На посошок.

В четверть одиннадцатого, когда Херб Тукландер уже собрался закрывать свое заведение, в "Тукис бар", что находится в северной части Фолмаута, ввалился мужчина в дорогом пальто и с белым как мел лицом. Дело было десятого января, когда народ в большинстве своем только учится жить по правилам, нарушенным в Новый год, а за окном дул сильнейший северо-западный ветер. Шесть дюймов снега намело еще до наступления темноты, и снегопад только усиливался. Дважды Билли Ларриби проехал мимо нас на грейдере, расчищая дорогу, второй раз Туки вынес ему пива, из милосердия, как говаривала моя матушка, и, Господь знает, в свое время этого пива она выпила сколько надо. Билли сказал ему, что чистится только главное шоссе, а боковые улицы до утра закрыты для проезда. Радио в Портленде предсказывает, что толщина снежного покрова увеличится еще на фут, а скорость ветра усилится до сорока миль в час.

В баре мы с Туки сидели вдвоем, слушая завывания ветра да вглядываясь в языки пламени в камине.

- Давай на посошок, Бут, - говорит Туки. - Пора закрываться.

Он налил мне, потом себе, тут открылась дверь, и вошел этот незнакомец, обсыпанный снегом, словно сахарной пудрой. Ветер тут же полез в бар снежным языком.

- Закрывайте дверь! - орет на него Туки. - Или вас воспитывали в сарае?

Никогда я не видел более перепуганного человека. Он напомнил мне лошадь, которая весь день ела крапиву. Он вытаращился на Туки, пробормотал: "Моя жена... моя дочь..." - и повалился на пол.

- Святой Иосиф, - говорит Туки. - Закрой дверь, Бут, ладно?

Я подошел и закрыл дверь, борясь с ледяным ветром. Туки опустился на колено рядом с мужчиной, приподнял голову, похлопал по щекам. Тут я увидел, что выглядит парень паршиво. Лицо уже покраснело, на нем появились серые пятна. А тот, кто пережил в Мэне все зимы с тех самых пор, когда президентом был Вудро Вильсон (это я о себе), знает, что эти серые пятна - верный признак обморожения.

- Отключился,. - прокомментировал Туки. - Принеси-ка бренди.

Я взял с полки бутылку, вернулся. Туки расстегнул парню пальто. Тот чуть оклемался: глаза приоткрылись, он что-то забормотал, но очень уж тихо.

- Налей чуток.

- Чуток? - переспрашиваю я.

- Бренди - чистый динамит, - отвечает он. - А ему и так сегодня досталось.

Я плеснул бренди в стопку, посмотрел на Туки. Тот кивнул.

- Лей прямо в горло.

Я вылил. Реакция последовала незамедлительно. Мужчина задрожал всем телом, закашлялся. Лицо покраснело еще больше. Глаза широко раскрылись. Я обеспокоился, но Туки усадил его, как большого ребенка, стукнул по спине. Мужчина попытался выблевать бренди, Туки стукнул его снова.

- Нельзя. Продукт дорогой.

Мужчина все кашлял, но уже не так натужно. тут я смог к нему приглядеться. Судя по всему, из большого города, откуда-то к югу от Бостона. Перчатки дорогие, но тонкие, так что на руках наверняка серые пятна, и ему еще повезет, если он не потеряет палец-другой. Пальто дорогое, это точно, триста долларов, никак не меньше. И сапожки, едва доходящие до щиколоток. Я подумал, а не отморозил ли он мизинцы.

- Полегчало, - просипел он.

- Вот и хорошо, - кивнул Туки. - Можете подойти к огню?

- Моя жена и дочь. Они там... Мы попали в буран.

- Да я уж понял, что они не сидят дома перед телевизором, - ответил Туки. - Вы расскажете нам обо всем у камина. Помогай, Бут.

Мужчина со стоном поднялся, рот перекосило от боли. Вновь я подумал, а не отморозил ли он ноги. Оставалось только гадать, что чувствовал Господь, создавая идиотов из Нью-Йорка, которые пытаются пересекать южную часть Мэна наперекор северо-восточным буранам. Оставалось только надеяться, что его жена и маленькая дочь одеты теплее, чем он.

