Наследие последнего тамплиера. Кольцо.

Посвящается Хорди, Давиду и Глории.

Памяти Энрика Каума.

В его папском кольце скрывается демон.

Из Обвинения, Выдвинутого Филиппом Iv, Королем Франции, Палачом Тамплиеров, Против Папы Бонифация Viii.

ГЛАВА 1.

Не часто женщине в один и тот же день дарят два кольца, накладывающих на нее определенные обязательства. Именно это и сделало мою двадцать седьмую годовщину такой особенной.

На первом кольце красовался превосходный бриллиант, и подарил мне его Майк, парень, с которым я встречалась более года. Настоящее достижение!

Майк — идеальный молодой человек; о таком мечтает каждая девица на выданье. Или по крайней мере должна мечтать. Если же она этого не делает, не сомневайтесь, ее мамочка страстно желает породниться с кем-нибудь вроде него. Майк — биржевой маклер, точнее, сын владельца конторы, не тот, кто, возможно, разбогатеет, а тот, кому с пеленок обеспечено блестящее будущее благодаря состоянию папы и мамы.

Так вот, на тот случай, если вас заинтересовало другое кольцо. Оно, что удивительно (!), также налагало на меня определенные обязательства, хотя и не брачные. Это второе кольцо тоже связывало меня обязательствами, но не по отношению к мужчине. Я должна была ввязаться в авантюру, притом совершенно необычную.

Конечно, получив его, я не подозревала, что дело обстоит именно так, да и не знала, от кого оно. А если бы мне и назвали имя дарителя, я не поверила бы этому. Кольцо, налагавшее на меня определенное обязательство, прислал мертвец. Я также не догадывалась, что оба кольца, точнее, оба обязательства, несовместимы. Итак, у меня появились две драгоценности, а я между тем постепенно привыкала к мысли о том, что скоро свадьба и моя фамилия станет Хардинг, хотя странное второе кольцо вызывало у меня непонятное беспокойство. Я очень любопытна, и тайны приводят меня в исступление. Впрочем, лучше рассказать обо всем по порядку…

Когда постучали в дверь, вечеринка была в разгаре. Дженнифер, в платье с широкой кружевной отделкой, и Сьюзан, в брюках с низкой талией, пошли танцевать, бросив вызов конкурентам-мужчинам. Кое-кто из этих ребят перебрал, и у них помутился рассудок. В конце концов, к ним присоединилась пара дурех с бокалами в руке, и началась общая пляска. Плясали кто во что горазд.

То, что эти две раззадорили парней, меня не волновало, поскольку к этому моменту я уже была обручена. Майк, мой молодцеватый жених, обнял меня за талию, и мы начали целоваться, прерываясь лишь на то, чтобы пригубить вина и улыбнуться друг ругу. