все [пропало] обдуманные [намеренья, приятные] фразы [затейливые намеренья], духи, помада, фиалка, гвоздика, резеда — всё пахнуло даром. В выигрыше остались одни только те дамы, которые, не думая ни о чем, набивали себе конфектами ридикули. Им досталось в этот вечер больше обыкновен<ного>,[больше конфект, потому что] от досады у многих первоклассных дам пропал а<ппетит?>.

К ГЛАВЕ VIII.

Герой наш однако же совсем этого не замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему в подобных случаях в разных местах. Именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были на ту пору дочери его[“дочери его” вписано. ] Аделаида Софроновна с двумя золовками Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной. [Вместо “с двумя ~ Адельгейдой Гавриловной”: и [Аглая] Нимфодора Софроновна, вышедшая потом за Платона Ивановича Карчевского] У Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии, у Флора Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата Петра Васильевича, где были на ту пору свояченица его Катерина Михайловна и внучатые сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна. [где были сестры жены его Александра, Марья и Елисавета Михайловна] В Вятской губернии у Петра Варсановьевича, где была [родная] сестра [его тет<ки>] его невестки Пелагея Тривоновна с племянницами Надеждой Ростиславною, Верой Ростиславной и Софи Ростиславной, да две сводные ее сестры Софья Ив<ановна>.[где была внучатая сестра его Адельгейда Гавриловна с дочерьми Розой Федоровной, Эмилией Федоровной, Верой Федоровной, Надеждой Федоровной и Любовью Федоровной. ] За обедом[“За обедом” вписано. ] у Александра Михайловича в Белебеевском уезде[Далее начато: где невестка его] в то время, когда там была сестра[тетка] его Анна Михайловна с племянницами[Анна Михайловна и две сводные сестры] Катериной Григорьевной и Настасией Григорьевной и двумя сводными сестрами Прасковьей Максимовной и Севериадой Николаевной; у Мавры Антоновны, где были золовка ее Ольга Сергеевна[Ольга Николаевна] и обе мужнины невестки Катерина Ростиславовна и Надежда Ростиславна, у Григория Григорьевича Стромила, где была свояченица[а. где была сестра жены; б. где была Анна Михайловна, сестра жены] его Анна Михаловна с двумя дочерьми Софией Ивановной и Маклатурой Ивановной.

К ГЛАВЕ IX.

Глава.

А следствие было вот какое: одна из чиновниц, — я всё боюсь назвать именно какая, от страха и из почтения. Она очень поспешно села в коляску с лакеем сзади в ливрее, несколько похожей на военную, и покатилась по городу раньше обыкновения делать визит тоже одной довольно значительной и весьма почтенной чиновнице. [Всю дорогу] Сидя в коляске, всё ее внимание устремлено было на то, чтобы удержать[Сидя в коляске, она не могла удержать] язык свой, который такое чувствовал желание, такой мучительный аппетит рассказать один секрет, что даже несколько раз начинал сам собою рассказывать, хотя слушать было решительно некому, кроме бутылочной <?> мебели. [На полях запись: во всё время, пока коляска поворачивала из переулка в переулок и лакей трясся на запятках].

К ГЛАВЕ IX.

По утру довольно рано, [Очень рано по утру] даже раньше положенного часа, в который делаются визиты, из дверей[довольно рано перед дверью] одного дома, деревянного с мезонином, [Далее начато: выпорхнула одна довольно почт<енная> дама и впорхнула в салопе] только что выкрашенного голубою краскою, выпорхнула в приятном манто одна дама, сопровождаемая лакеем в шинели с шитым воротником и золотым галуном на шляпе, и впорхнула тот же час с легкостью даже по откинутым ступенькам в стоявшую[Далее начато: перед] у подъезда коляску. Лакей тут же закрыл дверцами даму и закидал ступеньками и, ухватившись, затем закричал: “пошел!”.

К ГЛАВЕ IX.

Наконец коляска остановилась у ворот прокурорши… Виноват, [виноват, ] совершенно позабыл у ворот[Далее начато: чинов<ницы>] хотел сказать некоторой чиновницы. Чтобы нам, однако ж, не сбиться, то мы будем называть ее чиновницей Гм. Гм… а приехавшая пусть будет Ихм. Ихм.

К ГЛАВЕ IX.

Уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, какой-нибудь носящий это <имя> и непременно рассердится не на жизнь, а на смерть. Скажете, что ничего. [На полях написано: что автор нарочно приезжал [выведать] секретно и выведал, что он живет на свете. ] По чинам назвать и того хуже;[По чинам назвать тоже плохо] скажи только автор: прокурорша, то непременно все прокурорши, сколько их ни есть, всех губернских городов обидятся. Что же делать: такое уж обидчивое у нас государство. И потому, в избежание всяких личностей и разных могущих произойти тех и других[произойти <1 нрзб.> дурных] следствий, мы станем[мы будем] называть приехавшую даму просто: почтенная дама, а ту, к которой почтенная дама <приехала>, пусть будет… пусть будет: тоже почтенная дама. Последняя не замедлила скоро выйти на встречу гостье в переднюю[Далее начато: разгон<яя>] в восклицанья и распростертые объятья, что не помешало <?> ей, однако ж, отгонять мосек платком. Обе дамы, заключивши друг друга в объятия, поцеловались довольно звонко, так что моськи залаяли снова, за что были хлопнуты вновь платком.

К ГЛАВЕ IX.

“Ах, Прасковья Петровна, сколько лет я вас не видала. А я думаю: кто такой приехал? Машка мне говорит: “вице-губернаторша”. Я думаю себе: вот приехала опять дура надоедать, и уж хотела было сказать, что меня дома <нет> — Ну, как же я рада, что вас вижу. Садитесь. Ну, здоровы ли? [Что] Каков ваш Антип Антипович?”.

“Слава богу, здоров. Я бы к вам давно приехала”,[Далее начато: а. давно не могла; б. говорила садясь чиновница едва дыша; в. говорила чиновница едва дыша; г. говорила чиновница, у которой] говорила чиновница, едва переводя дыхание, потому что ее дергало как в лихорадке, а сердце билось так, что слышно было в углах комнаты: так было велико желание ее сообщить новость. “Я бы давно к вам приехала, Анна Григорьевна, но вы не можете представить…” Тут, еще не докончивши фразы, она хотела разом перейти к делу, которое приехала рассказать, но на половине слова[на половине вопроса] была перебита совершенно неожиданным восклицанием Анны Григорьевны, решительно давшим другое[неожиданным замечанием Анны Григорьевны, которое решительно перебило ее речь и дало другое] направление всего разговора.

К ГЛАВЕ IX.

“Сестра привезла тоже ситец очаровательный, право, полоски узкие и через клеточку всё глазки и лапки, глазки и лапки. Да так премило, то есть вы себе ничего вообразить не можете, Анна Петровна. Деликатный, деликатный, и издали это такое восхищение. Ввечеру так это просто очарованье. [Вместо “Деликатный ~ очарованье”: Бесподобный, бесподобный] То есть уж можно сказать решительно, что еще никогда не было подобного на свете”.

“Только я не могу себе вообразить: глазки и лапки; а цвету, а цвету какого?”.

] Перед этим начато: Цвету] “Глазки и лапки, Анна Андреевна, а цвету немножко темного, называется кака-де-дофен”.

К ГЛАВЕ IX.

“И оборки, Анна Ивановна. Всё фестончики: и сзади фестончики и на рукавах фестончики”.

“[Как, я уж тут не могу ничего придумать: всё фестончики, где ж тут может быть] Но только фестончики к кисейному платью!..”.

“Да, А<нна Ивановна>, всё фестончики. Очень деликатно и там еще что-то такое трюсидо <?> или шуше, я уж не умею хорошо назвать, а только[Далее начато: очень] нашивается еще”.[На полях: “Как же нашивочки?” — “Да, Анна Григорьевна, нашивочки”].

“Ну, нашивается, тут уж я ничего не могу видеть хорошего”.

“И талии уж совсем сделались низки, на поясе, почти как у мужчин”.

“Как же, будто тальи так низки? Это ничего?”.

“Низки, низки, совсем низки и сзади всё собирается так вот, как бывали фижмы, и даже подмащивается вата, что теперь выходит совершенно, как говорят, belle femme”.[что этак было совершенно, как говорят, бель фам. ].

“Ну уж это, уж как вы хотите себе, Анна <!>, уж я никак не стану подражать”.

“Да и мне самой, признаюсь, тоже[Вместо “Да и мне ~ тоже”: Я, признаюсь сама, тоже] мне не очень нравится. Я взяла, однако ж, выкройку только для курьезу. Посмотрю нарочно, как выйдет. Меланья уж моя принялась шить”.

“Так у вас разве есть выкройка?”.

“Как же, сестра привезла тоже и выкройку”.

“Ну уж вы, пожалуйста, Анна, одолжите ее мне, сделайте милость”.

“С большим удовольствием; только прежде я обещала Прасковье Федоровне, и уж после ее тотчас”.

“Нет, уж как хотите, а мне прежде, не то вы меня чувствительно… Мы же с вами в родстве”.

“Да и она тоже в родстве, да при…”.

“Вы ей с мужниной стороны родня, а мы ведь с вами только что не родные сестры. [родня, а мне по прямой. ] Нет, уж это только с вашей стороны будет грех совершенно”.

При этом прокурорша пришла в такое положение, что и сама не знала, как ей быть. Вот тебе и похвасталась. Она бы даже готова была нашпиговать иголками свой глупый язык: и с той стороны и с другой стороны родня, и та рассердится, и другая тоже почти наплюет в глаза.

К ГЛАВЕ IX.

“Ах, боже мой, Анна Григорьевна, если б вы знали, как я потревожилась сегодня поутру!” говорила почтенная чиновница, схвативши [руки] обеими руками руку тоже почтенной чиновницы… “Вот уж.

“Ах, боже мой, я приехала именно с тем, чтобы вам рассказать…” говорила почтенная чиновница, встревоженная необыкновенным образом. Дыхание в ней одну минуту сперлось; слова стали погонять, наезжать одно на другое, и язык который всякую минуту хотел высунуться на свободу. [Далее было: получил даже небольшие судороги На полях запись: а бедной язык уж [с та<кой>], что с ним было, так не приведи бог] Нужно же до такой степени быть хладнокровной, безжалостной, каковою оказалась действительно тоже почтенная чиновница, чтобы решиться прервать ее.

“Как вы ни выхваляйте и ни превозносите, я скажу прямо и ему в глаза даже скажу это прямо, что он негодный человек, мерзкой человек, не знающий ни обращения, ни приличия!”…

“Да послушайте, Анна Григорьевна. Вам я… с тем, чтобы вам открыть…” говорила почтенная чиновница, от избытка нетерпения пришедши в такое[Далее было: нетерпение] положение, [Далее было: а. что автору даже неприлично о нем помянуть; б. которому дают название неусидения на месте] что для нее конечно было вредно, потому что она была дама совершенно нервическая.

Но тоже почтенная была безжалостна, как палач и решилась даже и тут прервать и продолжала с прежнею силою и негодованием: “Распустили, что он хорош собою, а я в нем ничего не нахожу; просто даже урод: толст, как шкаф, нос картофель…”.

“Позвольте, позвольте, только рассказать [происшествие], душенька Анна Григорьевна. Вы увидите <2 нрзб.>”, говорила бедная почтенная дама почти с выражением отчаяния и совершенно умоляющим голосом.

“Я потревожилася таки…. Голубушка барыня, говорит мне Машка, посмотритесь в зеркало: вы очень бледны. — Не до зеркала, говорю, мне. Я должна непременно ехать рассказать Анне Григорьевне. Ту ж минуту Гришке говорю: заложить мне коляску. Кучер Андрюшка спрашивает меня: “Куда, барыня, прикажете!” а я ничего ему не могу говорить. Гляжу просто ему в глаза как дура. Я думаю, он просто подумал, что я сумасшедшая!.. Ах, боже мой, Анна Григорьевна, вы не можете себе представить, [Анна Григорьевна, если бы вы знали] как я потревожилась. Так сердце, право, и до сих пор колотится. Ах, я потревожилась. Но представьте себе, Анна Григорьевна, каково же мое было положение, когда я слышала это. [положение, когда мне рассказала это протопопша].

И теперь Коробочка говорит протопопше: [А Коробочка, вообразите, говорит протопопше] “Я, говорит, не знаю, что делать: он дал мне пятнадцать рублей ассигнациями — может быть здесь обман. Я, говорит, одна, вдова беспомощная”. Так вот какое происшествие! Я, признаюсь, потревожилась, как вы не можете себе представить”.

На это почтенная чиновница никак не нашлась, что сказать, ибо она[Далее начато: в подобных] только тревожилась в этих случаях, а чтобы составить какого-нибудь сметливого предположения никак не могла <1 нрзб.> и потому более, чем всякая другая имела совершенную необходимость в дружбе и в советах. [Но почтенная чиновница только тревожилась ~ никак не могла и потому имела совершенную необходимость в дружбе и в советах. ].

К ГЛАВЕ IX.

[— “Однако ж, по ва<шему>].

— “Только я всё полагаю, что здесь что-нибудь другое кроется под именем мертвых душ”.

— “Я признаюсь, Анна Григорьевна, сама то же думаю”.

— “А что б вы, однако ж, думали?” — спросила.

— “Однако ж, как по вашему?”.

— “Право, Анна Григорьевна… Это превосходит мое воображение. Конечно, можно бы предполагать, что он хотел Коробочку, понимаете… силою мужчины… но [ведь] она стара, около 60 лет и совсем, говорят, не хороша…”.

— “Поверьте мне, Софья Ивановна, что и мертвые души и Коробочка, это всё больше[это всё только] так, для примера, а настоящее его намерение — он хочет увезти губернаторскую дочку и перевенчаться с нею в первой церкви”. Последние слова были произнесены тоже почтенною чиновницею очень тихо и почти таинственно.

— “Ах, боже мой! — вскрикнула, всплеснув руками, почтенная чиновница и вся побледнела, как мел. Автор должен, и действительно нужно, сказать, что она при этом случае чрезвычайно как потревожилась. [как мел и она потревожилась действительно. ].

— “Будьте уверены, Софья Ивановна, что это так”, — сказала тоже почтенная чиновница.

— “Вот уж точно никак неожиданное раскрытие!” — продолжала чиновница: “это, точно, превосходящее всякое описание!” [Здесь] Нужно также<?> еще <1 нрзб.> заметить, что почтенная чиновница кроме того, что тревожилась и чувствовала разные нервические волнения и была помешана[Над строкой написано: необыкновенный аппетит к] на всяких чрезвычайных происшествиях. Она совершенно <1 нрзб.> потерялась и только произносила: “Я бы этого уж никак не могла предположить”.

— “А я, Софья Ивановна, всегда это предполагала!”.

— “Но представьте себе, Анна Григорьевна, каково после <этого?>[каково же теперь] воспитание в институтах: ведь [шестнадцатилетняя девочка, кажется] невинность!”.

— “Какая невинность! Я слышала собственными <ушами> такие речи, что, признаюсь, не имею духу произнести”.

— “И мужчины от нее без ума. Я, признаюсь, совсем не нахожу ее красавицей”.

— “Манерна[Далее начато: чрезвы<чайно>.] нестерпимо”.

— “Напротив, Анна Григорьевна, напротив…”.

— “Вся вертится, как юла”.

— “Напротив, Анна Григорьевна, она совершенная статуя, в лице никакого выражения”.

— “Юла, юла. Всё жеманство! в каждом пальчике жеманство”.

— “Статуя, [статуя, ] Анна Григорьевна”.

— “Юла, юла. Всё вертится и румянится к тому же”.

— “Ах, Анна Григорьевна, напротив, она бледна совершенно; лицо бледно, как у мертв<еца”>.

— “Румянится; я сидела возле нее, румянец в палец, так и отваливается кусками, как щекатурка, и ей вовсе не 16 лет, а целых двадцать. Мать скрадывает, чтобы самой молодиться”.[В рукописи часть текста утрачена. На отдельном листе наброски: <1>. Манерна страшно.

“Напротив, Анна Григорьевна, напротив…”.

“Вся вертится как юла”.

“Напротив, Анна Григорьевна, она как деревянная статуя. Уж совершенно без выражения”.

<2> “Ну, знаете, Анна Григорьевна”, сказала тоже почтенная чиновница: “это в ней уж я полагаю наследственно: ведь мать ее <6 нрзб.>. Этак вот как простая девушка Машка, которая сидит теперь за пяльцами”.

<3> “Только я не знаю: а лицо ее очень неприлично [манерна уж страшно]”.

“Ничего нет. Уж очень румянится страшно”.

“Ну, румянец пускай у ней и природный: ведь ей всего шест<надцать> лет”.

“Румянится, говорят, Анна Васильевна, на диво всем, и румянец в палец толщиною, как щекатурка, так и отваливается кусками. Ей лет вовсе не шестнадцать, а двадцать три. Мать скрывает, чтобы самой быть молодой.”].

— “Но, Анна Григорьевна, позвольте мне сказать, что она бледна. Еще именно я говорю на бале Манилову: Ах, как, — так говорю, — что она бледна; но я не понимаю это. Нужно быть просто круглому дураку, <как?> наш прелестник (здесь разумелся друг наш <Чичиков>) чтобы влюбиться. Да уж за это и он какая противная физиогномия. А ведь нашлись же даже дамы”.

— “Однако ж, и вы, Софья Ивановна, признайтесь, были немножко неравнодушны”.

— “Я, Анна Григорьевна? Вот уж никогда вы не можете сказать этого. Никогда. Никогда”.

— “Полно, Софья Ивановна, а кто прежде взял…”.

— “Никогда, никогда, Анна Григорьевна, позвольте мне вам заметить, что я очень хорошо себя знаю. А вот с вашей стороны так может как-нибудь там было”.[А вот вы, так оно может быть].

— “Уж извините, Софья Ивановна. Уж позвольте вам сказать, что за мной подобных скандальозностей никогда не водится. [Далее было: Да, позвольте мне вам это заметить “Однако ж, [Софья Ивановна] Анна Григорьевна] За кем другим разве, а уж за мной нет”.

“Однако ж, Анна Григорьевна, ведь вы первая захватили стул у дверей”.

Ну тут уж после этого натурально не без грому разговор нечаянно сделался[Вместо “Однако ж ~ сделался”: “А кто прежде всех захватил стул у двери?” напом<нила?> тоже почтенная чиновница просто. Разговор, как читатель увидел, начал становиться] несколько жарким.

Обе чиновницы не на шутку стали[Далее начато: прек] пикироваться и может быть даже вспыхнула ссора, но дело, однако ж, окончилось довольно мирно: тоже почтенная чиновница вспомнила, что может не получить выкройки для модного платья, а почтенная чиновница тоже смекнула со своей стороны, <что> есть вещи, которых без Анны Григорьевны одной никак нельзя состряпать, и при том новое, чрезвычайное открытие, которое она сообщила ей, тоже действительно было [уж] очень чрезвычайно и она еще не выведала совершенно никаких подробностей. [чрезвычайное открытие она совершенно еще не знала в его главных подробностях. ].

K ГЛАВЕ IX.

Ну, уж после этих слов, произнесенных чиновницей, как и сам читатель может естественно заключить, что никак нельзя миновать было бури, [а. заключить, долженствовала грянуть буря совсем; б. заключить, должна была грянуть буря] но, к величайшему изумлению, [В подлиннике: изумленному] совершенно неожиданно для самого автора обе дамы [приутихли] и остановились и потом приутихли.

“Но, признаюсь”, сказала тоже почтенная чиновница после нескольких минут молчания, в продолжение которых[Далее начато: волнение грудей] их волнение почти совершенно утишилось. Нужно заметить, что обе дамы вообще никогда не думали друг друга обидеть, но так иногда нечаянно случалось им уколоть очень сильно дружка дружку, но так была иногда какая-то невинная страстишка кольнуть друг друга. Признаюсь, бывали подобные скандалы[подобные истории] вот хоть и с женой управляющего казенной пал<атой>, но уж такого, как Чичиков, этого уж ниг<де?>

К ГЛАВЕ IX.

Почтенная чиновница хотела бы очень выведать все дальнейшие подробности насчет похищения, то есть в котором часу[Далее начато: и когда еще б] и проч. Но просто почтенная чиновница сказала, что этого не знает. К чести почтенной чиновницы нужно сказать, что она вовсе не умела лгать и[лгать или <?>] прибавлять; предполагать — другое дело. И если уж в том было у ней[есть у ней] внутреннее убеждение, то так, убеждена как [Фраза не закончена. ] Убеждалась она до такой степени сильно, что уж тут решительно никто не мог ее переспорить… И потому обе дамы убедились[убедились совершенно] до такой степени Но и то[Далее начато: тогда] в таком случае, когда это предположение основывалось на внутреннем убеждении, а уж если почувствовала внутри, так уж тогда точно, она умела постоять за себя. Автор очень бы желал, чтобы нашелся какой-нибудь дока-адвокат, владеющий даром убеждать и побеждать мнения, и пусть-ка он попробует устоять хоть, например, против тоже почтенной <чиновницы>, увидит он, что значат его [внутренние] убеждения против внутреннего убеждения. Что обе дамы вскоре <?> совершенно убедились в том, что они предложили прежде только как предположение, в этом, по нашему мнению, ничего нет необыкновенного, когда наша братья, народ умный, как мы любим называться, [как любим выражаться] совершенно неизвестно почему и по какой причине, поступаем иногда почти так, и в доказательство все наши ученые рассуждения. Сначала ученый подъезжает необыкновенным подлецом, [Сначала ученый делает себя] почти робко начинает запросом: не оттуда ли, не с того ли, например, угла[Далее начато: проист<екает>] получила название Русь? или не принадлежит <ли> этот документ к другому времени позднейшему? или не нужно ли под этим городом разуметь вот какой город? И иногда[И берет] ту же минуту цитует тех и тех писателей, и чуть только видит намек или показалось ему только намеком, уже он смелый и бодрится и[а. и заставляет; б. и задает уже вопросы древним и отвечает за них] входит в такой вкус и разговаривает с древними писателями запросто и задает им вопросы и сам даже отвечает за них. Наконец, позабывает вовсе о том, что он предположил, а ему кажется, [предположил только, а уж кажется ему] что он это видит, и рассужденье заключается словами: [это видит и он заключает, наконец, рассужденье] так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь под этим, так вот с какой точки нужно смотреть на этот предмет. При этом, разумеется, и прихвастнет, а иногда, чего доброго, шлепнет это во всеуслышанье с кафедры. Мигом сформируется ранг последователей, и мнение пошло гулять по свету.

К ГЛАВЕ IX.

Так что все[Далее было: а. одурели; б. город<ские>] головы губернского города в первую минуту совершенно одурели[Далее было: и глядели] и были очень похожи на вскочившего с постели заспавшегося школьника, которому сонному его товарищи, [похожи на заспавшегося школьника, которому товарищи] вставши поранее утром, подсунули в нос целую горсть табаку. Потянувши ее впросонках к себе всю со всем усердием спящего, он[Потянувши к себе в нос всю эту горсть, он] пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза во все стороны, и не может понять, что это с ним было и что это значит. И потом уже[Далее начато: а. мало; б. перед ним яснеет; в. он уже] он различает яркий смех товарищей, скрывшихся по углам, и[Далее начато: золотое] глядит на свет, наступающее <утро?> с проснувшимся лесом, [Далее начато: кипя<щим?>] звучащим всеми голосами[Над строкой вписаны неразборчиво два слова. ] птиц и с освещенной речкой, зовущей на купанье, где [с отразившимися] как в зеркале отразились обступившие ее нагие ребятишки, с криком плеща руками по звонкой воде, пугают заспавшихся на дне карасей, [а. где глядят как в зеркало тростники и нагие ребятишки уже пугают криком заснувших карасей и; б. где как в зеркале точно отражаются] и потом уже он, наконец, чувствует, что в носу его сидит табак. Таково совершенно было в первую минуту состояние городских голов. Потом уже, несколько очнувшись после первого одурения, они начали, наконец, требовать отчет и[Далее начато: напря<гать>] стали негодуя делать запросы самим себе: Да что же это [всё], как же это и почему это?

К ГЛАВЕ IX.

Бедная блондинка была призвана и выдержала такой тягостный tкtе-а-tкtе, какой когда-либо выдерживали 16-летние девушки. Посыпалось такое количество <?> выговоров, упреков, угроз, увещаний, допросов, расспросов, что бедная девчонка бросилась в слезы и рыдала, не будучи в состоянии отвечать что-либо, а тем менее что-либо понять. [Блондинку призвали, и посыпалось такое количество выговоров, упреков, допросов, расспросов, что бедная девчонка рыдала, не будучи в состоянии решительно ничего понять. ].

К ГЛАВЕ IX–X.

Но чиновница Гм, почитая это дело решенным, начала так разговор: [Но чиновница Гм начала вдруг такой разговор] “Что, каких вы мыслей, Анна Григорьевна, об приезжем-то нашем? Я думаю, вы туда ж за другими от него без ума”.

“О, насчет этого я признаю, я просто не знаю даже, как он мог кому-либо понравиться”.

“Я, признаюсь, тоже! Кричали, кричали; вот, говорят, хороший мужчина. И наши дамы все пошли наряжаться. Я в нем решительно не нахожу. Толст, как шкаф, нос картофель и этакое бог знает что, [и чорт знает что] просто самый пребезобразнейший”.

] Перед этим начато: В это] Покамест это говорила чиновница Хм, Хм, язык у чиновницы Ихм Ихм, как юла или бойкая ящерица, [как проворная ящерица, ] несколько раз выплескивался изо рта и три раза по полуслову слетало[выплескивался изо рта и по полслова уже слетали] из уст ее.

“Вот уж, подлинно, [Вместо “Вот уж подлинно”: Я вам, я вам расскажу, постойте, я вам расскажу. Так это уж подлинно] история… Уж вот, точно, раскрытие, как говорится, необыкновенно превосходящее границы. Вообразите: протопопша… вот протопопша, отца Гаврилы жена. Ко мне приходит утром рано, почти что не запыхавшись, и рассказывает, что бы вы думали? Наш-то смиренник-то приезжий каков-то? а?”[приезжий каков].

“Как неужли он и протопопше[Так, он уж и протопопше] строил куры?”.

“Ах, боже мой, душенька Анна Григорьевна! Какое куры. Еще бы ничего куры. Послушайте, что рассказывала мне протопопша. Приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, вся, говорит, перепуганная и вся бледная, как полотно, рассказывает, что к ней, [Вместо “Послушайте ~ что к ней”: а. а то вообразите: протопопша, я говорю, прибежала ко мне и говорит, что к ней приехала помещица Коробочка; рассказывает, что перепуганная, что к ней] говорит, приехал, говорит, как этот прелестник-то ночью, вообразите в 12 часов, с пистолетами в руках. Скандальезу наделал ужасного и кричит, говорит, чтобы продала ему мертвых душ; заставил, говорит, подписать ее фальшивую бумагу…”.

“Представьте, какая история”, — продолжала тоже почтенная чиновница.

“Ах, боже мой! но странно, что мертвые…[заставил, говорит, написать какую-то бумагу.

“Ах, боже! Полно, точно. Да полно. Ах, боже. Ах, боже мой, опять мертвые. ] Вот муж говорит, что Ноздрев с пьяна выдумал. Только воля ваша, Прасковья Петровна, здесь что-нибудь другое, а не мертвые души”.

“Я сама тоже думаю. Я думаю, что он просто хотел Коробочку изнасильничать, а так как у нее водятся душонки и деревенька, так хотел, чтобы она ему отказала в завещании…”[изнасильничать и заставить ее отказать ему в завещании. ].

“Нет, нет, Анна Григорьевна. Я знаю настоящую причину: не Коробочку хотел, это так только, для прикрытия. А настоящий его предмет[А настоящая его цель, знаете] это губернаторская дочка. У него в уме есть желание увезти ночью губернаторскую дочку и в первой, я думаю, церкви перевенчаться с нею”.

“Как губернаторскую дочку”, вскричала чиновница Ихм, выпучив от изумления глаза, которая хотя была тоже с своей стороны довольно быстра на догадки, но уж этого никак не предполагала.

] Перед этим начато: Тем более что] “Будьте уверены, я совершенно проникла, что всё, что он делает, это всё только, чтобы отвлечь внимание, а у них уж всё приготовлено: и лошади и коляска…”.

“Ах, боже мой. Вот уж, точно, никак неожиданное, [Вот уж точно открытие] чрезвычайное обстоятельство, раскрытие, превосходящее всякое описание”, вскрикнула [и вся загорелась, совершенно как охотник] чиновница Гм, которая от чрезвычайных происшествий была совершенно помешана, и потому также[была просто без ума и загорелась так вся] вспыхнула, загорелась, как охотник, завидевший вдали зайца.

“Только [как] неужели он отважится увезти. Ведь нужна помощь, а он человек заезжий!”.

“О, есть, есть такие люди. У него есть приятели; вот хоть и Ноздрев, например”.

“Неужели и Ноздрев[Ах, боже мой, так и Ноздрев] в заговоре?”.

“Что ж тут удивительного. Ведь он на всё готов. Это сорвиголова[на все готов. Он сорвиголова] известный; ему двадцать раз на дню сломать шею ничего не значит”.

“Ах, боже. Вот происшествия случаются на свете!” повторила чиновница.

И вот таким образом из покупки мертвых душ, к величайшему изумлению, составился увоз губернаторской дочери со всеми обстоятельствами и даже впутался сюда Ноздрев.

<1 нрзб.> в это самое время, когда дамы[когда чиновницы] были в экстазе, приехали дрожки прокурора, который не замедлил скоро явиться с своею неподвижною физиогномией, густыми бровями и слегка[бровями и только] мигающим[Далее начато: прав<ым>] левым глазом.

Дамы натурально наперерыв принялись сообщать[натурально в ту же минуту сообщили] ему все эти события, рассказали ему об покупке мертвых душ, и [потом] о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что он[Далее начато: стоял решительно не в силах будучи произнести] сколько ни продолжал стоять на одном месте и мигать еще сильнее левым глазом, но ничего решительно не мог понять. Так на этом и оставили его обе дамы и отправились, каждая в свою сторону, бунтовать город. Это предприятие им удалось произвесть с небольшим в полчаса. Город был решительно взбунтован. [Вместо “Это предприятие ~ взбунтован”: а. И точно, в продолжении одного дня им совершенно удалось взбунтовать город; б. И точно, в продолжении нескольких часов им совершенно удалось взбунтовать город] Чиновники [решительно] ничего не могли понять, но тем не меньше были напуганы. Мертвые души, покупать мертвые души, для какой причины? Это так казалось странно, что никто не мог верить. С другой стороны, предполагаемое похищенье губернаторской дочки. Пусть бы это каким-нибудь прапорщиком, но человек такой [степенный] солидный, как Чичиков, уже в летах, получивший и надлежащую толщину и совершенную благонамеренность в мыслях и всё, не отважился бы на такое бойкое, рискованное, совершенно военное дело. Это казалось им почти невероятным. Зато дамы очень скоро признали это и убедились <?>, и удивлялись только, как не замечали этого прежде. [Далее начато: а. Впрочем они; б. Хотя].

Конечно, в другое время и при других обстоятельствах, может быть, всё это назвали бы просто вздором, не поверили бы[Вместо “Конечно ~ не поверили бы”: Может быть не поверили бы] этому так скоро в другое время, но в то время, точно, им нельзя было никак не признать это за справедливое и не схватиться за него <с> жаром. В этом нельзя и винить их, [На отдельном листе запись: Но читатель должен, в самом деле, войти совершенно в положение города и тогда, может быть, увидит, что никак нельзя было вин<ить?>] а нужно лучше рассмотреть их положение, ибо в самом <деле> в городе уже около трех месяцев не происходило никаких слухов, ни сплетней, ни историй, [На отдельном листе запись, зачеркнутая: без которых, если уж столицы не могут обойтиться, то как губернской, где известно, что хоть просто хлеб, пища и благословение господне] и ни всего того, что называют в столицах комеражами вещь [почти] неслыханная в губернском городе, но именно было так. И вдруг после этого на голодные зубы подобная новость. Это был такой лакомый кусок, [Далее начато: Словом в несколько часов весь город знал] лучше которого. натурально ничего нельзя выдумать, чем бы можно было подарить общество. Итак, [Словом] в несколько часов знал решительно весь город. Многие из дам, которые прежде пикировались, а иные даже давно не ездили друг к другу, в это время как-то сблизились. Губернатор тоже, как легко можно вообразить, решительно не знал, что думать. [Далее было: тем более, что он и без того, вообще не охотник был много думать. ] Натурально, что всё это с надлежащими прибавками, переменами и комментариями было доставлено в собственные уши губернаторши. <0на> как мать и первая дама в городе, была приведена в негодование. Ту же минуту был дан приказ швейцару не принимать никаким образом Чичикова, если[Далее начато: появ<ится>] вздумает явиться. [Далее начато: а. Чиновники несли; б. Дамская половина, чтобы уверить в этом].

Чтобы совершенно уверить мужей и сделать им, так сказать, осязательнее, дамская половина употребила какие-то средства, им одним известные, которых автор, [а. автор, признаюсь; б. автор сначала старался. На отдельном листе запись: <в> которое, конечно, автор очень старался [узнать] проникнуть и напрягал много внимания, чтобы проникнуть именно, в чем состоит то и то средство, но никак не <мог?>.] как ни старался, никогда не мог узнать и убедился в том, в чем уже издавна убежден почти весь свет, эта сторона человеческого рода совершенная задача. Ему случалось не мало видеть на свете мужчин кажется <?> и глубоких и довольно бойких на проницательность[Вместо “Ему ~ проницательность”: И сколько уж было на свете мужчин и весьма, кажется, бойких [и усмотрительных] и проницательных <?>] и осмотрительность, которые, однако ж, в этом случае только пожимали плечами, и в лице их такое[Далее начато: ставалось] означалось преглупейшее[означалось выражение такое глупое] выражение, какое только когда-либо было видано на человеческом лице. Чиновникам, конечно, [Чиновникам, впрочем] мало было нужды до похищения, и губернаторская дочка[Далее начато: мало их интер<есовала>] немного могла их занимать. Но покупка мертвых душ это дело, как казалось, решительно невозможно; что здесь что-нибудь да не так, что, верно, скрывается. Председатель несколько потревожился, что купчая совершена. Капитан-исправник даже испугался [вначале], что в самом деле не другой ли кто этот приезжий и, как обыкновенно, прежде всего спохватились, не подосланный ли от генерал-губернатора. Нужно знать, что в это время получили известие сделать строгое разыскание, что показался делатель фальшивых ассигнаций. Это опять сбило с толку, впрочем, весьма почтенных чиновников. И когда, чтобы хорошенько подумать, все собрались[Вместо “И когда ~ собрались”: и по поводу этого все собрались] в доме господина полицмейстера, вовсе не было похоже на те очень веселые и приятные компании, которые бывали, когда [бывало] почтмейстер, щелкнув, говорил председателю: “А что, брат Петруша, как бы того, понимаешь, что ноги не моет, чорт побери”.[Далее начато: Теперь] На этот раз[Далее начато: а. совершенно иное; б. другое] беспокойство довольно натуральное, так что приличные и полные лица те, которые всегда цвели каким-то довольством, как хорошие зрелые фрукты, сделались отчасти похожи [на лимон] на сушенные фиги. Все почти уверены были, [Всех занимало теперь] что Чичиков [не Чичиков] должен быть не то, чем показывал; но кто он таков действительно, в этом произошла такая разность мнений, какие, я думаю, еще ни в каких конференциях <1 нрзб.> советах не существовало даже [во время самых] запутанных обстоятельствах всемирной истории. [советах во время самых запутанных обстоятельствах не существовало в мире. ] Одни говорили, что делатель фальшивых ассигнаций. Другие, что не чиновник ли губернаторской канцелярии; иные, бывшие более материалисты, что просто Чичиков, но, вероятно, он в уме немножко тронулся. Иной даже изъявил догадки, [Иной даже надумал] не скрывающийся ли разбойник. Как вдруг почтмейстер, [Далее начато: который двинулся] которого как бы осенило каким-то откровеньем свыше, <сказал?>

“Знаете ли, господа, кто это?”.

Голос, которым он произнес, твердый и даже некоторым образом торжественный, произвел на всех потрясение электрическое, заставил всех в одно слово вскрикнуть: кто?

“Это, господа, сударь мой, не кто другой, как капитан Копейкин”.

А когда [судари] все в один голос спросили, а кто же такой этот капитан Копейкин:

“Дак вы не знаете, кто таков капитан Копейкин?” сказал почтмейстер.

Все отвечали отрицательно.

“Капитан Копейкин”, сказал почтмейстер и при этом, открывши свою[Далее начато: вполовину] табакерку только на половину, потому что боялся, чтобы кто-нибудь из соседей не запустил туды своих пальцев, в чистоту которых он плохо верил[он обыкновенно не верил] и даже приговаривал: “Знаем, батюшка, куда вы ими наведывались!” “Капитан Копейкин!”, повторил он, захвативши пальцами[повторил он, растирая пальцами] табак и потом встряхнувши с небольшим прищелком и удовлетворивши им нос свой с обеих подъездов: “Капитан Копейкин, да ведь это, если рассказать вам, так это выдет то есть презанимательная даже для писателя какого-нибудь эдакая, понимаете, поэма целая”.

Все присутствующие изъявили желание узнать эту историю, или, как выразился почтмейстер, для писателя целую поэму. —

К ГЛАВЕ IX.

Судили, судили и решили на том, чтобы расспросить покупщиков, [чтобы отправиться лично к покупщикам] у которых Чичиков торговал и купил эти загадочные мертвые души. [Далее начато: Двое из них, как уже знает читатель, ] Прокурору выпал жребий [идти] переговорить к Собакевичу, а председатель вызвался сам итти к Коробочке. А потому отправимся и мы вослед за ними[за ними, сначала к Собакевичу] и посмотрим, что такое там разузнали.

Глава.

Собакевич квартировал с супругой в доме несколько поодаль от шумных мест. Дом[в доме купца Колотыркина, и дом] выбрал этакой крепкой, чтобы потолок не проломился и можно бы в нем жить благополучно. [Далее начато: и перед окнами] Хозяин был купец Колотыркин, человек тоже прочный. [“Хозяин ~ прочный” вписано. ] Собакевич был с супругой; детей при нем не было. Он начинал уже скучать и помышлял[и думал] об отъезде, ожидал только[Далее начато: чтобы] оброка за землю, которую нанимали под репу[под огород] трое городских мещан, да окончанья какого-то модного капота на вате, который вздумала заказать городскому портному [его] супруга. Он уже, сидя на кресле, начинал побранивать и мошенничеством, и прихоть, а сам всё глядел на угол. [Вместо “а сам ~ угол”: не глядя на жену, а на угол печки. Слова: “на жену ~ печки” остались не зачеркнуты. ] В это время вошел прокурор. Собакевич сказал: “Прошу”, и, приподнявшись, [и, показавши себя во весь рост] сел опять на стул. Прокурор подошел к ручке Феодулии Ивановны и, приложившись к ней, сел также на стул. Феодулия Ивановна, получивши себе на руку поцелуй, села[Феодулия Ивановна, приподнявшись, по окончании этой проделки села] также на стул. Все три стула[Все кресла] были выкрашены зеленой масляной краской[Далее начато: с какими] с малеванными кувшинчиками по уголкам.

“Пришел с вами переговорить об деле”, сказал прокурор.

“Душенька, ступай в свою комнату. Там тебя, верно, ждет портниха”.

Феодулия пошла[Супруга пошла] в свою комнату.

Прокурор начал так: “Позвольте вас спросить: какого <рода?> людей продали вы Павлу Ивановичу Чичикову?”.

“Как какого рода”, сказал Собакевич. [Далее начато: Да ведь это вы бы могли узнать] “На это крепость есть; там означено, какого рода: один каретник”.

“По городу, однако ж”,[Вместо “По городу однако ж”: Странно, однако ж] сказал прокурор, несколько замявшись: “по городу разнеслись [такие] [странные] слухи”.

“Много в городе дураков, оттого и слухи”, сказал спокойно Собакевич. [Вместо “Много ~ Собакевич”: а. “Да ведь слух на то, чтоб дурак ему верил”, сказал Собакевич спокойно; б. “Слухи для дураков”, сказал Собакевич; в. Начато: “Да ведь слухи ходят для дураков”; г Как в тексте. ].

“Однако ж, Михаил Семеныч, такие слухи, что просто голова кружится: что души не души, что цель совсем не та, чтобы переселить, и что сам Чичиков загадочный человек. Оказываются такие подозрения. По городу пошли такие пересуды”[сам Чичиков фальшивый и совсем не то, чем кажется. В городе такие подозрения: ].

“Да позвольте спросить вас: вы сами баба, что ли?” спросил Собакевич.

Этот вопрос озадачил[а. несколько озадачил; б. совсем озадачил; в. Как в тексте. ] прокурора. Он сам у себя никогда еще не спрашивал, баба ли он, или что другое. [Вместо “он ~ другое”: тем более, что он сам себя ~ баба или нет. ].

“Вы бы с этакими запросами посовестились даже и приходить ко мне”, сказал Собакевич.

Прокурор начал извиняться.

“Вы бы пошли к каким-нибудь пряхам, что по вечерам говорят[Вы бы уж там себе и пристали к каким-нибудь пряхам, что по вечерам тратят время на рассказы] об ведьмах. [Далее начато: а. а к порядочному; б. Знали бы и уж их да ребят; в. или к ребятам; г. Дела своего как видно не делаете, уж играли бы с ребятами в бабки. ] Уж если бог не дал о чем поумней завесть[Над строкой: чем речь, божий дар, на такие слова] разговор, играли бы в бабки с малыми ребятами. Что вы в самом деле пришли смущать честного человека? Что я вам, в насмешку, что ли?[Вместо “Что вы в самом ~ что ли?”: Вот так бывает всегда с людьми, которые делом не занимаются. Отечеству как следует не служат. Расположенья людей благоразумных не ищут. Так себе весь век и останется чорт знает что, собакой живет, собакой и про<падет>. Прокурор совершенно потерялся после такого красноречивого поученья Над строками вписано: что ж пришли ко мне в дом, да меня же дура<чите?> Прокурор приподнялся со стула. “Помилуйте, Михал Семенович, что я вам? Разве <1 нрзб.> я вам баба <2 нрзб.>] В службе[Вместо “В службе”: Службой] своей, как следует, не упражняетесь. Чтобы отечеству как-нибудь послужить и на пользу ближнему, храня товарищей, о том не думаете. А вот только, чтобы быть подальше других. Куда дураки подтолкнут, туда и плететесь. Так себе за ничто и пропадаете, и доброго следа после вас не останется”.

Прокурор совсем не нашелся, что отвечать на такое неожиданное поучение. Разбитый в прах и уничтоженный пошел он от Собакевича. А Собакевич ему вслед: “Убирайся себе, собака!”[Вместо “А Собакевич ему ~ собака”: А Собакевич [так ему], сидя на том же стуле, говорил между тем так по его выходе: Вот и старой человек и волос седой в голове, пора бы уж и о грехах подумать, а всё чорт знает чем за<нят?>].

В это время вошла Феодулия. “Что это от тебя прокурор так скоро вышел?” сказала она.

“Угрызенье совести ощутил, так и вышел”, сказал Собакевич. “Вот тебе, душа моя, в глазах пример. Какой старой человек, уж и волос седой в голове, а я знаю, что он до сих пор по чужим женам ходит. [в голове, а ведь до сих пор греховодничает] У них уж обычай у всех; собаки все. [У них уж такой обычай: друг другу [роги] ставить роги. Всяк из них <1 нрзб.>] Мало того, что даром бременят землю, да еще дела такие делают, что скоту бы и [творят] такие грехи<?> творят, что их всех бы в один мешок да в воду. [бременят землю да еще… Гомора их бы всех огнем погубить. — Собаке собачья и смерть. ] Весь город разбойничий вертеп. Незачем нам здесь оставаться больше, уедем!”[Далее было: из этого разбойничьего вертепа и мы].

Супруга хотела было представить, что еще не готов капот и нужно купить для праздника какие[-то] ленты на чепцы. [и нужно кое-что купить для праздничных украшений на голову] Но Собакевич сказал: “Это, душа моя, всё модные выдумки, они тебя к добру не доведут”. Велел собирать всё в дорогу, сам пошел, [Вместо “сам пошел”: отправился сам] вместе с квартальным, к мещанам и взял с них оброк за репу. Потом зашел к портнихе и взял капот недошитый, так, как был в работе, с воткнутой иголкой и ниткой, с тем, чтобы дошить его в деревне, и выехал из города, приговаривая, что опасно даже заезжать в этот <город>,[а. приговаривая, что нечего больше и заезжать сюда; б. Начато: приговаривая, что в другой раз незачем; в. Как в тексте. ] потому что мошенник сидит на мошеннике и можно легко самому погрязнуть вместе с ними во всяких пороках.

Прокурор между тем так был озадачен приемом Собакевича, что недоумевал, [что не знал даже] как и рассказать об этом председателю.

Но и председатель тоже немного успел в объяснениях. Начать <с> того, что, поехавши на дрожках, попал он в такой грязный и узкой переулок, что[Далее начато: а. одно колесо на целой; б. одно колесо стало неизмеримо выше; в. на одной стороне было выше; г. временами на левой] во всю дорогу то правое колесо выше левого, то левое выше правого. [Над строкой: От этого весь корпус его <1 нрзб.>] От этого ударил он <1 нрзб.> самого себя весьма <сильно?> палкой в подбородок, потом затылком вылетел <?> и в заключенье [везде] забрызгался грязью. Въехал он во двор к протопопу среди чавканья, шлепанья грязи, свиного хрюканья. Оставивши дрожки и пробравшись пешком позади всяких[Въехал он среди чавканья и шлепанья грязи, среди свиного хрюканья и куриного кудахтанья и оставивши дрожки пробрался пешком между вс<яких>] клетухов и вступил, наконец, в сени. Здесь он прежде спросил полотенце и вытер лицо. Коробочка встретила его так же, и как Чичикова, с тем же меланхолическим <видом?>.[и как Чичикова с видом несколько меланхолическим. ] На шее у ней было что-то наверчено, вроде фланели. В комнате было бесчисленное множество мух и какое<-то> отвратительное для них блюдо, к которому они, казалось, уже привыкли. Коробочка попросила его садиться.

Председатель, начавши сначала тем, что знал некогда ее мужа, потом вдруг перешел к такому вопросу: “Скажите пожалуйста, точно ли к вам, в ночное время, [к вам ночью] с пистолетом в руке приезжал один человек, покушавшийся вас убить, если вы не отдадите[вы не продад<ите>] каких-то душ? И не можете ли объяснить нам, какое было его намерение?”.

“Да уж как не могу![Вместо “Да уж ~ могу”: “Как же”. Коробочка вдруг оживилась. ] Возьмите ведь мое положение: двадцать пять рублей бумажками! Ведь я не знаю, право. Я вдова, я человек неопытный. Меня не трудно обмануть в [таком] деле, в котором я, признаться вам сказать, батюшка, ничего не знаю. Пеньке-то я знаю цену. Сало тоже продала третье…”.

“Да расскажите прежде пообстоятельнее: [Да расскажите, что он говорил] как это? Пистолеты при нем были?”.

“Нет, батюшка, пистолетов, оборони бог, я не видала. [пистолетов я не видала никаких, оборони бог от пистолетов. ] А мое дело вдовье. Я не могу знать, почем ходят мертвые души. Уж, батюшка, не оставьте, [Уж, батюшка, вы поясните мне это] поясните, по крайней мере, чтобы я знала цену-то настоящую”.

“Какую цену? Что цена, матушка? Какая цена?”.

“Да мертвая-то душа почем теперь ходит?”.

“Да она дура от роду или рехнулась”, подумал председатель, глядя ей в глаза. [“Да помилуйте ж, матушка, кому нужны мертвые души”, сказал председатель и подумал он: “Она совсем [дура], кажется, дура”.].

“Что ж, двадцать пять рублей? Ведь я не знаю, может быть они пятьдесят, [сто] или больше”.

“А покажите бумажку”, сказал председатель и посмотрел ее против света, не фальшивая <ли>. Но бумажка была, как бумажка.

“Да расскажите же вы, как он у вас купил, что купил. Я в голову ничего не могу сообразить”.

“Купил”, сказала Коробочка. “Да вы-то, батюшка, что ж вы-то не хотите мне сказать, почем ходит мертвая душа, чтоб я знала настоящую цену мертвых душ?”.

“Да помилуйте [полно мату<шка>] что это вы говорите, где ж видано, чтобы мертвых продавали?”[Вместо “Да расскажите же ~ продавали”: “Да как, что он у вас купил?” — “[Так] Да ведь я уж сказала вам. Да вы то что так допрашиваете. Уж вы не изволите ли сами покупать, батюшка. Право, грех вам будет, если меня обманете”. — “Да что ж вас обманывать”.].

“Да что ж вы цены не хотите сказать?”.

“Да что ж цены. Помилуйте, какая цена. Скажите мне сурьезно, как было дело. Угрожал он вам чем, хотел обольстить [что ли]?”.

“Нет, батюшка; да вы, право… Теперь я вижу [сама], что вы тоже покупщик”. И посмотрела подозрительно в глаза.

“Да я председатель, матушка, здешней палаты”.

“Нет, батюшка, как хотите, вы это уж того изволите так, хотите сами меня обмануть. Да ведь что ж вам из того, ведь вам же хуже. Я бы вам продала и птичьих <перьев>: у меня о рождестве и птичьи перья будут”.

“Матушка, говорю вам, что я председатель. Что мне ваши птичьи перья. Не покупаю ничего”.[Далее было: Да нет, отец, уж ты, пожалуйста, не обидь меня. Ведь у меня третьего года… Что ж это в самом деле, если мы эдак обижать будем друг друга да обманывать. ].

“Да ведь торг честное дело”, продолжала Коробочка. “Сегодня я тебе, завтра ты мне продашь. Что ж, если мы станем этак друг друга обманывать, да где ж и правда тогда? Ведь это [правда-то] перед богом грех”.

“Матушка, я не покупщик, я председатель!”.

“Да бог знает. Может быть, вы и председаете; ведь я не знаю. Что ж? Я вдова. [и председаете уж видно] Да что ж вы так расспрашиваете? Нет, батюшка, я вижу, что вы сами, того, хотите купить их…”.

“Матушка, я вам советую полечиться”, сказал председатель, рассердившись. “У вас вот недостает…” сказал он, постучавши себя пальцем по лбу, и вышел [в сердца<х>] от Коробочки.

Коробочка так на этом и осталась, что это был откупщик, [Далее начато: а. Председатель изломал; б. Председатель; в. Из всей этой неудачной экспедиции представи<тель> <sic!> [увидел] извлек для себя то, что] и удивлялась только тому, какой сердитый стал народ на белом свете и как трудно бедной вдове. Председатель изломал колесо в дрожках и забрызгался вонючею грязью. Вот всё, что приобрел он в этой неудачной экспедиции, включая сюда [также и] разбитый палкою подбородок. Подъезжая к дому, встретил он прокурора, который тоже ехал на дрожках не в духе, повесивши [голову?].

“Ну, что[Далее начато: сказал] узнали от Собакевича?”.

Прокурор повесил голову и сказал: [только что] “Во всю жизнь не был трактован…”.

“А что?”.

“[А что?] Оплевал совсем [всего]”, сказал прокурор с огорченным видом.

“Как?”.

“Говорит, что на службе от меня проку нет: [Говорит, что и в службе не упражняюсь [и нет] За что ж. Чем же я так проступился. ] ни одного доноса не подал на товарищей. [не подал ни на кого] В других местах прокурор, что [ни] неделя, [то и] посылает донос; я выставлял[Я подписываю всегда читал] “чел” на всяком листке, даже и тогда, когда иной раз следовало бы подать доносом, не задерживал ни одной бумаги”.

Прокурор истинно сокрушался. [Прокурор совершенно огорчен. ].

“Так что ж он <об> Чичикове говорит?” сказал п<редседатель>.

“Что говорит? Бабами назвал всех, обругал [всех] дураками [и сплетниками]”.

Председатель задумался. В это время подъехали третьи дрожки; на них сидел вице-губернатор.

“Господа, я должен вас известить, что нужно быть осторожну. Говорят, действительно в нашу губернию назначается генерал-губернатор”. И председатель и прокурор разинули рот. Председатель подумал про себя: “Вот кстати приедет на расхлебки. Заварили суп такой, что чорт и вкус в нем какой отыщет. Увидит, какая бестолочь в городе”.