Мы довели его до камина и усадили в кресло-качалку, в которой всегда сидела миссис Туки, пока не преставилась в 1974 году. Именно стараниями миссис Туки этот бар получил известность. О нем писали в "Даун ист", "Санди телеграф" и даже в воскресном приложении "Бостон Глоуб". Действительно, "Тукис бар" скорее тянул на таверну, с паркетным полом, баром из клена, тяжелыми потолочными балками, большим каменным камином. После статьи в "Даун ист" миссис Туки хотела дать бару новое название, "Тукис инн" или "Тукис реет", действительно, они лучше соответствовали бы интерьеру, но я предпочитаю старое - "Тукис бар". Одно дело - потакать вкусам туристов, наводняющих летом наш штат, и другое - работать зимой, когда обслуживаешь только соседей. А частенько случалось, что зимние вечера мы, я и Туки, коротали вдвоем, пили виски с содовой или пиво. Моя Виктория умерла в 1973-м, и, кроме как к Туки, пойти мне было некуда: здесь голоса заглушали тиканье часов, отмеряющих мне жизнь, даже два голоса, мой и Туки. Но едва ли я приходил бы сюда, измени Туки название своего заведения на какое-нибудь "Тукис реет". Глупость, конечно, но тем не менее правда.

Мы усадили парня перед огнем, и он задрожал еще сильнее. Обхватил колени руками, зубы стучали, из носа потекло. Я думаю, он начал осознавать, что не выжил бы, проведи на улице еще пятнадцать минут. И убил бы его не снег, а пронизывающий ветер, выдувающий из тела все тепло.

- Где вы сбились с дороги? - спросил его Туки.

- В-в-в ш-ш-шести м-м-милях к-к-к юг-гу от-т-тсюда.

Туки и я переглянулись, и внезапно меня прошиб озноб.

- Вы уверены? - переспросил Туки. - Вы прошли в снегопад шесть миль? Он кивнул.

- Я посмотрел на одометр, когда мы проехали через город. Следовал указаниям... собирались повидать сестру жены... в Камберленде... первый раз здесь... мы из Нью-Джерси...

Ныю-Джерси. Вот уж где живут идиоты почище нью-йоркских.

- Шесть миль, вы уверены? - не отставал от него Туки.

- Да, уверен. Я нашел указатель, но его занесло... его...

Туки схватил его за плечо. В отсветах пламени мужчина выглядел куда старше своих тридцати шести лет.

- Вы повернули направо?

- Да, направо. Моя жена...

- Вы разглядели указатель?

- Указатель? - Он тупо посмотрел на Туки, вытер нос. - Разумеется, разглядел. Я же следовал указаниям сестры моей жены. По Джойтнер-авеню через Джерусалемс-Лот доехать до выезда на шоссе номер 295. - Он переводил взгляд с Туки на меня. На улице все завывал ветер. - Что-то не так?

- Лот, - выдохнул Туки. - О Боже.

- В чем дело? - Мужчина повысил голос. - Что я сделал не так? Да, дорогу занесло, но я подумал... если впереди город, то ее расчистят... и я... Он смолк.

- Бут, - повернулся ко мне Туки, - звони шерифу.

- Конечно, - глаголет этот дурень из Нью-Джерси, - дельная мысль. А что с вами такое, парни? Вы словно увидели привидение.

- В Лоте привидений нет, мистер. Вы предупредили своих, чтобы они не выходили из автомобиля?

- Конечно. - В голосе слышалась обида. - Я же не сумасшедший.

У меня, кстати, имелись на этот счет сомнения.

- Как вас зовут? - спросил я. - Чтобы сказать шерифу.

- Ламли, - отвечает он. - Джералд Ламли. Он вновь начал что-то объяснять Туки, а я пошел к телефонному аппарату. Снял трубку. Мертвая тишина. Пару раз нажал на клавишу. Никакого результата.

Вернулся к камину. Туки налил Джералду Ламли еще стопку бренди. Эта сразу нашла путь в желудок.

- Его нет? - спросил Туки. - Телефон не работает.

- Черт, - говорит Туки, и мы переглядываемся.

А снаружи ветер швырял снег в окна. Ламли посмотрел на Туки, на меня, снова на Туки.

