На деревню дедушке.

Философские и эстетические сочинения, полные глубокой истины, обладают удивительным свойством. Порожденные определенными социальными условиями, они выходят далеко за пределы этих условий, и их актуальность со временем не уменьшается, а усиливается. Актуальное значение эстетики Д.Дидро, Г. Лессинга, Г.Гегеля, несмотря на отдельные отжившие положения, в целом сейчас выше, чем оно было в их время. Идеи В.Г.Белинского и И.Г.Чернышевского, как ни пытаются их опорочить разного рода ревизионисты и «сменовеховцы», сторонники религиозных течений в философии и эстетике, не только не устарели, но обладают огромным, еще полностью не раскрытым духовным потенциалом.

То же можно сказать о предлагаемом вниманию читателей произведении Михаила Александровича Лифшица /1905–1983 / «На деревню дедушке». Написанное в первой половине 1960–х годов, оно является откликом на общественно–политическую и философско–эстетическую ситуацию того времени. Но, за исключением отдельных выражений, кажется, будто оно написано сегодня, в конце 80–х годов, до такой степени актуальны все заключенные в нем философско–социальные и эстетические идеи.

Да и в самой общественной ситуации того и нынешнего времени есть немало общего. Тогда, после так называемой «оттепели», связанной со смертью Сталина и развенчанием культа его личности на XX съезде партии, начавшееся обновление общественной жизни, принесшее немало плодотворного, сопровождалось вместе с тем рядом издержек, наслоений, ошибок и крайностей, одним словом — всякого рода «пеной», затемнявшей, а порою и компрометировавшей основное течение, И это явилось одной из причин того, что более глубокая перестройка тогда «захлебнулась». Отрицательные тенденции и ревизионистские настроения приняли такие масштабы, что неизбежно вызвали к жизни свою противоположность: породили необходимость стабилизации общественных процессов, стагнации духовной жизни, что, в свою очередь, поставило впоследствии общественную и духовную жизнь страны на грань кризиса.

Не наблюдаем ли мы нечто подобное и теперь? Революционная перестройка, вызванная необходимостью преодоления застоя во всех сферах общественной и духовной жизни, отказа от догматизма, от идеологических штампов и закоснелых представлений, ныне бурным потоком ворвалась в общественно–исторический процесс. Но она породила также и немало «пены». Воды весеннего обновления очищают нашу жизнь, но и неизбежно несут в себе немало мути и того, что полегче. Вот почему так естественна перекличка сходных исторических периодов. А отсюда еще более актуальными становятся основополагающие, кардинальные положения марксистско–ленинской философии и эстетики, независимые от частных и локальных моментов той или иной исторической ситуации, в том числе и те, что развернуты в данном сочинении М.А.Лифшица.

Оно написано в литературно–публицистическом жанре «писем», имеющем давнюю традицию в эстетике. Вспомним «Письма об эстетическом воспитании» Ф. Шиллера, «Письма без адреса» В.Г. Плеханова и многие другие, на что ссылается М.А.Лифшиц уже на первой странице своего сочинения. Но письма эти озаглавлены «На деревню дедушке», как было адресовано письмо чеховского Ваньки Жукова отославшего «в никуда» свою душераздирающую исповедь–жалобу. Известно, что этим А.П. Чехов подчеркнул ее безнадежность и безответственность в современном ему мире.

Аналогичный смысл имеет и заголовок данного сочинения М.А.Лифшица. Автор не надеется, что его голос будет услышан и что он получит ответ. Быть может кто–то найдет такую позицию несколько пессимистичной. Но с другой стороны, она говорит о масштабе развития «обратных сил» в философии и эстетике, о господствующем ныне значении субъективистской моды, о широте распространения разного рода религиозно–идеалистических и ревизионистских идей, иногда выдаваемых за марксизм, а иногда открыто противостоящих ему. М.А. Лифшиц явно идет здесь «против течения» и потому, несмотря на блестящую литературную форму своего сочинения, он не питает иллюзий относительно действенного отклика на него.

Одно из центральных мест в «письмах» М.А. Лифшица занимает критика теории так называемого «художественного видения», распространившейся в нашей эстетике с конца 50–х годов, а в наши дни приобретшей катастрофически угрожающие масштабы.

Сразу необходимо отметить, что главное здесь не столько в словах, сколько в стоящей за ними системе понятий. Само по себе выражение «художественное видение» еще ничего не означает, и оно может быть как правомерным, так и нет. Все зависит от того, что за ним кроется, какой смысл ему придается. Нелепо было бы «запрещать» это выражение. Но можно и нужно критиковать его употребление в духе модных и ложных субъективистских концепций.

Многие деятели искусства, искусствоведы и художественные критики употребляют термин «художественное видение» как синоним субъективного произвола в искусстве, нарочитой деформации в изображении реальности, игнорирования объективной истины, жизненной правды как основы художественности. Согласно этой трактовке, — сколько художников, столько и разных «видений» действительности, и все они равно правомерны, независимо от отношения к объективной истине. Любая деформация, любая ложь в искусстве оправдывается тем, что де–мол, «я так вижу!». «Речь идет об основных понятиях эстетики и теории познания — пишет М.А. Лифшиц. — Вот, например, является ли искусство при всех его прозрениях будущего зеркалом деятельности или оно выходит на свет из глубины творческой воли субъекта, и образы художника не истина в неповторимом явлении, а мифотворчество, то есть полезная, возбуждающая ложь, нужная для того, чтобы опьянить себя и других во имя лучшей общественной цели».

Приверженцы так понимаемого «художественного видения» обвиняли М.А.Лифшица и обвиняют ныне его сторонников в консерватизме, догматизме, отсутствии чувства нового, игнорировании авторской индивидуальности, личности художника, субъективного начала в искусстве, отрицании активности творчества, роли в нем фантазии и в прочих смертных грехах. М.А. Лившиц отвечает здесь на подобного рода обвинения. Согласно его взглядам и индивидуальности, и субъективность, и активное творческое начало, и фантазия играют в искусстве огромную роль, столь значительную, что искусство без них вообще невозможно. Но следует различать индивидуальность и индивидуализм, субъективность и субъективизм, творческую активность, направленную на художественное познание действительности, и активность, являющуюся чистым самовыражением, и т.д. Воплощение индивидуальности, личности художника в искусстве несомненно, но их значение и их богатство определяются тем объективным общественным содержанием, которые они в себе несут. И проявляются они на основе объективного отражения действительности в художественных образах, а не вне его и не независимо от него. Поэтому искусство в своей сущности — это не мифотворчество, как полагают сторонники «художественного видения», а отражение действительности в художественных образах. «Сказка есть истина в фантастической форме, но истина — это не сказка». «Одно дело сказка — истина, то есть искусство, и совсем другое дело истина — сказка, то есть ложь, которая выдается за истину». Так же обстоит дело и с личностью, индивидуальностью художника. Она тем более развита и свободна, чем более наполнена общественным содержанием.

Разумеется, существует поверхностное, натуралистическое искусство; плоское, механическое, бессодержательное отражение. Никто и не выдает их за подлинный реализм. А если даже такого рода подмены иногда случались или случаются, то они, безусловно заслуживают критики. Но факт подобных подмен и борьба с ними не оправдывают субъективизм, который и ныне остается главной опасностью. ''Похоже на то, что видение стало как бы невидением, потому что ценится здесь не верность глаза или чувство прекрасного, а особый род слепоты, уклонения от видимых форм».

Именно жизненная правда в искусстве — основа его художественности. В этом — суть реализма. Жизненная правда, осознанная художником, пропущенная через его индивидуальность, одухотворяет изображение, придает ему действенную силу. Подлинный реализм заключается в глубоком, идейно–проблемном, эмоционально–действенном, духовно–целенаправленном отражении жизни, и он несовместим как с поверхностным натурализмом, так и с самодовлеющим субъективным само выражением, с произвольной деформацией или нарочитым примитивизмом изображения, с отказом от его предметных форм.

Все это не исключает ни условно–метафорических форм в искусстве, ни частных отступлений от непосредственного правдоподобия, если они оправданы усилением правды целостного художественного образа, ни монтажных и других подобных приемов, ни гротесковых заострений. Но любые символико–аллегорические и фантастические образы только тогда подлинно художественны, когда несут в себе глубокую правду жизни, являющуюся их внутренней основой.

Таков основной пафос данного сочинения М.А. Лифшица, в котором читатель найдет помимо сказанного немало глубоких и метких замечаний по ряду вопросов философии, эстетики и общественной жизни, сохраняющих ныне не меньшую актуальность.

Пусть не смущает читателей, что М.А. Лифшиц называет своих оппонентов представителями «движущейся эстетики», как они сами на то претендуют. Автор употребляет это выражение не в духе В.Г. Белинского, а в ироническом смысле, имея в виду, что за нашей «движущейся эстетикой» порою скрываются беспринципность, подмена коренных понятий бутафорским активизмом, погоня за модой или ползучий эмпиризм, неизбежно впадающий в субъективизм. Так понимаемой «движущейся эстетике» он противопоставляет развитие, применительно к современности, основных положений марксистско–ленинской теории, которые при всем историзме нашей методологии остаются исходным моментом эстетического исследования и критического рассмотрения конкретных художественных явлений.

Не боясь впасть в преувеличение, можно сказать, что эти «Письма» являются выдающимся произведением философско–эстетической и социальной мысли. И, несмотря на их название, позволю себе высказать уверенность, что голос М.А. Лифшица не останется безответным, что истина будет услышана и овладеет умами людей, какие бы временные препятствия и «обратные силы» ни встречались на ее пути.

В.В. Ванслов.

Письмо 1.

Милый дедушка, Константин Макарыч!

Вы, конечно, у себя в колхозе «Луч» повысили свои культурные потребности и следите за литературой. Мне не нужно объяснять Вам, что такое эпистолярный жанр. Вы читали «Письма об эстетическом воспитании», вам знакомы " Письма к Луцилию», «Письма к Серене» и " Письма к тетеньке».

Часто письма бывают адресованы кому–нибудь, но не всегда. Бывают исключения. Иногда пишется только адрес отправителя, например, «Письма с мельницы» или «Переписка из двух углов». Вам известны также письма, отличающиеся по месту доставки, — таков обширный раздел донесений в управу благочиния, большей частью не опубликованных. Наконец, бывают просто «Письма без адреса».

Но еще не было, кажется, писем на деревню дедушке, за исключением одного—единственного письма, принадлежащего перу Ваньки Жукова.

Милый дедушка! Пишет вам приятель Ваньки Жукова, отданный вместе с ним в науку сапожнику Аляхину. Какая это была наука — сами знаете. Жизнь моя при хозяине в точности описана вашим внуком, и как нам попадало шпандырем или колодкой по голове — все верно. Кажется, от такого учения можно ума решиться, но мы с И.Жуковым проявили некоторую стойкость. Нашим правилом был девиз французского министра Кольбера «рrоrеgе saepe, pro patria semper» или, по–русски, служу сапожному делу, а не сапожнику.

Увы, всякое знание стоит дорого. Часто мы с Иваном Жуковым вспоминаем уроки жизни. Но теперь у нас совсем не то — верьте честному слову. Все идет вперед, и новое творчество зреет, как ветвистая пшеница. А Москва город большой. Дома все высокие, лошадей совсем нет, одни машины, собак много, но их выводят на двор только четыре раза в день. А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Вы, конечно, читаете французский журнал «Решерш энтернасьональ а ла люмьер дю марксисм». Если у вас есть под руками специальный номер этого журнала, посвященный эстетике, обратите внимание на вступительную статью Андре Жиссельбрехта. В ней можно прочесть, что взгляды вашего покорного слуги «подвергались преследованию во время культа личности»/ № 38, 1963, стр.14/.

Не будем говорить, хорошо это или плохо, — только прошу вас заметить, что автор этой вступительной статьи принадлежит к числу новаторов в области марксизма. Речь идет о направлении, очень заметном в настоящее время. Оно простирает свое влияние от Парижа до Вены, если не дальше. Я не буду сейчас рассматривать взгляды представителей нового направления в марксизме и пока ничего не скажу о той критике, которую встречает на своем пути их далеко идущее новаторство. Все это мне, конечно, не нравится, но тем более, милый дедушка, тем более… Андре Жиссельбрехт не считает меня догматиком, даже наоборот. Ну, спасибо, от сердца отлегло.

Вы понимаете, что я привожу эту информацию не для того, чтобы придать себе больше веса, — вот, дескать, меня и французы помнят. В наше время, богатое техническими возможностями и озаренное, так сказать, гигантскими вспышками магния, только очень наивный человек может гнаться за лаврами. Представьте себе, что я получил допуск в храм славы и сама «Литературная газета» печатает сводки о моих творческих замыслах. Ну и что? Мне все равно будет еще далеко до вратаря Яшина. Все относительно на этом свете.

Итак, прошу вас принять свидетельство Андре Жиссельбрехта. Мой свидетель живет на берегах Сены, а это далеко от нас. Из такого далека можно что–нибудь не заметить, — значит, для большей достоверности нужно сравнить его слова с показаниями других свидетелей. Так и сделаем. Лучше всего взять статью А.Дымшица «Движущаяся эстетика и капризы воображения», помещенную в «Литературной газете» 3 ноября 1964 года. Эта статья, написанная по известной схеме, дает полную картину хорошего и дурного в нашей движущейся эстетике.

Тут мы находим составленную с большим знанием дела так называемую обойму, то есть список авторов первой гильдии. А.Дымшиц заверяет читателя, что эти авторы создали труды, «основанные на строгих научных предпосылках» или «крепкой связи критических суждений и оценок с научными принципами и знаниями, исключающими возможности субъективистского произвола».

Изучив фамилии, вошедшие в список А.Дымшица, числом восемь, мы видим, что в этом перечне нет ни одного лица, которое не занимало бы в литературном мире важной должности или по крайней мере не приближалось к ней. Разумеется, это положение они занимают не зря — заслуги должны быть вознаграждаемы. Но, так или иначе, список А.Дымшица составлен по принципу чин чина почитай. Беру на себя смелость голосовать за некоторое расширение этого списка, так как в нем можно заметить досадные пропуски. Почему, например, нет самого А. Дымшица? Со всех точек зрения ему положено здесь быть. Но А.Дымшиц — человек скромный, и лишь по той уверенности, с которой он хлопает по плечу полных генералов, можно заключить, что сам автор «Движущейся эстетики» тоже не промах.

Покончив с положительной стороной, А.Дымшиц переходит к отрицательной. Ему нужно разобрать для общего сведения несколько дурных примеров. И здесь среди бракоделов, мешающих прогрессивному движению эстетики, я со стыдом вижу мою фамилию. Я вижу ее на первом месте в числе отверженных, коим недоступна наука, ибо «капризы воображения» влекут их на ложный путь.

Однако послушайте самого А.Дымшица, позвольте зачитать его приветствие в мой адрес: «Статья молодого критика В.Непомнящего «Абсурд оригинальности» или «абсурд всеобщности»?» /журнал «Вопросы литературы» № 8/ — явление совсем другого рода. Это статья теоретическая и полемическая, то, что немцы называют «штрейтшрифт». Она невелика по объему, но весьма принципиальна по содержанию. Дело идет о понятии художественного видения — о понятии, которым иные литературоведы злоупотребляют самым беспардонным образом, трактуя его с субъективистских позиций, о понятии, которое, однако, не следует вместе с тем зачеркивать начисто, как это попытался сделать в одной из своих статей М.Лифшиц. В.Непомнящий убедительно доказал эстетическую консервативность суждения М.Лифшица на сей счет. Он доказал, что такой подход в сущности отрицает художественную индивидуальность писателя, обедняет наши представления об отношении художника к действительности. Статья В.Непомнящего вносит ясность в серьезный вопрос».

Подумайте, милый дедушка, как тонко и дружелюбно стали писать! Я помню обвинения почище, чем «эстетическая консервативность», например — проповедь реакционного мировоззрения, отказ от классового анализа, защита термидора и так далее в том же духе, если не хуже. А теперь? Не сказано даже, что я догматик, — это было бы уже наклеивание ярлыков. Просто «консерватор». Не дошел, так сказать, до более творческого и современного развития мысли.

Только слово попытался мне не нравится. Какая—то половинчатость в нем слышится. Почему не пробрался? Ведь это, милый дедушка, то же самое, только разведенное сиропом.

У нас теперь не принято произносить грубые слова и нельзя бить чем попадя. Вот почему А.Дымшиц находит возможным ограничиться легким взысканием. Он осуждает меня за эстетический консерватизм, отсутствие чувства нового. И не один А.Дымшиц стоит на страже новаторства. По поводу высказанного мною сомнения в том, что модное слово «видение» уместно в научном языке марксизма, поднялась буря — конечно, в стакане воды. Пять или шесть докторов и один член—корреспондент Академии наук, выступая в защиту обиженного мною В.Разумного, ссылаются на то, что «видение» указано в словаре Ожегова. На страницах специальных журналов тема «видения» служит предметом галантных дискуссий в стиле Ватто. «Литературная газета» /от 25 мая 1965 года/ стыдит меня за попытку лишить слово «видение» права переписки и вообще послать его, куда Макар телят не гонял. Одним словом, поднялось на ноги целое сословие.

Ответствуй, безумный, каких ради грех
Побил еси добрых и сильных?

Вот так живет человек на свете и не знает своего настоящего места в жизни. Легко сказать: «Познай самого себя» — не так легко это сделать! Кто ближе к истине — А.Жиссельбрехт или А.Дымшиц? Кто вы такой, гражданин, — инквизитор или еретик? А может быть, ни тот, ни другой — может быть, мы с вами, милый дедушка, идем своей дорогой, а движущаяся эстетика скачет быстро и кружит по сторонам. Сюжет фантастический! Мне кажется, что без Кафки здесь не разберешься.

Из статьи А.Дымшица я, слава богу, узнал, что В.Непомнящий — «молодой критик». Признаться, не люблю таких сообщений в печати. По—моему, это незаконная смесь литературы и досье. Пусть отдел кадров занимается возрастом В.Непомнящего и другими пунктами его анкеты, мне до этого дела нет. Если ты слишком молод, то есть еще не созрел, то не пиши. А если за молодость В.Непомнящему полагается премия как бы за выслугу лет, только с другой стороны, то опять же все эти штатные дела не касаются литературы. Да и что за разделение такое? Мой друг Иван Жуков много всего человеческого, слишком человеческого пережил, однако в смысле ясности мысли и общественной энергии он моложе других. Ще добры зубы, що кисель едять! Больше всего на свете, милый дедушка, старит человека пошлость.

А.Дымшиц не сообщает свой собственный возраст, но мы замечаем, что он уже мемуары пишет, — значит, возраст не маленький. Помнится, я видел его фамилию на страницах «Литературной газеты» еще в тридцатых годах. Вот, например, когда эпидемия мнимого «классового анализа» исчерпала себя, сделалась мода на точную науку, изучающую факты и только факты. В то время многие писали о водяных знаках на старой бумаге с такой же важностью, как теперь пишут о видении. Это я, разумеется, не в укор настоящей текстологии говорю, очень необходимой на своем месте и достойной самого высокого уважения. Я говорю о бутафории. А.Дымшиц тоже увлекся работой в архивах и даже сделал одно важное открытие. В архиве поэта Надсона он нашел стихи, знакомые каждому ученику средней школы, — одним словом, это были некрасовские «Коробейники», переписанные рукою Надсона. Исследователь принял эти стихи за неизвестное произведение самого Надсона и опубликовал их со всей, как говорится, научной акрибией. Не знаю, описывал ли он цвет бумаги и водяные знаки на ней, помню только, что покойный В.Александров высмеял эту подделку научного исследования в той же «Литературной газете»/№6/713, 1938 г./.

Что же отсюда следует? Дело, конечно, не в ошибке, хотя и грубой. Ошибки бывают у каждого, ибо это свойство человеческого рода, и вспоминать о них больше одного раза не следует. Но такие ошибки часто бывают наказанием за поддельные интересы, идеи и чувства, а это уже другая статья. Природа дела не терпит бутафории, она говорит — мне отмщение и аз воздам. Что касается движущейся эстетики, то, сколько я помню, в ней всегда было много бутафории. Вот так же, милый дедушка, как в прежнее время у вас на окне кооперации большой кусок сала лежал — красиво раскрашен, однако не угрызешь.

Под именем движущейся эстетики я имею в виду явление, а не отдельных лиц. Которые лично в этом письме упомянуты, то исключительно потому, что сами просили. А вообще я все лично давно забыл, и теперь мне каждый — друг, товарищ и брат, если, конечно, он не Каин на сегодняшний день. Так что все это условность, не сомневайтесь, тем более, что условность теперь в моде. И вы условность, милый дедушка, а как посмотришь с холодным вниманием вокруг, то и я сам тоже условность.

Еще прошу вас иметь в виду, что Белинский здесь ни при чем. Он не мог предвидеть, что его дочь, движущаяся эстетика, попадет в плохую компанию и станет облегченного поведения. С этим делом, конечно, вопрос более серьезный, может быть, общественный или исторический. Век двадцатый оказался не только железным — в наше время все из пластмассы делают, и такая фабрикация разных духовных изделий из этого материала происходит, что беда. Мир, в котором мы живем, не отгорожен от общих течений в человеческом океане, хотя у него свои законы. Во всяком случае факт остается фактом: есть бутафорская наука, есть бутафорская ортодоксия, ну и бутафорское новаторства, конечно. От них же много дурного на свете произошло.