“Одно за другим”, подумал огорченный прокурор. [Вместо: “Господа! ~ подумал огорченный прокурор”: “Господа, я должен вас известить, что [получено] губернатор получил отношенье из соседственной губернии, уведомляющее, что появился делатель фальшивых ассигнаций. Нужно быть осторожну”. — “Ну, если это Чичиков”, подумал вдруг председатель, но замолчал [сделать догадку при кучерах]. — “Но известно. Оно бы в другое время ничего, но”, сказал, “говорят, действительно в нашу губернию назначается генерал-губернатор, а потому теперь…” — “Вправду?” сказал председатель и подумал про себя: “Ну что ж, как раз кстати. Тут заварилась в городе кутерьма и бестолочь. Одурели и без того все в городе”. Огорченный прокурор даже и не слышал этого. ].

“Не знаете о том ничего, кто назначен в генерал-губернаторы, какого нрава, какого свойства?”.

“Ничего еще неизвестно”, сказал <вице-губернатор>.

В это время подъехал на дрожках почтмейстер.

“Господа, могу вас поздравить с [новым] генерал-губернатором”.

“Слышали, да ведь еще неизвестно”, сказал вице-губернатор. [Вместо “Слышали ~ вице-губернатор”: “Узнали, да не знаем еще к<то?>”].

“Известно даже и кто”, сказал почтмейстер: “князь Однозоровский-Чементинский”.

“Что ж говорят?”.

“Строжайший человек, судырь мой”, сказал почтмейстер. “Дальновиднейший и крутейшего нрава. Был он прежде в каком-то эдаком, понимаете, казенном большом построении. Завелись там кое-какие грехи. Всех, судырь, распушил, стер в прах, так что, понимаете, и подметать было нечего”.

“А здесь в городе <нет> никакой надобности строгих мер”.[“Всех, судырь, распушил, растрепал, как говор<ят>, так что…” — “Что вы”, сказал [представитель] вице-губернатор, который сам был наклонностей мирных и не понимал никакой надобности строгих мер. ].

“Палата, судырь мой, сведений; человек размера, понимаете колоссального!” продолжал почтмейстер. “Случилось один раз…”.

“Однако ж”, сказал почтмейстер: “мы говорим на улице, при кучерах. Лучше ж заедем”.

Все опомнились. А уж на улице собрались наблюдатели и глядели, разинув рты, на разговаривающих с <1 нрзб.> дрожек. [с четырех дрожек. ] Кучера [хлыснули] закричали, и четверо дрожек потянулись [на двор] к председателю. [Далее начато: Слух о генерал-губернаторе всех смутил. Особенно слова почтмейстера: “Дальновиднейший, сведений палата объема колоссального и крутейшего нрава” поразили даже прокурора. Он очнулся от мойки, заданной ему Собакевичем. “Признаюсь, вот весело”, сказал председатель. “Ну, в хорошую же минуту приедет генерал-губернатор. Увидит, что одурел весь город. [Я не знаю] Признаюсь вам, у меня голова кружится. Кто такой этот Чичиков я, хоть убей, не].

“Кстати чорт принес этого Чичикова”, думал председатель, снимая с себя в передней забрызганную грязью шубу.

“Я всё не могу разобрать этого дела”, сказал вице-губернатор, скидая шубу.

Почтмейстер ничего не сказал, сбросил просто.

Вошли в комнату, где вдруг явилась закуска. Губернские власти <не обходятся?> без закуски, и если в губернии хоть два чиновника сойдется, сам-третей является закуска.

Председатель подошел и налил себе самой горькой полынной водки, сказавши: “Я, хоть убей, не знаю, кто таков этот Чичиков”.

“Я и подавно”, сказал прокурор. “Этакого запутанного дела я и в бумагах не читывал, и не имею духу приступить…”.

“А как человек между тем светского лоску”, сказал почтмейстер, наливая сначала темной и розовой [и желтой] и составив себе смесь из разных водок: “очевидно был в Париже. Я думаю, что едва ли не дипломатом служил”.[“Этакого запутанного дела отродясь не слыхивал”. — “Тем более что того”, сказал <почтмейстер>, “человек светского лоску, [как видно, имел обращение] судя по поступкам, должно быть имел обращение с [высшим] политесом общества. ].

“Ну, господа!” сказал в это время, входя, полицеймейстер, известный благотворитель города [и] любимец купечества и чудотворец в угощениях: [и чудотворец относительно угощений] “Господа! О Чичикове я ничего не мог узнать. В собственных бумагах его порыться [никак] не мог. Из комнаты не выходит. На беду чем-то заболел. Расспрашивал людей. Лакей пришел Петрушка, кучер Селифан. Первый был не в трезвом состоянии, да и всегда быв<ает?> таков”. При этом полицеймейстер подошел к водке и составил смесь из трех водок. “Петрушка говорит, что барин как барин, водился[Вместо “водился”: знаком] с людьми, кажется, хорошими: с Перекроевым. Назвал много помещиков, всё коллежские и статские советники [иные даже и повыше]. Кучер Селифан: неглупым человеком показывался всеми[Вместо “Кучер Селифан ~ всеми”: Селифан говорит, что уважался всеми] за то, что службу хорошо исполнил. Был [говорит] в таможне, при каких-то казенных постройках, а в каких именно, не мог сказать. [а в каких именно, толку не мог добиться. ] Лошади три: одна куплена, говорит, три года назад тому. Серая, говорит, выменена на серую, третий куплен. А сам Чичиков действительно называется Павел Иванович и точно коллежский советник”.

Все чиновники задумались.

“Порядочный человек, и коллежский советник”, подумал прокурор: “и решиться на такое дело, как увозить губернаторскую дочку, или возыметь безумие покупать мертвые <души>. Пугать по ночам спокойных престарелых помещиц, это прилично какому-нибудь гусарскому юнкеру, а не коллежскому советнику”.[Далее начато: а. Что-то то, да не то. Нет, господа, позвольте сказать, тут что-то да не то; б. Тут что-то да не то”, подумал прокурор. ].

“Если коллежский советник, как же пуститься в такое уголовное преступление, как делать бумажки”, подумал[Вместо “подумал”: сказал] вице-губернатор, который был сам коллежский <советник>, любил играть на флейте и душу [скорей] имел склонную к искусствам изящным, а не к преступлению. [и душу имел [чув<ствительную>] склонную к ощущениям нежным, а не законопреступлению].

“Воля ваша, господа, а это дело как-нибудь нужно кончить: приедет генерал-губернатор, увидит, что у нас, просто, чорт знает что”.

“Как же вы думаете поступить?”.

Полицмейстер: “Я думаю, надобно поступить решительно”.

“Как же решительно?” сказал председатель.

“Задержать его, как подозрительного человека”.

“А если[Вместо “Воля ваша ~ А если”:

“Да что[-то] не то”, сказал председатель.

“Поступить нужно решительно”, сказал, наконец, полицмейстер. “Задержать его как подозрительного человека”.

“Да, а бог весть”, сказал председатель, “а если] он нас задержит, как подозрительных людей?”.

“Как так?”.

“Ну, а если он подослан? Вместо “Ну ~ подослан”: А бог его знает, может быть он подослан] Ну, что если он с тайными порученьями? Мертвые души! А бог знает, гм! Будто купить мертвые души, [А бог знает, что это за мертвые души] а может быть, это розыскание обо всех [душах] тех умерших, о которых было подано от неизвестных случаев.

Эти слова погрузили всех в молчание. [Эти слова навели облако задумчивости. ] Прокурора эти слова поразили. Председатель тоже, сказавши их, задумался. Обоим прийти…[Вместо “Прокурора ~ прийти”: а. Председатель задумался и прокурор задумался, полицеймейстер. Вице-губернатор, увидя, что все задумались, почел нужным задуматься и себе, хотя не знал о чем. Почтмейстер покрыл нижнею губою верхнюю и остался в размышляющем положении; б. Начато: Председатель задумался и прокурор задумался. Им обоим пришло на ум].

“Что ж, как поступить [вы полагаете] господа?” сказал полицеймейстер, благотворитель г<орода> и благодетель купечества, и, произведши смешение водки сладкой, горькой, выпил, закусивши.

Человек подал бутылку мадеры и рюмки. “Я, право, не знаю, как поступить”, [сказал председатель].

“Господа”, сказал почтмейстер, выпивши рюмку мадеры и засунувши в рот ломоть голландского сыру с балыком и маслом, “я того мненья, что это дело хорошенько нужно исследовать, разобрать хорошенько, и разобрать камерально [понимаете] сообща, собравшись всем, как в английском парламенте, понимаете, чтобы [это, так сказать, ] досконально раскрылось до всех изгибов, понимаете”.[досконально утвердить до <1 нрзб.> там, понимаете].

“Что ж, соберемся”, сказал полицеймейстер. “Да”, сказал председатель, “собраться и решить вкупе, [и решить сообща] что такое Чичиков”.

“Это благоразумнее всего решить, что такое Чичиков”. “Да, отберем мненья у всех и решим, что такое Чичиков”.

Сказавши это, в одно время все пожелали[Сказавши это, потребовали в одно время] выпить шампанского и разошлись довольные [по крайней мере] тем, что комитет этот всё объяснит и покажет ясно и досконально, что такое Чичиков.

К ГЛАВЕ Х.

От скуки или так уж с горя, [Далее было: Чичиков] герой наш приказал подать себе чаю, хотя знал, что чай в трактирах вообще очень похож[Далее было: на табак] бывает запахом и даже вкусом на табак. В задумчивости и в каком-то странном положении стал он разливать, хлебнул и чихнул вместе, потому чай был чистейший табак.

К ГЛАВЕ XI.

Ничего, однако ж, не случилось так, как располагалось. Чичиков проснулся гораздо позже, нежели думал, это уже была первая неприятность. Вставши, он ту же минуту послал узнать, заложена ли бричка и всё ли готово, но донесли, что бричка не заложена и не всё готово. [Далее начато: В дверях] Это была вторая неприятность. Он приготовился принять не очень ласково нашего друга Селифана[Далее начато: и как только] и, полный нетерпенья, ожидал там только услышать, какой предлог тот приведет в оправданье, [Вместо “и полный ~ оправданье”: и с нетерпением желал знать, какое тот приведет оправданье] как, наконец, и сам Селифан показался в дверях и начал тот же самый разговор, который всегда с их стороны предполагается, особливо, когда нужно скоро ехать. [и начал почти так].

“Да что, Павел Иванович, ведь нужно будет лошадей ковать. Оно теперь больно подгрязнило”.

“Ах ты…” Тут было вставлено[вставлено было] в важных случаях необходимое кое-какое словцо, [Над строкой вписано: употребляющееся в важных случаях] без которого на Руси дела делаются как-то не так живо. “Зачем же ты мне прежде об этом не сказал? Не было времени что ли? а?”.

“Да время-то было, да я не хотел вашу милость беспокоить. Да и перед-то у брички весь расшатался, уж круг нужно будет новый делать, потому она если оставить так, то она и двух станций не сделает, потому перед-то больно не надежен”.

— “Подлец эдакой. Какой урод тебя дурака на свет пустил. Три бы дни бы за это <1 нрзб.> ему ждать. Да где[“Вместо Подлец ~ где”: Ах ты скотина, скотина. Что ж ты прежде не поза<ботился>] у тебя прежде глаза были? Нет, вот именно к последнему часу притянул, мерзавец. Когда бы вот ехать, так вот тут-то он именно и подвернулся. Что не видал что ли, рыло ты глупое”.

“Да оно видел; да думал, что ничего”.

“А вот теперь ступай, приведи кузнеца, и чтобы в 2 часа было всё сделано”.

Селифан уже оборотился было к дверям с тем, чтобы идти выполнить приказание, но оборотился. [Селифан готов был итти выполнить приказание, но еще раз оборотился. ].

“Да еще, Павел Иванович. Ведь серого-то коня, право, продать бы хоть бы, потому что он, Павел Иванович, подлец, право. Такое, что никуда, то есть можно сказать, только помеха другим”.

“Да вот как раз стану я теперь продавать”.[Вместо “Да вот ~ продавать”: Ну, куды ж теперь продать. Ты разве этого не видел].

“Ей-богу, Павел Иванович, то есть он только что на вид… а на деле-то он такой лукавый конь. Такого коня то есть нигде нет”.

“Довезет. Об этом подумаем в другом городе, ступай за кузнецом”.[Далее текст этого отрывка, кончающийся словами: “Опять в дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути” полностью совпадает с текстом ПБЛЗ (см. стр. 544–547). ].

К ГЛАВЕ XI.

И пошли писать вновь широкие, рябые, как сороки, дорожные версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, деревни с самоварами, бабами, горшками, ребятишками. Мужик-бородач с рукавицами за поясом и сапогами на плечах, городишки с двумя лавчонками, баранками, мылом и пряниками, [Над строкой вписано: на живую нитку выстроенные городишки с лавчонками, сбитенщиком, лаптями.

На отдельном листе записи к этому же тексту: [Солдат верхом] Городишки выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, с сбитнем и кожей, лаптями и прочей мелюзгой, мучными бочками, калачами, лаптями, лентами мелькали по степям;

Солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым порохом и надписью: такого-то артиллерийского полка] шлахбаумы, поля неоглядные и по ту — другую сторону зеленые, желтые и черные свеже разрытые полосы, вороны, как мухи, и горизонт без[Фраза не закончена. ] Эх, ты, Русь моя! Моя забубенная, разгульная, расчудесная, расцелуй, [Эх ты, Русь моя матушка, что за привольная] люби тебя бог, святая земля. Как не родиться в тебе разгульной, беспредельной мысли, когда ты сама без конца. Как не развернуться на таком широком[Над строкой начато: На твоем ли да на широком просторе] просторе и не быть в тебе богатырю, когда есть где пройтись ему. — Дрожу и чую с слезами в очах, слышу[Дрожу и забываюсь и [слушаю] и слышу] широкую силу и замашку, когда гляжу на эти потерявшие конец [моря] степи, на движущиеся, не колышущиеся моря. У, в какую в даль несет меня могучая мысль и какие чудные грезы мчатся передо мною. Засияет, сверкает [у меня] в оке. Эх, Русь!

Чуд<ная>

Эх, Русь, ты[Сбоку листа запись: рыдваны с помещиками, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий в <нрзб.>. Сверху надписано: затянутая бог знает в какой].

К ГЛАВЕ XI.

“Держи, держи левее, дурак”,[а. Держи, держи прямее, окаянный; б. Держи, держи левее, гляди<?>] кричал Селифану, который тоже с своей стороны.

Вот я тебя палашом, кричал скакавший навстречу верхом с аршинными <усами> [чорт] бери чорт твою душу… Казенный экипаж, не видишь”.

К ГЛАВЕ XI.

Где ж, скажите, где в ином, другом месте столько божьего свету развернулось во все концы. [Где столько земли и свету божьего развернулось. ] Бездонная моя! [беспредельная] Глубина и ширина ты моя![Далее начато: а. Какую силу, какую широкую силу и замашку я слышу когда; б. Что я чую, глядя на; в. Где ж возьму я слово сказать “Моя”, где] Найдись где-нибудь бог или человек, расскажи мне, что я чую, вперивши очи на эти[что я чую, глядя на эти] недвижные, неколеблемые моря, на эти потерявшие конец степи? Что за сила и замашка. —

Что же движется?[Далее начато: Что говорит, лепечет] Что говорит во мне неслыханными речами? что запевает неведомой песнью во мне, когда… когда… когда вонзаю очи в эти недвижные, неколеблемые моря, в эти потерявшие конец степи?

У! как грозно, мощно объемлет величавое пространство. [объемлет меня всё это неоглядное пространство. И как чудна мне эта дорога. ] Какая широкая сила и замашка[Далее начато: Могучим] заключилась во мне! У! как несут меня могучие мысли! Силы святые! в какую даль! [Что же я?] В какую сверкающую, чудную, незнакомую землю, даль?[незнакомую миру даль. ] Что же я? человек ли я? Эх.

К ГЛАВЕ XI.

А ночь! Какая ночь деется в вышине и сияет, а воздух, а небо далекое, высокое, там[Далее начато: необъятно раскинувшееся там в отдаленной глубине своей] на недоступной вышине, так необъятно раскинувшееся, так ясно в отдаленной глубине своей. Как чудно дышит в лицо тебе дыхание ночи и убаюкивает тебя, и дремлешь ты, и забываешься, и храпишь[Далее начато: с очень прият<ной> и не без].

К ГЛАВЕ XI.

Наконец герой наш думал о том и о сем, начиная иногда и позабываться, закрывать иногда глаза, [Далее начато: с очень прият<ной> и не без] склонять голову свою на угол подушки. [Далее начато: Воспользовавшись] Автор очень рад, признается. Теперь, наконец, на свободе можно поговорить несколько обстоятельнее о нашем герое, [Далее начато: потому что автор] ибо до сих пор, нужно признаться, всё мешали. [ибо до сих пор как-то всегда мешали то городские были, то покупки. ] Автор сомневается [душевно], чтобы избранный им герой[Далее начато: понравился большинству?>] мог понравиться читателям, а особенно дамам, потому что дамы <требуют?> чтобы герой был непременно совершенен, совершенен во всех частях: и физически и нравственно, — без пятнышка, как говорится. Автор даже предвидит уже заранее, что и самая наружность героя, [некото<рая>] полнота и средние лета будут очень не по вкусу им и они, отворотившись, даже скажут: фи, такой гадкой! Но как бы ни хотелось мне быть вежливым, на этот раз никак не могу взять в герои добродетельного человека. [Далее начато: а. Он и сам даже не знает почему, как; б. Автор точно должен признаться] Да если, впрочем, сказать правду, то всё, что относится к перу, бумаге и чернилу, он до сих пор еще ничего не производил по внушению дамскому, и даже если дама облокотится на письменное бюро, и то уж он чувствует какую<-то> маленькую неловкость. А впрочем, если сказать напрямик, то он не имеет обыкновения смотреть по сторонам, когда пишет. Если и подымет глаза, то разве только на висящие перед ним на стене портреты Шекспира, Ариоста, Фильдинга, Сервантеса, Пушкина, отразивших природу таковою, как она была, а не каковою угодно некоторым, чтобы была.

Итак, добродетельного человека на этот раз взять нельзя, [добродетельного человека никак не могу взять] и по весьма законной причине: нужно ему, бедному, дать, наконец, отдых. Что ни говори, а ведь мы его запрягли, как коня какого-нибудь: [какого только] пошел, да пошел, только знай помахиваем кнутом да похлестываем. Немудрено, что, наконец, изморили его так, что он похож бог знает на что: ребра да кожа, и тени нет добродетельного человека. Нет, пора, наконец, припречь и подлеца.

К ГЛАВЕ XI.

Я уж знаю вперед, дамы скажут: “фи, такой гадкой!” и отворотятся. Но как бы ни хотелось автору услужить дамам, но на этот раз никак не может, [Вместо “Но как бы ~ не может”: Но уж воля ваша, господа дамы, очень рад бы услужить вам в чем другом. Но уж в этом] — нет, извините. Что касается до того дела, к которому относятся перо и чернила, уж здесь позвольте мне быть хозяином. Уж тут я никак не намерен угождать дамским требованиям и не пущу ни одну даму к себе в кабинет. На этот раз никак не могу взять добродетельного человека героем. И я имею на это совершенно справедливую причину: в самом деле, добродетельного человека запрягли, как коня какого-нибудь. Пошел<?> да и пошел. Только так и понукают и хлещут его по бокам. [Нужно ж, наконец, дать ему отдых] и в самом деле его так уж изморили, что теперь уж он бог знает что такое и не похож даже на добродетельного человека: инда ребра видны на боках, [Вместо “инда ~ боках”: [еле] на боках ребра] и еле движется; нужно, наконец, дать ему отдых; пора и подлеца припречь на пристяжку.

К ГЛАВЕ XI.

Я, признаюсь сам, не позволю даме облокотиться на мое письменное бюро. Да если бы и облокотилась, [Сверху надписано: Это как-то не вежливо с да<мой>] то, признаюсь, я бы этого не заметил: я не гляжу в это время по сторонам;[в это время и что делаю. ] если я взгляну, то вверх, где висят передо мною стенные величавые портреты Шекспира, Пушкина, Ариоста, Фильдинга, Сервантеса, Пушкина.

К ГЛАВЕ XI.

Какое странное и манящее и несущее отдаленно чудесное[Какое чудесное] в слове дорога. Как в ясный день[Вместо “Как в ясный день”: Какая приятная дрожь] чуден запах осенних листьев. Покрепче в шубу, в шинель, шапку на уши. Ах, как хорошо. В последний раз пробежала прохватившая дрожь. Кони мчатся. Как соблазнительно, когда предашься[Как приятно предаться] дремоте и смежают очи и сквозь <сон> уж слышатся и: “Поди и поди” и “Не белы снеги”. Сап лошадей и быстрый шум колес и уж храпишь, прижавши совсем к углу соседа. Проснешься: восемь <станций> убежало назад. Луна. Город. Ночь. Церкви с старинными грушеобразными куполами и тонкими остроконечными темными белокаменными домами. Сияние месяца там и там, как белые полотнянные платки, косяками пересекают их черные[пересекают их темные] тени, как уголь. Как сверкающий металл, блестит крыша и ни души нигде; всё спит; один одинешенек, разве где-нибудь в окошке[всё спит, кое-где в окошке уединенный] брежжит <?> огонек. Мещанин ли городской кому тачает сапоги, пекарь ли возится в печурке, — что до них. А ночь, ночь. Свежий <2 нрзб.> воздух, чистое, ясное зеркало, небесное пространство. А луна, красавица моя старинная, моя верная любовница, боже мой <?> что глядишь ты на меня с такою думою, так любовно и умильно и нежишь меня, душа моя. Твои родственнее душе моей, чем все другие ласки. И прославим, прославим, господи, молодых. Какая невидимая толпа друзей, поцелуев, речей и пенья в твоем полном обнимающем сиянии. Музыка или песня колыбельная, песня убаюкивает меня, и вот уже позабылся вновь сном[убаюкивает меня и забываешься вновь] и храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный прижавшийся к углу сосед. [ворчит сердито к углу прижавшийся сосед. ] Проснулся вновь, и уж опять перед тобою поля и степи без конца[поля, поля без конца] со всех <сторон?> Нигде, нигде ничего: всё открыто. Верста с цифрой летит тебе навстречу. Занимается утро: на побелевшем небосклоне золотая полоса. Свежее и жестче ветер. [Вместо “Свежее ~ ветер”: посвежевший ветер. ] Покрепче в шинель и шубу. Какой славный холод. Какой чудный, обнимающий вновь тебя сон. Толчёк, и проснулся. На вершине неба солнце. “Полегче, легче”, — слышен голос. Телега спускается с кручи. Внизу плотина широкая и широкий, ясный пруд, сияющий, как медное дно перед солнцем. Деревня, избы рассыпались на косогоре, [Далее начато: блестит золото] блестящий звездою крест сельской церкви в стороне. Болтовня мужиков и чертовский апп<етит> в желудке. Боже, как ты хороша подчас далекая, далекая дорога. Сколько раз, как погибающий и тонущий, я хватался за тебя и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала. А сколько родилось в тебе чудных замыслов, [чудных созданий] какие поэтические пережитые <?> и перечувствованные виделись грезы. Но и наш друг чувствовал в это время не прозаические грезы. Посмотрим, что он чувствовал. Сначала он не чувствовал ничего; он только поглядывал назад, как бы уверяясь, точно ли[Далее начато: город скрылся] он уехал из города и действительно скрылся от него город. Потом, когда увидел, что уж город, точно, скрылся, что уж даже ни шлахбаумов, ни кузниц и всего того, что находится вокруг губернских городов, не видно, когда уже и белые верхушки каменных церквей давно спрятались, [верхушки каменных церквей скрылись] он занялся только дорогою: посматривал гораздо покойнее направо и налево, и город N как будто бы не был, как будто бог знает, [Далее начато: [едва ли] чуть ли не в детстве он проезжал его. Иногда какою-то этакой] в какое давное время проезжал и видел. Иногда вдруг в самых странных и беглых чертах, в небольшой картине и в тесных рамках представлялось ему городское общество: губернаторский бал, почтмейстер-остряк, Собакевич подлец, [Собакевич, Манилов] гостиница, вечерние висты[вечер, висты] до петухов, осетрина, белуга, Ноздрев, шампанское и поклоны с объятиями и слова: почтеннейший Павел Иванович. [На полях запись: полные [дамские талии] плотно зашнурованные талии чиновниц с жасминными и другими запахами, ясная фигурка блондинки. ] Но всё в памяти его представлялось как бледное отражение, какой-нибудь 40 или 50 оттиск, что-то похожее на те пятна, которые видим мы, [после того, как] поглядев пристально на солнце и потом зажмурив глаза: сначала они горят, круглятся ярко, потом мало-помалу темнеют и становятся, наконец, темными, как тучи.

К ГЛАВЕ XI.

К сожалению, первоначальная история героя нашего очень темна. Родители его, говорят, были дворяне; но столбовые или личные, наверно никак нельзя сказать. По-видимому, кажется, герой наш не удержал в чертах лица своего фамильного сходства с своими родителями: по крайней мере одна какая-то родственница его [выразилась] по случаю его рождения выразилась известною пословицею, что родился ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Младенческ[их] никаких тоже воспоминаний не сохранилось из детского его возраста. Он помнил только весьма неясно, что отец его был какой<-то> высокой, худощавый и даже чахоточный человек, который ходил по комнате в весьма длинном сертуке, плевал в песочницу, находившуюся в углу комнаты, и бил очень больно линейками по рукам нашего героя за всякую ошибку, которую он делал, упражняясь в списании вечно находившейся перед ним прописи: “Добродетель есть сама себе награда”, совершенно пожелтевшую и испачканную немилосердно пятнами. Потом находился в уездном училище. Как он там учился, это тоже неизвестно. Замечательно только то, что он между товарищами своими был один из тех, которых несколько трудно было надуть, и вел себя как-то так, что почти всегда другие его угощали, а не он других. Потом был он и в губернской гимназии, и тут характер его несколько яснее стал обозначаться, и он возымел, наконец, сильное стремление к тому, к чему, как казалось.

К ГЛАВЕ XI.

Никаких этаких движений беспорядочных: перелезть на диво всем через забор, прочитать в скамейке какой-нибудь роман во время лекции несколько скучноватой, издержать все деньги на театр, — ничего такого, к чему молодые души влекутся иногда неумеренно. В этом отношении он был так благоразумен, как старик.