- У кого-нибудь из вас есть машина? - В голос вернулась тревога. Обогреватель работает только при включенном двигателе. Бензина оставалось четверть бака, а мне понадобилось полтора часа... Ответите вы мне или нет? Он поднялся, схватил Туки за грудки.

- Мистер, - говорит Туки, - по-моему, ваши руки зажили собственным умом.

Ламли покосился на руки, потом на Туки, пальцы разжались.

- Мэн, - прошипел он. Словно выругался. - Где тут ближайшая заправка? У них должен быть тягач...

- Ближайшая заправка в Фолмаут-Сентре, - ответил я. - В трех милях отсюда.

- Благодарю. - В голосе его слышались нотки сарказма. Он повернулся и направился к двери, застегивая пальто. - Едва ли она работает, - добавил я. Он обернулся и воззрился на нас.

- Что ты такое говоришь, старина?

- Он пытается втолковать вам, что автозаправка в Фолмаут-Сентре принадлежит Билли Ларриби, а Билли сейчас расчищает дороги на грейдере, дуралей вы несчастный, - терпеливо объясняет Туки. - Так почему бы вам не вернуться и не присесть у огня, прежде чем вы лопнете от злости?

Он вернулся, ничего не понимающий, испуганный.

- Вы говорите мне, что не сможете... что здесь нет...

- Я ничего не говорю, - отвечает Туки. - Это у тебя рот не закрывается. А вот если ты хоть минуту помолчишь, мы, может, все и обдумаем.

- Что это за город, Джерусалемс-Лот? - спросил он. - Почему дорогу занесло снегом? И огней я не видел.

- Джерусалемс-Лот сгорел два года назад, - ответил я.

- И его не отстроили заново? - Вроде бы он не мог этому поверить.

- Похоже на то. - Я посмотрел на Туки. Так что будем делать?

- Нельзя их там оставлять. Я придвинулся к нему. Ламли как раз отошел к окну, выглянул в снежную ночь.

- А если до них добрались? - спросил я.

- Такое возможно, - ответил он. - Но точно мы этого не знаем. Библия у меня на полке. Крест при тебе?

Я полез за пазуху, показал ему освященный в католической церкви крест. Родился я и воспитывался конгрегационалистом, но многие из тех, кто живет неподалеку от Джерусалемс-Лота, теперь носят или крест, или медальон святого Кристофера, или четки. Потому что два года назад, темным октябрем, в Лот пришла беда. Иной раз, поздним вечером, когда у Туки собираются завсегдатаи, разговор заходит о случившемся. И это не досужие байки. Видите ли, в Лоте начали исчезать люди. Сначала по одному, по двое, потом целыми семьями. Школы закрылись. Чуть ли не год город пустовал. Да, некоторые, наоборот, переселились туда, идиоты из других штатов, вроде того, что сидел сейчас с нами, наверное, привлеченные дешевизной домов. Но долго не продержались. Одни уехали, прожив в Лоте месяц или два. Другие... скажем так, исчезли. А потом город сгорел. На исходе долгой засушливой осени. Вроде бы пожар начался с Марстен-Хауса, что стоял на холме над Джойтнер-авеню, но точно этого никто не знает, даже сейчас. Город горел три дня, никто его не тушил. На какое-то время жизнь вошла в нормальное русло. А потом все началось по новой.

При мне слово "вампиры" произносилось вслух лишь однажды. В тот вечер Ричи Мессина, водила из Фрипорта, крепко набрался.

"Святый Боже, - ревел он, выпрямившись во все свои девять футов роста, в шерстяных брюках, байковой рубашке, кожаных сапогах, - чего вы боитесь сказать все как есть? Вампиры! Вот о чем вы думаете, не так ли? Иисус Христос и святые угодники! Вы что - дети, насмотревшиеся фильмов ужасов! Вы знаете, что творится в Джерусалемс-Лоте? Хотите, чтобы я сказал вам? Хотите?".

"Скажи, Ричи, - ответил Туки. И в баре повисла гробовая тишина. Только в камине потрескивали дрова да по крыше барабанил ноябрьский дождь. - Мы тебя слушаем".