Кроме того, вы видите, милый дедушка, что не только мои слабые опыты, но и труды А.Дымшица подвергались гонениям, так что само по себе это еще ничего не значит. Конечно, «несчастье священно», по словам Сенеки, и мы склонны сочувствовать оскорбленным и униженным, а все же главный вопрос за что? Если ваши идеи хороши, и вы, насколько это возможно в человеческой шкуре , не бойтесь для себя ни битья, ни бритья, ни горячего укропу — это одно, а если эти идеи хороши только потому, что они подвергались гонениям, то выходит, что добро живет на шаромыжку, как сказал черт Ивану Карамазову. Однако наша добродетель не хочет жить на шаромыжку. В этике Аристотеля есть даже специальный порок — аоргесия, то есть равнодушие к тому, что нужно преследовать. «У тебя нет желчи, сжигающей печень», — сказал великий греческий лирик Алкей, и это были слова презрения. Конечно, из общественного гнева тоже может вырасти безобразие, как из всего на свете, но почему и когда — это уже нужно отдельно разбирать.

Во всяком случае, милый дедушка, манная каша не наш идеал, а если я о чем–нибудь жалею, то лишь о том, что таких статей, как статья В.Александрова, появлялось мало, а таким, как статья А.Дымшица, в разных, конечно, жанрах, была широкая улица. Но это просто факт, реальное отношение сил, больше ничего. Конечно жаль, что поле боя надолго осталось за движущейся эстетикой, а чего ей удалось достигнуть в смысле авторитета марксистской научной теории и в смысле воспитания читающей публики — сами знаете.

Однако зачем я это пишу? Объясните причину важности, коротко! Да, милый дедушка, значение того, что человек пишет, зависит в первую очередь от его предмета, а я вас в такой микромир увлекаю, что даже стыдно. С другой стороны, микромир таит в себе большие возможности, только нужно рассматривать все это в ансамбле, как говорят ученые. По правде сказать, явления движущейся эстетики интересуют меня. Они интересны в своем стихийном или, по выражению Герцена, гуртовом значении. Так статистика изучает кривую несчастных случаев в летние месяцы. Не заняться ли ей изучением новых попыток исправить марксизм при помощи теории «видения»? За последнее время количество штрейтшрифтов и многих других сочинений во славу этой теории растет, как потомство мухи дрозофилы.

Что тут происходит? Нам интересно, дедушка, знать: куда идет движущаяся эстетика? Это интересно, потому что кривая ее движения отражает в последнем счете более реальные процессы. Ведь мы с вами, любезный Константин Макарыч, принадлежим к той школе, которая полагает, что всякая идея, даже самая завиральная, имеет свою модель в реальном мире.

Дайте мне пример, и я вам все объясню. Искать далеко не надо — возьмем для примера Алену, которой Ванька Жуков в своем историческом письме поклоны шлет. Сама того не зная, поразила она его детское воображение. И стоит того! Собою видная, чернявая такая — худая, правда, но тяглая. В каких она теперь годах, я лично не скажу, неловко по отношению к даме, и условность тоже надо соблюдать. Однако есть слух, что тетя Лена до сих пор лучшей дояркой считается.

Сколько у ней коров? Ну, десять — двенадцать, больше не возьмет. И от них она литров сто с лишним или, допустим, двести надаивает. Так и пишите — двести литров. Это называется, милый дедушка, отражение действительности. Теория отражения возникла в глубокой древности, зачатки ее имеются еще у Демокрита. Но я вас историей философии мучить не буду, а если надо — спросите у В.Непомнящего. Он у нас образованный /слово «теория» древнегреческими буквами пишет/.

Итак, отразили — двести листов. Но мы с вами, дедушка, не можем остаться равнодушными к этому факту, верно? У нас есть свое отношение к нему, своя субъективная позиция, свой особый взгляд на окружающую действительность. Ведь мы не созерцатели какие–нибудь или объективисты метафизические, которые только объясняют мир, а наше дело его изменять. Вот это уже немного ближе к тому, что называется «видением». И так как у нас свое видение завелось, то мы не можем теперь просто отражать, иначе это будет фотографическое копирование действительности, и только. Что же нам делать? Как нам свое назначение оправдать? Задача.

А что, если Алене еще литров сто приписать или, скажем, воды наболтать — все равно в одну цистерну сливают? Надо поддержать хорошую производственницу! Но это, дедушка, нельзя, это будет грубая лакировка, а мы лучше так сделаем — отберем у ней тех коров, которые тугосисие или малоудойные, башкирской, что ли, породы, и другим женщинам раздадим, а ей получше оставим. Вот она у нас и пойдет и может даже в большие передовики сельскохозяйственного производства выйти. Не знаю, дедушка, что у вас теперь, а в былое время так часто бывало — о чем говорить.

Да мы тут, собственно, ничего плохого не сделали. Отражение действительности в порядке, пропущено только через нашу, субъективную призму — вот и все. Не можем мы Алену как индивидуальность упрощать, тем более она наш человек.

Вы скажете, что другие доярки ворчать будут. Однако, допустим такой случай, что в соседних колхозах и в самом районном центре об этой призме никто ничего, или сквозь пальцы смотрят, которые им тоже призму заменяют. А своим дояркам они говорят: «Женщины! Значит, можно такие высокие показатели давать? Равняйтесь на тетю Лену из колхоза «Луч»!» А из другой области наша Алена Захватаева выглядит уже прямо звездой экрана, вся в голубом сиянии. И так, может быть, самые критические реалисты в Аленино чудо поверят, и через это повсюду удои повысятся. Значит, мы не зря сквозь призму смотрели — полезное дело вышло. Слышали вы, дедушка, что такое мифотворчество? Неужели еще не дошло до колхоза «Луч»? Вот что значит недостаток культуры на местах! А у нас об этом уже в литературных журналах пишут.

Теперь давайте разберем, что более главное — отражение или видение? Тут даже вопроса не может быть, Конечно, отражение необходимо — оно нас кормит, сырой материал дает. Однако само по себе, как французы говорят, это пока еще только «искусство пожарников», или, по—нашему, натурализм. Ясное дело, что важнее всего субъективное начало, а простое отражение действительности должно его последние видения изучать и в постоянной перестройке находится.

И вот, милый дедушка, когда я читаю на страницах зарубежных журналов, самых прогрессивных, конечно, что необходимо нашу картину мира по—своему видеть, а то останешься немытым догматиком, то я смеюсь, потому что все это нам давно известно и всегда большое и слишком большое применение имело. Разумеется, в подобном взгляде бывают, разные оттенки. Иногда, например, самое произвольное «видение» называется «отражением действительности». Вспомните прежние времена, когда повседневная жизнь в колхозе «Луч» отражалась на экране в виде длинного ряда пиров, да еще каких!

Кругом ходил златой бокал.
Огромный стол трещал от брашен.

Тоже и в романах много всякого «видения» прибавляли.

Некоторые, однако, считают, что в те времена было еще слишком много отражения жизни и вообще реализм во всем виноват — надо его ограничить, и пусть теперь видение вполне свободно играет. Самые крайние новаторы думают, что если у женщины на картине один нос — это есть рабство перед действительностью, а если два, то перед нами уже первая степень свободы. Более осторожные находят, что два носа для одной женщины пока еще роскошь, достаточно одного, но если его немного набок поставить, то догматизму будет нанесен большой удар.

А главное, Константин Макарыч, я уже вам докладывал — мы теперь часто вспоминаем уроки жизни. И так во всем мире — все рвутся из наших уроков свои выводы делать. Ну что же, делайте! Но с выводами, дедушка, не так просто, даже иногда бывает затмение, как в лесу: ходишь—ходишь, да на то же самое место и выйдешь. Вроде опять та же осина и мхом поросло.

Вот, например, западные социалисты, ну, правые, или как их теперь называют. Во второй половине пятидесятых годов все они свои программы заменили и весь тон, значит и музыку. Между прочим, достойно замечания — народ тертый, видят обстановку и не теряются. Марксизм, говорят, много вреда принес, и мы теперь от него полностью отрекаемся. Потому что если существуют законы истории, как Маркс утверждал, которые ведут к социалистическому строю жизни, то человеку с его иррациональной волей некуда податься, стенка. И без того слишком много законов стало и всякой организации. А лучше мы это дело в область чистого видения перенесем. Долой идеологию, да здравствует мифология!

Верите ли, дедушка, в журнале «Ди нойе гезельшафт» мне приходилось читать статью одного известного австрийского писателя—социалиста, его и у нас переводят. Ну, мы ему, конечно, не нравимся, западный капитализм тоже. Что остается? Давайте, пишет, сделаем академию социальных фантастов, которые будут утопии сочинять и сон золотой навевать. Одним словом, назад от научного социализма к утопическому с той, однако, существенной разницей, что прежние социалисты—утописты в свои фантазии свято верили, потому это были люди добросовестные, а здесь чистое видение — хочешь верь, хочешь не верь, которые дураки могут поверить, и мы их будем утешать и за собой поведем. А вы спрашиваете, милый дедушка, что такое мифотворчество!

Известно ли вам, старый друг, что на этом жидком топливе в наши дни большая машина работает? И стучит, и гремит, все в один перебор — современному человеку нужна новая мифология, иначе он с тоски может ноги протянуть. Дайте ему видение, способное заменить религию или по крайней мере сделать ее более современной. И другое в этом роде.

Я вовсе не хочу, Константин Макарыч, все в одну кучу валить, но, с другой стороны, не мое это дело — каждому ставить отметки по делам его. Я просто идеи разбираю и то значение, которое они могуть иметь, Занятие не столь важное, но с меня и спросу нет, А что касается идей, то они носятся в воздухе целыми потоками в самых различных направлениях, как заряженные частицы в мировом пространстве. Кого заденут, тот и становится в данном избирательном направлении активным, и здесь такие совпадения или параллели бывают и разные удивительные резонансы и другое прочее, что никто не может ссылаться на свою неуязвимость.

Конечно, идеи часто играют роль простой бутафории, а главное — это практика, которая за ними скрывается. Так что иной раз даже в утешение себе скажешь пустые слова, стоит ли принимать их близко к сердцу? Но слов, тоже жалко! Да, слов почему—то бывает жалко, и самые даже условные перемены отзываются в сердце, будто вы потеряли живого друга. Есть удивительная связь между системой слов и ее хотя бы возможным значением в реальной жизни. Так что когда меняется только имя, а содержание давно известно, этот процесс тоже достаточно острый и чреватый последствиями. Вот почему мне грустно читать модное слово «мифотворчество» в трудах людей, которые «отданы приказом как марксисты».

Среди западных марксистов многие теперь критикуют нашу с вами жизнь, милый дедушка, и за эту критику большое им спасибо, она нам очень нужна. Но с выводами, уважаемый Константин Макарыч, иногда бывает плохо, вот именно как в лесу. Если бы, например, кто–нибудь сказал: у вас, друзья, то криво, то косо, то задом наперед, а вы держитесь ближе к реальной действительности, к ее законам, как это следует из нашего мировоззрения, из ленинизма — вот это было бы похоже на правду.

Но тут, увы, другое слышится. Вы, говорят, слишком уважаете отражение действительности, а это догматизм. Вы давайте больше мифотворчества и других субъективных показателей! И пусть разные художественные видения произведут в вашем сознании тот самый беспорядок и дисгармонию современности, тогда уж музыка пойдет не та! Овес и вика будут расти прямо на асфальте. Начните с того, что эпоха возрождения есть враг номер один, а глубокое средневековье и вообще все религиозные и суеверные эпохи — эти наши ближайшие родственники в человеческой истории. Признайте, что кубизм в живописи есть величайшая революция, которая изменила восприятие мира человеческим глазом, и мы теперь видим иначе, чем до 1907 года. Вот какие бывают новации, милый дедушка! Неужели это еще не дошло до колхоза «Луч»? И вы до сих пор отражаете действительность? Или уже научились изменять ее, воспринимая вместо одной коровы двух?

Прочтите, милый дедушка, прочтите все написанное в книге Роже Гароди «О реализме без берегов» и в еженедельнике «Ле леттр франсез» о новых методах видения и скажите председателю Терентьичу, чтобы прочел. Кто знает — может, еще пригодится, в жизни всякое бывает. Счетоводу тоже полезно ознакомиться. Правда, об этом уже давно писали многие обыкновенные, так сказать, немарксистские авторы, которым даже не снилось, что их подержанное новаторство будет объявлено признаком революционной воли, меняющей лицо этого жалкого мира. А все же познакомиться надо.

Но дело не только в эстетике. Все это, милый дедушка, псевдонимы более широких понятий. Обратите внимание, прошу вас, на тезисы видного представителя нового, младомарксистского направления — Эрнста Фишера, напечатанные в приложении к итальянскому журналу «Ринашита» / № 2 за 1965 год/. Вопрос здесь ставится шире, и проблема видения растет на наших глазах. В тезисах Фишера много верного, но то, что верно, не так уж ново, а то, что автор прибавил от себя — весьма сомнительно. Так, например, он совершенно отделяет научную истину от классовой борьбы, что по меньшей мере расходится с лучшей и совсем не догматической марксистской литературой. Существо этого вопроса я здесь разбирать не буду, потому что нас с вами, дедушка, другое интересует.

Нас интересуют в данный момент выводы из уроков. Хотите знать, что такое догматизм? По мнению Эрнста Фишера, это превращение марксистских идей в «идеологию» и притом религиозную, для завоевания широких масс. Ну, допустим, хотя такой анализ этого явления все равно что слону дробина. Эрнст Фишер строго судит нашу с вами жизнь, милый дедушка, и я с волнением ждал, что он в конце концов скажет, как мы должны ее строить, чтобы она сияла подобно звезде, ведущей путника. Однако в части выводов автор сугубо темен. Он предлагает создавать «конкретные видения социалистического общества» и чтобы в этих «видениях» светилось больше заманчивой свободы и развития личности. Последнее мне нравится, уважаемый Константин Макарыч, но почему «видение», а не что—нибудь более реальное? Я этого не понял, пока не прочел комментарии самого Эрнста Фишера в австрийском коммунистическом журнале «Вег унд Циль» /1965 г., июль—август/.

Оказывается, милый дедушка, дело обстоит не так просто. «Марксизм, — пишет Эрнст Фишер, — объединяет науку и утопию, откуда некоторые интеллектуальные трудности. Известная формула — «от утопии к науке» — может запутать нас, ибо марксизм не исключает утопию, недосказуемое видение будущего, он означает снятие утопии его собственным делом и в нем самом».

Итак — поправили Энгельса, заменили приблизительно верную картину будущего «недосказуемым видением». Бывало, конечно, что коммунизм называли утопией, но это уже в ругательном смысле, а Эрнст Фишер говорит о «коммунистической утопии» с полным уважением. И чтобы вы не думали, Константин Макарыч, что он просто неосторожен в выборе слов, я должен вам сообщить удивительное известие. С точки зрения Фишера, марксизм является «научным фундаментом утопии», мало того — он заключает в себе «идеи, выходящие за пределы науки». Полнота жизни, туманность, идеал цельного человека — все это, по мнению Фишера, лежит где—то за пределами ума, в трансцендентном мире и постигается нутром, при помощи «видения», а не мыслящей головой.

Призывая на помощь все мое доброжелательное отношение к талантливому писателю, я ищу на дне этой фантазии реальную мысль. Если Эрнст Фишер хочет сказать, что мировоззрение марксизма не сводится к деревянным абстракциям наукообразного типа, то нам с вами, дедушка, это давно известно. Ведь мы себе, можно сказать, об эти вульгарные схемы до крови бока ободрали, так что имеем право о них судить. Но Фишер не знает или не хочет знать, что «выходящие за пределы науки», необязательные фразы о человечестве, гуманности, романтике будущего и прочих идеалах прекрасного уживаются с любым догматизмом. Взгляните на опыт жизни, перелистайте старые газеты и книги. И если теперь, во имя борьбы со старым, превратить все это краснобайство в прямую утопию, то есть внести «недоказуемое видение» в основной закон марксизма, то это будет лишь модернистское обнажение приема, а не действительный шаг вперед. По—моему, милый дедушка, что ел, что кушал — все едино, а лицемерное или открытое мифотворчество, какая разница?

Живая марксистская мысль потому и невыносима для догматической лжеортодоксии, что это не добренькая гуманная фраза об идеале, а вполне реальный, критический и научный взгляд на то, что есть, и то, что должно быть, задевающий жизненные интересы людей. Ведь большинству людей утопии не нужны — они могут насытить ими свою потребность в материальном и культурном развитии. Одно из двух: коммунизм не утопия или не надо людям морочить голову.

Поэтому мне больше нравится старая формула — «от утопии к науке», хотя я понимаю, что даже основанная на понятии исторической необходимости картина будущего может обманывать нас. Здесь еще легче ошибиться, чем при изучении текущих дел уже совершившихся процессов. Желаемое часто принимается за действительное, более отдаленное — за ближайшее. Известно, что люди революционного образа мысли склонны ошибаться в отношении сроков предсказываемых ими событий, а эти события не приходят завтра или послезавтра, как хочется это людям. Когда же они наконец приходят, потому что необходимость, если она верно понята, свое возьмет, то все это уже совершается при новых условиях и по—другому. Короче говоря, любое предвидение будущего, даже самое верное, сначала бывает абстракцией, которая должна наполниться конкретным содержанием истории.

И люди часто ошибаются, милый дедушка, даже наука не может дать им полной гарантии. Одна из возможных ошибок — готовность переоценивать свои силы, свою историческую среду, своих современников. Значит, чтобы верно предвидеть, нужно предвидеть и эти ошибки. Недаром классики марксизма писали о долгих муках родов нового общества, а Ленин особенно подчеркивал, что это новое общество опять—таки есть абстракция, которая воплотится в жизнь не иначе, как через целый ряд разнообразных, несовершенных конкретных попыток построить то или иное социалистическое государство.

Жаль, что оно так. И тяжело, и больно, хотелось бы полегче, поудобней, и кажется, семьдесят Марксов не могли бы предвидеть все зигзаги этого пути. Но я замечаю, милый дедушка, что вы усмехаетесь себе в бороду: «У меня нет для вас лучшей истории, если эта не нравится — делайте другую. Ну, покажите, на что вы способны, сделайте хоть шаг. Это трудно? Еще бы. Труднее ничего на свете нет. А чем больше люди привыкли к известной рутине, чем больше они робеют перед ней, тем приятнее им всякие утешительные мифы и недоказуемые видения».

Эрнст Фишер говорит: «Для народов высокоразвитых капиталистических стран социализм в том осуществлении, которое он до сих пор имел, — не образец». Это звучит гордо, милый дедушка, но пусть автор поставит себя на место тех людей, которые живут, если можно так выразиться, в самых муках родов. Ну помогите им, что ли, разобраться в их собственном опыте, поддерживайте все лучшее, будьте беспощадны к своей критике, уточняйте предсказанную ранее картину будущего — у вас много возможностей. Не делайте только одного — не обращайтесь к этим людям с призывом развивать «коммунистическую утопию». Вы дарите им букет фальшивых цветов.

Ошибки и дурные дела нужно исправлять земными, реальными средствами, не превращая нашу картину будущего в «недоказуемое видение». Это было бы самым жалким выводом из уроков жизни. Такие выводы всегда считались делом религии — это она утешает людей призрачным счастьем. Однако насчет религии у Эрнста Фишера имеется своя идея.

«Итак, все—таки — веяние религии в марксизме? — спрашивает он самого себя. — Не надо расширять понятия до неопределенности. Если мы отождествляем религию с «океаническим чувством», с «трансцендентностью», с переходом границы еще—не—существующего, то быть «религиозным» — это сущность человека. Но постараемся держаться разграничительных определений. Человек, существо несовершенное, вечно незаконченное, подобен не кругу, а параболе. Он, это воплощение неразрешимого противоречия между индивидуальностью и всеобщим, нуждается в видении целого, единства, бесконечного воссоединения с самим собой. Религия переносит это состояние в потусторонний мир, марксизм — в посюсторонний, как бы ни было оно далеко от нас или недостижимо. Для религии целое как средоточение всего, есть божество а для марксизма это — человечество».

Ну вот, милый дедушка! Провели необходимое разграничение. Построили новую религию, религию без бога — человекобожие, состоящее в созерцании собственного несовершенства и в бессильной мечте о недостижимом счастье. Эрнст Фишер берет слово «религиозный» в кавычки, это значит, что он не признает старых богов различной масти, а только пегого полубога в лице человечества.

Не будем, конечно, придираться к словам, не в словах дело. А дело в том, что нельзя реальные в своей исторической конкретности заботы и горести людей заслонять вечным несовершенством человеческого рода. Представьте себе врача, который в графе «диагноз болезни» напишет — человек смертен. Оно, конечно, не лишено основания, но такие сентенции более уместны в устах священника, чем врача.

Вы скажете, Константин Макарыч, что модные рассуждения о «трансцендентном» — это заигрывание с религией. В переводе с латинского слово «трансцендентный» означает «потусторонний». Эрнст Фишер, конечно, мистики не признает, он хочет верить не в потусторонее, а в посюстороннее решение противоречий жизни, хотя допускает, что такое решение недостижимо. В итоге что же у нас получается? Посюсторонность и научно обоснованное недоказуемое видение.

Занятно! Отец Никодим из ваших Кузнечиков такое, пожалуй, не выдумает. Но, по секрету скажу вам, милый дедушка, что я скорее пойду к отцу Никодиму в настоящую церковь, чем в этот прогрессивный кафешантан. А впрочем, позвольте мне остаться при нашем старом взгляде на всякое заигрывание с религией и прочее богостроительство.

Другое дело, конечно, союз с верующими в борьбе за общие демократические цели и отказ от грубой антирелигиозной пропаганды, похожей больше на бакунинскую проповедь запрещения религии. Об этом пишут в коммунистических газетах на Западе, и хорошо, давно пора. Но это самой собой разумеется, и к пегому полубогу никакого отношения не имеет.

В дискуссии на страницах журнала «Вег унд Циль» Доротея Селлин уточняет Фишера. Дело не в реальных недостатках нового общества — скорее нужно провести более резкую грань между реальностью и видением вообще. Социализм есть только «общественно—экономическая организация государства», что же касается новой этики, гуманистических идей и так далее, то все это связано с научным социализмом, но не является частью его, а является «частью видения» /1965, июнь, стр. 438/.

Итак, в лучшем случае «видение» похоже на правду сердца, которую народники и некоторые связанные с народничеством позднейшие политические партии выдвигали против холодной правды—истины. Это наш субъективный идеал, наше чаяние лучшего будущего. Еще раз прошу вас, уважаемый, прочтите статью и речи марксистов из «Ле леттр франсез». Они отдают объективной истине или отражению действительного мира область прошлого и настоящего, а будущее представляет в их глазах царство «мифотворчества». Здесь первое место принадлежит «человеческому присутствию», особенно нашей воле, которая отрицает действительность создавая другой мир, «трансцендентный» по отношению к первому.

Я, конечно, в чужие внутренние дела вмешиваться не могу, им виднее, и даже в этом частном письме считаю нужным заявить, что все это я говорю от своего только имени, в порядке обсуждения, а не на каком–нибудь уровне — высоком или низком. Я говорю просто на уровне восьмого этажа большого дома по улице Строителей, где я прописан и проживаю.

Но вы позвольте мне все же сказать, что если у нас такие выводы из уроков делать и такую теорию к делу производить, то лучше не надо. По этой теории, старой, как ваш тулуп, купленный еще при господах Живаревых, надо согреваться самовнушением, которое нам рисует воображаемый гуманистический рай, в него же человек войдет, повторяя, как пациенты профессора Куэ: «С каждым днем мне становится все лучше и лучше». Эрнст Фишер слишком легко объявляет идею мировой революции религиозной догмой, зато он дарит нам взамен мифотворчество. Про что я и говорю, милый дедушка, — точно как в лесу: «ходишь—ходишь, да на то же самое место и выйдешь. Опять осина, и мхом поросло».

В общем, подобно тому, как это было на рубеже двадцатого века, в марксистской литературе растет особое направление или несколько направлений, объединенных общей целью. Речь идет о том, чтобы создать по меньшей мере новую эстетику — она теперь модная наука, добрейший Константин Макарыч! Однако уже намечаются контуры новой теории познания и даже новой философии истории. Вы, может быть, скажете: «Не буду я все это читать, не стану я себя мучить!». И не надо. В двух словах — люди ищут путей, чтобы дополнить сухое царство необходимости и его отражения в науке более утешительным царством свободы воли и не похожего на реальный мир творчества, а иногда и чем—то напоминающим религию. На современном языке все это называется «видением».

Конечно, уважаемый Константин Макарыч, жажда нового существует. Я понимаю, что Эрнст Фишер не отвлеченную математическую задачу решает. Ему приходится иметь дело с людьми, и этим людям нельзя приказать — думай так или иначе. Их жажду нужно утолить, между тем неясных вопросов много. Однако не по душе мне это духовидение, милый дедушка! Таким зельем жажду не утолишь — еще больше пить хочется. Дайте что–нибудь более реальное, не «трансцендентное»…

К счастью, в Париже и Вене не все марксисты стоят за мифотворчество, так что можно не соглашаться с этой теорией без малейшего хотя бы желания пересилить ветер с Запада ветром с Востока, а просто не желая быть флюгером, ко всякому дуновению чувствительным. Я никого учить не собираюсь и в этом отношении согласен с мудрым Конфуцием — если хочешь навести порядок во всей поднебесной, наведи сначала порядок в собственном доме, а прежде, чем наводить порядок в собственном доме, наведи сначала порядок в самом себе. Вот этим я и занимаюсь, милый дедушка, поскольку меня, естественно, больше всего интересуют наши с вами дела, а прочее здесь только экран, на который они независимо от моей воли проецируются. И тут я думаю следующее — послушайте, хотя это не ново.

Чем больше гибкости требует обстановка, чем более сложные копромиссы приходится заключать, чтобы не оторваться от массы людей, способных верить в бога, или в летающие блюдца, или в кубизм, тем более важно сохранить ясность революционной теории, развивая ее собственные неисчерпаемые возможности, без дешевых заимствований из посторонних источников, без эклектизма. Остаться самим собой среди меняющегося мира не так плохо, милый дедушка, — об этом можно только мечтать. И пусть меня за такие мечтания А.Дымшиц ругает консерватором, тем лучше. Если я консерватор насчет классической марксистской традиции, мне эту брань приятно слышать.

Так выглядит, милый дедушка, движение частиц в ансамбле. Впрочем, А.Дымшиц останется у нас на первом плане — он сам вызвался, так пусть летит, как меченый атом, а мы посмотрим, что из этого выйдет.

Нельзя слишком увлекаться мифотворчеством, пишет движущаяся эстетика в своем директивном стиле, но не следует и отрекаться от мифотворчества, если не хочешь быть догматиком: «Скажем сразу — только догматики /подобно приснопамятным педологам с их угрюмой борьбой против «антропоморфизма» сказки, легенды, мифа/ могут отрицать возможности обращения к мифам, их переработки и переосмысления в искусстве социалистического реализма. Но так же сразу и так же определенно хочется сказать, что не мифотворчество составляет и составит «столбовую дорогу» социалистического искусства /«Вопросы литературы» № 2,1965, стр. 119/.

Ах, милый дедушка, сделайте божецкую милость, возьмите меня к себе в деревню, потому что нету моей возможности все это читать, просто смерть одна…

Между прочим, стою я недавно у стенда, изучаю газеты, дышу чистым воздухом. Подходит парень или, допустим, мужчина лет тридцати. Оброс щетиной, не пьян, но водкою разит. Спрашивает меня:

— Молодой человек, вы здешний?

— Ну, здешний. А вам что, папаша, надо?

— Дайте десять копеек.

— В другой раз обязательно дам. Сегодня у меня нет.

— А нет, так нет. Гуд бай — и все!

Вот замечательный образец логики, напоминающий рассуждения А.Дымшица. Вы здешний или нездешний — таков вопрос. А.Дымшиц сразу понял, в чем дело. Он лезет в карман и дает десять копеек. С точки зрения практической верно сообразил, ничего не скажешь — лучше по—хорошему отделаться. Но здесь логика нужна, люди теорией занимаются или по крайней мере делают вид, что она их интересует. При чем тут ваши десять копеек? Разве в международной полемике речь идет о мифологических сюжетах?

Речь идет об основных понятиях эстетики и теории познания. Вот, например, является ли искусство при всех его прозрениях будущего зеркалом действительности или оно выходит на свет из глубины творческой воли субъекта и образы художника не истина в неповторимом явлении, а мифотворчество, то есть полезная, возбуждающая ложь, нужная для того, чтобы опьянить себя и других во имя лучшей общественной цели. Ибо сторонники мифотворчества всячески подчеркивают значение воли в борьбе, трудовой активности, изменения мира и заранее обвиняют всех, кто не согласен с их теорией, в бездейственном, метафизическом материализме. Надо понимать, что женщина с двумя носами, написанная известным парижским художником, есть образец революционного и трудового видения, а кто сомневается в этом — тот метафизик.

Я не буду досаждать вам разбором новой эстетики, тем более что новизна ее весьма относительна, — как–нибудь в другой раз поговорим. Но вы понимаете, что вопрос о мифах и сказках здесь ни при чем. Во–первых, где же, в каких отдаленных землях те мохнатые догматики водятся, которым мифология не показана? У нас по крайней мере никто не запрещал пользоваться сказками и даже их заново сочинять. Сказки и мифы не всегда были в почете, а что касается их литературного употребления, то, право, не знаю, чего тебе надобно, старче? Достаточно вспомнить сказку «Девушка и Смерть», которая считалась выше «Фауста» Гете. Были также разные бутафорские легенды и народные сказания — их же сам А.Дымшиц научному исследованию подвергал.

Если из—за «педологов» сыр–бор загорелся, так это смешно. Во–первых, педологи по мановению волшебной палочки исчезли в середине тридцатых годов. А, во–вторых, педологи сами были крайние новаторы — смесь американской психологии с «пролетарской культурой». Можно, конечно, их догматиками называть, я согласен, но тогда уже все ориентиры на местности будут другие.

Еще более удивительно, что движущаяся эстетика признает мифотворчество если не столбовой, то все же проезжей дорогой социалистического искусства… Зачем же тогда бутафорскую полемику разводить, лучше прямо руки вверх поднимать!

Позвольте, милый дедушка, все–таки пояснить, в чем тут дело.

Я знаю, вы бывали на транспорте. В наше время все на колесах, а вам довелось немало поездить, как говорится, с конца в конец. У вас две внучки, самые младшие, одна в Минеральных Водах живет и от своего мужа имеет себе хорошую биографию, другая директором ресторана в Хабаровске и тоже свою материальность получает. Время от времени вам приходится их навещать — медку своего привезти, крупы гречневой, разобрать, если бывают, ссоры и воспитание детей.

Значит, вы на железной дороге не новичок, даже в самолетах летали. Вам приходилось видеть ящики, такие аккуратные, со всякой кладью, и на них надпись: «Не кантовать!» А для того, чтобы это было понятно всему человечеству, обычно рисуют еще на ящике рюмку емкостью вверх.

В нашем мышлении, Константин Макарыч, правило «не кантовать!» тоже большое применение имеет. Некоторые очень важные истины кантовать нельзя, а то выйдет поломка и потом бывают претензии. Можно даже сказать, что в этом правиле все счастье и несчастье человека содержатся. Потому что все проходит — и любовь и зубная боль, а кантовать нельзя. Эх, кабы Волга—матушка вспять побежала! Люди жалеют об этом, хотя сами они спешат всегда в одну сторону, не глядя вокруг. Нельзя дважды пережить одно и то же мгновение, нельзя дважды исчерпать одну и ту же порцию энергии, и это печально. Говорят, умирает наша вселенная, растворяется в полном бессилии, и всякий разумный голос в конце концов тонет в бессмысленном шуме.

Но, может быть, это не так страшно, милый дедушка. Когда это еще будет, зачем сейчас панику поднимать? И потом — если бы можно было два раза одну и ту же чарку выпить, то все законы сохранения естества пошли бы наперелом, и был бы полный беспорядок повсюду, бессмыслица и сплошной шум. Словом, одно другое поддерживает, и что—то разумное в мире все—таки есть, только человеку неудобно, и потому он все рвется кантовать.

Однако оставим высокую философию. К чему я это говорю? А вот к чему. Мифы, легенды, сказки первобытных народов содержат в себе глубокие истины, и нам это даже виднее, чем современникам «Илиады» или вороньего эпоса Северной Азии. Хорошо сказал поэт Баратынский:

Предрассудок! он обломок
Давней правды…

Если кто–нибудь относится к этой исторической ограниченности высокомерно, то есть хочет рассудок от предрассудка китайской стеной отделить, его самого можно отнести к цивилизованным дикарям. Однако, милый дедушка, кантовать нельзя! Великие исторические предрассудки — тоже ступени развития человеческого сознания, но это не значит, что между тем и другим можно поставить знак равенства — и гуд бай! Нет, сказка есть истина в фантастической форме, но истина — это не сказка. На всяком подобном уравнении написано: «Не кантовать!».

В том и заключается сущность современного спора. Теория мифотворчества превращает объективную истину в сказку, продиктованную сильной волей творческой личности, а для того, чтобы этот вывод легче вошел в человеческий ум, существует нейтральная категория «видения», стоящего по ту сторону истины и заблуждения. Каждая эпоха, каждая общественная группа или отдельная личность имеет свою сказку, свое особое видение, которому простое отражение мира несет пассивный материал. Но руководство, так сказать, принадлежит именно видению, оно вне критики и не обязано отвечать перед тем, что есть. Сказана сказка — и можете исполнять!

Говорят, что отражение реального мира не в силах объяснить художественное творчество, потому что в последнем бывает фантазия, то есть сказочные миры и женщины с двумя носами. Можно понять, что художник тем больше в своей тарелке, чем дальше от реальности. По мнению лучших авторитетов новой школы, реализм, как он развился, начиная с эпохи Возрождения до девятнадцатого века, — только одно из возможных видений мира, и притом далеко не лучшее. Глубокое средневековье, например, гораздо выше. Вот в науке другое дело. Ее пока, до последующих распоряжений, оставили за объективной истиной.

Однако, милый дедушка, все это смеху подобно. Во–первых, если теория отражения не может объяснить человеческое сознание во всех его отношениях к действительности, в том числе и эстетических, то долой ее! Потерпев фиаско в области искусства, она уже не в силах восстановить свою репутацию, и надо ее заменить другой теорией. Принцип должен быть один, все остальное — множественный разговор в неопределенном наклонении, как говорит одна забавная особа у Лескова. В критике материализма нет ничего нового, но здесь лучше иметь дело с теми, кто рубит напрямик, без дипломатического урегулирования, ибо в теории это ни к чему не ведет.

Во–вторых, если сказка может иметь реальное содержание, то, с другой стороны, искусство, создающее полную иллюзию реальности, тоже сказка, только без волшебников. Да, все это сказка — вся мировая литература от первобытных легенд о вороне до романов, построенных на документах и материалах. Даже Золя, изучавший статистику и медицину, писал сказки, и его романы, может быть, более сказка, чем волшебные истории в духе Андерсена. Потому что Андерсен вам прямо даст понять, что в действительном мире принцесса не станет целоваться с грязным свинопасом, а это только сказка, в которой выражена общая мысль. Что же касается Золя, то он хочет создать видимость реального мира во всех его внешних признаках — значит, он как бы обманывает вас, рассказывая вам сказки, чего не делает Андерсен.

Эта штука, милый дедушка, называется тождеством противоположностей. Но, при большом их тождестве, остается все же не—большой дифференциал, некая щель, через которую все в мире происходит и бывает разница между хорошим и плохим. Так и здесь. Поскольку теперь в моде богословские авторитеты, я позволю себе сослаться на блаженного Августина. Художник, изобразивший лошадь, не лжет, ибо он никому не выдавал свое изображение за настоящую лошадь. Похоже или непохоже — все равно это искусство, условность, сказка. А вот ересь манихеев есть ложь, ибо она выдает за истину наваждение диавольское.

В этом церковном споре наше дело, слава богу, сторона, но пример неплох. Одно дело сказка—истина, то есть искусство, и совсем другое дело истина—сказка, то есть ложь, которая только выдается за истину, Лживые сказки бывают и в науке, и в политике, они могут быть и в искусстве. Ведь ложное искусство не редкость. Каким путем проникает в человеческое творчество этот ложный элемент — через ворота мнимого правдоподобия или через дыру в заборе, именуемую условностью, — это уже другой вопрос, в данном отношении менее важный. С другой стороны, следует ли художник путем Андерсена или путем Золя — все равно, лишь бы он рассказывал сказки—истины без вранья. Именно здесь проходит самый значительный, самый резкий /насколько это возможно в человеческих делах/водораздел. И вот почему можно сказать, что между сказкой—истиной и сказкой—ложью разница неизмеримо более серьезная, чем между искусством и наукой.

Так думал Белинский, утверждая, что содержание всех форм духовного творчества одно и то же — реальная действительность. Лишь на этой почве можно говорить о своеобразии искусства, потому что эта его особая жизнь имеет свою опору в сердце самой действительности, как не раз объясняли умнейшие люди мира. Ну, а если сущность искусства в мифотворчестве, как нам хотят теперь доказать, то никакого своеобразия нет и не будет. Мифы хороши, когда в них есть поэзия, но нельзя сказать, что поэзия существует везде, где есть миф. Не забудьте о рюмке емкостью вверх!

Существуют мифы, бедные поэзией, созданные, например, догматическим богословием, мифы изуверские, жестокие, в которых предрассудок полностью торжествует над давней правдой, И есть, например, «миф двадцатого века», «миф расы и почвы», то есть большая ложь, которой широко пользовалась самая черная социальная демагогия в своих реакционных целях. Вы уверены в том, что все это уже исчерпало себя? Нет, милый дедушка, нельзя забывать, что мифотворчество — одна из самых грязных страниц современной идеологии и политики.

Одним словом, мифы сочиняют не только поэты, когда же они берутся за это занятие, нужно еще посмотреть, имеется ли в их созданиях красота и правда жизни. «Сказка ложь, да в ней намек, добру молодцу урок». Если этот элемент присутствует, то все хорошо. Потому что главный вопрос остается, а кантовать нельзя.

У меня пока все. Извините, больше писать не могу — если будет слишком длинно, никто не поверит, что я писал на деревню дедушке. И у вас в районе может быть разговор: «Зачем старику идут толстые письма, из какой редакции?» Так что не будем смущать добрых людей.

А еще мне говорят, что это письмо не дойдет, потому что адрес слишком условный — чей дедушка, где проживает, в какой местности? Может быть в горах Абхазии, потому что ему должно быть не меньше ста лет.

Но я верю в нашу советскую почту. Мы теперь, слава богу, живем не в те проклятые времена, когда письма вынимались из ящиков и развозились по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Дойдет мое письмо, небось дойдет!

А я живу хорошо, не беспокойтесь. Хожу на службу, в свободное время повышаю свой моральный и политический уровень, читаю собрания сочинений известных писателей и художественную литературу.

С уважением и наилучшими пожеланиями к вам. Будьте здоровы.

Жду ответа, как соловей лета!

Письмо 2.

15 октября 196…

Милый дедушка, Константин Макарыч!

Прошло уже два месяца с тех пор, как я отправил вам большое письмо, а ответа все нет. Правда, у нас бывают разные кампании, так что времени в обрез, да и не любите вы, я знаю, писать. А все же беспокоюсь, места себе не нахожу. Может быть, вы поверили, что я консерватор и хочу запретить писателю выражать свою индивидуальность? Может быть, вы думаете, что я хочу запретить ему выражать свою индивидуальность в каких–нибудь невиданных формах? По мне, так пусть себе выражает, хотя бы и в невиданных тем скорее заметит разницу между хорошим делом и мелкой игрой. А мы будем ему о деле напоминать.

Не думайте также, что мне хотелось бы запретить кому–нибудь пользоваться новыми изысканными словами, например, словом «видение». Пусть каждый живет, как ему нравится, и любые печатные, конечно, слова говорит в свое удовольствие, мне—то что? Я даже на кавычки не покушаюсь, хотя один автор в газете пишет, что «этому давно пора положить конец». О знаменитом вопросе, нужно ли сопротивляться вторжению в литературную речь непутевых слов, по поводу чего имеются разные мнения от Малерба. до академика Виноградова, я бы охотно вам написал, милый дедушка, но сейчас мне недосуг. Историю слова «видение» я тоже могу подробно изложить, однако пусть этот материал хранится пока у меня в папке для специального пользования. Если понадобится — хорошо, а если нет — еще лучше. Нам торопиться некуда. Я думаю, что слова, вошедшие в обиход, тем же путем могут из него и выйти. Вот, например, слово «показ», без которого еще несколько лет назад не обходилась ни одна порядочная статья, слава богу, вышло из моды. Как же это произошло, отчего? Догадайтесь сами. Может быть, то же самое постепенно случится и с «видением».

Но я, собственно, об этом «видении» только свое мнение сказал. Почему сразу суд и следствие? Значит, дело не в словах, значит, поняла движущаяся эстетика, о чем идет речь.

Прошу вас, не верьте, что теория видения представляет собой защиту личного своеобразия в искусстве. В каждой теории нужно обращать внимание на суть дела, на мысль, а не на слова. Что касается личности писателя или художника, то она не имеет прямого отношения к данному вопросу. На Западе, например, многие авторы излагали эту теорию применительно к разным историческим эпохам, расам и нациям. В свое время очень большой известностью пользовалась формула «немецкое видение мира», да и сейчас она не забыта. А вот перед нами, милый дедушка, обзор истории живописи в Соединенных Штатах, принадлежащий перу одного из редакторов журнала «Тайм» — Александра Элиота. Книга открывается главой под названием «Американское видение». Это, впрочем, такой распространенный штамп, что примеры даже неловко приводить.

У нас в двадцатых и отчасти также в тридцатых годах теория видения широко применялась к разным классам и социальным прослойкам. Еще А.Богданов писал о «классовых очках», которые надевает писатель, прежде чем приступить к изображению мира, и этот ход мысли имел влияние настолько сильное, что оно иногда затмевало свет более верных идей.