И тут оказалась заметною в характере его весьма приятная сторона: ничего не было в нем буйного или непокорного начальству, но все движения довольно кротки, ни в каких шалостях он не был никогда замешан. [Очень хорошо сидел в классе] Никогда не являлся неряхой или растрепой, садился на первой скамейке, первый подавал шляпу своего учителя и баллы в поведении получал отличные. [Но в характере его, ровном решительно во всех отношениях, стало обнаруживаться одно довольно сильное направление] И всё, однако ж, в нем не было ничего, по-видимому, необыкновенного и он мог бы остаться всю жизнь свою так кое-что, что называется словом, получившим ныне необыкновенно обширный смысл, именно: хороший человек. Но так как автору позволяется иногда заглянуть несколько поглубже в душу, чем глядят другие люди, то он никак не может пройти, чтобы не сказать, что в характере его, по-видимому совершенно ровном, было одно кое-какое стремление, которое было очень сильно. Это стремление было, что называют, стремление приобресть копейку. С самого с измалу непонятно каким образом, [уже] но у него образовалось и существовало это чувство. Он уже питал нежное этакое влечение к разным движимым и недвижимым имениям, приобресть [разные] солидные блага мира сего, сделаться совершенно основательным, почтенным человеком. Владение имуществом имело для него нельзя описать какие приятности. [Далее начато: Когда] Из всего того, что ему случалось читать, ему больше всего нравилась известная историйка молочницы, несшей кувшин и замечтавшейся о том, что она купит на [это] деньги, вырученные за молоко, как купит сначала маленькую свинку, как выкормит[как эта свинка] ее и эта свинка сделается свиньей, свинья наведет поросенков, как эти поросенки тоже каждый с своей стороны сделается свиньей и доставят столько деньгами, что можно купить корову и кобылу, и как потом пойдет целый завод лошадей и коров, потом дом на эти купит деньги, потом деревню, там и пошло что далее, то еще лучше. Эта постепенная прогрессия имела для него что<-то> такое утешительное[прогрессия [ему] тешила необыкновенно] в самых еще ребяческих летах. Но зато он никак равнодушно не мог читать окончания этой истории: когда молочница от радости прыгнула и разбила кувшин — это его тронуло до слез. И никогда, как сам он потом сознавался, ни одна чувствительная драма и трагедия не трогала его так, ни даже роман очень трогательный “Герцогиня Лавальер” Жанлис, который ему случилось прочитать в скучное время.

Всякой человек с порядочным капиталом и состоянием уже возбуждал в нем какое-то непостижимое, почти благоговение, которого он сам даже не мог понять, и всегда почти даже против собственной воли брался за шляпу, попадись ему таковой навстречу, хотя бы он вовсе не был с ним знаком. [брался за шляпу, если случалось с ним встретиться] Такие сердечные движения, означавшие, впрочем, весьма основательного и благоразумного человека, побудили его, не отлагая времени, определить себе карьер и дорогу. Карьер, известное дело, один: государственная служба, и потому он определился в казенную палату, [и потому он решился оказывать услуги] присутственное место, казавшееся ему и приличною и вместе с тем не без выгоды. Определившись в казенную палату, он скоро обратил на себя внимание стараньем, большою внимательностью к делу. Ну, и надобно сказать[Ну и нужно сказать] притом, что и самая наружность была как-то благообразнее, потому что[Далее начато: сами они] нечего таить правды, в тогдашнее время в казенной палате точно было несколько грязно и уж решительно ничем облагорожено. Низшие чиновники бог знает на что были похожи: [а. потому что в казенной палате точно были чиновники как-то уж очень тяжеловаты; б. а в казенной палате в то время ничего <не> было ничем облагорожено. Чиновники, особливо низшие, были уж как-то очень тяжеловаты. ] тот глядел волком на всех и грубил и начальнику и подчиненному, у того лицо было как дурно выпеченный хлеб: одну щеку[хлеб и вдруг которого покривило: щеку] раздуло ему вдвое больше другой [или] подбородок покосило в одну сторону, нос в другую, словом, как обыкновенно бывает неудавшийся хлеб, который вместо того, чтобы подняться ровно, как прочие, перегнулся и вздулся как то болдырем с трещиной; тот издавал во всё время какой-то лошадиный сап и потчивал спиртом. Вообще как-то неопрятно было. Притом и в одежде служащее сословие было несколько неопрятно: очень плохо брилось, так что подбородки их были похожие на крупные железные напильники такого же серо-железного цвета, и потому весьма естественно, [нос в другую, словом, вообще, что-то плохо удавшееся. Всё это служебное сословие, нечего таить правды, и пьянствовало иногда и плохо брилось, так что подбородки очень были похожие на [дом] крупные железные напильники и так же, как и все почти без исключения серые, и потому натурально] что такой человек, как Чичиков, с некоторыми уже и тогда начинавшими оказываться приятными манерами, приличием во всем и, [Далее начато: тем, что называется искательностью] наконец, тою добродетелью, которую всякой отец рекомендует своему сыну и которая известна под именем искательности, весьма естественно, что он мог пробить себе дорогу. Он очень скоро подбился к одному повытчику, что ли, наверное не помню, [к одному начальнику, повытчику, или может быть, даже повыше наверное не помню] человеку весьма неразговорчивому и даже не слишком расположенному оказывать кому-либо благосклонность. Но он так, наконец, об<шел>, что и этот не устоял, [Далее начато: взял Чичикова] подался и, наконец, уж как это случилось, только герой наш переехал к нему на квартиру[Далее начато: Хозяин] жить с ним[жить с ним и даже распоряжался его хозяйством] и исправлял даже должность домовода, разливал чай. [Далее начато: а. так что неразговорчивый чиновник при; б. Потом] Хозяин [же] сам был вдовец, впрочем, имел зрелую дочь, [Далее начато: а. которую даже он до такой степени; б. Эта дочь] единственную наследницу кое-какого благоприобретенного имения. Он даже готовил ее в невесты Чичикова. Из этого видно, до какой степени[готовился выдать за Чичикова, до такой степени] он <к> нему расположился, и сам Чичиков был, как казалось, [сам Чичиков по-видимому был] не прочь: обращался с ней, как с будущей невестою, а благодетеля называл папенькой и целовал в руку. [Далее начато: и о женитьбе даже не упоминал. Но зато пожимал руку очень очень приятно] Но как только получил место и сделался сам повытчиком, то[Далее начато: уж Чичиков] перестал звать папенькой и не целовал больше в руку, а очень однако ж приятно с ним раскланивался, когда встречался, просил к себе на чашку чаю, потому что переехал тот же час на другую квартиру, [потому что он и на другую квартиру переехал] но о невесте не заговаривал ни слова, так что престарелый чиновник[так что седовласый чиновник] очень сильно потом почесывался в затылке, но потом, однако ж, не мог убедиться, [но потом, наконец, убедился] что Чичиков, точно, очень приятный человек.

В ожидании дальнейших видов, если только они представятся, Чичиков решился[герой решился] заняться на время званием повытчика по делам частных лиц, чтобы таким образом не даром, но хоть с какою-нибудь пользою для ближнего, как он выражался, и для себя провести время. [пользою для себя и для других прожить] Среди разных поручений и хлопот досталось ему между прочим одно, [между прочим одни хлопоты] именно похлопотать о залоге в опекунский совет нескольких сот крестьян. Имение было очень расстроено: разные скотские падежи, прилипчивая болезнь, истребившая множество крестьян, приказчики и вообще плохое управление — всё принудило[всё заставило] владельца для поправления как самого имения, так и для удовлетворения кое-каких своих надобностей, <в> которых, натурально, у русского человека недостатка никогда не бывает, [которых, натурально, у русского человека много] прибегнуть, наконец, к залогу, который вообще тогда еще был дело новое и, натурально, решались не без страху. — Чичиков, в качестве [осторожного] поверенного, расспросил очень осторожно, и, натурально, прежде расположивши в хорошую сторону[Далее начато: что вот, мол, по имению есть несколько умерших] председателя там или того-другого, положим, просто секретаря, так как мы уже положили прежде называть всех вообще двигающих делами, — итак, расположивши в хорошую сторону секретаря, он расспросил, что вот, мол, случилась смертность: человек нескольких недостает на лицо. — “Да ведь они в ревижской сказке числятся?” — “Числятся”. — “Ну, так пусть их стоят до подачи новой сказки: [ведь] они идут за живых. Велика беда — умерли. Один умрет, другой родится, и всё в дело годится”. Секретарь, как видно, и в рифму умел говорить. А между тем героя нашего осенила самая вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в человеческую голову… “Эх я, Аким-плошина!” сказал он сам себе: “ищу рукавиц, а обе за поясом! Да накупи я всех этих душ, которые вымерли, пока не составилась новая ревижская сказка, да приобрети я[да накупи и приобрети их я] хоть, например, тысячу, — опекунский совет дает по 250 рублей на душу — так вот уж у меня 250 тысяч капиталу. А вот теперь время самое удобное. Недавно была война, в болезнях эпидемических недостатку не было, [война, были и болезни эпидемические] народу вымерло немало, а приобрести их-то уж, без сомнения, легко. Помещики попроигрывались почти все в карты. Закутились и прокутились изрядно, а особливо молодые; подати уплачивать трудно, так мне всякой с радостью их сбудет, уж даже потому только, чтобы не платить за них подушного. [Далее начато: а. И мне даже еще, может быть; б. Так что, может, еще и я с них зашибу какую-нибудь деньгу. ] Еще может даже так случиться, что я зашибу с них какую-нибудь копейку. Конечно, дурно то, что всё это в раздробь[Далее начато: чтобы не произошло] и что [крестьян] не будет некоторым образом видно, чтобы крестьяне составляли одну какую-нибудь деревню, да и без земли нельзя закладывать, — но и этому можно помочь. Теперь продаются земли от казны в Херсонской и Таврической губернии по рублю десятину, только заселяй, [Далее начато: а переселить] туда их всех и переселить, и переселение можно сделать законным порядком, как следует по судам. Это уж мое дело. Я знаю, как это сделать. [Над строкой вписано: а это берусь] Если захотят освидетельствовать крестьян, то и я здесь не прочь. Пожалуй я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием капитан-исправника, и всё как следует. Деревню же можно назвать или просто Чичикова слободка, или по имени, данному мне при крещении: село какое-нибудь Павловское”.

И вот таким образом образовался в голове нашего героя сей странный[этот странный сюжет] проект, [Далее начато: который с этих пор [наполнил] может быть произвел уже некоторое изумление и] исключительно отныне занявший все его помышления, и за который [он не мог не благодарить судьбу, небо, и] не знаю, будут ли благодарны ему, а уж автор как благодарен, так и рассказать нельзя, потому <что>, что ни говори, не приди Чичикову в голову сия мысль, [в голову эта мысль] неизвестно <была> бы на свете и эта поэма. [и сия поэма. ].

Автору, пожалуй, и весьма бы хотелось[Автору очень бы хотелось] выбрать другого, и он даже отчасти знает, какие характеры им бы понравились, ну да поди ты, между прочим, сладь с Чичиковым. У него совершенно другие[совершенно свои] потребности, и он здесь решительно хозяин, и куда он хочет поехать, туда и автор должен тащиться. Если то, что здесь выражено бледновато, и не видно всего мужества, развитой силы <19 нрзб.>[Прочтению поддаются только отдельные слова. ] сказать и то, что никогда[Вместо “Если ~ никогда”: Автор <1 нрзб.> впрочем в свое оправдание может сказать и то, что никогда] въезд в какой бы ни было [огромный] город, хотя даже в столицы, не бывает блестящ. Сначала всё как-то серо, однообразно и мелко; тянутся какие-то стены, кузницы, [мелко. Заборы, стены, кузницы] какие-нибудь [фабрики] заводы, закопченные дымом, а уже после[а потом уже] выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, [Далее было: широкие улицы] выглянут громадные улицы с городским блеском, шумом и громом, и все дива, произведенные мыслью и руками человека, монументы и все.

К ГЛАВЕ XI.

Здесь герой наш начал думать сурьезно о том, чтобы, подобно всякому благоразумному человеку, извлечь, наконец, как говорят, выгоду из службы, и посредством разных увлекательных[разных приятных манеров и] преимуществ своей наружности и обхождения или чего другого, наверное нельзя сказать, но это знает лучше всякой находящийся на службе, дело только в том, что, наконец, ему удалось получить то, что называют местечко наживное. [Далее начато: Вероятно радость его значительно] Нельзя скрыть [при этом], что он ощутил при получении его такую сердечную радость, что от удовольствия посмеивался [наедине] и тогда уже начал рассматривать в зеркало довольно часто свою наружность. Но радость его уменьшилась, когда правительство приняло чрезвычайно строгие меры против всяких взятков, но так как русской человек сметлив и тут-то именно[и тут-то наконец] и показывает изобретательность, когда его хорошенько прижмут, то в скором времени и герой наш[Далее начато: а. опять начал; б. умел] так умел найтись, что из этого извлек даже выгоду, и внутренне стал благодарить бога, что преследуют. Если являлся к нему проситель, то он принимал его так вежливо, с такими приятными, обворожительными манерами, [Далее начато: и если] уверял, что всё будет сделано, чтобы он не беспокоился ни о чем, и если тот заикался о какой-либо благодарности, то он[Далее начато: изъявлял даже очень] обеими руками изъявлял даже с криками совершенное отрицание: помилуйте, как можно. [Далее начато: Нет, мы знаем свою] Неужели вы думаете, [чтобы я стал брать взятки, ] чтобы иметь в виду [благодарность или] корысть. Нет, сделайте милость, ничего, ничего не хочу. Это наш долг, наша обязанность. Будьте покойны совершенно: [Далее начато: завтра же] всё это будет сделано самым скорейшим образом. Завтра же поутру вы получите известие. Позвольте узнать вашу квартиру, вам и беспокоиться нечего: всё это будет вам принесено на дом. Так что проситель, [решите<льно>] очарованный такими приятными поступками и учтивым обхождением, [“и учтивым обхождением” вписано. ] возвращался домой чуть не в восторге, приговаривая: “Вот, наконец, случился таков, каких[таков, как должен быть, вот именно каких] бы надобно. Как приятно встретить такого благородного и бескорыстного человека”. Только ожидает он на другой день, не приносят никакого к нему на дом. Ну, сегодня, верно, занят, что-нибудь, верно, помешало. На другой день — нет известия, на третий — тоже. Проситель решается итти сам в канцелярию; расспрашивает писарей и разную мелюзгу и узнает, что еще не начиналось. Он к начальнику. “Ах, извините”, говаривал Чичиков, весьма приятно и дружественно схватив за руки просителя: “у нас было столько дел. Но будьте покойны совершенно, завтра же будет сделано всё, ожидайте, к вам на дом всё это принесут и не беспокойтесь ни о чем”. И всё это выражалось с такими обворожительными движениями. [обворожительными поступками. ] Если при этом распахивалась как-нибудь пола его халата, то рука его в ту же минуту закутывала <?> и придерживала эту полу. Словом, всё[Вместо “Словом, всё”: Так всё] это пристойно. А между тем проситель у себя на дому ждет день, другой, [Далее начато: не приносят никакого] известия никакого не приносится на дом. Он берется, наконец, за ум: “да нет ли чего-нибудь здесь?” расспрашивать того-другого. “Писарям, говорят, нужно дать”. — “Помилуйте, я готов. Из этаких пустяков, да почему ж не дать четвертак-другой”. — “Нет, не четвертак, а двадцатипятирублевую”, — отвечают. — “Как двадцати<пяти>рублевую писарям, ведь тут всего писанья три строки”. — “Да писарям-то, — отвечают, — и будет четвертак, а остальное пойдет начальнику”. — “Эх, — говорит проситель, полезши рукою к себе в затылок и давши себе от души- дурака, — так зачем же, чорт возьми, я сидел две недели”, и ворчит <1 нрзб.> и, полный [дурного] нехорошего расположения духа бранит [как только], сколько есть слов, изменившийся порядок. Тогда, дескать, знал, [Вместо “Эх, говорит ~ знал”: Почесывается проситель и говорит: Так зачем же, чорт возьми, я сидел две недели <2 нрзб.> на преследование взятков. Тогда, по крайней мере, знал] что принеси к правителю красную да и концы в воду, а теперь двадцатипятирублевую, да еще и недели две повозишься, чорт бы побрал все эти политичные и благородные манеры в обхождении и обращении чиновников. Впрочем, автор в этом не винит героя, [не винит Чичикова] он поступал, совершенно соображаясь с веком, а не может однако ж не согласиться, что вследствие[соображаясь с веком. Если рассмотрим преследование взятков, то вследствие] этого действительно выиграли многие правители и начальники, потому что выгод-то прежних не потеряли, а уж взяточниками их никто не зовет, а напротив, они известны за честнейших и благороднейших людей, а только что секретари мошенники. [людей, а вот, говорят, у них только секретари мошенники. ] И выходит, что Мироны в стороне, как выразился Крылов. Весьма скоро открылось герою нашему еще местечко, тоже наживное и, кажется, немножко даже повыгоднее, именно, составилась комиссия постройки храма божия. К этой комиссии пристроился и герой наш[Вместо “К этой ~ наш”: а. Одним из самых деятельных членов ее очутился друг наш Чичиков; б. к которой он пристроился очень скоро в самые деятельные члены; в. Как в тексте. ] и оказался одним из самых деятельных членов. Комиссия, как водится, подвизаясь, <с> ревностью и усердием, принялась немедленно за производство. [немедленно за дело. ] Но климат что ли мешал, или огромность храма была такого рода, только целые четыре года ровняла она все места для фундамента[Далее начато: такое] и всё еще[Далее начато: никак не могли вывести] не был выведен как следует. Зато произошло другое явление, точно удивительное: фундамента не вывели, а в других частях города очутилось у каждого члена комиссии по каменному дому в три этажа, очень недурной архитектуры. Но нужно же так, что в это время[Далее начато: переменился] прислан был другой начальник, человек военный, прямой и в душе своей, действительно, враг всякого интереса, взятков и всего того, что зовется неправдой. Новый начальник принялся за всё как следует, со всею надлежащей строгостью. Потребовал отчеты, увидал недочеты, недостающие разные суммы и запутанности и не мог при этом не остановить внимания на действительно приятной архитектуре новых домов, украсивших город. Произведено тут же строжайшее следствие, по всей строгости законов. Члены отданы были под суд. Красивые дома поступили в казну, все прочие чиновники в городе были распуганы, напуганы, перепуганы и распечены, как выражаются [деловым] служебным слогом, не <?> пропало… Некоторые, а в том числе и герой наш, был отставлен с самым запачканным аттест<ат>ом и предписанием не принимать ни в какую службу. Но так как начальник был военный и, [Далее начато: несмотря] стало быть, не знал всех гражданских проделок, то мало-помалу посредством разных приятных манеров и благовидной наружности, начали осторожно входить к нему в милость другие секретари, и прямодушный генерал очутился очень скоро в руках мошенников, еще хуже прежних, которых он ничуть не подозревал[ничуть не считал] мошенниками, а напротив, внутренне даже был доволен, думая, что вот, наконец, выбрал настоящих людей, и даже подчас хвастался прозорливостью и уменьем различать людей и истреблением многих злоупотреблений, не подозревая, что он невинно, уже совершенно без всякого намерения, наделал еще хуже, чем при его предшественнике. В это время и [друг] Чичиков, обратившись к одному из секретарей, может быть, он иначе назывался, но мы лучше будем называть всех подчиненных чиновников секретарями, [Далее начато: а. для избежания; б. потому что кто-нибудь непременно на свой счет; в. а то ведь назови какой-нибудь чин, буд; г. Как в тексте. ] потому что автора как раз будут упрекать и в личности и в неуважении. Бог с ними совсем. Пусть лучше они будут все секретарями. Итак, Чичиков обратился с кое-какой тысячонкой к этому секретарю, чтобы обделать и поправить свое дело. Но, однако ж, как ни сильна была доверенность начальника к своему секретарю, но здесь он решительно отказал и[Далее начато: только уж по представлениям] секретарь успел[Далее начато: только всего сде<лать>] сделать только в этом, что[Далее начато: переменен был бесчестный] уничтожен был замаранный послужной список. Сказано было, что он так<?> отставлен по своей причине; на это умный секретарь подвинул начальника состраданием, представя ему трогательную картину несчастного положения семейства Чичикова, которого у него, однако ж, не было.

Итак, герой наш возвратил только право подвизаться вновь на службе государственной, но уже не мог ни возвратить дома красивой гражданской архитектуры, ниже прочих благоприобретенностей. [не возвратил ни дома красивой архитектуры, ни кое-каких других благоприобретенностей. ] За всеми надлежащими задабриваниями и подмасливаньями кого следует у него остался какой-то самой вздор. [Далее начато: [Не мешает] Нужно заметить, что в продолжении этого печального времени герой наш перестал, как и во всякие другие] В продолжении этого печального времени, как и во всякие другие обстоятельства критические своей <жизни>, он перестал вовсе заниматься своей физиогномией и похудел необыкновенно. То было уже он совершенно вошел в те солидные, приличные формы тела, в каких читатель нашел его при заключении с ним знакомства. [Далее начато: Теперь же он в это-то время сделался более тонок, чем толст, и подумывал] И точно, [И точно редко] вряд ли кто в городе мог быть любезнее его в обращении и, взглянувши кое-когда в зеркало, подумывал о многом очень приятном. [Мало ли о чем не подумывал?] О бабенке, о детской, о кое-каких изменениях в доме, и в ожидании дальнейших, более существенных ласк, награждал себя слегка легким потрепливаньем по щеке и всегда уж уходил от зеркала с небольшой усмешкой. [Далее начато: а. Теперь по платью и по всему он рад; б. но теперь он заметил, что очень походил на чемодан, в который вложили половину] И в это время из него[И в это время он] сделался совершенно другой человек: заботливое грустное выражение очень заметно стало выражаться в чертах лица его. Когда нечаянно случилось ему взглянуть в зеркало, он не утерпел, чтоб не вскрикнуть: “Мать ты моя пресвятая! Какой же я стал гадкой”. Скрепившись духом и ободривши себя, как мог, он решился вновь начать поприще жизни и определился не без [малых] затруднений, однако ж, при питейных сборах, но скоро бросил[питейных сборах, но не мог, однако ж, долго продолжать этой службы] по причине крайнего неблагородства службы. [Далее начато: слишком уж она была грязна, а герой наш] Нужно заметить, что Чичиков любил службы благородные. “Грязная должность, чорт побери”, наконец, сказал: “ничего для души нет”. Герой, надобно заметить, очень любил благородство во всем, а особенно в службе; он любил, [Далее начато: и самые комнаты были] чтобы и поступки всех чиновников были вежливы, [Над строкой начато: и вообще был очень строгой блюститель благопристойности] чтобы и комнаты присутствия тоже отвечали этому: были бы украшены красивыми столами. [Над строкой написано: и ему очень нравилось, если в присутственных комнатах красивые столы и чистота. ] Он также был[и вообще был] враг всякого хотя немножко дурного запаху. С этой стороны у него были нервы чувствительны, как у девушки; когда Петрушка одевал его, то он весьма часто клал себе в нос небольшую гвоздику, и в табакерке его тоже в запасе была какая-нибудь фиалка. Читателю, без сомнения, очень приятно узнать, что герой наш [через] каждые два дни переменял чистые рубашки, а летом даже всякой день. [Далее две зачеркнутые строки (нрзб.)] Впрочем, преобладала в нем сильнее всяких других страстей нежная страсть к всякого рода приращениям, [нежная привязанность к приращениям всяким и особенно] но особливо быстрым. Может быть[Далее начато: он отчасти] по этой причине он оставил службу по питейным сборам. “По откупам, еще бы[Далее было: он говорил, — да нет для этого таких сумм] другое дело, он говорил, да для этого уж нужно приобресть значение”. Под именем значения он разумел капитал никак не меньше 70 т<ысяч>,[Далее начато: и потому он решился] а потому вследствие всего этого и для приобретения значенья в свете он решил попытаться еще по таможне. Нужно знать, что этот род службы[что таможня] издавна был предметом тайных его желаний.