"Кроме стаи бродячих собак, никого там нет, - заявил нам Ричи Мессина. Никого. А все остальное - болтовня старух, обожающих сказки о привидениях. Так вот, за восемьдесят баксов я готов поехать туда и провести ночь в этом логове призраков. Что скажете? Кто поспорит со мной?".

Никто не поспорил. Ричи много болтал и крепко пил, мы не стали бы лить слезы на его могиле, но никому не хотелось отправлять его в Джерусалемс-Лот с наступлением темноты.

"Ну и хрен с вами, - заявил Ричи. - Ружье, что лежит в багажнике моего "шеви", остановит любого в Фолмауте, Камберленде или Джерусалемс-Лоте. Вот туда я и поеду".

Он выскочил из бара, громко хлопнув дверью, и долго никто не смел нарушить тишину. Наконец подал голос Ламонт Генри:

"Больше никто не увидит Ричи Мессину. Господи, упокой его душу".

И Ламонт, методист, перекрестился.

"Он протрезвеет и передумает, - заметил Туки, но голосу его недоставало уверенности. - Появится к закрытию и постарается обратить все в шутку".

Но прав оказался Ламонт, потому что Ричи никто больше не увидел. Его жена сказала полиции, что он рванул во Флориду, потому что не смог внести очередной взнос за автомобиль, но правда читалась в ее глазах: испуганных, затравленных. Вскоре она переехала в Род-Айленд. Может, боялась, что Ричи придет за ней темной ночью. И я ее не осуждаю.

Теперь Туки смотрел на меня, а я, засовывая крестик под рубаху, на Туки. Никогда в жизни не испытывал я такого страха, никогда раньше так не давил на меня груз прожитых лет.

- Мы не можем оставить их там, Бут, - повторил Туки. - Да. Я знаю.

Какое-то время мы еще смотрели друг на друга, потом он протянул руку, сжал мне плечо. - Ты настоящий мужчина, Бут. Этого хватило, чтобы взбодрить меня. Когда переваливает за семьдесят, начинаешь забывать, что ты мужчина или был им. Туки подошел к Ламли.

- У меня вездеход "Скаут". Сейчас подгоню его.

- Господи, почему вы молчали об этом раньше?! - Ламли повернулся, пронзил Туки злым взглядом. - Почему потратили десять минут на пустые разговоры?

- Мистер, захлопните пасть, - мягко ответил Туки. - И прежде чем захотите открыть ее вновь, вспомните, кто в буран свернул на нерасчищенную дорогу.

Ламли хотел что-то сказать, потом закрыл рот. Его щеки густо покраснели. А Туки отправился в гараж за "Скаутом". Я же обошел стойку бара и наполнил хромированную фляжку бренди. Решил, что спиртное может нам понадобиться.

Буран в Мэне... доводилось вам попадать в него?

Валит густой снег, скрежещет о борта, словно песок. Дальний свет включать бесполезно: он бьет в глаза, отражаясь от снежных хлопьев, и в десяти футах уже ничего не видно. С ближним светом видимость увеличивается до пятнадцати футов. Но снег еще полбеды. Ветер, вот чего я не любил, его пронзительный вой, в котором слышались ненависть, боль и страх всего мира. Ветер нес смерть, белую смерть, а может, что-то и пострашнее смерти. От этих завываний становилось не по себе даже в теплой постели, с закрытыми ставнями и запертыми дверьми. А уж на дороге они просто сводили с ума. Тем более на дороге в Джерусалемс-Лот.

- Не можете прибавить скорость? - попросил Ламли.

- Вы только что едва не замерзли, - ответил я. - Странно, что вам не терпится вновь шагать на своих двоих.

Теперь злобный взгляд достался мне, но больше он ничего не сказал. Ехали мы со скоростью двадцать пять миль в час. Просто не верилось, что час тому назад Ларриби расчищал этот участок дороги: снега нанесло на два дюйма, и он все падал и падал. Фары выхватывали из темноты только кружащуюся белизну. Ни одной машины нам не встретилось.

Десять минут спустя Ламли крикнул:

"Эй! Что это?".

Он тыкал пальцем в окно по моему борту. Я смотрел прямо перед собой. Повернулся, наверное, слишком поздно. Увидел, как что-то бесформенное растворялось в снегу, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение.

- Кого вы видели? Лося?