Что такое, например, «классовая психоидеология», производившая такие опустошения в умах лет сорок назад? Псевдоним того же видения. Вы уже позабыли об этом — между тем для историка здесь возникает не один какой–нибудь случай иллюзии, фата–морганы, а целая полоса призрачной жизни, ради которой много было потеряно в жизни действительной. Слова другие, но возбудитель этой болезни, и даже отчасти течение ее – одни и те же. То, что теперь пишут о художественном видении, тогда говорили о «мироощущении», доступном только отборной личности, способной выразить субъективную внутреннюю активность класса. Конечно, и в те времена никто не думал отрицать, что пассивное восприятие внешнего мира дает материал для этой активности. И также, разумеется, лавровый венок и ударное снабжение полагались только сей последней.

Значит, дело не в том, индивидуальный или коллективный субъект является носителем «очков». Дело в том, что носитель «очков» свободен от познания истины и лжи, добра и зла, красоты и безобразия. Его картина мира не является больше зеркалом, то есть изображением объективной модели, или во всяком случае кривизна этого изображения уже не зависит от самой действительности, а восходит к другому самостоятельному источнику — нашему субъекту. Мы даже обязаны искать эту кривизну как особую форму человеческой активности в мире, и она представляет главную ценность нашей духовной жизни.

Можно при этом, вместе с так называемой вульгарной социологией, или фрейдизмом, или другой подобной теорией, видеть в субъекте продукт независимых от него сил — не важно и не существенно. Важно только, что это — слепой продукт. Сознание здесь нейтрально по отношению к истине, невменяемо, лишено своего главного признака — сознательности. Люди создают разные типы видения, одинаково истинные и одинаково ложные, — ну, просто разные, как бы сны наяву, галлюцинации, личные и социальные мифы. Сравнивать их между собой нельзя, ибо отсутствует мерило сравнения, общая почва — отражение реального мира.

В этом совершенно сходятся самые грубые социологи и самые тонкие модернисты. Потому что суть дела одна и та же — отрицание сознательности сознания. Не в данном отдельном случае, не в рамках исторических условий, а принципиально, понимаете? Вот, например, сторонники теории «реализма без берегов» пишут, что перспектива есть буржуазное изобретение, отвечающее видению этого класса в пору его борьбы за власть, ну, а теперь «мы все это переменили», как говорит один персонаж у Мольера, и мир будет выглядеть наоборот.

С этой точки зрения, все способы видения более или менее равноценны, все они зависят от нашей социальной воли — одним словом, мы видим то, что нам хочется видеть, что нам удобно, выгодно и полезно. Ну а если какой–нибудь способ видения имеет преимущество, то скорее всего тот, который удаляет нас от обычного взгляда на мир, ошибочно принимаемого большинством людей за объективный взгляд нормального человека.

Вообще надо сказать, милый дедушка, вина вульгарного марксизма вовсе не в том, что он слишком много толкует о классиках и прослойках. Классы и прослойки существуют, и без них историю человеческого духа понять нельзя. Вина его в том, что он превращает эту историю в больницу доктора Крупова, где каждый имеет свое социальное безумие, а здоров ли сам доктор — это еще большой вопрос. Одним словом, тут перед нами прикрытое легким слоем марксистской фразеологии отделение иррационализма двадцатого века, раздувающего все слепое и стихийное в человеческом сознании до безобразных размеров. И так как, милый дедушка, это, увы, не только теория, то нам приходится с этим делом разбираться.

Тут речь идет о том, что в каждом человеке, или, скажем, коллективном субъекте, в самом нутре его имеется некая полость, не подчиненная объективной реальности, и неподсудная ей. И вы не можете сказать такому субъекту — зачем ты жизнь уродуешь, ведь это даже против тебя обернется и твоим детям хуже будет! Вы не можете ему это сказать, потому что он тоже за словом в карман не полезет и напомнит вам кузькину мать.

— Поди спроси, зачем птица поет, зачем она себя выражает и зачем ястреб ее клюет? Просто факт, сила, понимаешь! А не какое–нибудь отражение действительности. Это дело тоже понимать надо, чтобы отражение служило орудием, а не надо мной висело, как высший суд. Нет такой инстанции. Я так хочу — значит, у меня такое видение мира, и баста! Потому что мне так благоугодно, как писали французские короли в своих указах. А на твои консервативные речи об истине — ноль внимания. Где она, твоя истина? Которая красота есть истинная и всеобщая? Все, брат, условно в этом мире, и самая в нас изюминка от нашей творческой воли происходит.

Как хотите, милый дедушка, а я так думаю, что эта история с видением выросла именно из философии силы и приказа. По—моему, даже пахнет от нее казармой, хотя все это полито соусом жирного свободолюбия, кипящим на дне мелкой посудины. Эх, показал бы я вам, где настоящая модель этой теории, ее, так сказать, прародина, и всю историю мифотворчества за последнее столетие я бы вам рассказал, как она есть! Но боюсь, узнают, обидятся, а зачем людей обижать? Скажу только — не дай бог личности искать спасения в храме видения. Тут ей такого звону дадут, что она несколько веков помнить будет. Пусть лучше ищет себе опоры в объективной реальности и ее законах — это единственный частный и независимый суд на земле.

А мифотворчество вместе с видением лучше оставить тем, кому это принадлежит. Всякому свое. А то ведь даже уважать не будут. Можно уважать противника, но серьезного, имеющего определенную точку зрения. Что касается сторонников «реализма без берегов» на Западе, то их точка зрения двусмысленная, эклектическая, с определенным креном в сторону отказа от известной вам, дедушка, теории, изложенной классиками марксизма, согласно которой наше сознание есть зеркало мира, создающее образы — копии окружающей действительности. Ну а движущаяся эстетика, можно ей посочувствовать, в полной растерянности и никакой определенной точки зрения не выражает. Точно как барок Швахкопф у Щедрина: «Мой мизль — нет мизль!».

Однако надо держать язык за зубами. В журнале «Вопросы литературы» В.Непомнящий уже отлучает меня от марксизма — я и объективист, и метафизик, и чего—то не понял. «Субъективное и объективное общее и частное нераздельны. Разделяющий их искажает истину» /см. штрейтшрифт, стр.167/. Основная мысль, или, вернее «мизль», этой статьи состоит в том, что с одной стороны — объективное, с другой — субъективное, а вместе —диалектика. Отсюда вывод: кто против теории видения, того передать в руки А.Дымшица с просьбой обращаться с ним по возможности милостиво и без пролития крови.

Не беспокойтесь, милый дедушка. Мы не станем весь этот множественный разговор по косточкам разбирать. Тут много смешного, но аллах с ним. Не то беда, что В.Непомнящий — «молодой критик». Молодость — это большое счастье. А то беда, что в такие ранние лета он уже вполне созрел для бутафорской ортодоксии. Итак, движущаяся эстетика не умрет, она имеет свое воспроизводство за счет молодого поколения — это открытие, сделанное мною при чтении статьи В.Непомнящего, печальнее всего.

Оставим в стороне общее и частное, об этом еще будет разговор. Обратите внимание на основной тезис автора — субъективное и объективное нераздельны.

Кто ему это сказал? В чем нераздельны, а в чем и раздельны. Все субъективное полностью зависит от объективной реальности так как оно является свойством материального мира и отражением его. Нет субъекта без объекта — вот правильно, вот хорошо. Но кантовать эту истину нельзя! Если В.Непомнящий думает, что нет объекта без субъекта, то, не желая обзывать его дурными словами, я скажу, что он прогулял семинарские занятия по диалектическому материализму.

Да, объективное и субъективное разделяются, а в некотором отношении они даже противоположны. На этом основана вся тысячелетняя материалистическая традиция, и с этого разделения начала свое развитие современная наука, когда она в лице Галилея, Бэкона и Декарта провела строгую грань между нашим субъективным миром и объективными признаками реальной действительности.

Напротив, уже более полувека основная линия критики материализма со стороны других философских течений /идеалистического характера/ состоит в том, чтобы доказать нераздельность субъективного и объективного, стереть эту важную грань, или, по—ученому, «бифуркацию» субъекта и объекта. В.Непомнящий этого не знает, ну так что? Я не думаю, что у него есть стройная система взглядов, в которой присутствие субъективного видения является условием существования реального мира. Мне кажется просто, что философские понятия служат ему чистой бутафорией.

Приводить серьезные аргументы против повседневной трескотни было бы смешно. Мельница махнет крылом — вот и все. Но, скажите, милый дедушка, есть где—то читатель, для которого мы пишем? Может быть он еще не забыл уроки материалистической философии? Может быть, он молод и только ищет пути среди разных диковинных образов, хохочущих ему в лицо? Стоит обращаться к нему или лучше молчать?

Вся эта возня вокруг видения имеет направление совершенно темное, а шуму и панства, самого прогрессивного, слишком достаточно. Прошел слух, что бутафорский активизм, кипящий в действии пустом, есть последнее слово творческой мысли и все теперь уже не от законов естества, а от чистого усмотрения и воли зависит. Человек над природой начальник, а сама реальность только его неусыпной заботой держится.

Говорят, все эти споры между марксистами. Отлично, пусть себе спорят — им виднее, чего надо, чего не надо. Как бы только обыкновенному человеку не запутаться. У Роже Гароди я прочел такое определение: «Реальность есть единство вещей и человека в труде. Реальность трудовая и воинствующая, в недрах которой человек чувствует себя ответственным за все: за мир и за то, чем он станет, за самого себя и за то, чего ему еще не достает, и даже за инертность вещей».

Стало быть, милый дедушка, если кто–нибудь скажет: «Пусть работает дядя!» — то реальности станет сразу меньше, ну, а в праздничный день совсем ничего нет.

Конечно, эти марксисты люди бывалые и хорошее воспитание получили. Так что все известно и у них все по порядку указано: первое, второе, третье, четвертое… Объективный мир — существует независимо от нашего сознания, что приложением круглой печати удостоверяется. А как же «реальность», которую автор так странно аттестует? Она, говорят нам, относится.

Только к области искусства, где нераздельность субъекта и объекта свое оправдание имеет. Ну, будь по—вашему, но при чем здесь труд как единство вещей и человека? И потом, сколько же реальностей у нас на учете состоит? Эх, милый дедушка, старый друг, не будем в эту двойную бухгалтерию углубляться, а то еще дойдем до чего—то божественного. Одно только можно сказать: слишком все это скользко, просто множественный разговор в неопределенном наклонении.

А все–таки Ленин написал свою книгу «Материализм и эмпириокритицизм» против тех сверхмарксистов, которые утверждали, что субъективное и объективное нераздельны и тоже ссылались на активную сторону человеческого сознания, на труд, производство, борьбу рабочего класса и прочее. Помните их увлечение «принципиальной координацией» Авенариуса, означающей именно нераздельность субъективного и объективного? Они тоже смешивали промежуточную позицию, то есть эклектику с диалектическим методом и самого Энгельса обвиняли в созерцательном, метафизическом материализме. Нет, милый дедушка, кто сохранил живой интерес к теории, не может сомневаться в таких вещах, тот знает, что есть истины, которые кантовать нельзя без ущерба для самых глубоких основ нашего мировоззрения и научного взгляда на мир вообще.

Что касается воли, необходимой в борьбе, то она у нас всегда пользовалась большим почетом. Но еще в древние времена люди поняли, что бывает «разумная воля», отражающая законы действительности, и бывает воля слепая — источник всех трагедий на земле, Только после поворота буржуазной демократии к реакции прошла повсюду, как вирус опасной болезни, ложная мысль, будто всякая воля—слепая, иначе это уже не воля, а просто кисель.

Бутафорский, но часто весьма свирепый активизм — одна из самых распространенных черт современной буржуазной идеологии. Это не грубое слово, а точный исторический факт. Отсюда в нашем столетии много всяких разрушительных следствий произошло, и плохо то, что все это иногда сочеталось с революционной фразой и до сих пор представляется как бы протестом против подавления личности. Но выходит совсем не то, милый дедушка, даже наоборот.

Особенно дико видеть смешение этого бутафорского активизма, который можно найти л каждой философской аптеке современного Запада, и притом в любых политических смесях и сочетаниях, с принципом коммунистической партийности. Позиция Роже Гароди — не первый случай такого смешения. Он не открыл ничего нового, утверждая, что коммунистический взгляд требует дополнения реальной картины мира полезной мифологией, исправляющей ее в духе наших субъективных желаний. По крайней мере практически такие дополнения уже делались и ни к чему хорошему не привели. Значит, пишите хоть тысячи фраз о новаторах и консерваторах, необходимо провести резкую грань между ленинской идеей партийности, взятой в самом серьезном смысле слова, и хитроумной или наивной подделкой субъективного «видения» под эту идею. Такое размежевание неизбежно, его не миновать.

Милый дедушка, новаторы и консерваторы, те и другие, часто ругаются «объективизмом», между тем это вовсе не ругательство. Не всякий объективизм плох, напротив — глубоко и до конца проведенный объективизм является первой чертой материалистического мировоззрения. Как–нибудь в другой раз я покажу вам, что из диктата действительности, не из другого источника, растут и подлинная субъективность, и революционная страсть, горящая ярким огнем в учении Маркса и Ленина.

А впрочем — вы это знаете без меня. И не новость те странные вспышки другого пламени, которые появляются в этом огне и с треском исчезают. Вы слишком хорошо знаете жизнь, чтобы видеть в таких феерических явлениях простые ошибки ума. Вы знаете, что слепые движения воли, от коих даже земля трясется, не в лоне теории родились, и ей самой бывает при этом сиро и неприютно. Скорее можно упрекать ее в слабости перед лицом реальных сил, которые выражаются в этих стихийных поветриях.

Я теперь с удовольствием вижу в газетах, что слово «волевой» утратило свой прежний, слишком мягкий свет, вроде его даже в отрицательном смысле начали применять. Видно также, что люди стали больше интересоваться историей, между тем прошлое как раз не зависит от нашей воли — что было, то было. Чего доброго, еще созерцание восстановят в его правах, потому что самое плохонькое созерцание реальных вещей и процессов лучше дикой привычки скособочить независимую от нас картину мира в угоду нашему видению. Вы все это лучше поймете, когда по плану движущейся эстетики мы перейдем к общему и частному.

А теперь не стану вам больше портить самочувствие. Примите, милый дедушка, эти набросанные мною критические заметки в образах — полусмешных, полупечальных, простонародных, идеальных… Далеких, конечно, от художественного совершенства, но действительных на сегодняшний день, как справка из домоуправления.

Серьезное и смешное связаны крепким узлом в самой жизни. И пусть вас это не смущает, любезный Константин Макарыч. Гоните прочь глупые предрассудки! Ведь пионеры нашего великого дела были веселые богатыри — они презирали тупую, чугунную серьезность, мещанскую чопорность, чуждую психологии трудящегося человека.

Так что не ставьте мне в вину шутливый тон этого послания. Сам Державин истину царям с улыбкой говорил. В стихах, конечно. Ну, а так как у нас царей, слава богу, нет, то можно и в прозе.

Прощайте, милый дедушка! Не забывайте меня, старый друг, ведь я вам через И.Жукова прихожусь дальним родственником.

Итак, лети, мой пламенный привет. Лети туда, куда мне надо, откуда буду ждать ответ!

Письмо 3.

25 октября 196…г.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Я живо представляю себе, как в ясный солнечный день вы стоите у ворот правления колхоза «Луч» и, согласно всей литературной традиции, обмениваетесь шутками с женским полом. А в это время местный работник связи, по—старому почтарь, вручает вам мое толстое и нескладное письмо. Вы медленно протираете очки в оловянной оправе и с досадою видите, что я жалуюсь вам на А.Дымшица, который снова хочет завладеть селедочным хвостом и сапожной колодкой для наведения порядка. Помилуйте, да кто же теперь обращает на это внимание? Это все вздор, об этом и думать и писать не стоит. Согласен, милый дедушка, согласен, но погодите, может быть, мы с вами еще дойдем до более серьезных вопросов.

По словами А.Дымшица, мой взгляд приводит к «отрицанию художественной индивидуальности писателя». Чтобы узнать, как надо к ней относиться, я заставил себя прочесть статьи самого А.Дымшица в журнале «Октябрь», где он еще недавно был заместителем главного редактора, Но, увы, надежды мои не оправдались… Я увидел в этих статьях самые заурядные выпады против Э.Казакевича, А.Вознесенского, Б.Окуджавы. «Не самобытно», как говорил Рахметов.

Хотя я, по словам движущейся эстетики, консерватор, мне еще не приходилось принимать участия в таких компаниях. Да, но вы отрицаете право художника на свое особое видение, а Дымшиц его признает! Допустим. Но если во имя видения можно тыкать индивидуальность в морду селедкой, что нам за польза от движущейся эстетики? Движется она или не движется — все едино.

Это не шутка, совсем не шутка, любезный Константин Макарыч. Всякий, кто дал себе труд познакомиться с литературной деятельностью А.Дымшица, знает, что он одновременно за свободу видения и за кузькину мать. Мартин Лютер сказал: «Я здесь стою и не могу иначе». В отличие от Лютера А.Дымшиц здесь стоит, но может и иначе. Он и новатор, и консерватор, он всецело за отражение жизни, но, в предвидении всяких возможностей, заранее отворяет немного свой в а с и с д а с для личного видения.

Если позиция Лютера — это догматизм, то позвольте сказать, что такой догматизм мне больше нравится, чем отсутствие правил. Как вы думаете, милый дедушка, почему Лютер стоял на своем месте и не мог иначе? А вот почему: мне кажется, он был убежден в том, что его точка зрения не просто личное видение мира, а всеобщая объективная и абсолютная истина. Ручаюсь вам головой, что так же было со всеми выдающимися историческими деятелями, мыслителями и художниками прошлого. Никакой движущейся эстетики и прочей бутафории в них не было и следа.

Конечно, Лютер заблуждался, он брал на себя слишком много. Этот сын разбогатевшего рудокопа был крепко сколоченной индивидуальностью. И чем крепче он стоял на своем, тем больше утверждался в своей вере, то есть считал ее истиной в последней инстанции. Нам остается принять его таким, каков он есть — со всеми его высокими и смешными сторонами, с его особым литературным стилем, который оставил, заметный след в истории немецкого языка.

Да, Лютер был сыном своего века, своей страны, своего класса. И, если угодно, если нам так нравится, вы можете сказать, что у него было свое видение мира — ведь он имел даже своего личного черта и всю жизнь сражался с ним один на один. Где ему было понять таких мыслителей, как Эразм! С другой стороны, очень возможно, что простодушие виттенбергского профессора помогло ему на время, в самом начале двадцатых годов шестнадцатого века, стать вождем всего немецкого национального движения. Когда же это движение разделилось на ясно выраженные классовые потоки, сколько мещанской узости обнаружил Лютер по отношению к восставшим крестьянам!

Отсюда следует, что люди, сильные духом, деятели, как называл их Белинский, склонны придавать своей особой позиции всеобщее значение. И это хорошо, пока уверенность в своей правоте имеет действительное историческое содержание, и это плохо, когда она расходится с объективной истиной. Но если человек с самого начала не претендует на всеобщее содержание своих идей, а хочет только выкроить себе особое видение рядом с другими видениями — это всегда плохо. Релятивизм, как называется эта теория, есть верный признак разброда умов, а где вы видели, чтобы в такой среде рождались сильные индивидуальности?

Мне неловко повторять уроки диалектики, давно, до Маркса, усвоенные самой глубокой и честной общественной мыслью. Если человеку досталось счастье быть индивидуальностью, не раздавленной кованым сапогом чужой власти, не выжатой бесконечным трудом, откуда он черпает свою личную силу? Послушайте Гете: «Что такое я сам? Что я сделал? Я собрал все и воспользовался всем, что видел, слышал и наблюдал. Мои произведения вскормлены тысячами различных индивидов, невеждами и мудрецами, умными и глупыми. Детство, зрелый возраст, старость — все принесли мне свои мысли, свои способности, свои надежды, свою манеру жить; я часто снимал жатву с поля, засеянного другими, мой труд — это труд коллективного существа, и носит оно имя — Гете».

Здесь с нами говорит, положа руку на сердце, один из самых сознательных художников мира — не только оригинальный писатель, но и глубокий ум, постоянно изучавший действо творческой силы в самом себе. Для Гете индивидуальность тем более развита и свободна, чем больше она наполнена общественным содержанием. Я привел слова Гете, но с таким же правом можно привести слова Дидро, Бальзака, Пушкина, Белинского и многих других авторитетных лиц — авторитетных по крайней мере для таких консерваторов, как я. Все они полагали, что писатель прежде всего «коллективное существо», воплощение чего—то большего, чем он сам, пророк, способный услышать диктат действительности и, говоря от имени этой силы, а не от лица своей собственной милости, глаголом жечь сердца людей.

Бессмысленные мечтания! — скажет А.Дымшиц и вся его движущаяся эстетика. Дело искусства заниматься индивидуальным видением мира по специальности, а не соваться в такие дела, где костей не соберешь. Послушайте движущуюся эстетику, и у вас составится представление, что между индивидуальностью и общественным началом идет постоянный арифметический спор: то личное видение растет, то общество наступает.

— Отдайте мне мое видение!