Итак, вследствие всего этого, а отчасти и для приобретения значения в свете[Фраза не закончена. ] Он видел очень часто, какие редкие вещицы: [Вместо “Он ~ вещицы”: Ему очень нравились разные вещицы] фарфор, бронзы и разные батисты и материи получали всякого рода лизуны <?> и родственницы от своих родственников, служивших по таможням. И весьма[И он очень] часто, устав от дел, забот и всякой дневной суеты, он произносил: “Вот бы куды[часто произносил в час отдохновения от дел и городской всякой суеты: “Вот бы куды нужно”.] определиться, вот где настоящее местечко”. Но всегда[Но в то время На полях две записи: <I> приобрел любезность, развязность, чувствовал расположение к себе и <1 нрзб.> какое-то крепкое, мужское, как говорится. <II> какая-то сухая <1нрзб.> грустная забота сообщилась всем чертам, но что-то чертовски] почти что-нибудь мешало ему удовлетворить это побуждение: или представлявшиеся разные текущие, тоже в своем роде не вовсе ничтожные приращения, или, наконец, и самая благоразумная мысль, что ведь то как бы то ни было, все-таки журавль[что ведь то еще все-таки журавль] в небе, которого еще нужно поймать, а здесь синица в руках уже есть. Теперь же он совершенно предался этой мысли. Он начислил с [великою] редкою аккуратностью и отчетливостью, как может совершиться процесс приращения. [отчетливостью, что можно приобресть] Он увидел, что можно, допустивши[что можно, приняв в уважение] одни так называемые законные, т. е. позволенные доходы, в 10 лет с небольшим получить весьма порядочное значение в свете. При этом нельзя пропустить, что ему представлялись тонкие голландские рубашки, которые он уже давно хотел иметь, так же, как и один род мыла, которое, автор признается, не знает как, под каким именем, и которое будто бы очень хорошо было для щек и сообщало им особенную свежесть и [белизну]. Новый чиновник едва успел определиться в должность, как уже был отличен начальством, увидевшим очень скоро необыкновенные его способности. В самом деле, казалось, сама судьба определила быть ему таможенным чиновником: подобной расторопности, [деятельности] проницательности и тонкой прозорливости [еще никогда не было видано в таможенном чиновнике, но все даже в один голос выразились, что у него было собачье чутье, все даже товарищи сознава<лись>]. В две-три недели он так уже набил руку в таможенном деле, что знал всё: даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в такой-то штуке аршин материи или сукна, взявши только в руку какой-нибудь сверток, он[он узнавал] мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов. Подобной прозорливости, сметливости и бойкости еще не видывано в таможенном чиновнике. Что же касается до обысков, то в этом отношении у него было точно, как выражались даже его товарищи, было собачье чутье. [Далее начато: а уж подобной деятельности не нужно было] Нельзя было не изумиться, как у него, точно, могло достать столько деятельности и терпения, чтобы общупать[чтобы обшарить] всякую пуговичку, развернуть всякую безделицу и, главное, что всё это делалось с каким-то хладнокровием, вежливым до невероятности. [Далее начато: Не угодно ли вам немножко побеспокоиться и привстать] И в то время, когда обыскиваемые бесились и выходили из себя и чувствовали злобное побуждение избить щелчками приятную его физиогномию, он, не изменяясь ни мало ни в лице, ни в вежливых своих поступках, приговаривал только: “Не угодно <ли> вам немножко побеспокоиться и привстать”, или “Не угодно ли вам будет, сударыня, пожаловать в другую комнату. Там жена одного из наших чиновников осмотрит вас”, или “Позвольте, вот я ножичком немножко пораспорю подкладку вашей шинели”, и, говоря это, он вытаскивал там платки хладнокровно, как будто из собственного сундука. [Далее начато: нигде не могли спрятать] Это был чорт, а не человек, ничто решительно не могло укрыться от него: он отыскивал в колесах, в дышлах, в лошадиных ушах и чорт знает где, в таких местах, куда автору не могло бы прийти в ум и куда позволено забираться[позволено рыться] только таможенным чиновникам, так что переехавший через таможню всё еще не мог несколько минут опомниться и, обтирая пот, [Далее начато: выступивший ручьями] выступивший от этой проделки на подобие мелкой сыпи по телу, только крестился да приговаривал: “Ну, ну, ну!” И всё его положение очень похоже на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его с тем, чтобы[Далее начато: поговорить обы] дать кое-какое наставление, а вместо того высек совершенно неожиданным образом. Словом, в непродолжительное время[Далее начато: а. Чичиков; б. новый друг наш] от чиновника не было житья контрабандистам. Это был просто гроза и отчаяние всего польского жидовства. Распоряжаясь таким образом с помощью расторопности, разных конфискованных товаров и просто разных отобранных кое-каких вещей, но не поступивших в казну для избежания излишней переписки и прочего, и прочего, словом, с помощью того-сего разного удалось ему, наконец, составить кое-какой опять капиталец, такой, что он мог даже опять[капиталец, который мог бы даже опять] дать ему значение в обществе и, вероятно, увеличивать это значение понемногу. Но старый друг человеческого рода, известный под именем чорта, подвернулся опять. [Далее начато: а. Постепенное приращение: б. Герою нашему показалось вдруг, что старое приращение как-то идет] Герою нашему показалось приращение законным порядком как-то уж очень медленным. [Далее начато: а. Душевное влечение его как-то увеличилось; б. Нужно знать, что сердечное влечение к разным приобретениям у него увеличивалось по мере успехов более и более] Говорят, что кто чувствует сердечное влечение к приобретениям, то ему довольно только лизнуть этого блюда языком, [лизнуть, как говорят, языком] и уж его и палкой потом не отгонишь, и[Далее начато: он спокойствия не знает, всё будет норовить, как бы проглотить весь кусок, потому что какая-то невидимая им] он хоть подавится им, а все-таки съест. И по этой-то самой причине герой наш решился войти в секретные сношения с образовавшимся вновь обществом контрабандистов. Против соблазнов не устоял то<же> и другой чиновник, его товарищ, несмотря на то, что седой волос давно уже засел ему в голову. В самом деле, здесь представились ему вдруг такие выгоды, какие бы в службе, верно, им не представились и в 10 лет. Жиды прыгали от радости, что, наконец, преклонили на свою сторону неутомимейшего из своих гонителей. [неутомимейшего из всех их гонителей] Читатель, без сомнения, [несколько раз уже] слышал так часто повторяемую у нас историю об остроумно придуманном путешествии испанских баранов, которые, совершивши переход[совершивши поход] через границу в двойных тулупчиках, провезли под этими тулупчиками[провезли таким образом] на несколько миллионов брабантских кружев… Это происшествие случилось именно тогда, когда наш Друг Чичиков служил при таможне. Если бы он не участвовал в этом деле, то жидам никогда бы не удалось привести в исполнение подобное предприятие. [привести его в действие. ] — Когда три или четыре раза сделали бараны такой поход, [Три или четыре раза сделавши такой поход, бараны] то у обоих чиновников очутилось по двести[по 20] тысяч капитальцу. У Чичикова даже, говорят, немножко более, потому что был молодцеватей. И бог знает, до какой бы еще благословенной цифры[а. и бог знает, сколько бы еще приобрели они впредь; б. и бог знает, до какого бы количества] возрос этот капиталец, если бы старый друг человеческого рода, известный под именем чорта, не подсунулся весьма некстати, что он делает, [некстати, как он делает] впрочем, всегда, и не сбил с толку обоих чиновников. Чиновники, как говорится, просто перебесились, другими словами, поссорились бог знает из чего. Как-то там в жарком разговоре, а может быть, и выпив немного, друг наш Чичиков назвал другого чиновника поповичем. А тот, хотя действительно был попович, но, неизвестно почему, обиделся этим чрезвычайно[обиделся этим необыкновенно] и ответил ему чрезвычайно резко и сильно, и вот именно как: “Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович”, и потом еще прибавил: “вот мол что!” Хотя он и срезал его совершенно, обративши таким образом на него же приданное название и хотя слово: “вот мол что!” могло, конечно, иметь очень сильное значение, но, не удовольствовавшись этим, он послал на него донос. Впрочем, говорят, что и без того у них уже произошла сильная ссора за какую-то крепостную душу женского пола, крепкую бабенку с свежими щеками, по выражению тамошних чиновников, [На полях запись: что будто даже подкуплены были люди несколько поизбить нашего героя под темный вечер на улице. ] которою, впрочем, воспользовалось совершенно стороннее лицо — какой-то штабс-капитан Чепраков… Автор признается, что не охотник вмешиваться в семейственные дела да и никогда[дела и к тому же никогда] не мог в них добраться никакого <толку>, и поэтому оставляет их докончить или досочинить тем из читателей, которые чувствуют уж к этому особенное влечение. [а. которые охотники до подобных дел; б. которые чувствуют нежную наклонность к подобным делам] Таким образом тайные сношения с контрабандистами сделались, наконец, явными и открытыми. Статский советник, хоть сам пропал, да рад был, что упек-таки своего товарища. Обоих, как водится, под суд и отставили от службы. Статский советник, по нашему русскому обычаю, с горя запил, но надворный устоял, он пустил опять в ход оборотливость своего ума, ловкость и кое-какие запасные тысяченки, а так как люди слабы, а деньги хоть и мелкий народ, но силишка, слава богу, есть, то ему удалось, по крайней мере, сделать то, что его отставили не так бесчестно, как товарища; но уж ни капитальцу, ни разных красивых заграничных вещиц, словом, ничего не осталось нашему герою: на всё это нашлись другие охотники. Осталось у него только тысячонок десять кровных, как он называл, которые он прятал[Далее начато: в платок] на черный день в таком месте, куды никто не мог докопаться, да дюжины две голландских рубашек, да небольшая бричка, в которой ездят холостяки, да два крепостных человека: кучер Селифан и лакей Петрушка да некоторые таможенные чиновники, движимые сердечною добротою, оставили ему[чиновники оставили ему из сердечного добродушия] четыре или пять кусков мыла для сбережения свежести и белизны щек, [Далее начато: Вот и больше] и всё. Итак, вот какое обстоятельство. Это герой наш, впрочем, называл: потерпеть по службе за правду. — Читатель, может быть, подумает, что после таких испытаний и превратностей судьбы и тревог, и жизненного горя Чичиков нарочно удалится[Далее начато: в какой-нибудь город] в какое-нибудь мирное захолустье в уездном городишке и кое-как с своими кровными десятью тысячонками будет наслаждаться небольшими удовольствиями жизни: [Далее начато: а. смотреть в окно; б. смотреть скоро ли соседка] выглянуть из окна низенького деревянного домика на какого-нибудь приезжего, которого бог пошлет раз в год для доставления разнообразия уездным жителям, да напиться чаю с уездным землемером и капитаном-исправником и дожить таким образом философски в каком-нибудь тулупчике или, может, и ситцевом халате век нешумный, [век без шуму] но, конечно, в своем роде тоже отчасти не бесполезный. [Далее начато: а. Но что страсть к приобре<тениям>; б. Но автор сам должен признаться] Но так не случилось. Надобно признаться, что герой наш был, точно, человек с характером. После всех этих неудач и неприятностей, которые бы могли охладить всякого, страсть к приобретению не угасла в нем ни мало. Он и в досаде был, и в горе, и роптал на весь свет, и сердился на несправедливость судьбы и негодовал на несправедливость людей, а всё, однако ж, не мог никак оставить цели, к которой неслись [все] его помышления. С этой стороны он был решительно немец и щедро одарен тою добродетелью, которой недостает у русского народа, именно терпением. Он рассуждал и, в самом деле, его рассуждения были с некоторой стороны справедливы. “Почему же”, говорил он: “одному мне такое несчастие? Почему же другие, которые[Далее начато: приобретают вес и значительность, наживают и приобретают, бог знает, чем] наживают и приобретают тоже пополам с [другом] грехом, а иногда [еще хуже] и совершенно с грехом, почему же другие приобретают[другие получают и удачно приобретают] и вес и значительность, уважение и проводят остаток дней честно в кругу семейства, в совершенном изобилии и благополучии? Чем я хуже других? За что же я несчастнее других? Ведь я приобретал тоже, как и другие, конечно, другими только способами, но, однако ж, никому не причинял я вреда. Никого не сделал я несчастным, никто не пострадал от меня. Я не ограбил вдову, я не пустил кого-либо по миру в одной рубашке, как делают весьма многие. За что же я один должен испить горькую чашу, тогда как другие благоденствуют и наслаждаются всеми благами[всеми дарами] мира. И что же я теперь? Куда я гожусь теперь? На что может послужить жизнь моя, лишенная значения и весу и должного уважения, так сказать, в отношении моего чина и лет[Далее начато: На какую пользу] и самого даже звания?[в рассуждении к моему чину и летам и самого даже звания] Какими глазами я могу смотреть теперь в глаза всякому почтенному, пользующемуся уважением человеку, и как мне не чувствовать угрызения совести, что я даром бременю землю. И что скажут мои дети и потомки? Вот, скажут, отец был скотина, мерзавец, не оставил нам никакого состояния”. Нужно заметить, что герой[Далее начато: подобно весьма] наш чрезвычайно заботился о потомках, [Далее начато: хотя, как читатель видел] несмотря на то, что <их?> еще не было. Эту заботу очень часто задают себе чиновники, преимущественно занимающиеся приобретением. Так уж заведено на этом грешном свете, это такая уже чувствительная статья. Иной бы, может быть, и не так глубоко запустил руку[Далее начато: да мысль] если бы не вопрос, который, бог знает почему, но приходит сам собою: Что скажут дети? И будущий родоначальник, [а. И почтенный будущий родоначальник неутомимо работает направо, налево; б. И почтенный будущий родоначальник, поймав, как рыболов ловит направо и налево, всё, что можно только поймать руками. ] как осторожный кот, покося только один глаз назад, не глядит ли из угла хозяин, хватает поспешно, что[Далее начато: ни попало: масло] на столе поближе: масло ли, свечи ли, канарейка ли попалась под лапу, [свечи и птичку какую-нибудь схватит лапою] словом, не пропускает ничего. [В конце страницы текст: Тут герой наш, конечно, [пропустил] выпустил из виду кое-какие уроки, которые потерпел при этом разе Ну, да у нас, впрочем, составилось мнение, что Этот текст отмечен знаком (X), но куда эта вставка, не ясно. ].

К ГЛАВЕ XI.

Перекрестясь и благословясь[Далее начато: герой наш] по русскому обычаю, герой наш принялся очень ревностно за исполнение задуманного им: под видом избрания места для жительства и для собственного удовольствия и для разных других предлогов, как читатель потом увидит, он[Далее начато: вознамерился] предпринял заглянуть в те другие углы обширного нашего государства, и преимущественно в такие углы, которые[Далее начато: вследствие] особенно более других пострадали от каких-либо несчастных случаев, неурожаев, смертностей и прочего, словом, где бы можно было и удобнее и подешевле накупить потребного народу. Он никак не адресовался наобум ко всякому помещику, а напротив, избирал по своему вкусу таких, с которыми бы можно было делать и которых он уже[Далее начато: совершенно] сколько-нибудь узнал. Итак, читатели никак не должны негодовать на автора, [не должны сердиться на автора] если лица и характеры, [Далее начато: с которыми он должен] доселе явившиеся[доселе являвшиеся] в нашей повести, не пришлись[не придутся] по их вкусу. Автор здесь совершенно не виноват ни телом, ни душою. Виноват Чичиков. В начале этом по крайней мере ясно видны приступ и начало, и первые покупки читатели уже видели; как пойдет дело далее и какие будут удачи потом, увидят. [Вместо “В начале ~ увидят”: Как сделан был приступ ~ уже видели, что будет потом увидят. ] Еще много пути предстоит сделать всему нашему походному экипажу, состоящему из господина средних лет, брички, в какой ездят холостяки, лакея Петрушки и кучера Селифана с подведомственной ему тройкой: фаворита гнедого, почти бесхарактерного пристяжного, подлеца серого. [Селифана и тройки четвероногих благородных животных, наших знакомцев: подлеца серого, фаворита гнедого и тоже порядочного пристяжного коня] Итак, вот весь герой на лицо таков, каков он есть.

Потребуют, может быть, заключительного определения[заключительного изъяснения] одною чертою, кто он, дескать, в отношении[а. чертою всего героя, характеризующую кто он; б. чертою в нашем герое кто он таков в отношении] качеств нравственных. Что он не герой, исполненный всех совершенств и добродетелей, — это видно и так. Кто же он? Подлец? Почему ж подлец? Зачем же быть так строгу. Подлецов теперь у нас нет: есть люди приятные, благонамеренные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиономию под публичную оплеуху, отыщется, может быть, всего на все разве каких-нибудь два-три человека, [оплеуху, если отыщется, то разве каких-нибудь два-три человека всего на все] да и те уж говорят о добродетели. [Далее начато: и <1 нрзб.> печатают пожалуй даже об этом] Справедливее, я полагаю, назвать нашего героя прожектер. [Далее начато: Всякой] Конечно, прожект, может быть, не очень чист и весьма многим не понравится, что он составляет главное в нашем герое. Что ж делать? Зато есть много других качеств в нашем герое: опрятность, чистота, приятность в обращении и поступках, завидная ровность в характере. [На полях страницы запись: изобретенных весьма недурно предлогов] А что, конечно, есть в нем одна преобладающая страсть над всеми прочими, то здесь ничего нет удивительного: у всякого из нас есть какая-нибудь страсть, к которой мы влечемся почти безумно и слепо и жертвуем для нее всем. И у автора, пишущего сии[пишущего эти] строки, есть [тоже] страсть, страсть заключать[страсть к тем чудным мгновеньям, когда вперивши очи в свой иной мир, он заключает] в ясные образы приходящие к нему явления, в чудные минуты, вперивши очи в свои мир, несется мимо всего, что на земле. [Далее было: и всё это деется в бедном, неприглядном для других чердаке] И в оных чудных мгновеньях, нисходящих к нему в его бедный чердак, заключена вся жизнь, [а. И в оных чудных мгновеньях заключена вся жизнь; б. И в оных чудных мгновеньях, посещающих его бедный неприглядный для других чердак, заключена вся жизнь] и полный благодарных слез[Далее начато: а. за свой чудный; б. за всё благословляет он свой удел] он не ищет ничего в мире, благословляет он чудесный свой удел, любит он свою бедность, как любовник любовницу. Но читатель и этому не поверит, и он, впрочем, совершенно прав. [он прав] Всякой[Далее начато: властен] есть господин и властен верить и не верить. [Далее начато: а. Но почему посыпятся упреки за избранного; б. Вследствие таких причин посыпятся на автора упреки за избранного героя; в. Вследствие таких причин уже недовольные автором за то, что он избрал такого героя, и это ему тоже известно; г. Но почему может не нравиться вдруг герой автору; д. Итак, вам не нравится герой?] Но почему не нравится герой? Будто потому, что…потому что автор не удовольствовался его наружностью, может быть, не скользнул по его качествам, являющимся на показ в свете, [а. не скользнул, а заглянул несколько глубже в его душу; б. На полях запись: а шевельнул кое-что в глубине, всё, что кроется от неострого взгляда и что может в существе своем изрядно; в. а шевельнул кое-что в глубине, всё что кроется от неострого взгляда и прячется от света доверяя <1 нрзб.> не был таким же безмолвным <1 нрзб.>] и, может быть, обнажил[обнажил то, что не всякому хочется видеть] кое-что кроющееся от не острого взгляда, что пробрался он и в комнату, где он одевается и бреется, не загляни только он поглубже в его душу и обнаружь всенародно сокровенные его мысли, которые привыкли таиться от света, [Далее начато: и доверяет] а покажи он его таким, каким он показал себя всему городу N. N, Манилову и многим другим помещикам, и все бы были радехоньки[Далее начато: Дамы были бы довольны, мужчины прочли бы без негодования] и приняли бы его [совершенно] за добродетельного человека; дамы были бы удовлетворены, мужчины прочли бы <без> негодования. Нет нужды, что ни лицо, ни фигура не остались означенные в их головах, но зато они не растревоженные, не взволнованные могут обратиться опять к мирным занятиям, то есть сесть за вист, [опять] и пошла опять по-прежнему влечься жизнь <1 нрзб.> Никакого благодетельного приращения на душу и даже упрека. Право, вам бы хотелось, [Вместо “но зато ~ хотелось”: да и то не почувствовали никакого приятного чувства. Знаю я вас, мои почтенные читатели, не годилось бы вам показывать кое-какие раны людские. Вам бы хотелось] чтобы вас убаюкивали, как ребенка, вам бы очень не желалось, чтобы обнаруживали перед вами то, где ярко выражается бедность, чтобы как можно подальше от вас всё, что можно: ничтожные страстишки, [а. не желалось, чтобы показывали вам яркие человеческие ничтожные; б. не желалось, чтобы показывали то, что не имеет яркого и человеческие все страстишки] и много, много того, чего так много на свете и от чего отвращаются глаза ваши.

К чему это, — вы говорите, — разве мы не знаем сами, что много есть презренного и глупого в жизни. Пусть же нам представляют одно хорошее; пусть мы забудемся. [Между строк неразборчиво начат новый текст, прочтению поддаются только отдельные слова. ] Вы похожи на помещика, которому докладывает[на помещика, к которому пришел помещик<!>] прикащик, что плоха <?> и та и другая часть в хозяйстве, дело идет плохо, и что если барин[Далее начато: не воздержится] теперь-де[Далее начато: а. не пож<ертвует>; б. не оставит] не удержит хотя части денег из принесенного оброка, так будет и совсем плохо. — “Да зачем ты, брат, мне говоришь это? Я без тебя знаю [всё это], что идет дурно, да дай мне, по крайней мере, позабыться, я гораздо более счастлив тогда”. И вот те деньги, которые, может быть, немного поправили бы дело, идут на разные средства для приведения себя в забвение. А там вдруг, неожиданным образом, всё имение хлоп с аукциона и помещик потом отправится в плохой шинелишке[отправится чуть не босиком] по миру позабываться. Не правда ли, чего доброго, еще меж вами, пожалуй, найдутся и так называемые патриоты, которые скажут: да ведь это всё наше, ведь это всё грехи русские. Хорошо ли выставлять это? Что скажут иностранцы? Это[Далее начато: а. напоминает очень доброго; б. доброго одного философа] напоминает даже двух обитателей одного уголка России: [Далее начато: одного в своем роде] одного — отца, человека доброго[одного — отца, доброго человека, всегда в халате с трубкой] по характеру, решительно мирного, который весь век провел в куреньи трубки; другого — сына, тоже не злого человека, но характера [совершенно] воинственного, который никого не оставлял в покое во всем околотке. [На обороте листа запись: Силы двадцать лет кипели в нем слишком, только он никак не мог минуты оставаться без какого-нибудь гимнастического] — “Побранил бы сына больше, — говорил отец, [Далее начато: да ведь сейчас узнают люди. Пусть уж его так остается собакой, а то <3 нрзб.> не без пользы] — да наедине-то его не пристыдишь, [a так, чтобы] заговоришь громко, все люди узнают; пусть уж его так остается собакой”.

И после этого отец [по своему обычаю] закуривал трубку, вновь отправлялся ходить по комнате. [Над строкой вписано: насчет рождения зверя. На обороте листа ряд записей к этому тексту: 1) а. Ходя по комнате и беспрестанно размышляя об одном вопросе, с давнего времени остановившем его внимание: почему-де зверь родится нагишом, а не так, как птица в яйце; б. Ходя по комнате и беспрестанно размышляя об одном вопросе, который один умел останавливать его внимание: почему-де зверь родится нагишом, а не так вместе с яйцом, как птица. 2) желательно знать, как толста была бы скорлупа, если бы зверь выходил из яйца. Ведь я думаю, потолще, чем в палец. 3) а. а ведь однако ж скорлупа для зверя должна быть куда потолще, <чем> на гусином яйце; б. а ведь однако ж скорлупа для звериного яйца должна быть очень толста, в палец толщиною по крайней мере. ] Я просто говорю вам, читатель, что на душе, и не в силах польстить вам и сказать неправду. Кто же вам должен говорить правду, как не автор? Вы боитесь глубоко устремленного взора. Вы робеете сами устремить на что-нибудь глубокий взор; вы любите по всему скользнуть[Далее начато: и пройти и не] недумающими глазами. [На обороте листа запись: не думающими глазами поглядеть на божий мир, по всему скользнуть, по всему пробежать слегка] Вы посмеетесь, может быть, от души над [моим] Чичиковым, может быть, чего доброго, похвалите статью и автора, и каждый из вас с удвоившеюся гордостью подумает о себе, самодовольная усмешка долго сохранится в устах ваших. [подумает о себе, и ни один из нов<?>] Скажете: в самом деле, престранные[Скажете: ведь этакие странные] и смешные бывают люди, да и подлецы при этом не малые. А огорчит вас полный смирения, с которым познакомило мир [чудное] святое, божественное христианство, ни один из вас не устремит в глубину собственной души, не углубит мысленно сей тяжелый вопрос: [ни один из вас не обратит к себе [сказавши] не углубит мысленно вопрос] а нет ли во мне самом какой-нибудь части Чичикова? Как бы не так. Напротив, если в это время по улице пройдет какой-нибудь человек, чину нельзя сказать, чтобы большого, однако ж не так, чтобы малого, он толкнет в ту же минуту соседа и скажет, [Напротив, если в это время по улице мимо вас пройдет какой ваш знакомый, вы толкнете тут же под руку соседа. Над строкой записано: Попробуй, пройди только в это время по улице] чуть не фыркнувши от смеха: Смотри, смотри, вот Чичиков, Чичиков пошел![Далее начато: Уж куда <3 нрзб.>] и потом, как ребенок, позабывши [собственный чин, может быть тоже] всякое приличие, надлежащее его собственному чину, побежит за ним вслед, поддразнивая его сзади и произнесши несколько раз [так, чтобы тот даже несколько услышал] <1 нрзб.>: Чичиков, Чичиков, Чичиков!

Но мы стали говорить довольно громко, а между тем позабыли, что герой[Вместо “Но мы стали ~ герой”: а. Но лучше прекратить нам наше толки, потому что герой; б. Но мы заговорились неосторожно немного позабыли, что герой; в. Как в тексте. ] наш, который спал во всё то время, как рассказывалась его повесть, уже давно проснулся и, стало быть, очень легко может услышать так часто повторяемое его имя, [легко может статься, что даже что-нибудь услышал] а обязанность наша предуведомить, что он человек очень обидчивый и всегда сердится, если о нем скажут что-нибудь [такое], которое может уронить вес и значение его в свете. [уронить благоприятные о нем мнения] Читателю, конечно, с полугоря, сердится ли он или нет, [с полугоря с ним поссориться] но что касается до автора, то он никак не должен ссориться с своим героем. Что ни говори, [Далее начато: а дороге] а ведь им вместе придется[Далее начато: не малую сов<местную>] отхватить не малую дорогу. Две части еще впереди, это не безделица.

“Эхе, хе, хе! Что ж ты”, сказал герой наш Селифану. “Ты!>[Ты задремал?].

“Что?” сказал Селифан как-то медленным голосом.

“Как что? Ты, гусь ты, как ты едешь? Ну ж потрогивай”.

И в самом <деле>, Селифан давно уже ехал, зажмуривая по вр<еменам> глаза и изредка только потряхивая вожжами по бокам тоже, казалось, с своей стороны, дремавших лошадей; а с Петрушки уже давно слетел где-то с головы картуз, и он, покачиваясь во все стороны с своих козел, [покачиваясь с козел во все стороны] наконец, почти опрокинул свою голову совершенно назад на колени к Чичикову, так что тот дал[так что он дал] ей щелчка. Селифан прибодрился и семнадцать раз сряду отшлепал кнутом по спине серого коня, после чего тот почувствовал, что наконец точно больно, и пустился рысцой. Потом Селифан, слегка приподнявшись, [Затем возница прнподнявшись] помахивал только[Далее начато: коренного] над головою гнедого, да примолвил тонким певучим голосом: “Не бойся”, да прихлыснул для уровня пристяжного, и лошадки, расшевелившись, понесли как пух легонькую[Фраза не закончена. ] Селифан только помахивал да покрикивал: “эх, эх”. Так<?> тройка[Далее начато: поднималась на] то взлетала, то неслась духом с пригорков, которыми была испорчена столбовая дорога, стремившаяся легким накатом вниз. Чичиков только улыбался слегка [покачиваясь], приятно подлетывая на своей кожаной подушке, ибо очень любил[потомучто любил] быструю езду. Да и какой же русской не любит быстрой езды, [Далее начато: а. его ли чудной натуре, стремящейся загуляться и забыться; б. слышишь, несет тебя как] если бог наградил его натурой, что <1 нрзб.> в ней сильно. Неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе. [подхватила и несет тебя. ] И сам летишь, и летит всё: летят версты, летят купцы на облучках своих кибиток, летит лес с обеих сторон с густыми своими темными стройными елями и соснами, как копья, как стрелы, с топорным стуком и вороньим криком. Летят все дороги, как стрелы в пропадающую даль. И что-то чудесное в этих моргнувших и неуспевших означиться предметах и как-то не хочешь взглянуть. Эх, тройка[Текст “c обеих сторон ~ тройка” зачеркнут и между строк вписан очень неразборчиво новый текст. Прочтению поддаются только отдельные слова и окончание: Что-то чудесное сладкое заключено в сем быстром мелькании. Весело смотреть <1 нрзб.> не успеет означиться пропадающий предмет. Только вверху над головою одно небо, да легкие тучи, да месяц, продирающийся сквозь них, <1 нрзб.> недвижно. Эх, тройка. Птица тройка].

К ГЛАВЕ XI.

У всякого есть одно какое-нибудь стремление, которое деспотствует в душе[а. которое движется и неспокойно в нем; б. которое на счет всех других] и мало-помалу затирает всё прочее, все другие желания. И сколько раз[Далее начато: мелкая ничтожная] даже незначущая страстишка к чему-нибудь [совершенно] мелкому и ничтожному разрасталась в человеке, заставляла[Вместо “разрасталась ~ заставляла”: усиливалась в человеке и мало-помалу заставляла] позабывать важные и святые обязанности[Далее было: и видеть одни только побрякушки] и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое. [Далее начато: а. У всякого есть стремление; б. И у кого нет] Да, у всякого из нас есть страсть, к которой[Фраза не закончена. ] и что-то есть дивно-упоительное в сем влечении.

К ГЛАВЕ XI.

Разнообразны и бесчисленны возникают и образуются стремления в человеческих сердцах[Вместо “Разнообразны ~ сердцах”: Странные есть стремления, возникающие в человеческих сердцах] и чем они сильнее, тем своеобразнее и невероятней понять людям. [Далее было: а. и не могут постигнуть они, как можно жертвовать ему тем, что для них величайшее благо, тому, что не имеет почти никакой цены для них; б. Почему же герою не иметь одной страсти преобладающей? Конечно, страсть на приобретенья и имения <?> имеет что отталкивающие стороны в тех только] Итак, не будут довольны [моим] Чичиковым, не понравится герой поэмы нашей большинству читателей. [Далее начато: а. Уж как-то болезно, грустно сказать автору, но он знает слишком хорошо и почему не будут довольны им и почему герой; б. Он знает] Грустно и болезненно для автора сказать следующее слово, что может быть тем же самым Чичиковым остался бы доволен читатель, не загляни только он поглубже ему в душу, не шевели он на дне ее того, что[Далее начато: прячется от] ускользнуло, не видно неострому взгляду[Далее начато: доверяя только кабинетно такому же <1 нрзб.>] и прячется от света, словом, покажи подушевнее то, что не огорчило вас, [Далее начато: и вам приятно, зевнув после усладительного чтения, обратиться вновь к вашим заботам. ] не потрясло ни одного вашего нерва.

К ГЛАВЕ XI.

Почему ж не иметь герою нашему одной преобладающей страсти? Конечно, страсть к приобретениям имеет в себе что-то отталкивающее, [Далее начато: а. то есть натурально если она имеется<?> в героях романов, в натуре другое дело; б. то-есть натурально, если она будет сообщена какому] то есть натурально, когда она будет сообщена какому-нибудь герою романа. В натуре другое дело, в натуре ничего. <1 нрзб.> и героем особенно будут негодовать те, которые сами чувствуют к приобретениям[Фраза не закончена. ].

Да, отталкивающие и оттолкнутся, — и невольная грусть уже овладевает автором сей поэмы. Не потому грустно, не потому тяжело, что будут недовольны Чичиковым, что не понравится герой поэмы, но потому грустно и тяжело, что живет в душе его какое-то верное внутреннее убеждение, что.

К ГЛАВЕ XI.

Начало и происхождение героя нашего слишком скромна и темно. Жизнь взглянула на него как-то пасмурно сквозь занесенное снегом окошко. Родители его были дворяне, но столбовые или личные, бог ведает. Лицом он на них, кажется, не походил. По крайней мере, близкая родственница, бывшая при рожденьи его, коротенькая женщина, которых называют пиголицами, взявши[Вместо “взявши”: когда взяла] в руки ребенка, вскрикнула: “Совсем вышел такой, как я думала. Ему бы больше всего следовало пойти в бабку с матерней стороны, оно бы и приличней; а он родился просто, как говорит пословица, ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца”. Жизнь вначале взглянула на него как-то кисло, неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко: [сквозь занесенное] никакого друга [детства, ни даже] товарища. Маленькая горенка с тусклыми не отворявшимися никогда окнами — ни в зиму, ни в лето; отец, длинный, худой, больной человек в длинном сертуке, вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу; вечное сидение на лавке[Далее начато: перед прописью] с пером, чернилом на пальцах и даже на губах. Вечная пропись перед глазами: занимайся [прилежно] слушай <?>, не лги…[Далее в рукописи пропуск. ] Вечный стук[Далее начато: тех] однообразно раздававшихся шагов. Изредка только позади голос: “Опять задурил”, раздававшийся в то время, когда ребенок, наскучивший однообразием работы, приписывал к букве какой-нибудь свой хвост или другую закавыку, внушенную праздною фантазией, за что[Далее начато: весьма больно был] неожиданно и весьма больно был стискиваем обеими ногтями край его уха и закручиваем с варварским спокойствием за что [из глубины ду<ши>] ребенок произносил неприязненное <1 нрзб.> — вот вся бедная картина первоначального его детства, о котором едва осталась[Далее начато: слабая память] в голове его бледная память. Наконец, в один день с весенним солнцем и разлившимися потоками была заложена в повозку мухортая пегая лошадь, какие у лошадиных барышников известны под именем сорук. [Длинный] Отец поместился в тележке с 8-летним сыном и[Далее начато: выехали они из] согнувшийся весь в[Далее начато: спину куче<р>] такой <1 нрзб.> кучер встряхнул вожжами, и и они выехали из дому. На сороке ехали сутки с лишком, дорогой ночевали, переправлялись через реки, закусывали холодной бараниной да пирогом и добрались утром на третий день до города. [добрались до города под вечер. ] Тощая сорока потащилась, как могла, по городским улицам, [Далее начато: а. показавшимся потом; б. блеснувшим великолепно на неопытные глаза] которые поразили ребенка, всё время не раскрывавшего рта, потом бултыхнула вместе с повозкой в яму и в узкий переулок, весь запруженный грязью, [Далее начато: Тут она долго работала и наконец] долго работала там всеми силами и месила ногами, [Далее начато: наконец] подстрекаемая и горбатым[низеньким горбатым] кучером и самим отцом героя, и наконец втащила их в небольшой дворик на косогоре с двумя цветущими баргамотами, садиком, наполненным бузиной, душистым травником, и небольшой будочкой, крытой драньем. Тут жила какая-то далекая родственница героя, дряблая старушка, всё еще ходившая сама[ходившая сама пешком] ежедневно на городской рынок, несмотря на грязь. Тут должен был остаться наш ребенок, ходить ежед<невно?> в классы городского училища. Отец переночевал и на другой день отправился в дорогу, простившись с сыном[Над строкой: хотя, конечно, без денег] (кажется, без слез), давши ему на расходы и лакомства две гривны меди и, [Далее начато: произнести] что важнее всего, отцовское[отцовское мудрое] наставленье: “Смотри же, Павлуша, не дури и <не> повесничай, а больше всего угождай учителю. Коли будешь угождать начальникам, то хоть и не во всем будешь смышлен, [Далее начато: ничего не пропадет] всё пойдет в лад, [буде ему угождать во всем, то хоть и не успеешь в чем-либо, а всё ты будешь первым] станешь выше всех первых. Не водись с товарищами: они тебя добру не научат, только разве шалостям да повесничеству. А если пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы были тебе полезны. Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали и потчевали. А больше всего береги и копи копейку: это — вещь надежнее всего в мире. Товарищ и приятель тебя надует и при случае первый тебя выдаст; а копейка не надует, копейка не выдаст тебя, хоть бы в какой нужде пришлось тебе ни быть: всё сделаешь и пробьешь [копейкой] на свете”. Так говорил отец. Поцеловал Павлушу, сел в свою тележку, и сорока потащила его обратно. С тех пор уже никогда не видал его более герой наш; но слова и наставления, казалось, врезались далеко[врезались глубоко] ему в душу. [Далее начато: Ребенок] Мальчик стал ходить в классы. Способностей больших или острых[или слишком острых] к какой-нибудь науке в нем не оказалось. [Далее начато: но зато он отличался большим] Оказал себя он более всего прилежанием, опрятностью и тихостью. Но в мальчике оказался ум совершенно с другой стороны, ум совершенно практической. Он вдруг понял свое положение и повел себя в отношении к товарищам так, что его угощали, а не он их. Уж с самых ранних пор он умел себе отказать во многом; <даже> из данных отцом денег он не издержал ни копейки, с тем <чтобы> кое-что скопить. Даже лакомства он не ел, а припрятывал и потом, под голодный час, менялся или продавал тем же самым, которые угостили его. В 9-м году оказались в нем такие таланты: он уже умел слепить <из> воску какого-то снегиря, выкрасил его и продал с выгодою. На рынке он покупал пряники[он пронюхивал, где бывали пряники] и хлебы и потом садился около товарищей своих, которые были побогаче, и ожидал очень терпеливо, пока товарищ, усталый классной тишиною, [усталый классами] выговорами и наказаньем, не почувствовал наконец волчий голод; в это время он искусно показывал ему из-под лавки хлеб или пряник[искусно высовывал из кармана угол пряника] и, возбудя аппетит волчий, схватывал с него двойную деньгу. На вырученные деньги делались другие закупки. Около двух месяцев с лишком учил он мышь, посадивши ее в маленькую клеточку, и выучил ее стоять на задних лапках, пищать по желанью, и продал ее тоже очень выгодно. И зашил наглухо мешочек иголкою, когда в нем набралось более двух рублей. В отношении к начальству он повел тоже себя очень умно: сидел в классе не сдвинувшись, тетрадки свои переписывал по два раза и всякой раз, как только оканчивало <!>,[Далее начато: бежал тот же час в угол и при<носил?>] схватывался в ту же минуту и подавал учителю треух и палку — учитель ходил в треухе. Учитель был большой любитель тишины и хорошего поведения и терпеть не любил умных или острых мальчиков. Ему [по странному предубеж<дению>] казалось всё, что острые мальчишки непременно над ним смеются. И достаточно было мальчику, [бедному мальчику] который попал у него на замечание со стороны остроумия, достаточно было шевельнуться на месте, он гонял и наказывал и гонял его немилосердно. “Я, брат, из тебя выгоню заносчивость и непокорность. Я тебя знаю насквозь, как ты сам себя не знаешь. [Далее начато: И бедный] Вот ты у меня постоишь на коленях, ты у меня поголодаешь”. И бедный мальчик, сам не зная за что, натирал себе колени и голодал по суткам. “Способности и дарованье — вздор; поведенье [вот что][Далее начато: У меня ничего не знай, я ему поставлю первые баллы] Я поставлю первые баллы тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хоть он Солона заткни за пояс”. Так выражался учитель, как видно, совершенно противоположный мненью Крылова: “По мне уж лучше пей, да дело разумей”. В подтверждение своих слов он часто рассказывал ученикам, что в том месте, где он прежде учил, такой был заведен порядок, что в классе[в классе во все продолжение часов] была тишина такая, что было слышно, как муха пролетала, что даже ни один ученик даже не высморкался, не чихнул ни разу во всё время его службы, и до самого звонка нельзя бы было узнать, был ли кто в классе, или класс был просто пуст. [нельзя бы было сказать, жив ли кто в классе или умер. ] Чичиков вдруг постигнул дух начальника и в чем должно состоять настоящее поведение. Он не шевелил ни глазом, ни бровью и всё смотрел ему прямо. [Далее начато: хотя даже] Он даже не поморщивался, если даже в это время его кто-нибудь ущипнул. Подавши учителю треух, он выходил прежде всех из класса и старался ему попасться раза три на дороге, беспрестанно снимая шапку. Дело имело совершенный успех, и при выпуске он только один получил полные баллы [в науках] во всем, аттестат, книгу с золотыми буквами за прилежание и поведение. В это время умер отец его, какою смертью, бог ведает. [Далее начато: Ему] Он получил только от него в наследство <?> 2 овчинные тулупа, крытые синим сукном, сертук с старыми обшлагами, фуфайку, [прислали фуфайку ношеную] ветхий <?> двор с ничтожной землишкой, которые он тут же продал за 500 рублей, и семью людей, которую он перевел в город к старухе, своей родственнице, располагаясь не выезжать из города и начать там поприще службой. В то же самое время был выгнан из училища и бедный учитель, любитель тишины и похвального поведения, за глупость или что другое, бог ведает.

Учитель с горя принялся по русскому обычаю пить. Наконец ему даже не осталось, на что и выпить. Холодный и больной исчезал он где-то на ветхой постеле. [Далее начато: Остряки и при<шли?>] Бывшие ученики его, гонимые им умники и остряки, в которых, бог ведает почему, ему виделся непокорный дух и неповиновение, узнавши как-то об жалком его положении, и как ни были бедны сами [ибо остроумие большею частью удел небогатых] решились сложиться: иные продали даже новое платье, [Далее начато: щегольск<ое>] которое слишком дорого человеку, выступающему в свету <!>, и отправились сообщить об этом Чичикову, не сомневаясь, что он, как бывший любимец его и обязанный ему всем, будет одним из самых жарких дателей. Однако ж так не случилось. Хотя герой наш в душе и почувствовал соболезнование, но отказаться и лишить себя суммы, которая была у него уже разложена на мешочки и <1 нрзб.> в порядке, показалось ему так тяжело, что он отговорился неименьем и предложил какую<-то> малость, гривенник или что-то подобное, что они ему тут же бросили, сказав: “Эх ты, скалдырник” и отправились к прежнему учителю. [Далее начато: Нашли они [его на соломе] изнуренный изможденный скелет на соломе, который] Едва отыскали они в конуре: изможденный, высохший скелет, [Далее начато: предстал] валяющийся на соломе, предстал им вместо прежнего педагога. Как ни был он изнурен, но, видя их, невольно содрогнулся. “Не бойтесь, Фадей[Иван] Фадеич, мы никогда против вас не замышляли недоброго, хотя вы, неизвестно почему, нас <1 нрзб.>. Мы принесли вам всё, что могли собрать. Больше бы дали, но больше нет. Возьмите, вот вам. Одного вашего Павлуши нет между нами, [Далее начато: хоть он больше всех мог бы вам дать теперь] один он отказался помочь”. Закрыл лицо руками бедный педагог; слезы градом полились[градом потекли] из потухнувших его очей, как у бессильного ребенка. [Далее начато: И как в потрясенную минуту всякой красноречив, он] “Вот”, сказал он, едва собрав свой голос, [собрав силы] получивший даже[Далее начато: красноречие, как получает он его в потрясающую] выражение и чувство, как случается всегда в потрясающую минуту: “вот при смерти на одре довелось мне раз в жизни заплакать от радости”. И потом, зарыдав и вздохнув, проговорил: “Эх, Павлуша. Вот как переменяется человек. А ведь какой был. Ничего буйного, шелк! Надул, надул, сильно надул!”.

Нельзя сказать однако же, чтобы[чтобы до такой степени жестокости было] так черства и сурова была природа нашего героя и так ожесточены [были] его чувства. Он чувствовал сам жалость и состраданье. Он хотел бы даже помочь, но только, если бы помощь не состояла из значительной <суммы?>. Словом, отцовское наставление: “копи и береги копейку”, засело глубоко ему в душу. Скоро после выпуска он вступил с аттестатом на службу в Казенную палату. Но местечко досталось[но место дали] ему самое ничтожное: жалованья 30 или 40 рублей;[Далее начато: словом] и в городских закоулках нужна протекция. Но всё решился победить и преодолеть. Самоотверженье и ограничение нужд показал он неслыханное. С раннего утра до позднего вечера, не уставая ни духом, ни силами, писал, весь погрязнув в бумаги;[Далее начато: кроме того] не ходил даже домой, спал в канцелярских комнатах[спал в присутствии] на столах, не издерживал копейки[копейки на себя] для какой-нибудь прихоти, обедал подчас с сторожами, но при всем том, однако ж, опрятно одевался и сохранял даже в лице какое-то выражение благородства. Нужно знать, что чиновники казенной палаты как-то были особенно неблагообразны; лица у многих были[Фраза не дописана. ] Говорили как-то все сурово, таким голосом, как будто бы собирались прибить, и приносили частые[приносили весьма частые] жертвы Вакху, показав в славянском виде остатки языческого богослужения, и в иное время[и подчас] даже приходили и в присутствие уже налимонившиеся, по тамошнему выражению, и в канцелярии было чрез то и нехорошо[чрез то скверно] и воздух совсем не ароматический. Чичиков представлял собою совершенную противуположность: не брал в рот ни водки, ни вина; в голосе имел всегда почти ласковое и приветливое и потому неминуемо должен был произвести благоприятное впечатление в начальство <!>. Но[Далее начато: как на беду] здесь было трудно сделать. Начальник его, престарелый повытчик, был[Далее начато: был лицо такое] образ какой-то каменной бесчувственности и непреклонности. Что-то страшное было даже в нем. Вечно тот же, равнодушный ко всему. Никогда не видал никто на лице его усмешки, [Далее начато: или сильного гнева или выражения] ни малейшего гнева или жадности или радости. Не слышали, чтобы он заговорил о чем. Никогда не видал никто, чтобы он изменился хоть раз в жизни, чтобы он хоть дома, хоть на улице, хоть раз был не тем, чем был всегда, чтобы хоть напился пьян, хоть в пиянстве бы засмеялся, хоть бы обуян был диким, грубым весельем, какому предается разбойник или его же братья в пьяную минуту. [Над строкой: чтобы был похож на своих же братьев] Ничего не было р нем ни доброго, ни злого. И зрелось что-то[Далее начато: страшное] в сем страшном отсутствии всего человеческого. Самое лицо его как<-то> поражало отсутствием всякого выражения. Даже не было в нем резкой неправильности, которая бы доставила[которая бы дала] ему сходство с каким-нибудь предметом: в суровой соразмерности между собою были все черты. [Далее было: только всё оно было покрыто, вероятно, оспою] Одно только давало им — это род каких-то рябин[это рябины] или ухабин по всему лицу, [Вместо “по всему лицу”, разбросанные по всей его наружности] как будто бы, выражаясь русским народным слогом, чорт приходил по ночам молотить горох на его роже.

Казалось, не было сил человеческих сладить с таким человеком, но Чичиков нашел, что можно с ним сладить. Сначала он принялся во всем угождать, [Далее начато: приготовлял ему] клал перед ним чиненные перья, сметал всякую пушинку на столе перед его приходом, отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и клал[Далее начато: возле] за минуту до окончания присутствия перед ним. Забегал на лестницу и чистил ему спину, запачканную мелом от стены. Всё оставалось без внимания. Наконец[Далее начато: стал проню<хивать>] втайне сделал обыски и пронюхал всю его домашнюю жизнь. Узнал, что[Далее начато: в его доме] у него есть[Далее начато: дочь, тоже дово<льно>] зрелая дочь с лицом тоже похожим на то, как будто бы на нем происходила по ночам молотьба гороху. С этой стороны решил он произвести нападение, приступ. Стал бывать всякое воскресенье в ту церковь, куда она ходила слушать обедню, становился против них и, так как был отчасти недурен, то дело возымело успех. [Далее было: Наконец подался самый непреклонный повытчик] Пошатнулся непреклонный повытчик, стал приглашать к себе и, уж как это сделалось, никто не мог понять в целой канцелярии, только что[Вместо “только что”: как] Чичиков переехал к нему, стал даже распоряжаться, дочь звал невестой, повытчика называл папенькой и целовал в руку; о свадьбе говорили, как об решенном деле. И через несколько[И в непродолжительном] времени Чичиков сделался сам повытчиком. Как только получил он звание повытчика, в ту же <минуту> отправил сундук свой и весь багаж на другой[Пропуск в рукописи. ] съехал совершенно внезапно на другую квартиру, повытчика перестал звать папенькой и не целовал больше в руку, о невесте и свадьбе и не заикался. Однако ж, встречаясь с ним, жал всегда руку и просил к себе на чай, так что старый повытчик, несмотря на вечную неподвижность своего лица, всякой раз встряхивал головой и произносил себе под нос: “Надул, надул, чортов сын”.

Это был самый трудный порог, через который переступил герой наш. С этих пор пошло легче и успешней. [С этих пор всё было легче и пошло успешней. ] Все невольно обратили на него внимание. [Вместо “все ~ внимание”: Никак нельзя было, чтобы не обратить на него внимания. В самом деле] Такой искательности, [Далее начато: приятности в обращении, умения] знанья в обращении со всяким ни в ком не было видимо. Всё соединилось вместе — и приятность в лице и в поступках, и способность в деловых делах. В непродолжительное время[Далее начато: а. он выискал себе; б. достал] очутилось у него то, что называют наживное местечко, и воспользовался он им[местечко, которым он воспользовался] отличным образом. Нужно знать, что тогда объявлены, начались преследованья взятков. Но этого он ничуть не смутился, напротив, [напротив даже] поворотил тот же час их в свою пользу и выказал таким <образом> в полной форме русскую изобретательность, [Далее начато: во время прижимок оказывающуюся] которая и является именно во время всяких прижимок. [Далее начато: Если проситель] Являлся проситель и засовывал руку в карман с тем, чтобы вынуть оттуда известные рекомендательные письма за подписью князя Хованского, как выражаются [остряки] на Руси. “Нет, нет”, говорил он ту ж минуту, придерживая <1 нрзб.> ему и с приятной улыбкой: “Вы думаете, что я… Нет, нет, это наш долг, наша обязанность. Мы должны это сделать без всяких вознаграждений. [Далее начато: Ничего] В этом будьте покойны, завтра же всё будет сделано. Позвольте узнать вашу квартиру, вам и заботиться не нужно, всё будет принесено к вам на дом”. Очарованный проситель возвращался чуть не в восторге домой, думал в себе: “Вот наконец человек, каких нужно. Это просто драгоценный алмаз”. Но ждет он день, другой — не приносят дела на дом, на третий тоже. Он в канцелярию, — дело и не начиналось. “Ах, извините”, говорил Чичиков, учтиво ухватив его за обе руки: “у нас столько было дел, но завтра же всё будет сделано”. И всё это сопровождалось движеньями обворожительными. Если при этом распахива<лась>[Далее в рукописи пропуск. ] Но ни завтра, ни послезавтра не несут дела. Проситель берется <1 нрзб.> узнать. Говорят: “Нужно дать писарям”. — “Почему ж не дать? Я готов четвертак, другой”. — “Нет, не четвертак, а по беленькой”. — “По беленькой писарям!” вскрикивает проситель. — “Да чего вы горячитесь?” отвечают: “оно так и выйдет: писарям и достанется по четвертаку, а остальное пойдет по начальству”. Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит, на чем свет стоит, новый порядок, преследованье взятков и[Далее начато: благородный тон нынешн<их>] вежливый облагороженный тон нынешних чиновников. “Прежде было — знаешь: принес правителю дел красную, да и дело, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься, пока догадаешься. Чорт бы побрал вежливое и бескорыстное обращение Чичикова!”[Далее начато: Так] Конечно проситель прав. Но зато теперь нет взяточников: все правители честнейшие и благороднейшие люди, секретари [только] мошенники. Скоро представилось Чичикову новое поле: образовалась комиссия для построения очень капитального казенного строения. В эту комиссию пристроился тот же час Чичиков и оказался одним из деятельных членов. Комиссия тот же час принялась за дело, возилась, возилась, шесть лет возилась; но климат ли мешал, или материял был такой, только никак казенное здание не пошло[только никаким образом не пошло казенное здание] дальше фундамента; а между тем у каждого из членов очутилось по красивому дому гражданской архитектуры в разных концах города; видно, [Далее начато: был там] грунт земли в тех местах был лучше. [Далее было: Многие из членов начали уже заводиться семействами. ] Чичиков завелся рысаками. Оказалось, [Далее начато: множество прихотей, оказалось, что любил и покушать] что он вовсе не чужд был наслаждений, что был охотник и покушать и даже покутить и поиграть, хоть от всего этого удержался в молодые годы, благодаря непостижимой власти[от всего этого удержался необыкновенной властию] характера и воли, решившись на пожертвования и на ограничения, чтобы достигнуть вернее искомой возможности. [решившись на самоотвержение невозможное, с тем, чтобы верней и скорее достигнуть возможности. ] Чиновники начинали уже благоденствовать и многие заводили семейство, как вдруг, будто снег на голову, прислан был новый начальник на место старого, которому дали названье тюфяка. [К этому тексту имеется еще один набросок на отдельном листке: Чиновники стали благоденствовать, и Чичиков <1 нрзб.> помалу стал, наконец, развертываться и свергать с себя иго поста и воздержания и ограничения в узах, которые он строго <1 нрзб.>. Оказалось, <далее нрзб.> наконец, мало-помалу, что он вовсе был не чужд разных маленьких наслаждений жизни и воздерживался только силою необыкновенного характера, умевшего отказывать себе в них в лета пылкие. Уж в доме его явились, хотя скромно, кое-какие излишества; уже завел он повара; уже тонкие рубашки голландские, уже на фрак себе он купил сукно, какого не носила вся губерния, и с этих пор стал держаться более коричневых цветов с искрой. Уже по утрам стал вытираться мокрою губкою, окунутою в воду, смешанную с одеколоном, и покупаюсь довольно недешево мыло для сообщения гладкости коже. Уже оказалось, что нервы в нем [сделались] были гораздо чувствительнее всякой институтки <?>. Уже проезжался он на паре добрых коней, и сам придерживал возжу, заставляя виться пристяжную кольцом, как вдруг] Новый начальник был человек военный, строгий, прямодушный в душе, враг взяточников и всего, что зовется на свете неправдой. Пугнул тот же час всех, потребовал отчеты, увидел недочеты, недостающие на всяком шагу, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры, и пошла переборка. [Далее начато: Чиновники] Члены попали подсуд; дома поступили в казну и обращены были на богоугодные заведения и школы для кантонистов. Над чиновниками тут же произведено было следствие по всей строгости законов; всё было распушено. Чиновники были отставлены с предписанием не принимать ни в какую службу, и несчастие, почему, бог знает, обрушилось более всего на Чичикова. Не понравилась ли его физиогномия или что другое, бог ведает, словом, всё было страшно и всему задана была. <1 нрзб.>. Но вообще на всех был наведен страх необыкновенный, всё было распушено. Но так <как> начальник все-таки был военный, гражданских всех проделок не ведал, то в скором времени вошли[Над строкой надписано: стали] к нему в милость новые чиновники, в миг постигшие его характер. Всё, что ни было под его начальством, сделалось вдруг страшными гонителями неправды. Везде, во всех углах, преследовали, [Далее начато: они с рвеньем необыкновенным. До того преследовали, что у каждого] как рыбаки, они неправды и преследовали с таким успехом, что у иных оказалось по несколько десятков тысяч капиталу. Генерал радовался, что выбрал наконец чиновников, как следует, хвастался прозорливостью и тонким уменьем различать людей. В это время обратились на путь истины многие даже из прежних чиновников и были приняты в службу. Но Чичиков никак не мог попасть, как ни старался за него умный и ловкий секретарь, постигший в миг[в одну минуту] водить за нос правдивого генерала, но ничего не мог сделать. У генерала были такие предметы, которые, как гвоздь, заседали, и уж никакими силами нельзя было оттуда их вытеребить. Всё, что можно было сделать для Чичикова при всех задабриваньях, было уничтожение замаранного послужного <списка>, и то уж было сделано как-то из уважения к несчастному семейству Чичикова, которого, к счастью, у него не было.