- Наверное. - Голос его дрожал. - Но глаза... Красные глаза! - Он посмотрел на меня. - Так выглядят в ночи глаза лося? - Голос жаждал утвердительного ответа.

- По-всякому выглядят, - отвечаю я, надеясь, что так оно и есть, хотя мне не раз доводилось смотреть на лосей из кабины автомобиля и ночью, но никогда отблеск фар от их глаз не окрашивался красным. Туки предпочел промолчать. Пятнадцать минут спустя мы подъехали к месту, где сугроб по правому, борту резко убавил в высоте: снегоочистители всегда приподнимали "ножи", проходя перекресток.

- Вроде бы мы повернули здесь. - Голосу Ламли недоставало уверенности. Правда, указателя я не вижу...

- Здесь, - кивнул Туки. Голос у него изменился до неузнаваемости. Верхняя часть указателя торчит из снега.

- Да. Конечно. - Ламли облегченно вздохнул. - Послушайте, мистер Тукландер, я хочу извиниться. Я замерз, переволновался, вот и вел себя как последний идиот. И я хочу поблагодарить вас обоих...

- Не благодарите меня и Бута, пока мы не посадим их в эту машину, оборвал его Туки. Перевел "Скаут" в режим четырехколесного привода и через сугроб свернул на Джойтнер-авеню, которая через Лот выходила на шоссе 295. Снег фонтаном полетел из-под брызговиков. Задние колеса пошли юзом, но Туки водил машину по снегу с незапамятных времен, так что легким движением руля выровнял внедорожник, и мы двинулись дальше. В свете фар то появлялись, то исчезали следы другого автомобиля, проехавшего этой дорогой раньше, "мерседеса" Ламли. Сам Ламли наклонился вперед, вглядываясь в снежную пелену. И вот тут Туки заговорил:

- Мистер Ламли.

- Что? - повернулся он к Туки. - Среди местных жителей ходят всякие истории о Джерусалемс-Лоте. - Голос его звучал спокойно, но морщины стали глубже, а глаза тревожно бегали из стороны в сторону. - Возможно, все это лишь досужие выдумки. Если ваши жена и дочь в кабине, все отлично. Мы их заберем, отвезем ко мне, а завтра, когда буран утихнет. Билли с радостью отбуксирует ваш автомобиль. Но если в кабине их не будет...

- Как это не будет? - резко обрывает его Ламли. - Почему их не будет в кабине?

- Если в кабине их не будет, - продолжает Туки, не отвечая, - мы разворачиваемся, возвращаемся в Фолмаут и извещаем о случившемся шерифа. В такой буран, да еще ночью, искать их бессмысленно, не так ли?

- Мы найдем их в кабине, где им еще быть?

- И вот что еще, мистер Ламли, - добавил я. - Если мы кого-то увидим, заговаривать с ними нельзя. Даже если они что-то начнут говорить нам. Понимаете?

- Что это за истории? - медленно, чуть ли не по слогам, спрашивает Ламли.

От ответа - одному Богу известно, что я мог ему ответить, - меня спас возглас Туки:

"Приехали".

Мы пристроились в затылок большому "мерседесу". Снег толстым слоем лег на багажник и крышу, у левого борта намело большой сугроб. Но светились задние огни, и из выхлопной трубы вырывался дымок.

- Бензина им хватило, - вырвалось у Ламли. Туки, не выключая двигателя, потянул вверх рукоятку ручного тормоза.

- Помните, что сказал вам Бут, мистер Ламли.

- Конечно, конечно. - Но думал он только о жене и дочке. Едва ли можно его в этом винить.

- Готов, Бут? - повернулся ко мне Туки. Наши взгляды встретились. - Думаю, что да.

Мы вылезли из кабины, и ветер тут же облапил нас, бросая в лица пригоршни снега. Ламли шел первым, наклонившись вперед, полы его модного пальто раздулись, как паруса. Он отбрасывал две тени: одну - от фар внедорожника Туки, вторую - от задних огней "мерседеса". Я следовал за ним, Туки замыкал нашу маленькую колонну. Когда я поравнялся с задним бампером "мерседеса", Туки придержал меня.

- Обожди!

- Джейни! Френси! - проорал Ламли. - Все в порядке? - Он открыл дверцу у водительского сиденья, сунулся в кабину. - Все...

И замер. Ветер выхватил тяжелую дверцу из его руки, распахнул до предела.

- Святый Боже, Бут, - пробормотал Туки. - Видать, та же история.

Ламли повернулся. На лице недоумение и испуг, глаза круглые. И тут же бросился к нам, поскользнулся, чуть не упал. Пролетел мимо меня, вцепился в Туки.

- Как вы могли это знать? - проревел он. - Где они? Что у вас тут творится?

Туки оторвал его руки, протиснулся к распахнутой дверце. Мы вместе заглянули в салон "мерседеса". Тепло и уютно, но красный индикатор указывал, что бензина осталось на донышке. И никого. Только кукла Барби на коврике у переднего пассажирского сиденья. Да детская лыжная курточка на заднем.

Туки закрыл лицо руками... и исчез. Ламли схватил его и отшвырнул в сугроб. Бледный, с безумным взглядом, зубы его шевелились, но он не мог произнести ни звука. Залез в салон, достал куртку.

- Куртка Френси? - свистящий шепот, и тут же крик. - Куртка. Френси! - Он повернулся, держа ее перед собой, маленькую курточку с отороченным мехом капюшоном. Посмотрел на меня, сбитый с толку ничего не понимающий. - Она не могла выйти из машины без куртки, мистер Бут. Почему... почему.. она же замерзнет.

- Мистер Ламли...

Он шагнул в снеговерть, с курткой в руке, крича:

- Френси! Джейни! Где вы? Где вы-ы-ы?

Я протянул Туки руку помог подняться.

- Ты в...

- Что я, - отвечает он. - Мы должны удержать его, Бут.

Мы бросились следом за ним, не бросились - поплелись: снега насыпало выше колена. Но он остановился, и мы настигли его.

- Мистер Ламли... - Туки положил руку ему на плечо.

- Туда! - крикнул Ламли. - Они пошли туда. Посмотрите!

Мы посмотрели. Две цепочки следов, больших и маленьких, которые быстро заносил снег. Еще пять минут, и мы не увидели бы их вовсе.

Он двинулся было по следу, наклонив голову, но Туки схватил его за пальто.

- Нет! Ламли, нет!

Обезумевшее лицо Ламли повернулось к Туки, он сжал пальцы в кулак, замахнулся, но что-то в глазах Туки заставило его опустить руку. Он посмотрел на меня, потом взгляд его вернулся к Туки.

- Она замерзнет. - Он словно разговаривал с двумя глупыми мальчишками. Разве вы этого не понимаете? Она без куртки, и ей всего семь лет...

- Они могут быть где угодно, - ответил Туки. - Нельзя идти по следам. Очередной порыв ветра полностью их занесет.

- Так что вы предлагаете? - истерично выкрикнул Ламли. - Если мы поедем за полицией, они замерзнут! Френси и моя жена!

- Возможно, они уже замерзли. - Туки встретился с Ламли взглядом. - А может, с ними случилось что и похуже.

- О чем вы? - прошептал Ламли. - Выкладывайте, черт побери. Скажите мне!

- Мистер Ламли, - говорит Туки. - Дело в том, что в Лоте...

Но именно я, неожиданно для самого себя, произнес ключевое слово.

- Вампиры, мистер Ламли. В Джерусалемс-Лоте полным-полно вампиров. Я понимаю, осознать это трудно...

Он вытаращился на меня так, словно я позеленел у него на глазах, и прошептал:

- Психи. Вы оба - психи. - Потом отвернулся от нас, сложил руки рупором и завопил:

- ФРЕНСИ! ДЖЕЙНИ!

Двинулся по следу, полы его пальто стелились по снегу. Я посмотрел на Туки.

- Что будем делать?

- Пойдем за ним, - говорит он. Снегом волосы прилепило ко лбу, выглядел он таки странно. - Не могу оставить его здесь. А ты?

- Пожалуй что нет.

И мы пошли за ним. Но расстояние между нами все увеличивалось. На его стороне была сила молодости. Он прорубал снег, словно грейдер. А тут дал себя знать мой артрит, и я уже посматривал на ноги, умоляя их: еще немного, пожалуйста, продержитесь еще немного...

Я ткнулся в спину Туки. Он стоял, широко расставив ноги, голову опустил, руки прижал к груди.

- Туки, - говорю, - с тобой все в порядке?

- Все нормально, - ответил он, опуская руки. - Нам бы не упустить его из виду, Бут: Скоро он выдохнется и начнет лучше соображать.

Мы добрались до вершины взгорка и внизу увидели Ламли, оглядывавшегося в поисках следов. Бедняга, шансов найти их у него не было. Там, где он стоял, ветер дул так сильно, что заметал любую впадину через три минуты. Ламли поднял голову и прокричал в ночь:

- ФРЕНСИ! ДЖЕЙНИ! РАДИ БОГА, ОТЗОВИТЕСЬ!

В голосе слышались отчаяние, ужас, боль. Но ответил ему лишь рев ветра. Ветер словно смеялся над ним, говоря:

Я забрал их, мистер Нью-Джерси, а вы оставайтесь с дорогой машиной и пальто из кашемира. Я забрал их и занес их следы, а к утру они будут у меня, что две клубнички в морозилке...

- Ламли! - завопил Туки, перекрывая вой ветра. - Не хотите верить в вампиров - не надо! Но так вы им ничем не поможете. Мы должны...

Iо внезапно Ламли ответили, из темноты донесся голосок, зазвеневший, как серебряные колокольчики, и внутри у меня все похолодело.

- Джерри... Джерри, это ты?

Ламли развернулся на голос. И тут появилась она, выплыла из тени маленькой рощи, как привидение. Мало того что городская, да к тому же еще самая прекрасная из виденных мною женщин. Так мне хотелось подойти к ней и выразить свою радость: как не радоваться, если она жива и здорова. Одета она была в зеленый пуловер и накидку без рукавов - вроде бы такие называют пончо. Накидка колыхалась, черные волосы струились на ветру, как вода в ручье в декабре, перед тем как мороз скует ее льдом.

Может, я даже шагнул к ней, потому что почувствовал руку Туки на своем плече, грубую и горячую. И все же (как я могу такое говорить?) я возжелал ее, такую черноволосую и прекрасную, в зеленом пончо, колышущемся у шеи и плеч, экзотическую и странную, навевающую мысли о прекрасной незнакомке из стихотворения Уолтера де ла Мэра.

- Джейни! - закричал Ламли. - Джейни!

И через снег поспешил к ней, вытянув руки.

- Нет! - попытался остановить его Туки. - Ламли, нельзя!

Он даже не оглянулся... а она посмотрела на нас. Посмотрела и усмехнулась. И от ее усмешки моя страсть, мое вожделение вспыхнули синим пламенем, обратившись в черные угли, серую золу. От нее веяло могильным холодом, белыми костями, завернутыми в саван. Даже с такого расстояния мы видели красный блеск ее глаз. Скорее волчьих, чем человечьих. А при ухмылке обнажились и неестественно длинные зубы. Мы видели перед собой не человеческое существо. Мертвеца, каким-то образом ожившего в этом жутком воющем буране.

Туки перекрестил ее. Она отпрянула... а потом вновь ухмыльнулась. Мы находились слишком далеко и, наверное, перетрусили.

- Надо его остановить! - прошептал я. - Мы можем его остановить?

- Слишком поздно, Бут! - мрачно ответил Туки.

Ламли уже добрался до нее. Вывалявшись в снегу, он сам напоминал скорее призрака, чем человека. Он потянулся к ней... и тут начал кричать. Я еще услышу этот крик в своих кошмарах: взрослый человек кричал, как ребенок, которому приснился страшный сон. Он попытался отпрянуть, но ее руки, длинные, обнаженные, белые как снег, выпростались вперед и потянули его к ней. Я видел, как она склонила голову набок, а потом наклонилась к нему...

- Бут! - прохрипел Туки. - Надо сматываться!

И мы побежали. Побежали, как крысы. Кто-то, наверное, так и скажет, из тех, кого не было там в ту ночь. Мы помчались по нашим следам, падая, поднимаясь, поскальзываясь, взмахивая руками, чтобы удержаться на ногах. Я поминутно оглядывался, дабы убедиться, что за нами не.

Гонится эта женщина, с ухмылкой во весь рот и красным блеском глаз.

У самого "Скаута" Туки согнулся пополам, схватился за грудь.

- Туки! - перепугался я. - Что...

- Мотор, - прошептал он. - Барахлит последние пять лет. Посади меня на пассажирское сиденье, Бут, и мотаем отсюда.

Я подхватил его под руку, помог обойти внедорожник, каким-то образом усадил в кабину. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Кожа его пожелтела, стала восковой.

Я обежал "Скаут" спереди и чуть не сшиб с ног маленькую девочку. Она стояла у дверцы: волосы забраны в два хвостика, из одежды - желтое платьице.

- Мистер, - голос ясный, чистый, сладкий, как утренний туман, - вы не могли бы помочь мне найти маму? Она ушла, а мне так холодно...

- Милая, тебе лучше залезть в кабину. Твоя мама...

Я замолчал на полуслове - если когда в жизни я и мог сойти с ума, так именно в тот самый момент. Потому что стояла она, видите ли, не в, а на снегу, не оставляя следов.

И, вскинув головку, смотрела на меня. Френси, дочь Ламли. Семи лет от роду, и семилетней ей предстояло оставаться в бесконечной череде ночей. Ее личико отливало трупной бледностью, а глаза светились красным. Под подбородком девочки я увидел две маленькие ранки, словно от укола иглой, но с искромсанной по краям кожей. Она протянула ко мне ручки и улыбнулась.

- Поднимите меня, мистер, - прощебетала она. - Я хочу вас поцеловать.

Тогда вы сможете отвести меня к моей мамочке.

Не хотел я ее целовать, но ничего не мог с собой поделать. Уже наклонялся вперед, вытягивал руки. Видел, как открывается ее рот, видел маленькие клыки за розовыми губками. Что-то поползло у нее по подбородку, блестящее и серебристое, и в ужасе я осознал, что она пускает слюни.

Ее маленькие ручки сомкнулись на моей шее, и я уже думал: может, все не так страшно, не так страшно... когда что-то черное и тяжелое вылетело из окна "Скаута" и ударило ей в грудь. Взвился клуб странно пахнущего дыма, что-то блеснуло, а потом, шипя, она отпрянула. Личико перекосило гримасой ярости, ненависти, боли. Она повернулась ко мне боком... и пропала. Только что стояла передо мной, а мгновение спустя превратилась в снежный вихрь, формой отдаленно напоминающий детскую фигурку. И тут же ветер закрутил его и унес в поле.

- Бут! - прошептал Туки. - Садись за руль, скорее!

Я сел за руль, но лишь после того, как наклонился и поднял то, чем он швырнул в эту девчушку из ада. Библию его матери.

Случилось это довольно-таки давно. Я совсем старик, но и тогда был не первой молодости. Херб Тукландер скончался два года назад. Умер легко, во сне. Бар работает, его купили мужчина и женщина из Уотервилла, милые люди, они стараются ничего там не менять. Но я хожу туда редко. Без Туки мне неуютно.

И в Лоте все как и прежде. На следующее утро шериф нашел автомобиль Ламли. Без капли бензина, с севшим аккумулятором. Ни Туки, ни я ничего ему не рассказали. Зачем? Время от времени какой-нибудь автостопщик или турист пропадают в этих краях, в окрестностях Школьного холма и кладбища на холме Гармонии. Потом находят рюкзак или книгу в бумажной обложке, или что-то еще, но тела - никогда.

Мне все еще снится та буранная ночь, когда мы поехали в Джерусалемс-Лот. Не столько женщина, как маленькая девочка, ее улыбка в тот самый момент, когда она тянула ко мне ручки, чтобы я мог поднять ее, а она - поцеловать меня. Но я глубокий старик, и время мое на исходе, а со мной уйдут и сны.

Возможно, и вам доведется путешествовать по Южному Мэну. Прекрасные места. Может, вы даже заглянете в "Тукис бар", чтобы пропустить рюмочку-другую. Хороший бар. И название новые владельцы сохранили. Выпить - выпейте, а потом последуйте моему совету и поезжайте дальше на север. И ни в коем случае не сворачивайте к Джерусалемс-Лоту. Особенно с наступлением темноты. где-то там маленькая девочка. И я думаю, она все еще хочет кого-то поцеловать.