— Нет, шалишь, так можно дойти до «трактовки с субъективистских позиций». Решение задачи, согласно инструкции А.Дымшица, носит умеренно дисциплинарный характер. Немного видения можете получить.

— Отпустите гражданину индивидуальности!

— Ну, а дальше?

— Закрыто на учет.

Теперь прошу, войдите в мое положение. А.Дымшиц, конечно, вооружен дружелюбием до зубов, однако его желание свалить на меня грехи прошлого мне не нравится. Кругом такой множественный разговор в неопределенном наклонении пошел, что могут поверить. Мы лучше знаем спутники Марса, чем нашу собственную историю. Прочтут и скажут: «Все вы хороши!» — или подумают, что А.Дымшиц всегда шел впереди прогресса, а я его… ну, да что говорить!

Движущаяся эстетика пишет, что от меня может пострадать личность писателя и я будто хочу «обеднить наше представление об отношении художника к действительности». Нет, я этого не хочу, и личность от меня не пострадает — здесь чистое недоразумение. Просто мы с движущейся эстетикой говорим на разных языках, а если употребляем одни и те же слова, то думаем при этом о разных понятиях.

А.Дымшиц с возмущением доводит до сведения публики, что я покушаюсь на приусадебные участки в эстетике и даже мыслю забрать у писателя его кур—несушек. Конечно, на это пойти нельзя. По мнению А.Дымшица, полное разорение личного хозяйства недопустимо — может выйти «абсурд всеобщности».

Вы правы, сударь, но у меня речь идет о другом. Я говорю о той общественной силе, которая не теснит индивидуальность, а высекает ее, как искру из камня. С моей устаревшей точки зрения, истина, единая и неделимая, при всех ее исторических противоречиях, возбуждает своим безусловным, святым энтузиазмом духовную энергию личности. Гнев рождает поэтов, лихая година будит могучие характеры, бескорыстная преданность «всеобщему» дает людям направление, делает их людьми партии, как Мильтон, бесконечно своеобразными личностями, как Достоевский.

Куда вы денете эти маратовские индивидуальности? Не нужен им ваш отдельный мир с личным видением. Нет, этим людям подай все, им нужна площадь, они хотят всех обратить в свою веру, они тем и велики, что не пойдут мириться с либеральной посредственностью. Даже их глубокие заблуждения /как я старался показать лет тридцать назад/ не только минус. Это отрицательная величина, но величина. Так, в исступленной вере Достоевского виден весь человек, и даже его темные идеи — не просто «особый голос» писателя, а борьба разума против самого себя, обращенная сила демократии. «Если у большого человека есть темный угол, то он особенно темен!» — сказал Гете.

А движущаяся эстетика говорит о другом. У нас теперь в моде «плюрализм», то есть множество истин, и «полифония», то есть множество голосов. Другими словами, есть у тебя жердочка? Вот и хорошо — сиди на ней и пой своим голосом. Всяк сверчок знай свой шесток. Самое главное, чтобы звукопроводности не было — перегородки нужны капитальные. Иначе возникает «абсурд всеобщности».

В этом и состоит основная проблема движущейся эстетики, и вот почему я думаю, что мы говорим с ней на разных языках. Кто тут новатор и кто консерватор — судить не буду, но кажется мне, что эстетика видения старше крепостного права. Отдай кесарево кесарю и устраивайся, как можешь. Сумел — хорошо, да смотри не зарывайся: А.Дымшиц не спит!

Или, может быть, он спит и видит волшебный сон. В тумане мифотворчества встает перед ним идеальный мир, столь фантастический, что сам Пикассо не мог бы его вообразить. Все в этом мире расколото надвое. По одну сторону «всеобщность» в своей серой одежде, состоящая под особым надзором движущейся эстетики, а по другую сторону… боже мой, что там видится! Все так и кипит, свистит, переливается всеми цветами радуги, как на ярмарке. Что такое, по какому случаю? Не пугайтесь. Это население утопии А.Дымшица, каждый по—своему, вроде бурсаков Помяловского, хочет выразить свою индивидуальность и по силе возможности учинить что—нибудь неподобное. То загородку снесут, то на стене уравнение с двумя неизвестными напишут, ну, и другие всякие пассадобли разделывают. Одним словом, полный «абсурд оригинальности»!

Как тут обойтись без А.Дымшица? Нельзя без него, необходим для порядку. Да вы его не бойтесь, он зря никому худого не сделает — любит, чтобы все было по—хорошему. Пусть каждый гордо несет перед ним свою индивидуальность. Одним словом, можете печь пироги невозбранно, обыватель да яст!

Вы спросите, Константин Макарыч, что же сама индивидуальность об этом думает, как она себя держит? По—разному… Вот, например, в лице В.Непомнящего индивидуальность просит отеческой ласки, и обращает она свои сиротские взоры не к вам, дедушка, а к самому А.Дымшицу. Обещает ему индивидуальность тереть табак и молиться богу. А если что, говорит, то секи меня, как Сидорову козу.

Недавно был я в гостях у моего старого друга Ивана Жукова. Он теперь работает по геологической части. Долго жил на Севере, приобрел там новую специальность, вернулся и много успел. Мы часто беседуем с ним на разные ведущие темы, не об искусстве, конечно. Но тут мне хотелось проверить себя, и вышел у нас такой разговор:

— Ходят слухи, что в искусстве важнее всего субъективное видение мира или «человеческое присутствие». Говорят, теперь эта штука считается последним словом марксизма. Даже А.Дымшиц зашатался. Он, конечно, так далеко не идет, но за «видение» стоит горой. Что ты об этом думаешь?

— А мне все это до лампочки. Нам с тобой что нужно? Нам правда нужна — самая полная и всеобщая, а не закрытая, персональная или участковая. Правда для всех, не для особого пользования и по возможности без всякого «присутствия». Надоела эта правда с чьим—то обязательным присутствием. На вот, прочти у Ленина: «Не надо обольщать себя неправдой. Это вредно. Это — главный источник нашего бюрократизма».

— Ну, о правде теперь все говорят. Кто против нее?

— Говорят, но с оговорками, и оговорки эти давно начались. Было уже основание для беспокойства, когда Ленин в 1922 году писал о неправде обольщающей. А за год до этого он, тоже не без намерения, сказал в своей речи на пленуме Московского Совета:

«Мы в 1920 году предложили польским помещикам и буржуазии мир на условиях, более для них выгодных, чем те, которые они имеют сейчас. Они тут получили урок, и весь мир получил урок, которого никто раньше не ожидал. Когда мы говорим о своем положении, мы говорим правду, мы скорее преувеличиваем немного в худшую сторону, Мы в апреле 1920 года говорили : транспорт падает, продовольствия нет. Писали это открыто в своих газетах, говорили на тысячных собраниях в лучших залах Москвы и Петрограда. Шпионы Европы спешили это послать по телеграфу, а там потирали руки: «Валяйте, поляки, видите, как у них плохо, мы их сейчас раздавим», а мы говорили правду, иногда преувеличивая в худшую сторону. Пускай рабочие и крестьяне знают, что трудности не кончены. И когда польская армия под присмотром французских, английских и других специалистов—инструкторов, на их капиталы, с их амуницией пошла, она была разбита, И теперь, когда мы говорили, что у нас плохо, когда наши послы шлют сообщения, что во всей буржуазной прессе печатается: «Конец Советской власти», когда даже Чернов сказал, что она несомненно падет, — тогда мы говорим: «Кричите, сколько влезет, на то свобода печати на капиталистические деньги: этой свободы у вас сколько угодно, а мы нисколько не будем бояться печальную правду говорить. Да, в эту весну положение опять ухудшилось, и теперь наши газеты полны признания того, что положение плохо. А попробуйте, тамошние капиталисты, меньшевики, эсеры, семеновцы или как они там называются, попробуйте на этом что–нибудь заработать, полетите еще хуже, дальше и глубже.».

Я привожу эти слова, ибо многие даже искренне думают, что для победы в любом деле, в политике или в искусстве, правду нужно особым образом препарировать, прибавить, как говорил Виктор Гюго, к правде величия, что ли. А тут еще европейские шпионы шлют сообщения по телеграфу — значит, правда может повредить. Я слышал, спросили раз фельдмаршала Мольтке, как надо писать историю франко—прусской войны. «Пишите, — говорит, — правду, но не всю правду». У него было такое представление, что из всей правды нужно вычесть некую величину, равную прусскому видению, а не то как бы воинский дух не уронить и государству вреда не принести.

Так и у нас многие рассуждают, только делятся они на две категории: одни требуют, чтобы правда была приготовлена под соусом целесообразности, а другим подай на гарнир больше личности. Но я за них не беспокоюсь — помирятся, разделят между собой «человеческое присутствие». Я о себе думаю. При такой заботе о моем духовном питании и при такой диете, состоящей в основном из пищеконцентратов, желудок может потерять способность к нормальной службе и не справится с малейшей инфекцией. Что я тогда делать буду? Слишком много врачей, батенька, и у каждого свое видение. Дайте самому разобраться.

— А не выйдет ли у нас при такой постановке вопроса «обеднение наших представлений об отношении художника к действительности»? Скажут, пожалуй, что мы с тобой упрощаем.

— Этого я не боюсь. Кому нужны слова, а не мысли, кто хочет казаться смелым без всяких затрат или по сниженным ценам, тот будет, конечно, задет в своем уважении к себе. Но думаю, что теорию видения можно изложить в самых простых словах. Вообще научные термины хороши на своем месте, а там, где можно без них обойтись, лучше обойтись. Знаешь ли ты, что такое сорокапроцентный раствор этилового спирта в воде? Держу пари, что не знаешь. Между тем это просто водка. Так и надо говорить, если хочешь, чтобы тебя поняло обыкновенное человечество.

В конце концов что такое «видение», согласно всем его разнообразным, но всегда двусмысленным версиям? Это ограничитель к истине. Такие ограничители были известны и раньше. Теперь вот новую инстанцию прибавили — художественную индивидуальность. Еще кто—то будет мне просеивать истину через свое решето.

— Однако существует общее мнение, что художник воспринимает мир сквозь призму своей индивидуальности. Разве эта индивидуальность не интересует тебя в художественном произведении?

Вместо ответа мой собеседник прочел мне стихотворение Пушкина «Если жизнь тебя обманет…».

— Вот тысячу раз читаю эти строки — и все мне кажется, что это я сам сказал, а не другой человек, пусть очень своеобразный, с которым мне интересно было познакомиться. Интерес к чужому своеобразию у меня есть, но похоже на то, что этот интерес не задевает самое важное в искусстве. Насчет «призмы» я сейчас толковать не буду, тут вопрос более сложный, чем может показаться с первого взгляда. Но даже если признать, что «призма» есть, то она возникает помимо нашего желания и нам о ней беспокоиться нечего. Сильная индивидуальность идет прямо к цели, и получается оригинально, а слабая дрожит за свою «призму» и старается ее культивировать, но выходит манерность. Если же бывает такой парадокс, что на почве культа собственной призмы» возникает что–то значительное, то и здесь решающее слово за историческим содержанием, ибо оно временами такие кривые выписывает, что заранее угадать нельзя. И все же во всяком деле конкретные осложнения не могут остановить действие основного принципа.

Итак, на твой вопрос, интересует ли меня индивидуальность художника в его произведении, я отвечу: смотря какая индивидуальность! Если она наполнена действительным, важным для всех содержанием, я готов перед ней на колени стать, ну, а если внутри труха, что тогда? Ясно что дело здесь не в отдельном лице, а в той полноте, которая действует, как электрический заряд. Она–то и создает настоящую индивидуальность, способную подняться над уровнем статистически средней величины. И тогда все это мне интересно, очень интересно, потому что умно, глубоко, прекрасно, характерно — ну, словом, что–то есть. А если вам нужна личность сама по себе в своей совершенной отдельности, — так это будет Голядкин, мелкий чиновник из «человеческого присутствия». Маленький, скверный прыщ, а глядит в Наполеоны. Еще спрашивает, откуда культ личности взялся! Помнишь, у Генриха Манна один собачий мещанин выведен, как две капли воды похожий на Вильгельма II с усищами?

Но я все не успокаивался. Цепочка привычных фраз всплывала в моей голове, за ними двигались плотные множества ходячих представлений. Все это было похоже на моторизованную колонну, способную подавить всякое сопротивление.

— Ну, а творческая активность, художественное видение?

— Пусть мне сначала скажут, что это такое. Видеть «вещи как они есть» — это хорошо, очень хорошо, это черта подлинного таланта. Но, по—моему, твои мудрецы хотят сказать, что творческая активность устраивает свои дела за счет объективной истины и общей правды. Берет себе лучшую часть, а всему остальному населению выдает полезную ложь. Нет, мне это не нравится.

Похоже на то, что видение стало как бы невидением, потому что ценится здесь не верность глаза или чувство прекрасного, а особый род слепоты, уклонения от видимых форм. Я знаю, что безусловного видения нет, исторические условия создают разные зрительные аберрации. Из этого даже такие тонкости получаются, что очень занятно, как милый взгляд близорукой женщины. Но пусть об этом сама история заботится, пусть создает печать времени, причуды зрения — за ней дело не станет. А наше дело близорукость лечить. И чем больше будем лечить, тем тоньше, благороднее, богаче, как живая личность, будет эффект.

Если же кто–нибудь хочет создать себе искусственную близорукость, чтобы не получилось копирования и фотографирования, по—моему, выйдет ложь. Я, конечно, не беру здесь редкие случаи, промежуточные и переходные формы — всякое бывает, — но закон есть закон. По–моему, никакое копирование не страшно при отсутствии базарных соображений. Вот у братьев Ван–Эйк самое тщательное копирование медной лампы — это высокая поэзия. Достоевский говорит о процентах, по гривне в месяц с рубля, и вы чувствуете себя на краю страшной бездны. А ложь мне хоть сахаром обсыпь, назови ее хоть видением, или романтикой, или другим еще более дерзостным словом — все равно это будет вздор, соска для либеральных младенцев, нас возвышающий обман.

Да возвышающий ли? По—моему, возвышает только честное знание действительности, а ложь во спасение не сочиняйте, напрасно будете портить бумагу. Не хочу я такого спасения, у нас от него до сих пор бока болят. Дайте мне достоверные факты и считайте меня неспособным к пониманию искусства. Мне все равно.

— Так–то оно так, но где же будет субъективный фактор, воля художника, его идеал?

— Тут все это будет. Если под именем субъективности мы понимаем незаурядную силу общественного чувства, преданность лучшим идеям времени, отвращение ко всякому социальному и национальному унижению, неотступную мысль о том, что существуют люди, за которых некому заступиться, — тогда не о чем спорить. Такое «видение» я признаю, и каждому настоящему художнику его не занимать. Отсюда даже своеобразие художественной формы растет, как язык Толстого вырос из его желания смотреть на мир глазами простого человека, рассуждающего о своих делах.

Без вранья.

Так изложил мне суть дела ваш внук Иван Жуков. Он сказал еще в тот вечер, что словам не верит. На словах А.Дымшиц — защитник вольности и прав, а на деле? На деле он защищает писателя от попытки выразить свою личность более широко и полно. Ибо самое важное право личности — это право предлагать посредством слов или поступков, научных понятий или образов решение общих задач. Отнимите у писателя это право под предлогом ограждения его от «абсурда всеобщности» — вы отнимите у него все.

Мы с И.Жуковым не покушаемся на права личности, указанные в советских законах, не тесним ее в угол, а напротив, хотим, чтоб личность вышла на широкий простор и прежде всего, чтобы она видела «вещи, как они есть», то есть знала истину и говорила ее в любой, самой индивидуальной, самой сказочной форме, но истину а не сказку для маленьких детей. Ибо сказка может быть истиной, но истина — это не сказка. Нет, истина существует. И когда люди смеются над ней, когда они думают, что все можно сделать, купить, организовать, наполнив головы большинства любой мифологией, она вдруг появляется на сцене с неожиданной стороны и доказывает им свое существование самым беспощадным образом. Мы–то с вами, дедушка, знаем, почем стоят эти уклоны в области чистого видения…

А насчет правды хорошо сказал Лютер, тот самый, что стоял на своем и не мог иначе: «Вино — это сила, власть сильнее, женщина еще сильнее, но правда сильнее всех». Да, правда сильна, только силу ее люди обыкновенно постигают задним числом, когда жизнь уже начинает их крепко щелкать по голове, а до тех пор она кажется им совсем незначительной величиной.

Однако длинное у меня вышло письмо. Вы его, пожалуй, сразу не прочтете, придется оставить на вечер. Вот когда достанется мне за мелкий и неразборчивый почерк! У нас, бывало, один комиссар, если получит из части такое донесение, сейчас резолюцию чертит: «В следующий раз шлите очки».

Вы–то, дедушка, видите хорошо, ничего не скажешь. По—моему, Антон Павлович Чехов, хотя он и классик, а классикам, говорят, все позволено, должен был воздержаться от искажения вашего положительного образа. Зачем приписывать вам пьяные глаза и обзывать старикашкой? Какое–то здесь снижение получается, приземление лишнее, одним словом — герой с червоточиной. С нашей точки зрения, этого не может быть. Пьете вы ни много, ни мало, а сколько поставят. Читаете в очках не потому, что глаза плохи, а потому, что руки коротки. Вот если бы на месте Чехова был В.Непомнящий, он сумел бы увидеть настоящую правду, ту правду, которая не тождественна с фотографированием и копированием, не впадает в абсурд всеобщего, а является правдой нашего видения.

Скажите, где мне добыть немного творческой индивидуальности ? Есть у меня желание отразить без всякого объективизма тихий вечер в колхозе «Луч». Окончив свои трудовые дела, сидите вы, милый дедушка, на печи, свесив босые ноги и читаете мое письмо колхозным стряпухам. Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом.

А в теории вертеть хвостом нельзя, в этом ее проклятая особенность. Или вернее, можно, если нравится, но для самой теории от этого пажить невелика.

Как–нибудь в другой раз я расскажу вам о новаторах и консерваторах более подробно — одним словом, все, что я о них думаю. А пока прощаюсь с вами, милый дедушка, спешу заклеить конверт и несу его на почту.

Лети с приветом, вернись с ответом!

Письмо 4.

Москва, ноябрь 196…г.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Некоторые мне говорят, что я идеалист, то есть в простоте души чего—то жду, а вы не станете, будто, мои письма читать. И даже объясняют, что вы крепко помните старые обиды и не забыли, как нас с Иваном Жуковым посылали к вам проводить ранний сев в грязь. Да, милый дедушка, было это — в году, кажется, тридцатом или тридцать первом? Не помню. Виноваты мы перед вами. Если так, то действительно… А мне эта мысль даже в голову не взошла.

Вы и тогда говорили, что из этой затеи ничего не выйдет. «Землю понимать надо! Разве хороший хозяин так делает? место у нас низкое, лошади по самые бабки в воде ходят, а они сеять придумали, храпоидолы! Зачем семенной фонд губите?».

Мы тоже чувствовали, что тут не все ладно. Однако по молодости лет разобраться не могли, и отчасти нам хотелось верить в чудо нашей воли. Наш план — это мы с вами, товарищи! Ссылаться же на «объективные причины» в те времена считалось самым большим злом, как будто кроме нас и независимо от нас в мире больше ничего нет. Таково наше видение, а кто будет возражать с точки зрения законов природы или хозяйства, того не слушать как сущего консерватора и предельщика.

Не могу скрыть от вас, дедушка, что сначала это возведенное в принцип презрение к объективным условиям казалось нам с И.Жуковым очень странным, каким—то даже новым проявлением детской болезни «левизны», неуместной в марксизме. Но потом мы пришли к выводу, что эта черта получила такой монументальный рост, что ее тоже нужно принять в расчет и причислить к объективным условиям. В большом потоке, который рванулся куда—то в неведомое и завертел нас, как щепки, много было такого, что хоть плачь. Столько всяких ненужных, нелепых, иррациональных затрат и жестоких деяний, что хватило бы на три исторические трагедии. Но миллионы людей пришли в движение — поход, война, ну, словом, что—то значительное, даже возвышенное. На болотах росли города, в пустыне зажглись огни современной индустрии.

И тогда мы вспомнили Петра с его варварскими методами борьбы против варварства. Вспомнили слова Белинского Герцену: «Пора нам, братец, посмирить наш бедный умишко и признаться, что он всегда окажется дрянью перед событиями, где действуют народы с их руководителями и воплощенная в них история». Значит, то, что кажется нам неразумным, может быть необходимо и оправданно с высшей исторической точки зрения и, значит, эта точка зрения прозревает, так сказать, через слепое видение.

Сообразив это, мы взялись за ранний сев в грязь, убеждая себя в том, что так нужно — нужно для того, чтобы в целом, в большой абстракции, история могла продолжать свой железный ход. К тому же печать трубила на все лады, что ранний сев в грязь — последнее слово сельскохозяйственной науки. Районный телефон трещал: «Кровь с носу, а сводки о завершении давай!» И сводки пошли… Год или два спустя о раннем севе в грязь никто уже не вспоминал. Возникли другие видения.

Значит ли это, что бедный заносчивый умишко оказался прав? Я этого не думаю. К историческим событиям нельзя подходить с точки зрения формальной логики и абстрактной морали. В те времена, когда Белинский произнес свою удивительную фразу, он был еще поклонником философии Гегеля, но его заблуждения в сто раз выше истины, сказанной устами обывателя. Эх, милый дедушка, обыватели, да еще культурные, любят рассуждать. Одни в стороне сидели, забившись каждый в свою щель, и потому себя считают очень порядочными. Другие, проделав себе щель в самом видении, трубили о нем громче всех. Но так как они делали это не от души, а безыдейно, то с них теперь нечего взять, они ни за что не отвечают. Скорее им еще следует с общества — чего—то они не получили, беда!

Но я не хочу оправдывать и нашего брата — неотразима, ясна для меня только ваша правота, Константин Макарыч! Ведь мы на вашем горбу проходили всю эту науку. Ранний сев в грязь был грубой ошибкой, дорого стоящей фантазией. Я так понимаю, что в существе дела не были против исторических сдвигов, но не хотели за них платить так дорого и думали про себя: «Чем хуже был бы твой удел, когда б ты менее терпел?». Я совершенно согласен с этой философией истории.

Мне и сейчас иногда приходит в голову, что «смирение» перед реальной историей необходимо. Пусть рассуждают пикейные жилеты, им это ничего не стоит. Смирение необходимо, однако смирение бывает разное! Вот Герцен, например, незадолго до смерти, когда он уже, по известному выражению, обратил свои взоры и Интернационалу Маркса, писал, что наука учит смирению. Этими словами он отрекался от бакунинской проповеди слепого революционного видения, этой напыщенной идеализации субъективного порыва, ведущей в тупик, известный теперь под именем казарменного коммунизма. Наука учит смирению перед объективной истиной, перед действительностью, и тем развязывает руки для свободного действия. Одним словом — это революционная наука. Она опирается на разум истории и достигает цели. Я думаю, милый дедушка, вы понимаете, что ранний сев в грязь — от недостатка этой науки в умах людей, а не от нее самой.

Но есть и другое смирение, родственное религии. Чем больше участие в историческом процессе слепого порыва, тем чаще смиряется человек перед темным, иррациональным ходом своей собственной истории, тем чаще телега жизни катит по живым телам и тем шире нужно раздвинуть ножки циркуля, чтобы увидеть в самой широкой абстракции общий смысл совершающихся событий. Мы любим, Константин Макарыч, о прогрессе рассуждать, но самое это понятие часто даже в лучших, ученых книгах берется очень абстрактно. Прогресс необходим, — значит, и жертвы необходимы. Однако прогресс бывает разный, вот какая штука! Отсюда и жертвы разные…» Чем хуже был бы твой удел, когда б ты менее терпел!» Ведь ранний сев в грязь приводит к обратным результатам, хотя все это кажется таким целесообразным, таким прямым путем к осуществлению великих планов.

Вот почему я с отвращением слушаю речи о замене отражения действительности мира субъективным видением или хотя бы о мнимой необходимости перекосить это отражение в угоду нашей творческой воле и другим божкам. Мне кажется, это проповедь слепоты, род современной мистики, а нам до крайности необходимо знание жизни, ясное, как никогда.

Поскольку мы с Иваном Жуковым принимали участие в кампании раннего сева в грязь, это наша вина, и ссылкой на то, что нас посылали сеять, отделаться нельзя. Мы даже хотим быть виноваты и не хотим той невинности, которой гордится бедный заносчивый умишко. И еще скажу вам, милый дедушка, что я не так зол на слепое видение, как на эту ходячую теорию, которая делает из него предмет особого культа. Было бы пустым доктринерством исключить из реальной истории стихийные движения со всеми ошибками, крайностями и жертвами, которые они несут в своем чреве. Нельзя отделять китайской стеной рассудок от предрассудка и в наше время. Великое и разумное в мировой истории достигается не только вопреки стихийным, слепым порывам, но отчасти и благодаря им. Однако наша задача — стремиться к наиболее выгодному балансу между «вопреки» и «благодаря», а не придумывать модные в двадцатом веке философские оправдания слепой, иррациональной воли. Так думаем мы с Иваном Жуковым и, раз уж нам довелось посетить сей мир в его минуты роковые и мы сохранили головы на плечах, чтобы делать выводы из уроков, — будем по возможности отражать действительность как она есть, а не принимать участие в новом мифотворчестве.

Да, тот, кто посетил сей мир в его минуты роковые, не огражден от исторической вины и вместе с ней от личных ошибок. Но даже во времена самых больших приливов догматизма, или как вам угодно это называть, можно было с величайшей трудностью и часто с опасностью для себя выделить объективное содержание дела и служить ему, только ему. А что от нас не зависело, того мы с Иваном Жуковым и множество других людей, не хуже нас, изменить не могли. Напор слепого видения был так силен, что он вошел в объективную картину мира в качестве одного из условий задачи, как я уже говорил. Но в эту картину входили и другие силы. Поэтому вовсе не обязательно было во имя нашей воли к борьбе, изменяющей мир, нашего чувства нового и так далее делать всякие особенные художества.

Ошибка или даже вина — все это у людей бывает разное. Станете вы Марата судить или кровопийцу вроде Каррье и Фуше — большая разница, Константин Макарыч! И надо долгую ведомость составить, чтобы каждому его итог подвести, а разберемся или нет — еще большой вопрос. Но я не моралист, милый дедушка, меня это даже не слишком интересует. Я о другом думаю — если опять с того же самого начинать, то есть опять раздувать значение слепого субъективного порыва, где же будут выводы из уроков?

Теория видения возникла в западной философии, но практика этого дела известна каждому, и домашние наши отражения этой практики в виде той или другой систем фраз — тоже не новость. А если кто–нибудь станет говорить, что эта теория направлена против пережитков догматизма, — плюньте ему в глаза. Может быть, он, конечно, эту блажь по неведению говорит, то плевать не надо, а надо ему объяснить и ответы на вопросы давать.

У нас теперь много пишут о нечаевщине как оправдании насилия и обмана во имя революционной цели и говорят, что такое дело отражается на самой цели. Верно, конечно, если не портить хорошую мысль односторонними выводами. Но того не знают, милый дедушка, или не желают знать, что эта нечаевщина есть и в философии, и в эстетике. Тут целая полоса, целый фронт ложных идей, направленных против истины, добра и красоты, признаваемых за условные понятия, за ничто.

Вся эстетика иррациональной «художественной воли» и насилия над реальными формами жизни, эта анархо–декадентская опухоль на теле современной культуры, — разве не та же нечаевщина с ее формулой «все позволено» и превращением средства в самоцель?

Впрочем, Нечаев был настоящим плебейским революционером, хотя он, подобно Бланки во Франции, но с более демонической последовательностью, заблуждался в своих взглядах на методы революционного действия, что привело к большому несчастью для молодого тогда освободительного движения в России. А в наши дни создавать культ воли и мифа, хотя бы в искусстве, — это скорее бутафория, хотя и не столь невинная. Мы с нами, дедушка, знаем реальные модели таких идей, достаточно страшные.

Как–нибудь в другой раз, любезный Константин Макарыч, я покажу вам слепое видение во весь рост. А пока прошу вас не думать, что это мелочь ничтожная, плод недомыслия или хитрости старых борцов за кубок жизни и молодых финалистов, знающих, что обгон разрешается только с левой стороны. Нет, видение — это сила, независимая от личных идей, сила реальная, имеющая разные выходы в жизнь и различное влияние на ее приливы и отливы, иногда полезное, но чаще роковое. Было бы глупо думать, что достаточно статьи или книги, чтобы одолеть ее даже в теории. Можно трижды доказать, что такие общественно—значимые, следовательно, объективные умственные формы, по терминологии Маркса, противоречат азбуке его науки — это не значит, что они исчезли. В лучшем случае видение меняет форму одежды, лезет в другую дверь. Люди более значительные, чем мы с вами, дедушка, не одолевали его и уходили из жизни с трагическим чувством опасности, грозящей их великому делу.

Значит ли это, что здесь безнадежность скрывается? Ни в коем случае. Пусть юные лирики от полноты чувств поют увядшей жизни цвет без малого в осьмнадцать лет, им это простительно, это всегда бывало. А мы с вами уже вышли из цветущего возраста. Пора взглянуть на эту муку мученическую более трезвым взглядом. Да, милый дедушка, жизнь рождает такие драмы—шутки, что никакая фантазия не придумает — хочешь плачь, хочешь — смейся, если тебя самого колесом не придавило. Но жизнь диктует также норму человеческого разума в его исторически данных рамках Можно сочетать противоположности так, что получится какофония, сказал Ленин, и можно сочетать их так, что получится симфония. Что в природе вещей? И то, и другое. Чаще первое проявляется, но за ним следует наказание, ирония истории, по известному выражению классиков марксизма, и хотят этого люди или не хотят, они начинают думать–то есть свое видение придерживать. История продолжается, она не кончилась — не перешла без остатка в царство целесообразности и морали.

Теперь скажите мне прямо, милый дедушка, простили вы нас с Иваном Жуковым или отложим этот вопрос до финала на небе, как в «Фаусте» Гете?

Читая художественную литературу, я вижу, что люди серьезно или для собственного развлечения заняты вопросом о своей ответственности.

Одни говорят, что нет в мире виноватых, потому что все обусловлено, то есть имеет свою причину, и даже волки зайчиков грызут лишь потому, что они так устроены и не могут без этого жить. Хорошо родиться зайцем, вести себя благородно, без пролития крови, но — сие от волчьего жребия не зависит.

А другие говорят, что все в мире виноваты, потому что люди и звери связаны одной веревочкой, так что остаться без вины невозможно, даже зайцев — и тех оправдать нельзя: зачем они не протестовали, поддерживая своим молчанием волчий мир?

Однако, любезный Константин Макарыч, это очень широкие обобщения, которые, может быть, необходимы математически, чтобы прикинуть, какая нелепость из наших конечных суждений в пределе получается. Но если конкретно говорить, то сами по себе эти выводы не только в теории тождественны, они и практически ведут к одному и тому же — чтобы ничего не делать. Ушел, так сказать, в свое личное видение и там буду сидеть.

Но только ничего не делать человек не может. Вот он ногой пошевелил и уже сослепу какое–нибудь невинное создание, микробу, может быть, раздавил. Где же выход? По моему слабому разумению, первое правило — во всякой слепоте, которая нас ослепляет в силу нашей личной или исторической слабости, искать, сколько возможно, зрячего взгляда на мир и со всей страстностью и напряжением нашей субъективной воли этот максимум защищать. Границы возможного относительны, они меняются, мы не всегда можем схватить раздвоение жизни и объективный или, если хотите, даже абсолютный выбор, который она нам предлагает. Тут много всякого несоответствия между условиями задачи и нашей способностью ее решить как в смысле понимания, так и в нравственном отношении. Только ради всего, что есть на свете хорошего, — не надо эту слепоту в перл создания возводить, не надо мифологию создавать и коллективный бред! Потому что если даже зайца учить, что он должен слепо свое рвение доказывать, то этот самый заяц тоже остервенится и может кусок живого мяса ухватить.

Бывают положения, когда трудно разобрать, что к чему, не все так ясно — одним словом, темный лес. Но если дело определилось и ты можешь о нем частично понимать и другим людям как повежливее доказывать, но пожестче, чтобы это дело было доходчиво, — то служить надо прояснению мозгов, то есть подъему самосознания и самостоятельной деятельности народных масс. А насчет мифологии — «поменьше рвения», так сказал Талейран.

Вот, например, патриотизм — это большое чувство. Но кто же теперь считает настоящим патриотизмом такое рвение, будто у нас все было раньше, чем у англичан, и чуть ли не сами англичане происходят из города Углича ? Между тем сочтите, сколько людей занималось производством этого видения из материалов реальной истории? Если прикинуть на трудодни, так у Терентьича будет плохое состояние самочувствия и боль в области сердца.

Можно было понимать, что такое субъективное вмешательство в реальные факты жизни и такое насилие над ними, или нажим, нахрап, истерия, раздуваемая всякими плутогениями, — не к добру и не к пользе нашей, не к достоинству, а наоборот: и можно было предвидеть, что после прилива будет отлив. Теперь вот я нередко вижу людей, которым уже Чернышевский устарел и надо скорее ухватить в других странах, что поновее и почудней. Между прочим, часто бывает так, что одни и те же городничка справляют свои именины и на Онуфрия, и на Антона. А если которые помоложе и на Онуфрия просто не успели, то иногда я смотрю и мысленно вижу этих новаторов в былой обстановке. Страшное дело!

Все это у нас, говорят, реакция на старое. Однако если вы немыслящая материя, то есть из одних только реакций состоите, то не жалуйтесь, если будет плохо. Потому что все это уже известно — в левое ухо глянь, в правое выглянь. Между бутафорским новаторством и бутафорской ортодоксией, честное слово, большой разницы нет. И то, и другое состоит в раздувании субъективного видения, какое бывает на сегодняшний день. А я так думаю, милый дедушка, что для мыслящего существа во всех этих реакциях участвовать и во всякой последней реакции брать самую высокую ноту — это и есть безнравственность. Но в таком грехе вы нас с Иваном Жуковым обвинить не можете.

А второе правило, Константин Макарыч, состоит в том, что надо делать выводы из уроков. Положим, вы хотите, чтобы у вас вырос цветок. Ну что же, не станем дожидаться, пока он сам вырастет, отсталых бьют — давайте тянуть его вверх. Не получается! При помощи такого вмешательства субъективной воли цветок не вырос, как бы не захирел. Но, может быть, мы с вами на этом деле выросли? Печальный опыт играет важную роль в жизни людей, это сама жизнь учит их своей неласковой рукой. И тут опять проверка — будем мы выводы из уроков делать или нет? А то природа еще раз сыграет какую–нибудь драму—шутку и так далее… У ней это запросто! Давайте лучше нашу активность из ее законов выводить, и пусть цветок растет сам, то есть органически, как ему положено по законам природы, а мы со всей страстью и со всей нашей субъективной энергией будем ему помогать — землю перекапывать, водой поливать, удобрение вносить. Это будет тоже прогресс, только более верный и с меньшими жертвами.

Милый дедушка, мы с вами в самом начале, кажется, договорились, что мои письма к вам только условность. Не удивляйтесь поэтому, что я о таких вещах тоже условно рассуждаю, как бы все это от нас с вами зависит, и речь идет о сознательной деятельности без примеси реальных интересов, Но вы должны отдать мне справедливость — нет у меня этого кустарного реализма, свойственного бедному умишке, который об исторических делах рассуждает с точки зрения целесообразности и домашней морали. Вот если бы его спросили, все было бы гораздо лучше!

Вы, может быть, заметили, что я не исключаю из объективной картины жизни стихийных явлений и не ссылаюсь на плохой характер, недостаток ума или доброй воли у отдельных лиц. Этот товар всегда бывает в большом выборе, но не всегда его охотно берут. Важно установить те роковые сдвиги исторической почвы, которые заключают в себе возможность таких оползней, гибели множества людей и зрелища всяких моральных бед.

Если вы знаете историю революций, то не будете отрицать, что в каждой из них проявлялась чрезмерность субъективного вмешательства в жизнь, иллюзия наиболее прямого пути к лучшей цели и вообще то, что в духе Герцена можно назвать «перехватыванием». Милый дедушка, люди часто перехватывают, да еще как! И от этого бывает много трагедий, но трагедии, по словам Аристотеля, учат людей состраданием и страхом.

Да, есть иллюзии трагические, благородные, в известном смысле даже полезные для самой борьбы. И тот мещанин, обыватель, оппортунист, кто судит о таких порывах свысока. На эту тему превосходно писали классики марксизма, но они писали также, что еще более необходимо и полезно освобождение от всяких иллюзий, Значит, надо делать выводы из уроков, а не превращать это «перехватывание» в норму жизни. И по двум причинам.

Во–первых, здесь можно с полной наглядностью видеть переход из честного заблуждения в дурное дело. Если «перехватывание» стало нормой общественного поведения, то найдется много людей, которые сделают его своей специальностью, больше ничего не зная и не желая себя ничем утруждать. Они будут кипеть в бутафорской активности больше всех — не потому, что этим достигается реальный успех, а потому, что этим они себя показывают и обеспечивают себе более выгодное положение, даже во вред общему делу. Тут уже выступают реальные интересы, конечно, особого рода, а что может на этой почве вырасти — даже трудно вообразить. Это явление тоже известно в истории всех революций мира, и о нем можно написать историческое исследование.

Во–вторых, всякое такое «перехватывание» обратно пропорционально действительному развитию хорошего нового в жизни, хотя на первых порах это даже неизбежно. Было время, когда люди в борьбе за лучшую жизнь мечтали по меньшей мере создать царство божие на земле или вернуть своих близких к чистым временам Адама и Евы. Многие даже раздевались голыми и хотели сейчас идти в рай. По сравнению с этими фантазиями утопические теории вроде нашего «Пролеткульта», которые так раздражали Ленина, особенно на фоне элементарной безграмотности и привычки к азиатски—феодальным нравам, просто детская игра.

В общем, всякое «перехватывание» есть признак отсталости тех условий, в которых совершается исторический процесс, а в ходе революционной ломки оно легко уживается с наиболее консервативными традициями страны, особенно со всяким приказным действом, бюрократизмом и отсутствием малейшей готовности к истинно глубоким переменам в области человеческих отношений. Постоянная чрезмерная ломка и привязанность к самой косной рутине — это две стороны одной и той же медали. Ленин писал, что мы недостаточно сломали царскую государственную машину, а с другой стороны, ему постоянно приходилось бороться против «обожествления» революции и чрезмерной левизны во всем.

Так что новаторы и консерваторы, милый дедушка, бывают такие, что их водой не разольешь, и под каждым чрезмерным «перехватыванием» всегда можно подозревать такое древнее рукосуйство, что держись. Оно иногда и выходит наружу и в конце концов обязательно вылезет, Я уже вам докладывал — в левое ухо глянь, в правое выглянь.

Хочу привести, милый дедушка, одно замечательное место из последней статьи Ленина «Лучше меньше, да лучше». Она уже названием своим пробуждает разные мысли. Поправить Ленина очень легко — пусть будет и больше и лучше, почему нет? Но, кажется, эти поправки дорого стоят. Итак, простите, что я вам, как в учебнике, тексты привожу, и пусть меня за это «цитатничество» ругают, я согласен. Цитата, милый дедушка, — великое дело. Это конструкционная гарантия, а без нее нам движущаяся эстетика навяжет все что угодно.

«Во всей области общественных, экономических и политических отношений, — писал Ленин в 1923 году, — мы «ужасно» революционны. Но в области чинопочитания, соблюдения форм и обрядов делопроизводства наша «революционность» сменяется сплошь и рядом самым затхлым рутинерством. Тут не раз можно наблюдать интереснейшее явление, как в общественной жизни величайший прыжок вперед соединяется с чудовищной робостью перед самыми малейшими изменениями».

И далее Ленин поясняет, каким образом возникла эта привычка к соединению «ужасной» революционности с бюрократической рутиной.

«Русский человек отводил душу от постылой чиновничьей действительности дома за необычайно смелыми теоретическими построениями, и поэтому эти необычайно смелые теоретические построения приобретали у нас необыкновенно односторонний характер. У нас уживались рядом теоретическая смелость в общих построениях и поразительная робость по отношению к какой–нибудь самой незначительной канцелярской реформе».

Когда совершилась наша великая революция, вместе с ее исторически оправданной широтой вошла в новый быт и эта черта — противоречие между чрезмерным «перехватыванием» и привычкой к очень консервативным методам действия. Мало того, оказалось, что это, собственно, не только русская черта, потому что подобная светотень в сочетании чрезмерно нового с традицией, восходящей чуть ли не ко времени Чингисхана, известна и в других странах. Однако вернемся к Ленину. Вот что он говорит, развивая свою мысль о какофонии нового и старого:

«И поэтому наш теперешний быт соединяет в себе в поразительной степени черты отчаянно смелого с робостью мысли перед самыми малейшими изменениями.

Я думаю, что иначе и не бывало ни в одной действительно великой революции, потому что действительно великие революции рождаются из противоречия между старым, между направленным на разработку старого и абстрактнейшим стремлением к новому, которое должно быть так ново, чтобы ни одного грана старины в нем не было.

И чем круче эта революция, тем больше будет длиться то время, когда целый ряд таких противоречий будет держаться».

Если вы, уважаемый Константин Макарыч, изучали «Науку логики» Гегеля, вам понятна связь идей, которая могла привести и привела к этим выводам. Вы не станете так понимать, будто Ленин считал абстрактную противоположность старого и нового главным содержанием революционной диалектики. Напротив, он старался показать /и это у него в бесчисленных замечаниях рассыпано/, что новое и старое переходят друг в друга то на пользу революции, то во вред.

Но борьба все—таки есть! только она принимает более сложные формы. Чем круче революция, тем дольше будут держаться противоречия между «старым» и «абстрактнейшим стремлением к новому». Ленин видит в этом отчасти неизбежность, но отнюдь не считает ее безусловной, не возводит ее в абсолютное содержание процесса развития. И самое главное — ему не приходит в голову рассматривать эту черту стихийной исторической жизни в качестве нормы нашего поведения. Напротив, не только последние статьи, образующие подлинное завещание Ленина, но и вся его деятельность в послеоктябрьский период направлена к тому, чтобы по возможности избежать абстрактного на старой подкладке, чтобы превратить это противоречие в конкретное единство противоположных сторон, текущее в революционном направлении, — одним словом, сделать из этой нескладицы симфонию социализма.

Отсюда все его глубоко продуманные оценки различных фактов советского строительства и развития новой культуры, его недоверие ко всякому «перехватыванию», будто бы революционному, пролетарскому, футуристическому, за которым скрывалась та же стихия, что за мешочничеством, мелкобуржуазной анархией и ее неизбежным спутником — бюрократическим произволом. Трудно было в те времена предвидеть, какое направление и размах может приобрести мещанский нигилизм, «зряшное отрицание», заключенное в этой стихии, но, понимая всю неизбежность подобных примесей во всякой крутой революции, Ленин всю гениальную силу своих идей направил против новой опасности.

ОСОБЕННО НА ПОВОРОТЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ он не раз повторял, что революционные методы могут превратиться в собственную противоположность, когда люди начинают писать слово «революция» с большой буквы и возводят силу напора в нечто почти божественное. «Для настоящего революционера самой большой опасностью, — может быть, даже единственной опасностью, — является преувеличение революционности, забвение граней и условий уместного и успешного применения революционных приемов». Так писал Ленин в 1921 году.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Я, конечно, не хочу судить о том, что является главной опасностью и что неглавной и когда именно. Такие вопросы лежат за пределами моей компетенции. Мне важно здесь только одно. Ленин проявлял величайшую настойчивость, повторяя десятки раз, что в настоящей, глубоко народной революции всегда является соблазн преувеличить значение субъективного вмешательства в ход событий и что таким путем в прежних революциях люди вернее всего ломали себе шею.

Отсюда его слова о «коммунистическом чванстве», в котором часто видят простой бытовой порок, когда, например, директор не замечает беспартийную уборщицу. Нет, дедушка, можно с уборщицей за ручку здороваться, а чванство остается. Ленин определяет комчванство как веру в приказ. А что такое всякое преувеличение военно–административного управления хозяйством и культурой, если не попытка подправить реальную картину мира в духе субъективной грезы, «абстрактнейшего стремления к новому»?

Мне, конечно, не приходит в голову, что нынешнее мнимое обновление марксизма в этом роде, имеющее у нас пока только слабых подражателей, есть признак слишком пылкой революционности. Но история — вещь сложная, более сложная, может быть, чем история травосеяния, хотя и тут сразу не разберешься, кто прав, кто виноват. Часто бывает так, что пылкость проходит, а привычка к тому, что объективную истину во имя высшей цели можно поворачивать в любую сторону, — остается. Бывает энтузиазм с палкой, бывает палка без энтузиазма. Но вы не смотрите, дедушка, на внешние формы и последние выводы, а смотрите в корень. Нам важно выяснить эпицентр этого землетрясения, как пишут люди ученые.

Однако где мой юмористический тон, почему я так серьезен? Постойте, ведь я приятель Ваньки Жукова, пишу на деревню дедушке! Я начал с комической перепалки по поводу слова «видение». Вам, может быть не понравились мои шутки, но примите в расчет, что нельзя серьезно оспаривать движущуюся эстетику — это значит поставить себя самого в глупое положение. Еще хуже — дурачить вас, милый дедушка, игрой в научную дискуссию. Вот почему я предпочитаю смеяться, чем спорить.

Истина не боится смеха, а все ничтожное не выдерживает этой проверки. Смех — это суд божий, только более верный, чем ордалии средних веков, испытания огнем и водой. Нужно запретить улыбку, или по крайней мере делать вид, что сам смеешься. Третьего не дано. Со своей стороны я готов подчиниться закону смеха, одинаковому для всех.

Итак, пока это от нас зависит — будем смеяться. Вот не могу без смеха читать, как меня в «эстетическом консерватизме» упрекают. Пишет один уполномоченный по делам движущейся эстетики, значит, имеет от нее доверие. Я, говорит, новатор, а ты консерватор. Ах, милый дедушка, как это все теперь сложно сделалось! Раньше бывало — родился, к оппозициям не примыкал, на территории не был, и все. А теперь отвечай новатор ты или нет, — подчеркивание не допускается. Да поди разбери, что такое новатор? Где, когда, по образованию или по опыту работы, кем награжден? Неизвестно. Одна трансцендентность, будь она проклята!

Какой–нибудь человек молодой может подумать, что это новаторство только что народилось, а в прежние времена землю обременяли одни головотяпы, куролесы, гущееды, рукосуи, старичане кособрюхие да заугольники — одним словом, консерваторы, зеленые от сырости. Но вы, любезный Константин Макарыч, конечно, так не думаете, а в случае надобности можете даже наизусть зачитать, что борьба нового со старым есть самая важная черта диалектики. И сколько раз, милый дедушка, в наши—то времена эту самую черту на сцене лучших театров ставили, борьбу новаторов с консерваторами в научном институте или в колхозе отражали! Везде она неуклонно проходила.

Один мой знакомый писатель начал создавать роман о борьбе нового против старого в черной металлургии, но пока он писал, все оказалось наоборот — бывшие консерваторы стали новаторы, а новаторы стали такие, что и сказать не хочется Вот даже что бывало! А вы говорите — царство косности и догматизма. Нет, каждый день были новости, и никто не мог усидеть на своем месте, все менялось, как полагается по законам диалектики, — с некоторым, конечно, превышением против плана. Даже головотяпы и рукосуи тех времен были новаторы, то есть они ломали старое и много успели сломать, хотя бы и лишнего. Вот в биологии, например, и в других науках то и дело возникали такие открытия, что земля становилась дыбом. А за отсутствие чувства нового, сами знаете, по головке не гладили.

Но кому я все это рассказываю, милый дедушка? Вас новаторством не удивишь, можете самому Гароди рассказать, если его это интересует. О раннем севе в грязь мы с вами уже говорили. Ну, а другие мифы и чудеса? Яровизация без берегов, посев озимых по стерне, внутрисортовое скрещивание, добавочное опыление…

Что же теперь, изображать вчерашний день таким глупым и чваниться своим новаторством? Эх, человеческая неблагодарность! Кто же, скажите, кто эту идею творчества с превышением против плана природы вам в наследство оставил? Кто начал войну против талмудизма и начетничества? А в марксистских науках, дедушка, сколько всяких новостей было — всего не перечесть! Куда исчез закон отрицания отрицания? Пропал совсем азиатский способ производства, да много и другого было отменено или перекроено. Теперь все пишут, что на цитатах из классиков далеко не уедешь. Верно, конечно, только все это было известно и раньше. Помните, как развенчали Фридриха Энгельса? А «Философские тетради» Ленина, разве они не попали в индекс librorum prohibitorum? Иной раз можно было подумать, что ничего святого нет. По—моему, любой Хулио Хуренито был бы доволен, как все перепахано.

Я уже не говорю о многих новшествах в области реальных отношений, например, в женском вопросе, в области воспитания детей, ну и так далее. А исторические традиции? Сколько здесь было нового! Можете вы себе представить, милый дедушка, чтобы Ленин занялся восхвалением «прогрессивного войска опричников»? Кто–нибудь скажет, что это уже не новаторство, а восстановление старины. Как хотите разбирайтесь, а я думаю, что крайности сходятся, ну а корень один — привычка землю дыбом становить. Сначала, конечно, бывает избыток новаторства, потом уже этот запал переходит в нечто прямо противоположное, и так можно до опричников или до самого Чингисхана дойти.

Вот некоторые все обижаются, что дома с колоннами строили, а того не видят, что колонны ставили не просто, а где–нибудь, скажем, на торцовой стороне дома и на девятом этаже. Почему так задумано? Именно потому и затем, чтобы простого копирования не было. Не в колоннах дело, милый дедушка! Украшения из стекла и бетона тоже недешево стоят и, может быть, дороже мрамора обходятся — я в этом не разбираюсь и спорить не буду. Скажу только, что если землю дыбом становить, то впоследствии ее приходится колоннами подпирать, и это даже не помогает. Может быть, не только у нас, кто–нибудь идущий ныне в первой шеренге новаторов будет со временем землю колоннами подпирать, А пока он еще находит, что всякой классической дребедени слишком мало сломано — давай ломай!

Ради бога, милый дедушка, никому не говорите, что я позволил себе такие шутки над новаторством. Этого не прощают. Но вы знаете мои взгляды — я твердо стою на том, что абстрактную противоположность нового и старого классики марксизма никогда не называли диалектикой. Нигде не сказано, что новое хорошо только потому, что оно ново, а старое плохо только потому, что оно старо. Это все пустые абстракции, которые имеют, конечно, свое социальное происхождение и на практике приводят к величайшей путанице, очень выгодной всяким плутогениям вроде тех, которые широко открыли ворота из неживой материи в живую, а всякому, кто сомневался в их чувстве нового, грозили применением устава о консерваторах.

Нужно искать во всем объективно хорошего, а не нового или старого. И вот с этой точки зрения я согласен, Константин Макарыч, что старое требует ломки, — по крайней мере многое в нем, как бы оно ни рядилось в новые одежды. Так что прошу вас, не верьте дедушка, если вам скажут, что я хочу Волгу толокном замесить и блоху на цепь приковать. По мне, так пусть ее прыгает. Но в каждом серьезном деле нужно разбирать, что хорошо и что плохо, а не шуметь, как писатель Ратазяев у Достоевского: «Все это старое!» Вы помните, он писал отрывисто и с фигурами, а «Станционного смотрителя» не одобрял. Устарело, говорит, хотя Пушкин, конечно, великий талант и прославил свое отечество. Кто же у нас классиков не признает?

Сказать откровенно, я Ратазяевых не люблю и ничего в них нового не нахожу, особенно, когда они начинают указания делать. Однако, не кажется ли вам, милейший Константин Макарыч, что Ратазяев становится заметной фигурой? «Все это старое!» — говорит, — это был «догматический сон».

Ну, правильно! Только зачем в этом деле такие высокие показатели давать? Не будет ли это новый сон? Ведь самое главное, милый дедушка, остается — самое главное, то есть чрезмерное и каждодневное усердие в применении чувства нового до полного безобразия. Вот это «новое—старое» очень меня беспокоит, чреватое глубокими последствиями.

Да, милый дедушка, на это надо обратить. И обратите еще на то, что одни и те же сикамбры, как я вам докладывал, справляют день ангела и на Онуфрия, и на Антона. Всегда они первые ученики, всегда любезны сердцу движущейся эстетики, а другим бывает вливание или начет. Обыкновенной голове этого не понять, это кажется странным, как принцип неопределенности в новой физике. Но, может быть, я здесь что—то недопонимаю? И, может быть, в этом особая закономерность состоит, и человек современной эпохи должен привыкнуть к ней, глядя на эти явления странного мира не моргнув глазом, а то начнешь моргать — сейчас тебя оформят как темного консерватора.

Однако удивительная эта русская литература! Как она все вперед видела! Вот я вам только что Ратазяева привел, а помните более известную фигуру — образ Угрюм–Бурчеева в произведении М.Е.Салтыкова—Щедрина «История одного города»? Я без сравнений говорю, пусть никто не обидится. Дайте мне, пожалуйста, анализ этого образа — кто такой Угрюм–Бурчеев, консерватор или новатор? Как сказать. С одной стороны, цепенящий взор, сюртук военного покроя и сочиненный Бородавкиным «Устав о непреклонном сечении» в правой руке. А с другой стороны, куда он левой указывает? Какое вторжение в жизнь, какая широта задуманных преобразований — какой артист, свободный от копирования и фотографирования, творящий нечто новое вопреки естеству природы, погиб в этом человеке!

Утопия прямых линий, в которую он хотел вогнать потрясенное население города Глупова, показывает, что Угрюм–Бурчеев был знаком с архитектурой. Его мечта восходит по крайней мере ко временам французской революции, к доктрине Леду и эстетическим теориям некоторых членов Конвента, желавших упразднить рисование с натуры в пользу честной и прямой линейки. Но куда там! В свою очередь, знаменитый градоначальник развил эстетику чистых линий со страшной силой и заложил основы будущего без всяких украшений. Старый Глупов был срыт с лица земли, возник проект нового города с центральной площадью, откуда в разные стороны бежали прямые улицы—роты. Даже река не могла больше течь, повинуясь своим стихийным законам. «Уйму я ее, уйму!» — сказал Угрюм–Бурчеев и бросил на борьбу с ней все население. Одним словом, тут обозначился «целый систематический бред» или, еще лучше, по замечательному выражению Щедрина, «нарочитое упразднение естества». Недаром даже привычное ко всему местное население закачалось — ибо такое усилие творческой воли вызвало у него не простой страх, связанный с чувством личного самосохранения, а поистине трансцендентный ужас, опасение за человеческую природу вообще». По секрету вам скажу, милый дедушка, что нарочитое упразднение естества есть любимая мечта всей новейшей эстетики, начиная с кубизма.

Коснувшись деятельности Угрюм–Бурчеева, нельзя пройти мимо общественной стороны его новаторства. Щедрин отмечает, что сей градоначальник не имел желания сделаться благодетелем человечества. Для такого программирования у него просто серого вещества не хватило. «Лишь в позднейшие времена почти на наших глазах, — пишет автор «Истории одного города», — мысль о сочетании прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена в довольно сложную и неизъятую идеологических ухищрений административную теорию, но нивеляторы старого закала, подобно Угрюм—Бурчееву, действовали в простоте души по инстинктивному отвращению от всякой кривой линии и всяких зигзагов и извилин», Угрюм–Бурчеев был, так сказать, бессознательным предшественником той странной смеси новаторства и консерватизма, которая одним концом уходит во времена Котошихина, а другим прямо в «казарменный коммунизм» упирается. Вы понимаете, милый дедушка, что всякая угрюм–бурчеевщина, даже в самой левой одежде, не наше дело. Однако попытки такого новаторства в прежние времена на отдельных участках имели место.

Между прочим, напомню еще раз о Хулио Хуренито, учителе модернизма и всеобщей ликвидации. Один из его апостолов — Карл Шмидт мечтал об организованной жизни в масштабе вселенной. Этот Шмидт был не то крайним социалистом, не то прусским патриотом, что не так удивительно, ибо уже во времена Энгельса в Пруссии каждая ротная швальня считалась социализмом. Итак, он оставил точный план распределения времени отдельной личности, и все снизу доверху у него было обдумано, — детские дома, трудовые колонии, общежития, столовые, депо развлечений и т.д. Полная победа планового начала над стихией достигла своей вершины в области искусства.

Последнее особенно не понравилось евангелисту Хулио Хуренито — Илье Эренбургу. Он даже позволил себе возразить, что при таких порядках жизнь человека будет подобна «вращению крохотного винтика». Однако учитель разъяснил ему истинное положение вещей и неизбежность реализации планов Шмидта. Без помощи эстетики здесь тоже дело не обошлось.

«Ты видел картины современных художников—кубистов? После всяких «божественных капризов» импрессионистов — точные обдуманные конструкции форм, вполне родственные схемам Шмидта».

Хорошо писал Илья Эренбург в 1922 году! Он даже заметил внутреннюю связь кубизма с мировыми войнами и «нарочитым упразднением единства».

А впрочем, как говорится, нет ничего нового под солнцем. Если бы вы, дедушка, знали, что первыми новаторами в этом роде, первыми западниками были основатели восточных деспотий! За много тысяч лет до нашего времени они уже применяли нарочитое упразднение естества и культ прямых линий или «обдуманных конструкций». Да что говорить! Были известны даже «отчуждение» и борьба с ним. Ну, словом, полное осчастливление простого населения, которое доставляло для этого новаторства необходимые злаки — ячмень, пшеницу, а также бобы и кунжутное масло.

Однако лучше Щедрина не скажешь. «В те времена, — говорит он о древней истории города Глупова, — еще ничего не было известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивеляторах вообще. Тем не менее нивеляторство существовало, и притом в самых обширных размерах. Были нивеляторы «хождения в струне», нивеляторы «бараньего рога», нивеляторы «ежовых рукавиц» и проч., и проч. Но никто не видел в этом ничего угрожающего обществу или подрывающего его основы. Казалось, что если человека, ради сравнения с сверстниками, лишают жизни, то лично для него, быть может, особливого благополучия от сего не произойдет, но для сохранения общественной гармонии это полезно и даже необходимо. Сами нивеляторы отнюдь не подозревали, что они — нивеляторы, а называли себя добрыми и благопопечительными устроителями, в меру усмотрения радеющими о счастии подчиненных и подвластных им лиц».

Так же и наоборот, в наши дни некоторые страстные подрыватели основ — только добрые и попечительные устроители, и, может быть, один лишь недостаток нужных средств мешает им порадеть о других людях со всей обычной неуклонностью, не лишенной, впрочем зигзагов и даже извилин. Вот почему, когда мне говорят о «новаторстве», я начинаю смотреть, с какой оно стороны и почему.

Вы, пожалуйста, Константин Макарыч, мое письмо никому не показывайте. А то, я знаю, у счетовода племянник в Москве на писателя учится — чего доброго, дойдет до новаторов и консерваторов, что я о них думаю. Ну, всем не понравится, а кто за меня будет? Трудно сказать. Общественная мысль, как физика, имеет своей особый язык, и к нему нужно привыкнуть. Но можно от него и отвыкнуть, милый дедушка! Особенно, если годами приходится слышать много пустых слов и разные поперечно—полосатые идеи постепенно засоряют серое вещество.

Я, конечно, надеюсь, что за меня будут люди, способные самостоятельно думать. Однако самостоятельно думать — вовсе не значит сосать из пальца. Из пальца как раз ходячую банальность высосешь, только и всего, а будет тебе казаться, что ты очень передовой и самостоятельный. Вот в физике или математике никому не приходит в голову, что можно сделать какие–нибудь открытия, минуя лучшую традицию этих наук и весь проверенный аппарат научного знания.

Язык общественной мысли тоже требует привычки, а головы людей — это как почва, испорченная беспорядочными применениями разных скороспелых агрономических теорий. Так что, кто хочет думать, а не во сне мочалку жевать, тот не может рассчитывать на легкий успех и не должен бояться синяков и шишек.

Об этом достаточно. Мне уже давно хотелось спросить вас, милый дедушка, как поживает Вьюн? Помните прекрасную характеристику, выданную ему Антоном Павловичем Чеховым? «Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уже не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал».

Будучи критическим реалистом, А.П. Чехов немного сгустил краски в своем описании темных сторон жизни. Но если без очернительства поглядеть, то говорят, что Вьюн живет нехудо. И ничего такого с ним еще не делали, разве что пустит кто–нибудь камнем для порядка. Здесь Чехов свою ограниченность проявил, а в остальном характеристика верна, хоть к делу пришивай.

Вот я изложил некоторое мои взгляды и занял такой непримиримый тон, а сам дрожу, думаю, может быть, вам покажется, что я говорю не конкретно. Согласен, уважаемый Константин Макарыч, Скажите, пожалуйста, конкретнее, а я пойду за вами повторять.

Но если вы все—таки прочтете мое письмо, и то хорошо — дай вам бог здоровья на многие лета. Я прихожу к вам, как Фемистокл к Эврибиаду, и говорю: «Возьми, дедушка, свою палку, побей, но выслушай!» Уж вы там как себе хотите, а все я равно писать буду.

Лети письмо мое орлом, развей тоску своим крылом!

Письмо 5.

25 декабря 196…

Милый дедушка, Константин Макарыч!

С новым годом, с новым счастьем! Большое вам спасибо за память. Я только что получил ваше письмо — значит, не загордились, не презираете нас, очкариков. Конечно, работа у нас легкая — водить пером — не рубить топором, а все же восточная мудрость гласит: «Чернила ученого и кровь мученика — одно и то же». Вы мне другие примеры укажете, и я с вами спорить не стану, потому что во всяком деле свои паразиты бывают… Но оставим лучше этот сюжет.

Все, что вы пишете о вашем районе, мне очень интересно. Итак, коровы теперь в цене. Пятьсот рублей, конечно, большие деньги, но это хороший знак. Хотят, значит, верить и хотят держать коров. Надежда не оставляет человека. «Надежда — последнее в жизни», — сказал Сократ. А что такое корова для крестьянских детей и что такое она для всей нашей будущей жизни — это я понимаю.

Выходит, что хозяйству нужна вера. Хозяин должен знать, что завтра не будет нового видения. Он должен верить в объективный закон окружающей действительности, который никем не будет подвергнут новым испытаниям в духе субъективизма, как у нас теперь говорят. И верить в этот порядок, без произвола, он должен прочно, как верят в то, что Земля вертится вокруг Солнца, а не покоится на трех китах или на одной черепахе, или, может быть, вообще летит куда—то в тартарары. Иначе каждый предпочтет лучше на боку лежать и лапу сосать — дураков нет.

А вчерась я видел в одной лавке, на окне, крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбку, очень стоящие, — даже такой есть, что пудового сома удержит. Но человека не удержит, такого крючка нет! Потому что перехитрить мужика нельзя, это известно.