“Ну, что ж”,[Далее было: зацепил, поволок, сорвалось — не спрашивай. ] сказал наш герой, встряхнувшись, как пудель, которого облили водою: “зацепил, поволок, сорвалось — не спрашивай. Не плакать же: этим рубля не добудешь, [Далее начато: нужно дело делать] этим горю не пособишь”. И вот он вновь начал с начала карьер;[начал дело] вновь вооружился терпеньем [железным], вновь ограничил себя во всем, [Далее начато: облекся <1 нрзб.>] как ни распустился было прежде, но как-то <1 нрзб.> неудачно клеилось дело. [Далее начато: Несколько мест уже переменил, видя, что] Вновь начал вести бедную жизнь, отказывая себе в малейшей безделице. С трудом определился куды<-то> и должен был опять переменить. Хотя, казалось, он был довольно тверд духом, но все однако ж эти несчастья имели на него влияние: он похудел. То было уже приобретал те полные и хорошие формы, в каких читатель его нашел ныне при заключении с ним знакомства, и не раз, поглядывая в зеркало, он уже подумывал бывало о многом приятном: о бабенке, о детской. Но теперь, как взглянул он на себя в зеркало, не вытерпел не сказать: “Пресвятая мать, какой же я стал гадкой!”. Но нужно было крепиться духом, и Чичиков бодро всё сносил, сносил сильно и перешел[Чичиков перенес бодро и перешел] наконец в таможенную службу. Нужно знать, что эта служба давно составляла тайный предмет его желаний. Он видел, какими заграничными[какими славными] вещицами заводились господа таможенные и какие фарфоры и батисты пересылали кумушкам и сестрам. Не раз говорил он со вздохом: “Вот бы куда перебраться: и граница близко, и просвещенные люди. [Далее было: Кроме главных доходов, ему приходили очень часто на мысль тонкие голландские рубашки (он очень любил чистоту) и особенный сорт французского мыла, сообщавший необыкновенную белизну коже и свежесть щекам. ] А какими тончайшими рубашками мо<жно?>[Фраза не дописана. ] Надобно заметить, что герой наш — большой любитель чистоты и опрятности и высоко уважал особенный сорт французского мыла, [и давал большую цену особенному французскому мылу] названия которого не припомним, который сообщал необыкновенную белизну коже и свежесть и который на границе очень легко было достать. Итак, он давно бы перешел в таможню, но тогда[Далее начато: были другие] отвлекали выгоды по строительной комиссии, и он судил справедливо, что комиссия все-таки была уже синица в руках, а таможня — журавль в небе. Теперь же он решился, во что бы то ни стало, добраться до таможни, и добрался.

К ГЛАВЕ XI.

Пист Пистович был характера самого кроткого, какой только когда-либо был видыван на свете: жизнь свою он провел в беспрестанном хождении по своей комнате в халате, [Над строкой записано: он вел большей частью <в> халате] курении трубки и в постоянном размышлении об одном предмете, впрочем [несколько], именно: почему зверь[Далее начато: не так] родится зверем, нагишом, а не так, как птица, вылупливаясь из яйца. Феопист Пистович был, напротив, то что называется по-русски, богатырь и плечистая натура: поминутно оказывал расположение разгуляться: кого-нибудь да прибьет. [Над строкой записано несколько слов, не разобранных. ] В доме всё, начиная от ключницы до собаки, бежало, издали завидев. Он даже собственную кровать изломал. [Он даже изломал в куски собственную кровать. ] “Да”, говаривал[Далее начато: батюшка] всегда Пист Пистович, когда доходили до него жалобы на его сына: “Нужно бы, нужно бы пожурить Феописта Пистовича. Да ведь сделать-то как это? Наедине-то его не пристыдишь, а при другом-третьем человеке скажешь — весь город узнает. Нет, уж пусть лучше [так его и] остается собакой; ведь не он же один: у Степана Прохорыча похуже сынишка”. И довольный тем отец отправлялся вновь по комнате рассуждать об рождении зверя, натурально с какими-нибудь новыми мнениями, например: а любопытно, что если бы слон, например, родился в яйце?[слон, например, вылезал из яйца] Какой толщины нужно, чтобы была скорлупа; должно быть, толста, пушкой вряд ее прошибешь. [Вместо “должно быть ~ прошибешь”: ведь, я думаю, пулей вряд ее можно будет прошибить. ] Так протекала жизнь двух этих обитателей, конечно, полезная, потому что подслужилась[потому что прислужилась] теперь автору ответить на мудрое обвинение, которое, без сомнения, произнесут кое-какие патриоты. [На полях: у кого-нибудь трещит, или кто-нибудь с болдырем явится].

К ГЛАВЕ XI.

Но эти упреки[Но эти вопросы] только наружны, не из души вашей они произошли. Другое под ними скрыто. [Другое кроется под ними. ] Я скажу его вам. Кто же, как не автор должен сказать слово[сказать вам слово] правды.

К ГЛАВЕ XI.

Эх, тройка, птица-тройка, кто выдумал <тебя>?[Далее было: Бойкой народ мог только выдумать тебя] Ты могла родиться, знать, только в той земле, что не любит шутить, а ровнем гладнем разметнулась, [а ровнем раскинулась на сорок сороков] да и поди считай версты. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным винтом, а наскоро топором <2 нрзб.> Не в немецких ботфортах ямщик: борода да тулуп, да рукавицы, и сидит чорт знает на чем. А взмахнул кнутом, да затянул: “Эх ты, головушка победная”. Рванулись вихрем кони, спицы смешались в колесах в один гладкий круг, пыль пошла по обеим сторонам. Вон она вдали [ступай] понеслась, понеслась, понеслась. Батюшки мои…Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка, несешься? Вихрем[Далее начато: пыль только как птица, как мысль] дымится под тобою дорога, [Далее начато: Эх, кони, кони, что за кони] гремят мосты, всё отстает и остается п<озади?>. Эх, кони, кони, <что> за кони, какие вихри сидят в ваших гривах?[Вместо “какие ~ гривах”: каким вихрем взметнули несплетенные гривы] Как будто чуют лихую песню: напрягли дружно и разом медные груди, [Далее начато: прыщут] пустились, и богатырский огонь летит из ноздрей — и понесли… Что перед[Далее было: <1 нрзб.> верст. Неслыхано] вами версты, <1 нрзб.> назад бегут они. И вот она понеслась, и только вскрикнул остановившийся по дороге пешеход, поднявши шапку. Русь, куда несешься ты? Не слышит, махнула рукой только.

К ГЛАВЕ XI.

Эх, тройка, птица-тройка, знать у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что <1 нрзб.>, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит в очах. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд: не железным схвачен винтом, а наскоро, живьем отработал тебя с одним топором в руках ярославской бойкой мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода, да тулуп, да рукав<ицы> и сидит чорт знает на чем, а привстал да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один круг. Только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход, и вот понеслась, понеслась, понеслась. Вот это она вдали пылит и сверлит воздух. Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобой дорога, гремят мосты, всё отстает и остается назади. Стоит<?> глядит со страхом пораженный божьим чудом пешеход, не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение и что это невиданное[Фраза не закончена. ] Эх, кони, кони, что за кони. Вихри сидят в ваших гривах. Чуткое ухо слышит в каждом <2 нрзб.> заслышали с вышины знакомой разом и дружно напряглися ваши медные груди и, почти не тронув копытами земли, летите, обратившись в одно мгновение. Вся мчится она, вдохновенная Русь <2 нрзб.> Дай же ответ, куда несешься. Не даешь.

<РАЗМЫШЛЕНИЯ О ГЕРОЯХ “МЕРТВЫХ ДУШ”>

Он даже и не задал[и не сделал] себе запроса, зачем эти люди попали ему на глаза, как вообще все мы никогда не спрашиваем себя, зачем нас окружили такие-то обстоятельства, а не другие, зачем вокруг нас стали такие-то люди, а не другие, тогда как ни малейшее событие в жизни[тогда как ничто в мире] не произошло даром, и всё вокруг в наше наученье и вразумление. Но слова, что свет есть[что есть свет] живая книга, повторяются нами уж как-то особенно бестолково и глупо, [повторяются бестолково и глупо нашими устами] так что невольно хочешь сказать даже дурака тому, кто это произносит. Он даже и не задумался над тем, от чего это так, что Манилов, по природе добрый, даже благородный, бесплодно прожил[без пользы прожил] в деревне, ни на грош никому не доставил пользы, [ни на грош не доставил пользы никому] опошлел, сделался приторным своею доб<ротою>, а плут Собакевич, уж вовсе не благородный по духу и чувствам, однако ж не разорил мужиков, не допустил их быть ни пьяницами, ни праздношатайками. И отчего коллежская регистраторша[коллежская секретарша] Коробочка, не читавшая и книг никаких, кроме часослова, да и то еще с грехом пополам, не выучась никаким изящным искусствам, кроме разве гадания на картах, умела, однако ж, наполнить рублевиками сундучки и коробочки[Далее начато: а. и сделаться; б. и сделать это без всяких отягощений мужикам, которые взносили ей все те же деньги] и сделать это <так>, что порядок, какой он там себе ни был, на деревне все-таки уцелел: души в ломбард не заложены, а церковь [на селе] хоть и не [очень] богатая была, [однако же] поддержана, и правились и заутрени и обедни исправно, — тогда как иные, живущие по столицам, даже и генералы по чину, [и] образованные и начитанные, и тонкого вкуса и примерно человеколю<бивые?>, беспрестанно заводящие всякие филантропические заведения, требуют, однако ж, от своих управителей всё денег, не принимая никаких извинении, что голод и неурожай, — и все крестьяне[и все души] заложены в ломбард и перезаложены, и во все магазины до единого и всем ростовщикам до последнего в городе должны. Отчего это так, над этим Чичиков не задумался, так же, как и многие жители просвещенных городов, которые обыкновенно любят в этом случае повторить известное изречение: “Трудно даже и поверить, какие у нас живут оригиналы во многих губерниях и уездах…” [Все] помещики вылетели из головы Чичикова, даже и сам Ноздрев. Он позабыл то, что наступил ему тот роковой возраст жизни, [Он позабыл то, что приближался сам к [пятому] [лет] другой половине жизни] когда всё становится ленивей в человеке, когда нужно его будить, будить, чтоб не заснул навеки. Он не чувствовал того, что еще не так страшно <для?> молодого ретивый пыл юности, гибкость не успевшей застыть и окрепнуть природы, [Он даже и не знал того, что молодого еще кое-как спасет пылкое ретивое чувство юности, еще гибкая неуспевшая застыть природа] бурлят и не дают мельчать чувствам, — как начинающему стареть, которого нечувствительно обхватывают совсем почти незаметно пошлые привычки света, условия, приличия без дела движущегося общества, которые до того, наконец, все<го> опутают и облекут человека, что и не останется в нем его самого, а куча только одних принадлежащих свету условий и привычек. [Далее начато: До души] А как попробуешь добраться до души, ее уж и нет. Окременевший кусок и весь [уже] превратившийся человек в страшного Плюшкина, у которого если и выпорхнет иногда что похожее на чувство, то это похоже на последнее усилие утопающего человека.

<3АМЕТКИ> К 1-й ЧАСТИ.

Идея города. Возникшая до высшей степени Пустота. Пустословие. Сплетни, перешедшие пределы, как всё это возникло из безделья и приняло выражение смешного в высшей степени. Как люди неглупые доходят до делания совершенных глупостей.

Частности в разговорах дам. Как к общим сплетням примешиваются частные сплетни, как в них не щадят одна другую. Как созидаются соображения, как эти соображения восходят до верха смешного. Как все невольно занимаются сплетнями, и какого рода бабичи и юпки образуются.

Как пустота и бессильная праздность жизни сменяются мутною, ничего не говорящею смертью. Как это страшное событие совершается бессмысленно. Не трогаются. Смерть поражает нетрогающийся мир. — Еще сильнее между тем должна представиться читателю мертвая бесчувственность жизни.

Проходит страшная мгла жизни, и еще глубокая сокрыта в том тайна. Не ужасное ли это явление? Жизнь бунтующая, праздная — не страшно ли великое она явленье. <3нрзб.> жизнь. Плечи при бальном с <1 нрзб.>, при фраках, [при] сплетнях и визитных билетах никто не признает <?> <1 нрзб.>.

Частности. Дамы ссорятся именно из-за того, что одной хочется, чтобы Чичиков был тем-то, другой — тем-то, и потому принимает только те слухи, которые сообразны с ее идеями.

Явление других дам на сцену.

Дама приятная во всех отношениях имеет чувственные наклонности и любит рассказывать, как она иногда побеждала чувственные наклонности, и посредством ума своего, и чем умела не допустить до слишком коротких с нею изъяснений… Впрочем, это случилось само собою, очень невинным образом. До коротких объяснений никто не доходил уже [и] потому, что она и в молодости своей имела что-то похожее на будочника, несмотря на все свои приятности и хорошие качества.

“Нет, милая, я люблю, понимаете, сначала мужчину приблизить и потом удалить; удалить и потом приблизить”. Таким же образом она поступает и на бале с Чичиковым. У других тоже состроиваются идеи, как себя вести. Одна почтительна. Две дамы, взявшись под руки, ходили и решили хохотать, как можно дольше. Потом нашли, что совсем у Чичикова нет манер и восп<итания?> хороших.

Дама приятная во всех отношениях любила читать всякие описания балов. Описание венского конгресса ее очень занимает. Туалет любила дама, то есть, замечать на других, что на ком хорошо и что не хорошо.

Сидя рассматривают входящих. “Н<адворная> совет<ница> не умеет одеваться, совсем не умеет. Этот шарф так ей не идет…” “Как хорошо одета губернаторская дочка <2 нрзб.>” — “Милая, она так гадко одета”. “Уж если и так [ну] <1 нрзб.>

— Весь город со всем вихрем сплетней — преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. Рожден бал и все соединения. Сторона главная и бальная общества.

Противуположное ему преобразование во II <части?>, занятой разорванным бездельем.

Как низвести все мира безделья во всех родах до сходства с городским бездельем? и как городское безделье возвести до преобразования безделья мира?

Для <этого?> включить все сходства и внести постепенным ход.

ВАРИАНТЫ.

РАЗДЕЛ 1.

В ворота гостиницы губернского города NN въехала ~ господами средней руки.

КАБ1(п) — города М.

В ворота гостиницы губернского города NN въехала ~ бричка, в какой ездят ~ господами средней руки. КАБ1, МД1;

ПБЛЧ, РЦ — в коей.

В ворота гостиницы губернского города NN въехала ~ бричка, в какой ездят холостяки: отставные ~ господами средней руки.

КАБ1 — обыкновенно ездят.

Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем ~ к сидевшему в нем.

КАБ1(п) — не сделал совершенно никакого шума в городе.

Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только ~ к сидевшему в нем.

КАБ1(п) — никакими особенными обстоятельствами.

Въезд его не произвел в городе ~ кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.

КАБ1(п) — которые по обыкновению относились более к экипажу, нежели.

Да еще когда бричка подъехала ~ с бронзовым пистолетом.

КАБ1(п) — Да когда еще.

Да еще когда бричка подъехала к гостинице, встретился ~ с бронзовым пистолетом.

КАБ1 — подъезжала.

Да еще когда бричка подъехала ~ панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями ~ пистолетом.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — в несколько узком фраке.

Да еще когда бричка подъехала к гостинице, встретился ~ коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого ~ пистолетом.

КАБ1(п) — с чрезвычайно узенькими фалдами.

Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — картуз свой.

Когда экипаж въехал на двор, господин ~ у него было лицо.

КАБ1 — взъехал.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен ~ в русских трактирах, живым ~ именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где ~ знать о всех подробностях проезжающего.

КАБ1(п) — Этот половой был что-то такое живое, что даже весьма трудно было в первую минуту заметить лицо его. Он был весь длинен, как вьюн, и в таком же длинном демикотонном сертуке со спинкою чуть чуть не на шее. Он вышел с салфеткой на руке и, встряхнувши волосами, повел проворно господина наверх по так называемой деревянной галдарее показывать ему его аппартамент. Гостиница была такого же самого рода, как.

КАБ1 — а. Начато: существом до такой степени.

Покой был известного рода; ибо гостиница была ~ с тараканами, выглядывающими, как ~ сосед, молчаливый ~ проезжающего.

КАБ1(п) — величиной в ржаной хлеб, какой солдаты носят на палках, и дверью в соседнюю комнату, заставленную комодом, за которою обыкновенно помещается сосед.

Покой был известного рода; ибо гостиница была ~ заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый ~ проезжающего.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — за которою всегда помещается.

ПБЛЧ — где [почти всегда] и устраивается.

Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен ~ и баранками.

КАБ1(п) — тоже не обещал очень много: он был довольно длинен, в два яруса.

Наружный фасад гостиницы ~ кирпичиках, еще более ~ выкрашен вечною желтою краскою; внизу ~ и баранками.

КАБ1(п) — изрядно почерневших и грязноватых. Верх был покрыт.

В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался ~ издали можно бы подумать, что ~ смоль, бородою.

КАБ1(п) — весьма можно было предполагать.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены ~ не в первый раз в дороге. ПБЛЧ, РЦ, МД1;

КАБ1 — обсматривал.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан ~ в дороге. КАБ1(п), МД1;

КАБ1 — эти слова зачеркнуты.

ПБЛЧ, РЦ — их нет.

Пока приезжий господин осматривал ~ чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — несколько поиздержанный.

КАБ1(п) — впрочем довольно потемневший.

Пока приезжий господин ~ поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге.

КАБ1(п) — что господин был.

Чемодан внесли кучер Селифан, низенькой человек ~ и носом.

КАБ1 — кучер его.

Чемодан внесли кучер Селифан, низенькой человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержаном сюртуке, как ~ носом.

КАБ1(п) — просторном, но.

Чемодан внесли кучер ~ с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом.

КАБ1(п) — несколько суровый.

Чемодан внесли кучер ~ суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — весьма.

Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева, с ~ березы, сапожные колодки ~ курица.

КАБ1(п) — портфель зеленого сафьяна.

Когда всё это было внесено, кучер Селифан ~ уже успел притащить ~туалетом.

КАБ1(п) — принесть свою шинель, имевшую какой-то странный и особенный свой запах и мешок с разным туалетом [имевший], имевшим тот же запах, так что ему нечего было и надписывать, на них своего имени, ибо, вероятно, в случае пропажи всякий нашедший их принес бы прямо к нему в руки, потому что и в сертуке его был слышен тот же запах.

В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ~ гостиницы. МД1;

МД2 — треногую.

В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим ~ вытребовать у хозяина гостиницы.

КАБ1(п) — какой-то потемневшей лепешкой, называемой тюфяком, [которую] который удалось ему выпросить.

В этой конурке он приладил к стене ~ тюфяка, убитым и плоским, как ~ у хозяина гостиницы.

КАБ1 — нет.

В этой конурке он приладил ~ плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который ~ гостиницы.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — со всеми прочими свойствами блина.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу.

КАБ1(п) — В то время, когда устроивались и хлопотали слуги, господин давно уже приказал себя проводить.

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные ~ не видывал.

КАБ1(п) — очень хорошо знает.

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий ~ дыма и залосненные снизу спинами разных ~ не видывал.

КАБ1(п) — залоснившиеся внизу от спин.

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий ~ разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы ~ не видывал.

КАБ1(п) — и туземных купеческих.

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий ~ приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок, та же ~ не видывал.

В немалом количестве пить чай;

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий ~ испивать свою известную пару чаю; тот же ~ не видывал.

КАБ1 — заповедную.

Какие бывают эти общие залы — всякой проезжающий ~ пару чаю; тот же закопченный потолок, та же ~ не видывал.

КАБ1(п) — отчасти копченый.

Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в ~ везших их курьеров.

КАБ1(п) — картинах, писанных масляными красками.

Подобная игра природы, впрочем, случается ~ в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями ~ курьеров.

КАБ1, — может быть иногда и нашими же.

Подобная игра природы, впрочем, случается ~ вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии, по совету везших их курьеров.

КАБ1 — купившими.

Покамест ему подавались разные обычные ~ в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски ~ отвечал: “О, большой, сударь, мошенник”. МД1;

МД2 — недель.

Покамест ему подавались ~ с капустой, пулярку жареную, огурец ~ отвечал: “О, большой, сударь, мошенник”.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ, МД2 — пулярка жареная.

Покамест ему подавались ~ и просто холодное, он заставил слугу, или ~ отвечал: “О, большой, сударь, мошенник”.

КАБ1(п) — заставил между тем.

Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые ~ над ним.

КАБ1(п) — Есть много.

Как в просвещенной Европе, так ~ с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. КАБ1(п) — и пошутить.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — а иногда даже весьма забавно пошутить.

Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто ~ одно простое любопытство.

КАБ1 — расспросил весьма.

Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он ~ горячек, убийственных каких-нибудь лихорадок, оспы и тому подобного, и всё так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — каких-либо.

Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; ~ и тому подобного, и всё так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — так.

Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. КАБ1, МД1;

ПБЛЧ, РЦ — трубка.

На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям.

КАБ1(п) — Надворный советник.

Когда половой всё еще разбирал по складам ~ казалось удовлетворен, ибо ~ на деревянных.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — совершенно удовлетворен.

Когда половой всё еще разбирал по складам ~желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных.

КАБ1(п) — и серая.

Местами эти дома казались ~ заметно более движения народа и живописи.

ПБЛЧ — движения, народа, живости.

РЦ — движения народа, живости.

КАБ1(п) — движения, живости и народу.

Попадались почти смытые дождем вывески ~ надписью: “Иностранец Василий Федоров”; где ~ в последнем акте на сцену.

КАБ1(п) — Рохманов.

Попадались почти смытые дождем вывески ~ билиярт с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — игравшими.

Попадались почти смытые дождем ~ с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену.

КАБ1(п) — во фраках какого-то покроя, как.

Игроки были изображены с ~ сделавшими на воздухе антраша.

КАБ1(п) — Они.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — игравшие.

Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько ~ ногами, только что сделавшими на воздухе антраша.

КАБ1(п) — вывороченными руками и ногами.

Игроки были изображены ~ руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша.

КАБ1 — нет.

Под всем этим были написано: “И вот заведение”.

КАБ1 — подписано.

Кое-где просто на улице стояли столы ~ в нее вилкою.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — прямо.

Кое-где просто на улице стояли столы ~ в нее вилкою.

КАБ1(п) — нет.

Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где ~ в нее вилкою.

КАБ1(п) — имевшими вкус мыла.

Чаще же всего заметно было потемневших ~ надписью: “Питейный дом”.

КАБ1 — заметил.

Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь ~ надписью: “Питейный дом”.

КАБ1 — двуглавых государственных гербов.

КАБ1(п) — государственных двуглавых гербов.

Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: “Питейный дом”.

КАБ1(п) — нет.

Мостовая везде была плоховата.

КАБ1(п) — была отчасти.

Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них ~ к господину градоначальнику.

КАБ1(п) — несмотря на то, что они.

Впрочем, хотя эти деревца ~ гражданского правителя, садом, состоящим ~ к господину градоначальнику.

КАБ1(п) — правителя губернии.

Впрочем, хотя эти деревца ~ в знак признательности к господину градоначальнику.

КАБ1(п) — доброму начальнику.

КАБ1 — [г. гражданскому] господину градоначальнику.

Накушавшись чаю, он ~ стал читать, прищуря немного правый глаз.

КАБ1(п) — прищуря немного правый глаз, занялся чтением.

Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла ~ складывать всё, что ни попадалось.

КАБ1(п) — Из афиши узнал он, что.

Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма ~ складывать всё, что ни попадалось.

КАБ1 — было немного.

Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. ~ складывать всё, что ни попадалось. МД1;

КАБ1, ПБЛЧ — Рола.

РЦ — Роала.

МД2 — Роллу.

Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица ~ складывать всё, что ни попадалось. КАБ1, ПБЛЧ, РЦ;

МД1 — Повлевин.

Впрочем, замечательного немного было ~ Зяблова, прочие лица ~ афиша была напечатана в типографии ~ складывать всё, что ни попадалось.

КАБ1(п) — Множество еще начитал он разных других лиц, впрочем, не очень интересных, и когда добрался до цены партера и разобрал внизу афиши, что.

Впрочем, замечательного немного было ~ типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону узнать, нет ли ~ всё, что ни попадалось.

КАБ1(п) — переворотил.

Впрочем, замечательного немного было ~ глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать всё, что ни попадалось.

КАБ1 — свернул ее.

День, кажется, был заключен порцией ~ русского государства.

КАБ1(п) — Как был заключен этот день, неизвестно. Холодная ли телятина его увенчала с бутылкою кислых щей, или целый ужин, только он, по крайней мере, заснул весьма крепко.

День, кажется, был заключен порцией ~ всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.

КАБ1 — [прихрапку] захрапку.

День, кажется, был заключен ~ местах обширного русского государства.

КАБ1 — обширного [российского] русского.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам.

КАБ1(п) — приезжий посвятил на обозрение внутренней стороны города, другими словами, отправился делать визиты всем сановникам.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам.

КАБ1 и ПБЛЧ — нет.

Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову, был ~ по тюлю.

КАБ1(п) — оказалось, так же как и Чичиков.

Потом отправился к вице-губернатору, потом был ~ сильных мира сего; но довольно сказать, что ~ архитектору.

КАБ1(п) — довольно.

Потом отправился к вице-губернатору, потом ~ довольно сказать, что ~ архитектору.

ПБЛЧ(п), КАБ1 — сказать то.

И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников.

КАБ1(п) — к кому бы еще заехать сделать визит.

И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. ПБЛЧ, РЦ, МД1;

КАБ1 — чиновника.

Губернатору намекнул как-то вскользь, что ~ правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы.

КАБ1(п) — выбирают.

КАБ1 — выбирающие.

Губернатору намекнул как-то вскользь, что ~ сановников, достойны большой похвалы.

КАБ1(п) — всегда достойны.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то ~ первым его сановникам.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — и говорил.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною ~ первым его сановникам.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — как-то.

О себе приезжий, как казалось, избегал ~ общими местами, с заметною скромностию, и разговор ~ первым его сановникам.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — и с заметною.

О себе приезжий, как казалось, избегал ~ скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что ~ первым его сановникам.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — нет.

О себе приезжий, как казалось, избегал ~ заботились, что испытал много ~ первым его сановникам.

КАБ1 — испытал он.

О себе приезжий, как казалось, избегал ~ на веку своем, претерпел на службе за правду, имел ~ его сановникам.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — по службе.

Приготовление к этой вечеринке ~ не везде видывано.

КАБ1(п) — В небольшой комнате гостиницы происходили приготовления к этой вечеринке почти в продолжении трех часов и в приезжем господине оказалась особенная внимательность к туалету.

Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь ~ не везде видывано.

КАБ1 — Приготовления к этой вечеринке заняли слишком три часа.

ПБЛЧ(п) — Приготовление ~ слишком два часа.

После небольшого послеобеденного сна ~ из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — фыркнул.

Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно ~ с искрой.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — волоса.

Черные фраки мелькали ~ открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя ~ густыми кучами.

КАБ1 — дети все столпились.

Насыщенные богатым летом, и без того ~ по сахарной куче, потереть одна о другую ~ эскадронами.

КАБ1 — потереть себе.

Насыщенные богатым летом, и без того ~ над головою, повернуться и опять улететь и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.

КАБ1(п) — взглянуть, повернуться.

Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — Дамы многие.

Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни ~ так же весьма чисто, обдуманно и со вкусом ~ в Петербурге. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — весьма обдуманно.

Мужчины здесь, как и везде, были ~ просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же ~ в Петербурге.

КАБ1(п) — очень благовидные овалы.

КАБ1 — благовидные, весьма гладко выбритые лица.

Мужчины здесь, как и везде, были ~ смешили дам так же, как и в Петербурге.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — в Петербурге смешат; иные даже заказывали себе фраки в Петербурге.

Лица у них были полные и круглые, на иных даже ~ рябоват; волос они на голове не носили ~ и крепкие.

КАБ1 — на голове они.

Лица у них были полные ~ подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. МД1;

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — или приглажены и прилизаны.

Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся ~ совсем ненадежно. МД1;

МД2 — особым поручениям.

Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют ~ ненадежно.

КАБ1 — числятся только.

Тоненькие служат больше ~ существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно.

КАБ1(п) — очень эфирно, как-то.

Толстые же никогда не занимают ~ если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что ~ не слетят.

КАБ1(п) — сядут на нем, так сядут крепко.

ПБЛЧ, РЦ — сядут на нем, то сядут надежно и крепко.

Толстые же никогда не занимают ~ место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят.

КАБ1(п) — нет.

Наконец толстый, послуживши богу и ~ барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет.

КАБ1 — и, как выражаются у нас общим выражением,

Нельзя утаить, что почти такого рода размышления ~ левым глазом, так, как будто бы ~ что-то скажу”, — человека, впрочем, серьезного ~ не без приятности.

КАБ1 — нет.

Нельзя утаить, что почти такого рода размышления ~ почтмейстера, низенького человека, но остряка ~ не без приятности.

КАБ1 — нет.

Нельзя утаить, что почти такого рода размышления ~ философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, которые ~ не без приятности.

КАБ1(п) — председателя палаты.

КАБ1 — председателя палаты очень рассудительного.

Тут же познакомился он с весьма обходительным ~ на ногу, сказавши: “прошу прощения”.

КАБ1 — познакомился.

Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному.

КАБ1(п) — принимаются за сурьезное дело.

В КАБ1 намечено карандашом исправление: дело степенное.

Хотя почтмейстер был очень речист, но ~ во всё время игры.

КАБ1(п) — Почтмейстер, который, казалось,

Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: “Пошла, старая попадья!”,

КАБ1 — а если.

А председатель приговаривал: “А я его по усам!

КАБ1 — потом говорил.

Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения:

КАБ1(п) — “А! была не была”: восклицания.

“А! была не была, не с чего, так с бубен!”, или же просто восклицания: “черви! червоточина! пикенция!”, ~ в своем обществе.

КАБ1(п) — нет.

“А! была не была, не с чего, так с бубен!”, или же просто восклицания: “черви! червоточина! пикенция!”, или ~ в своем обществе.

КАБ1 — черва.

“А! была не была, не с чего, так с бубен!”, или ~ пичура!” и даже просто: “пичук!” ~ в своем обществе.

КАБ1(п) — даже.

Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил.

КАБ1(п) — спорил тоже.

КАБ1, ПБЛЧ — тоже спорил.

Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто выше.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — Скоро внимание.

Несколько вопросов, им сделанных, показали ~ прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян ~ и отчество.

КАБ1 — расспросил он, сколько у них душ.

ПБЛЧ, РЦ — расспросил сколько у него душ.

Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — жмуривший.

Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — как.

Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь ~ заставы.

КАБ1 — просил его очень.

Он очень долго жал ему руку ~ приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.

КАБ1 — его деревню.

Он очень долго жал ему руку ~ в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — всего только.

На что Чичиков с весьма вежливым ~ даже почтет за священнейший долг.

Почтет это за [самый] священнейший.

Собакевич тоже сказал несколько лаконически: “и ко мне прошу”, шаркнувши ~ ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают уже выводиться богатыри.

КАБ1(п) — тем более, что богатырское время давно, как кажется, миновалось.

Собакевич тоже сказал ~ и на Руси начинают уже выводиться богатыри.

КАБ1 — начинают уже.

Словом, ни одного часу не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только, чтобы заснуть.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — засыпать.

Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека.

КАБ1 — опытного и светского.

О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать ~ судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. КАБ1(п), МД1;

ПБЛЧ, РЦ — будто бы и сам.

О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать ~ сам был и чиновником и надсмотрщиком.

РЦ — чиновником.

Но замечательно, что он всё это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя.

КАБ1 — солидностию.

Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — и совершенно.

Все чиновники были довольны приездом нового лица.

КАБ1 — чиновники города.

Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор, что он дельный человек; жандармский полковник ~ человек.

КАБ1 — он очень дельный.

Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши ~ познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!”.

КАБ1 — надворным.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось ~ в совершенное недоумение почти весь город. КАБ1, ПБЛЧ, РЦ;

МД1 — всего города.

Может быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело более сурьезное, близшее к сердцу…

КАБ1, ПБЛЧ(п) — такое, которое было несравненно ближе к его сердцу.

Но обо всем этом читатель узнает ~ длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.

КАБ1(п) — и раздвинувшуюся потом.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — имеющую потом раздвинуться.

Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей ~ и чемоданом.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — с раннего утра.

Кучеру Селифану отдано было приказание ~ бричку; Петрушке приказано было ~ и чемоданом.

КАБ1(п) — Петрушке же.

Для читателя будет не лишним познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя.

КАБ1(п) — не лишнее.

Для читателя будет не лишним познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя.

КАБ1(п) — этими.

Для читателя будет не лишним познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — крепостными человеками.

Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют, второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы ~ аккуратен, как немец.

КАБ1(п) — если даже не третьестепенные.

Хотя, конечно, они лица не так заметные, и ~ пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где ~ немец.

КАБ1(п) — нашего романа на них не утверждены.

Хотя, конечно, они лица не так заметные, и ~ обстоятельным во всем, и с этой стороны, несмотря на то, что ~ немец.

КАБ1(п) — что ни есть в его поэме, и в этом отношении.

Хотя, конечно, они лица не так заметные, и ~ с этой стороны, несмотря на то, что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.

КАБ1(п) — сам он.

Хотя, конечно, они лица ~ человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — он хочет.

Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить ~ нос и губы.

КАБ1(п) — ибо не много останется.

Характера он был больше молчаливого, чем ~ чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему ~ не отказался.

КАБ1(п) — которых он впрочем вовсе.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — которых он впрочем.

Характера он был больше молчаливого, чем ~ все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник — он всё читал ~ не отказался.

КАБ1(п) — похождение ли это какого-нибудь влюбленного героя, молитвенник или просто букварь.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — похождение ли влюбленного героя, молитвенник или просто букварь.

Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка.

КАБ1(п) — такого.

Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка.

КАБ1(п), ПБЛЧ — убитым тоненьким.

Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка.

КАБ1(п) — лепешка. Итак, оставаться ему где-нибудь одному вовсе не было скучно, напротив, даже поучительно.

Кроме страсти к чтению, он ~ характерические черты: спать не раздеваясь, так, как ~ лет десять жили люди.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — спать всегда.

Кроме страсти к чтению, он ~ особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся ~ лет десять жили люди.

КАБ1(п) — особенного запаха.

Кроме страсти к чтению, он ~ свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько ~ лет десять жили люди.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — воздух ~ запаха, отзывавшегося.

Кроме страсти к чтению, он ~ только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить ~ люди.

КАБ1(п) — пристроить свою кровать где-нибудь хоть в необитаемой дотоле комнате.

Кроме страсти к чтению, он ~ перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.

КАБ1(п) — свою шинель.

Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался ~ знает, потеешь, что ли.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — деликатный, иной раз поутру на свежий нос потянувши к себе воздух.

Чичиков, будучи человек весьма щекотливый ~ встряхивал головою, приговаривая: “ты, брат, чорт тебя знает, потеешь, что ли.

КАБ1(п) — и произносил.

На что Петрушка ничего не отвечал и старался тут же заняться ~ что-нибудь.

КАБ1 — а старался.

На что Петрушка ~ просто прибирал что-нибудь.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — что-нибудь в комнате.

Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил ~ дает наставление.

КАБ1 — Может быть он что-нибудь и думал в это время.

Что думал он в то время, когда ~ одно и то же”, — бог ведает, трудно знать, что ~ наставление.

КАБ1 — бог знает.

Кучер Селифан был ~ человек: страсть сильная зазнаться ~ дружеских отношений.

КАБ1(п) — напротив.

Но автор весьма совестится занимать так долго читателей ~ низкими сословиями.

КАБ1(п) — Но, признаться, автор очень совестится.

Но автор весьма совестится занимать так долго читателей ~ неохотно они знакомятся с низкими сословиями.

КАБ1(п) — крепостными людьми; лучше Селифана оставить на после. У нас читатели очень неохотно знакомятся.

Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином ~ отношений.

КАБ1(п) — Да и вообще у русского человека небольшая страсть познакомиться с человеком, который хотя бы одним.

Таков уже русский человек: страсть ~ повыше, и шапошное знакомство ~ отношений. Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник.

КАБ1(п) — а уж никак не ниже. И приведи только ему судьба столкнуться где-нибудь с графом или князем, и говорить нечего: там просто рай. По этой-то самой причине автор очень.

Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник.

КАБ1(п) — надворный советник.

Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может ~ невниманием.

КАБ1(п) — Конечно, коллежские асессоры еще, может быть, решатся познакомиться с ним, но те, которые подбираются к чинам.

Надворные советники, может быть, и ~ пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.

КАБ1(п) — у него под ногами, а может быть еще хуже.

Но как ни прискорбно то и другое, а всё, однако ж, нужно возвратиться к герою.

КАБ1(п) — Как бы то ни было, но мы однако ж возвратимся.

Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру ~ сел в бричку.

КАБ1(п) — и проснувшись.

Итак, отдавши нужные приказания ~ до головы мокрой губкой, что делалось только по воскресным дням, а ~ сел в бричку.

КАБ1(п) — делал он всегда.

Итак, отдавши нужные приказания ~ по воскресным дням, а в тот день случись воскресенье, выбрившись ~ сел в бричку.

КАБ1(п) — а тогда было.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — а в тот день случилось.

Итак, отдавши нужные приказания ~ таким образом, что щеки сделались ~ сел в бричку.

ПБЛЧ(п) — щеки его.

Итак, отдавши нужные приказания ~ таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши ~ сел в бричку.

КАБ1(п) — щеки его сделались гладки, нежны и залоснились как атлас.

Итак, отдавши нужные приказания ~ с искрой и потом шинель ~ сел в бричку.

КАБ1(п) — сверх его.

Итак, отдавши нужные приказания ~ с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.

КАБ1(п) — бегавшим очень проворно трактирным.

С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы на улицу.

КАБ1(п) — бричка, которая с громом выехала из-под ворот.

Не без радости был вдали узрет полосатый шлахбаум, дававший знать, что ~ по мягкой земле.

КАБ1(п) — увидел Чичиков.

Не без радости был вдали узрет ~ в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле.

КАБ1(п) — он.

Едва только ушел назад город, как уже пошли писать ~ и тому подобный вздор.

КАБ1(п) — минул город.

Едва только ушел назад город, как уже пошли писать ~ и тому подобный вздор.

КАБ1(п) — как пошла.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — как уже пошла.

Едва только ушел назад город, как ~ кусты молодых сосен, обгорелые ~ вздор.

КАБ1 — сосен [и] смешанные со всяким чапыжником.

В ПБЛЧ эта вставка ошибочно переписана так: “сплетенные со всяким” (слово “чапыжник” переписчик не разобрал). Гоголь всё зачеркнул.

Едва только ушел назад город, как уже ~ стволы старых, дикой вереск и тому подобный вздор.

КАБ1 — нет.

Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие ~ в виде висячих, шитых узорами утиральников.

КАБ1 — висящих.

Проехавши пятнадцатую версту, он ~ навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад.

КАБ1 — он бы был в немалом затруднении.

На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал: “Маниловка, может быть, а не Заманиловка?”.

КАБ1(п) — который был постарше и поумнее, а бороду носил клином.

Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь, и не было”.

КАБ1 — Вот это то.

ПБЛЧ — Вот те.

Поехали отыскивать Маниловку.

КАБ1(п) — Мужика не слушали и поехали отыскивать Маниловку.

Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали, а каменного дома в два этажа все еще не было видно.

КАБ1(п) — четыре версты пронеслись.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — четыре версты [опять] пронеслись вновь мимо.

Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что к ней есть верных тридцать.

КАБ1(п) — когда.

Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что к ней есть верных тридцать. РЦ, МД1;

КАБ1(п), ПБЛЧ — то это значит.

Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что к ней есть верных тридцать.

КАБ1(п) — верных 25 или же целых тридцать.

КАБ1 — верных 25 [или же целых тридцать] [если даже не больше] тридцать [если даже не слишком] [с излишком] (затем все зачеркнуто, кроме: тридцать).

Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением. МД1;

МД2 — занимать.

Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом ~ дерном.

КАБ1(п) — на возвышении.

Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ~ подуть; покатость ~ дерном.

КАБ1(п) — со всех сторон.

На ней были разбросаны по-английски две-три клумбы ~ жиденькие вершины.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — по аглицки.

На ней были разбросаны по-английски ~ небольшими купами кое-где возносили свои мелколистные жиденькие вершины.

КАБ1(п) — группами.

На ней были разбросаны по-английски ~ возносили свои мелколистные жиденькие вершины.

КАБ1(п) — узколистные.

Вид оживляли две бабы, ~ перебранивались.

КАБ1(п) — только разве три бабы, шлепавшие, стоя на деревянной жердочке, мокрым бельем по воде и перебранивавшиеся издалека между собою, да двое мальчишек, которые, поднявши рубашонки [Вместо “которые поднявши рубашонки”: с поднятыми рубахами КАБ1 намечено карандашом] брели по пруду, разбрызгивая ногами воду, с таким спокойным видом, как будто занимались делом.

Вид оживляли две бабы, которые, картинно подобравши ~ и блестела попавшаяся ~ перебранивались.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — блестела лыстью.

Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был ~ по воскресным дням.

КАБ1(п) — в это время очень.

Даже самая погода весьма кстати ~ цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных ~ по воскресным дням.

КАБ1(п) — бывает на мундирах.

Даже самая погода ~ солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.

МД1 — нет.

РЦ — зачерк. ценз.

Для пополнения картины ~ то, что голова продолблена была ~ тарые рогожки.

КАБ1(п), МД2 — голова его.

Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом ~ экипаж.

КАБ1(п) — заметил, что на крыльце стоял сам хозяин.

Подъезжая ко двору, Чичиков ~ рассмотреть получше подъезжавший экипаж.

КАБ1(п) — хорошенько.

Хотя время, в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но ~ дома.

КАБ1(п), ПБЛЧ, РЦ — переднюю, столовую.

Хотя время, в продолжение которого ~ коротковато, но попробуем, не успеем ли ~ дома.

КАБ1(п) — попытаемся.

Хотя время, в продолжение которого ~ попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться ~ дома.

КАБ1(п) — каким-нибудь.

Но тут автор должен признаться, что подобное предприятие очень трудно.

КАБ1(п) — это.

Один бог разве мог сказать, какой был характер Манилова.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — может.

Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то, ни сё, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан по словам пословицы.

КАБ1(п) — как говорит пословица.

Может быть, к ним следует примкнуть и Манилова.

КАБ1(п) — присоединить.

На взгляд он был человек видный; черты лица ~ знакомства.

КАБ1(п) — Он был на взгляд.

На взгляд он был человек видный; черты ~ что-то, заискивающее расположения и знакомства.

КАБ1(п) — в выражении лица его было что-то приятное, но уж слишком сладкое; во всех приемах его видно было что-то снискивающее.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — в чертах лица его было [КАБ1 далее начато: видно] много приятного и т. д. как в тексте.

На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было ~ и знакомства.

ПБЛЧ(п) — всё это приятное.

Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами.

КАБ1(п) — Он приятно улыбался.

КАБ1(п), ПБЛЧ(п) — Он хорошо улыбался.

Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами.

КАБ1(п) — лицом был вовсе не дурен. Блондин.

В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: какой приятный и добрый человек!

КАБ1 (кар.) — нельзя было.

В следующую за тем минуту ~ не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — то почувствуешь.

От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое ~ предмета.

КАБ1(п) — ни даже.

От него не дождешься никакого живого ~ слова, какое можешь услышать ~ предмета.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — которое.

У всякого ~ пятый, с желанием более ограниченным, спит ~ у Манилова ничего не было.

КАБ1(п) — У всякого есть какое нибудь влечение. Один имеет влечение к борзым собакам; другой мастер лихо пообедать, третий охотник сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; четвертый с талантом.

У всякого есть свой задор: у одного ~ более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться ~ у Манилова ничего не было.

КАБ1 (кар.) — грезит только.

У всякого есть свой задор: у одного ~ с флигель-адъютантом, напоказ ~ желание сверхъестественное заломить угол ~ у Манилова ничего не было.

КАБ1(п) — и чтоб увидели это его знакомые; пятый имеет уже такую руку, которая чувствует влечение непреодолимое.

У всякого есть свой задор: у одного ~ чувствует желание сверхъестественное заломить угол ~ у Манилова ничего не было.

ПБЛЧ(п) — почти сверхъестественное.

У всякого есть свой задор: у одного ~ рука седьмого так и лезет ~ у Манилова ничего не было.

КАБ1(п) — шестого.

Дома он говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве богу было известно.

КАБ1(п) — только одному богу.

Иногда, глядя с крыльца на двор ~ от дома провести подземный ход ~ для крестьян.

МД2 — провели.

При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение, впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — лицо его.

При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение, впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.

КАБ1 — одними только.

В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая ~ еще не готовы”.

КАБ1 — стояла у него.

В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной ~ недешево; но на два кресла ~ нескольких лет всякий раз ~ еще не готовы”.

КАБ1(п) — но одно кресло было сломано и только для вида были приставлены к нему ручка и ножка, и хозяин.

В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной ~ словами: “Не садитесь на эти кресла, они еще не готовы”.

КАБ1(п) — на это кресло, оно худо”; а предостережение это делалось постоянно в продолжении шести лет, т. е. с того времени, как сломалось кресло.

В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя ~ мебель”.

КАБ1 (кар.) — комнате даже.

В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя ~ мебель”.

КАБ1(п) — совсем.

В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя и было говорено в первые дни ~ мебель”.

КАБ1(п) — он и говорил.

В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя ~ после женитьбы: “Душенька, нужно будет ~ мебель”.

ПБЛЧ(п) — своей женитьбы.

В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя ~ в эту комнату хоть на время поставить мебель”.

КАБ1(п) — хоть какую-нибудь мебель поставить.

Ввечеру подавался на стол очень щегольской подсвечник ~ не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги.

КАБ1(п) — тоже очень.

Ввечеру подавался на стол очень щегольской подсвечник ~ грациями, с перламутным щегольским щитом, и рядом ~ не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги.

КАБ1(п) — и перламутным.

Ввечеру подавался на стол очень щегольской подсвечник ~ щегольским щитом, и рядом ~ не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — зонтиком.

И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно ~ она держалась на ту пору в руках, они ~ сигарку.

КАБ1(п) — в то время.

И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно ~ в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.

КАБ1(п) — можно было прочесть небольшой листок газеты.

Зачем, например, глупо и бестолку готовится на кухне? ~ повесничает всё остальное время?

КАБ1 — не весьма опрятно.

ПБЛЧ(п) — [нивесть что делается].

Зачем, например, глупо и бестолку ~ повесничает всё остальное время? Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо.

КАБ1(п) — впрочем, как же им заниматься такими низкими предметами.

Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — Манилова хорошо воспитана.

А в пансионах, как известно, три главные предмета ~ и других сюрпризов.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — кошельков.

“Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после”, говорил Чичиков.

КАБ1 зач. карандашом.

“Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после”, говорил Чичиков.

КАБ1(п) — потом.

“Нет уж извините, не допущу пройти ~ с приятною улыбкою Манилов.

КАБ1(п) — “Нет, Павел Иванович, это обида. Вы хотите, чтобы я такому приятному гостю позволил пройти после себя”.

“Ах, боже мой… Мне, право, совестно. Проходите, сделайте милость, проходите, я после”, говорил Чичиков.

“Нет, никак нельзя”.

“Позвольте мне вам представить жену мою”, сказал Манилов.

КАБ1(п) — представить вам.

Манилова проговорила, несколько даже картавя, что ~ дня, чтобы не вспоминал о нем.

КАБ1(п) — не вспоминал о нем. На что Чичиков ответствовал, поворотивши голову несколько на бок, с свойственною ему приятностью, что муж ее далеко простирает доброту свою к нему.

“Вы всё имеете”, прервал Манилов с тою же приятною улыбкою: “всё имеете, даже еще более”. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — с такою же.

“Совершенная правда”, сказал Чичиков: “препочтеннейший человек.

КАБ1(п) — самый почтенный.

“Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатес в своих поступках”, присовокупил Манилов ~ за ушами пальцем.

КАБ1(п) — обворожить своим обращением.

“Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатес в своих поступках”, присовокупил Манилов ~ пальцем. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — деликатность.

Засим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — самые достойные люди.

“Конечно”, продолжал Манилов: “другое дело, если бы соседство ~ хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое…”.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — о какой-нибудь науке.

Чичиков согласился с этим ~ ничего не может быть приятнее, как ~ какую-нибудь книгу…

РЦ — нет.

Павел Иванович”, сказал Манилов, явя в лице своем ~ пациента: “тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение…

КАБ1(п) — сделавши такую сладкую мину, что уж даже было приторно, как натощак.

Павел Иванович”, сказал Манилов, явя в лице своем ~ приторное, подобно той микстуре, которую ~ наслаждение…

ПБЛЧ(п) — как та микстура.

Павел Иванович”, сказал Манилов, явя в лице своем ~ засластил немилосердно, воображая ~ наслаждение…

ПБЛЧ, РЦ — по милосердию.

Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…”.

КАБ1(п) — редкое, которого я даже в некотором роде недостоин, то есть.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — редкое, образцовое.

“Помилуйте, что ж за приятный разговор?..

КАБ1(п) — как можно, чтобы я льстил себя.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые ~ на высоких стульях.

КАБ1(п) — дети.

При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою.

КАБ1(п) — который очень вежливо и с улыбкою поклонился.

“Фемистоклюс!” сказал Манилов, обратившись ~ лакеем в салфетку.

КАБ1(п) — Менелай. То же исправление имени до конца главы.

“Фемистоклюс!” сказал Манилов, обратившись ~ старался высвободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку. КАБ1;

ПБЛЧ, РЦ, МД1 — освободить.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти ~ окончание на юс, но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

КАБ1, ПБЛЧ(п) — совершенно греческое и никак не ожиданное имя.

Здесь учитель, обратил всё внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но ~ сказал: “Париж”.

КАБ1 — вскочить ему.

Учитель опять настроил внимание.

КАБ1 — насторожил.

“Умница, душенька!” сказал на это Чичиков.

КАБ1(п) — прибавил с своей стороны Чичиков.

“Скажите однако ж…” продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — Маниловым. В такие лета и уже такие сведения.

Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот ~ обратит внимание.

КАБ1(п) — Алкивиад.

Учитель очень внимательно глядел ~ минуту открывал рот и смеялся с усердием.

КАБ1(п) — раздвигал.

Учитель очень внимательно глядел ~ смеялся с усердием. Вероятно, он был ~ его приняло ~ детей.

КАБ1(п) — с величайшим усердием. Один раз только лицо его.

Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал вилкою ~ его детей.

КАБ1(п) — стукнув.

Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал вилкою по столу, устремив ~ детей. ПБЛЗ, КАБ1, ПБЛЧ;

РЦ, МД1 — застучал.

Один раз, впрочем, лицо его ~ по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей.

КАБ1(п) — устремил взгляд.

Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и ~ щеки лоснились жиром.

КАБ1(п) — весьма у места.

На что Чичиков отвечал всякий раз: “Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда”. МД1;

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — нет.

На что Чичиков отвечал всякий раз: “Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда”.

КАБ1 — благодарю, не беспокойтесь.

Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою ~ вдруг гость объявил ~ деле.

КАБ1(п) — Чичиков.

“В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет”, сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес.

КАБ1(п) — повел Чичикова.

“В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет”, сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес.

КАБ1 — небольшую боковую.

“Приятная комнатка”, сказал Чичиков, окинувши ее глазами.

КАБ1, ПБЛЧ, РЦ — комната.

Комната была, точно, не без приятности: стены