Вот вам, милый дедушка, разберись, что тут действует — моральный фактор или экономический закон? Не верьте тем прощелыгам, которые станут вам говорить, что вы патриархальный, что вы будто похожи на Платона Каратаева, что в голове у вас абстрактный гуманизм и тому подобное. Вы совсем не такой, но, как старый человек, любите, чтобы в хозяйстве была честность. И пусть даже образованный автор пишет, что в деревне теперь не мораль нужна, а материальная заинтересованность — не верьте и этому. Нет, товарищи ученые, конечно, соловья баснями не кормят, без интереса люди работать не будут, но если под материальной заинтересованностью вы понимаете только как бы человека на крючок поддеть — из этого ничего не выйдет. Доверие нужно, мораль, то есть вера в правду. А вне этой веры даже быстродействующая электронная машина бессильна. Не может она так быстро действовать, чтобы ее не успели разворовать по винтику. К тому же теперь машина, как известно, способна учиться. А что вы сделаете, если ее научат, допустим, врать?

Будучи в Риге по своим делам, я спросил шофера такси, зачем у них не только зеленый свет горит, когда машина свободна, но и красный загорается, если она занята. У нас в Москве такая высокая техника еще не известна. Шофер ответил:

— А это для того, чтобы бы не могли украсть.

— Ну и что, помогает?

— Помогает, как лошади двадцать капель валерьянки.

И он стал весело объяснять мне, что на всякую технику есть управа. Сущность его объяснений, конечно, ускользнула от меня, но я с чувством гражданского возмущения спросил:

— Неужели нельзя ничего придумать?

— Видите ли, — сказал шофер, помедлив, как человек знающий цену своим словам, там, наверху, об этом кто думает? Один человек, ну, три, может быть, десять. А нас тысячи думают.

И я понял, что на почве техники спор общего с частным безнадежен, именно потому, что нет ничего на свете сильнее общего. Это парадокс, но, увы, слишком близкий к реальности, ибо если общее занято тем, чтобы украсть, вы не спасетесь. Красная лампочка не поможет и даже наоборот — чем больше контроля и управления, тем свободнее развивается человеческая изобретательность в самую дурную сторону, тем легче найти лазейку в казенном заборе.

Здесь нужно другое. Нужен коллективный разум, общее чувство правды миллионов людей, охваченных добровольной заботой об охране и умножении общественного богатства. Думать же, что они на это не способны и человек по самой своей природе погружен в бесцельный спор между красной лампочкой и своей роковой субъективной волей, призванной показывать язык любым канонам всеобщего — это, по —моему, самый грязный пережиток старого мира из всех возможных.

Кажется, в этом показывании языка чаще всего состоит то индивидуальное видение, которое уже лет сто занимает важное место в духовной жизни Запада. У нас оно не успело войти в привычку, особенно потому, что все усилия личности от эпохи «Современника» до Ленина были направлены на коренное решение общих задач. Не надо, конечно, все чужое ругать, а понятие все—таки нужно иметь. По мере развития ассоциированного капитала, монополий так называемых, государственного капитализма и всякой «сверхорганизации», в обществе все теснее становится. Так тесно, дедушка, что куренка выпустить некуда. Вот у личности и является отвращение к абсурду всеобщего, желание каноны ломать. Сломал, например, гипсовую статую или, допустим, Джоконде усы пририсовал — смотришь, на душе легче стало, все–таки свое «я» показал. Плевать мне на ваши правила умственного движения, я сам по себе! Как захочу, так и пойду. Благо, за этим полиция не смотрит, и за такое проявление независимости меня даже похвалят и могут хорошие деньги заплатить.

А я скажу, милый дедушка, пусть себе забавляются, для нас это не пойдет, потому что малого стоит. У нас дело очень серьезное, отдушина не поможет. Давайте оставим разговор в неопределенном наклонении и опять с практической стороны поглядим.

Представьте себе, милый дедушка, что в колхоз «Луч» прибыла новая высокая техника, сияющая яркими красками по всем правилам современного вкуса. Где будет все это через полгода, если люди, погруженные в свое видение, станут вымещать на машине обиды, вызванные субъективным видением других, более сильных людей? Поставьте хоть сторожа с берданкой — машина погибла. Тяжко смотреть, когда поле, в котором поколения людей видели свою гордость, заброшено, поросло березкой. А если под влиянием тех же сил душа человеческая — говоря высоким стилем, который у нас в ходу, — поросла березкой, это лучше? Одни станут вкривь и вкось свое видение показывать, большинство останется равнодушным, о безобразиях будут писать в газете, а Васька слушает да ест.

Не кажется ли вам, что только правда — всеобщая, объективная, братская, правда кипящего общественного подъема может объединить людей, поднять их морально во всем своеобразии каждой индивидуальности на улучшение самого дела? Любого дела — будь это уход за берегами реки, лечение человеческого организма, приведение в порядок запущенных земель или живопись масляными красками. Перед лицом этой единой проблемы идея личного видения бессильна и даже вредна.

Называйте эту проблему моральной, если угодно, хотя, с другой стороны, это проблема экономическая и социальная. Конечно, слово «мораль» нужно понимать не в домашнем или метафизическом смысле, а научно, как понимал его Ленин. Мораль есть сплочение всех трудящихся против паразитов — быть может, самый важный и безусловный вывод из всей истории человечества. Моральный фактор — это обаяние всеобщего, его превосходство над всяким узким интересом в масштабе одной страны или в отношениях между народами. Словом, это «обнимитесь, миллионы», в могучем порыве бетховенской симфонии, это смертельная, до кровавого пота, жажда золотого века у Достоевского, это известное каждому забвение себя в труде или в бою, неуловимое и вместе сильное движение всякой жизни к единому центру. С великой болью начинается это движение и нелегко его удержать от упадка внутренней силы, от засилья других, беспорядочных, мелких движений отдельных частиц. Недаром классики марксизма называли революцию чудом, праздником народов, локомотивом истории.

Праздник проходит, но одни и те же нерешенные задачи повторяются снова, пока наконец, в другой форме, после множества черновых набросков и переделок, они не будут решены. Приливы и отливы бывают, но общий процесс не удержать. В этом, очевидно, программа истории, хотя она не заложена в нее мировым духом, а возникает сама, естественно–исторически, «по силе возможности», как любят говорить у нас в деревне, милый дедушка. Поскольку исходные условия даны, или, вернее, сложились, дело пойдет, и на ходу будут возникать новые условия для дальнейшего решения старых задач.

Жаль человеку утраченных возможностей. Вы, может быть, их не оценили, а теперь вспоминаете с радостью и тоской вашу школу, вашу дивизию… Все это ушло, вы были тогда лучше, и все вокруг вас было идеально хорошо, потому что была теплота, была близость. Однако вы опять не замечаете новых возможностей, которые нужно реализовать. Все идеальное неуловимо, и вместе с тем оно постоянно возрождается в новых формах, несмотря на относительность всякого сплочения жизни, несмотря на злобу и лицемерие паразитов. Это сплочение может расти, создавая цепную реакцию, расширяя свое магнитное поле, и дело пошло, все на подъеме.

Да, милый дедушка, бывают минуты тяжелые, когда выбора уже нет. Дело сделалось — свобода перешла в необходимость, Но пока еще выбор есть — смотри в оба! Здесь наша ответственность, наша субъективная воля замешана.

Я это пишу не зря, любезный Константин Макарыч, а то как бы чего не вышло. Найдется, пожалуй, мудрец и скажет, что диктат действительности вреден, что он означает пассивность субъекта и отказ от изменения мира. Я этих мудрецов знаю, они в диалектике понимают, простите, как ваш блаженной памяти колхозный бык Пилсудский — уставятся в одну точку и ревут. Не доходит до них, или, может быть, только придуриваются, потому что это им выгодно.

Я хотел, милый дедушка, доложить вам, что такое моральный фактор с точки зрения современного материализма и особенно в строительстве новой жизни, как об этом писал Ленин. Мне хотелось осветить, по силе возможности, значение нравственного закона в тех его реальных оттенках, часто весьма трагических, которые он принимает в истории. Тут был для вас приготовлен большой выбор цитат из римских историков и Шекспира, не говоря уже о других знаменитых людях. Но боюсь потерять из виду коров, а позади у меня еще движущаяся эстетика, с которой я начал. Давайте, любезный Константин Макарыч, возвращаться на круги своя.

Я лично думаю, что коровам вреден дух субъективного видения у человека. А вы лично как об этом мечтаете? Не пожалейте три копейки, черкните мне на улицу Строителей несколько слов. Впрочем, я заранее знаю ваше мнение. Знаю, что вам не нравится формула «вторжение в жизнь», которой у нас учат детей в самых яслях, ей богу. И вы правы, дедушка. Зачем вторгаться в жизнь, как Чингисхан? Учите лучше, что такие вторжения оставляют за собой одни печные трубы. Особенно вопросы экономики и культуры нельзя решать «нахрапом» — помните, дедушка, эти золотые слова у Ленина? По щучьему велению даже горох не растет — все это будет субъективизм, как пишут в газетах.

Тем и хороша эстетика, милый дедушка, что в ней все видно, как на ладони. По сравнению с ней даже фельетоны и очерки содержат нечто академическое. Я много их читал, пока не стало мне грустно. Читал, например, как дородный Иван Степанович построил себе на государственный счет убежище Монрепо, а хитрый Яков Соломонович купил уцененные пальто в Литве и продал их в Ташкенте. Читал о том, что в одной области провели экономию на транспорте и вместо того, чтобы сдавать корма, а потом снова брать их по коммерческой цене у государства, откупились деньгами и не стали возить туда—сюда. Много читал о взятках и других безобразиях — читал, например, что невежды пролезли в кандидаты наук и теперь гребут свою ренту, а серьезный человек, занятый делом на производстве, не может получить степень. Читал, наконец, будто в одном отделении книжного магазина объявлен новый тираж известного автора, а в другом — грудой лежат его сочинения и никто их не берет по самой дешевой цене. Последнего, впрочем, я еще не читал, но в близком будущем сумею прочесть. Ну и что?

Мне, разумеется, интересно знать, как Ивана Степановича будут на весь Советский Союз уговаривать, чтобы он так не делал. Если даже его предупредят или выговор дадут — я согласен. С волнением читаю о судах над жуликами. Но иногда, милый дедушка, и меня сомнение берет: стоит ли много писать о таких безобразиях? Может, правду говорят — это чтение будет вредным, особенно для молодого поколения?

Вот, например, в нашем доме прекрасный лифт, даже с излишеством — весь под орех разделан. К сожалению, не только разделан, но и разрезан. Местные художники так приладились его ножами резать, что в иных местах просто кружево сделалось. Кто знает, может быть, эти художники читали фельетоны и думают. «Если вы, старшие, о себе такую заявку даете, так и мы постараемся!» Но допустим, что я рассуждаю слишком прямолинейно, фельетонов и очерков они не читали, а все—таки отрицать влияние печати нельзя.

Недавно, гуляя по стогнам нашего Юго–Запада, я услышал такую речь:

— Что это у тебя лицо сегодня такое абстрактное? Может, недобрал?

А вчерашний день был воскресенье. Значит, помнят наши районные пьяницы, что на свете есть абстрактная живопись, слыхали об этом, хотя не всякий даже парижанин может похвастать такой информацией. Вот интересный предмет для лингвиста или социолога! Слово «абстрактный» прочно вошло в быт и применяется народными массами в самых различных, весьма неожиданных значениях. А все потому, что печать уже много лет трубит о страшных абстракционистах, так что через эту информацию, говорят, и у нас теперь бородатые молодые гении завелись. Иначе откуда бы им знать? В прежние патриархальные времена никто об этих страстях у нас понятия не имел. Такой был порядок, что ни один заяц с другой стороны не перескочит. Сей же час его, как вы, дедушка:

— Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол!

Но теперь уже не то, другие времена и разговоров много — все рассуждать стали, у каждого свое мнение, а то и два…

Что же в таком случае делать, если очерки и фельетоны о безобразиях необходимы? Мне кажется, что более общие выводы нужно делать и поскорее, время не терпит. Тем хороша эстетика, милый дедушка, что нет в ней этого газетного академизма — выводы близко, вот они, здесь, под рукой.

Какие же это выводы? Надо подумать. Вот послушайте народный рассказ из старой хрестоматии для детей.

Нашел мужик в дупле гнездо лесных пчел. Сделал зарубку на дереве и думает: «Как бы медведь не проведал! Косматый любит сладкое». И придумал такую шутку. Веревку от пояса отвязал, колоду в лесу нашел. Привязывает ее к дереву за оба конца, чтобы она пониже дупла висела, а сам домой пошел.

Вот приходит на запах медведь. Полез — совсем близко мед, только колода мешает. Он ее несильно лапой толкнул, а сам дальше лезет. Опять колода мешает, по голове бьет. Медведь уже в сердцах ее подальше толкнул — она обратно летит. Тут озверел косматый, как махнет ее лапой, а колода трах его по голове и оглушила. Упал медведь, под деревом лежит. Мужик пришел, обухом его совсем убил. «Будет, говорит, мне и шуба, и мед!».

Кто виноват в этой мрачной истории, скажите, дедушка? Ну, конечно, виновата колода — зачем она по голове била. Потом мужик виноват, он хитер, изворотлив. Но, кажется, нельзя совершенно оправдать и медведя. Надо же было ему вступить в неравный поединок с механикой твердых тел!

Если вас не прельщают лавры медведя из хрестоматии для маленьких детей… А зачем это нужно? Если вы хотите достигнуть цели… Ясное дело, хотим. Тогда откройте уши и слушайте внимательно диктат действительности. Кто это сделает — ну, хоть на самую малость и с любыми даже намерениями — тому и достанется мед.

Тут не «созерцательность» какая–нибудь, не преклонение перед объектом, а прямой закон великого мировоззрения, лежащего в основе Октябрьской революции. Самая большая опасность для всякой глубоко народной революции состоит в желании людей поправить диктат действительности во имя их революционной воли, государственной целесообразности и всякой пользы. Никто не будет спорить, что стремление к целесообразности — один из главных мотивов человеческого действия, а чтобы достигнуть цели, нужно, понятное дело, сильно к ней стремиться. Здесь воля чувствует себя в своем праве, но, по опыту жизни, она должна быть «разумной волей», знающей объективное содержание дела и не только на словах. Иначе самая напористая целесообразность может превратиться в нечто прямо противоположное, то есть станет источником полного беспорядка и бесцельных потерь.

Это верно, что целесообразность выше всяких формальных соображений. Но как же нам узнать, что именно будет целесообразно в данном случае? Этого заранее знать нельзя, и никто вам этого не скажет, без действительного знания объективной истины, независимой от человеческих целей. Допустим, вы хотите принести пользу собаке, сказал Маркс. Для этого нужно изучить собачью природу, а не конструировать ее, исходя из принципа пользы. Но как ни понятно все это, ну, прямо из хрестоматии для школьников, есть, стало быть, причины, заставляющие взрослых людей думать, что они хитростью или усилием, организацией или приказом и особенно твердостью воли сумеют любую объективную истину на своей лад повернуть. В частных делах это бывает: «Сумел!», говорят, и все. Победителей не судят. Когда же эта психология по каким—то, тоже объективным причинам, на более широкие дела переходит, то держись и не жалуйся. Хорошо еще, если жив остался, а дело все равно переделывать надо.

Будете вы воробьев истреблять, потому что мешают, — смотрите, как бы не пришлось их опять разводить! Будете кукурузу дуриком сеять или ранний сев в грязь проводить, а которые сомневаются, тем кузькину мать показывать — все это одно к одному. Будете Пушкина и Толстого с «Парохода Современности» сбрасывать; «Растрелли расстреливать», Венеру Милосскую отменять, культурную революцию на китайский лад проводить, или же, наконец, как гоголевский художник Чертков, прыщики замазывать и объективную истину нашей особой правдой исправлять — это все то же самое, опять одно к одному. Дайте же объективной истине немного подышать, не надо ее каждый раз новой субъективной мифологией тискать, а то ведь даже земля устанет.

Кстати, о земле. Прочел я как–то в «Литературной газете» очерки под названием «Земля диктует…». Прочел с интересом. Нет, нельзя пожаловаться на отсутствие критической мысли в нашей стране. Очерки самого критического направления, большей частью о сельском хозяйстве, стали у нас почтенным, вполне устоявшимся жанром. Но особенно мне понравилось название — земля диктует. Что же она такое диктует, позвольте узнать? По—моему, она диктует ленинизм и ничего другого, видимо, в наши дни продиктовать не может. Кто этот диктат станет выполнять или хотя бы немного с ним считаться, того жизнь не спросит, кем он был раньше и какие у него, может быть, личные цели — все равно он будет с медом. А без этого ни кукуруза, ни социология ничего не стоят.

Но мы с вами старые оптимисты, милый дедушка, разве не так? Люди могут быть лучше или хуже, они могут увлекаться разной мифологией, могут за своими интересами не видеть дела, не видеть истины и не хотеть ее, но есть что—то более сильное, чем они. Одним словом — земля диктует. Вот последний источник нашего оптимизма.

Понял это автор очерков, напечатанных в «Литературной газете», как не понять: Но его дело академическое — он очерки пишет, и притом о самых важных вещах. Привел несколько фактов — и разводит руками, а большего от него никто не требует, потому что всякому ясно, что сие от него не зависит. Писал бы он эстетику, милый дедушка, тут бы с него стружку сняли!

— Это что еще за диктат земли придумали? Объективизм разводите? А где будет наша воля, субъективный угол зрения, наше видение? Так вы, пожалуй, скажете, что и нас не нужно.

Потому что это эстетика, милый дедушка, а не очерки в газетах писать, здесь все видно, как на ладони.

Конечно, бывает и в очерках своя эстетика, свои выводы, жесткие, как боровина для коровы, — невкусно, а есть надо, если хочешь жить. Я это понимаю, Константин Макарыч, очень понимаю и всякое честное слово ценю. Но оставим коров и вернемся к нашим критикам.

Впрочем…хотел вернуться, но не могу. Пишу письмо, рука трясется, перо дерет, бумага рвется! Потому что все это меня очень волнует — ведь пишу не кому–нибудь, а на деревню дедушке. Если начну со всякой писаниной разбираться, не будет ли это слишком мелко? Боюсь выйти из образа, как говорят актеры.

Вот только хочу вас поругать, милый дедушка. Зачем вы счетоводу сказали о нашей переписке? Ведь я просил не говорить. Теперь неприятность — дошло до некоторых, и они уже честят меня на всех перекрестках. Придумали, что я обратился к вам через голову нашего коллектива и тем хотел выразить неверие в его силы. Пишу, мол, на деревню дедушке, в безнадежность полную. А некоторые доходят до того, будто никакого дедушки на свете нет, и вообще — что вы имели в виду? Если, например, потомство, значит вы жалуетесь на нас, затаились, то есть не верите в нашу правду. И другое всякое дело на распев.

Неправда, дедушка, ей–богу, неправда! Можно ли сомневаться в вашем существовании? Вы существуете как объективная реальность, данная нам в ощущении, существуете крепко. Считаться с вашим существованием на сегодняшний день приходится всем, и то ли еще будет. А что касается потомства, то я к нему не обращаюсь, потому что где ему разобрать все наши склоки? Их даже в отделении милиции не разберешь. Притом откладывать все на завтрашний день я не люблю. Нет, надо при жизни увидеть, при своих глазах. Ну, а если даже не доживу, чего–нибудь такого очень хорошего и нужного не увижу, то согласитесь, что это уже вопрос не принципиальный, а технический.

Вот для техники этой, для коронарного кровообращения я и прошу вас лишнего не говорить. Вы сами советуете мне быть осторожным, а то как бы движущаяся эстетика… Справедливо, милый дедушка, очень справедливо, Где мне с ней спорить? Вы совершенно верно заметили, что она выдает свои сочинения таким тиражом, как в старое время только венчики для покойников печатали. Значит, имеет себе такую возможность.

Допустим даже, что меня в журнале напечатают. Да что журнал! Газету в районном центре на заборе исполкома прочесть можно, и все прочтут, как меня срамить будут. Нехорошо. Я все это учитываю и потому пишу вам мои сомнения только в частном письме.

А в журнал можно что–нибудь определить — например, памфлет против португальского диктатора Салазара. Что мне Салазар сделает? Ничего он мне не сделает. Я у себя дома сижу и надежно прикрыт ракетными войсками маршала Крылова.

Так что не буду я с движущейся эстетикой зуб в зуб ругаться. Только прошу вас — не верьте, если станут про меня и вашего внука Ивана Жукова мнение распускать. Они любят теперь разные слова — «новаторство», «индивидуальность»! Очень либеральные стали… Да, мы с вами, милый дедушка, не либеральные. Не бойтесь, я не стану проводить аналогии с шестидесятыми годами прошлого века. Мне аналогии не нужны — я прямо говорю. Разница между делом и словесностью пустой — это было всегда и будет, доколе род человеческий проявляет себя в хорошем и в дурном.

Пожалейте меня, милый дедушка, сироту несчастную. Смолоду я у сапожника Аляхина приучен к разным художествам, все повидал, но когда начинают слова говорить, тесно на сердце становится. А скука такая, что сказать нельзя. Хотел пешком на деревню бежать, да сапогов подходящих нет.

Пишите, милый дедушка, пишите чаще. Если что не по—вашему — можем еще исправить. А я вас не забуду, потому что нет у меня ни отца, ни маменьки — один вы остались.

Спасибо за внимание. Спокойной ночи.

Михаил Александрович Лифшиц.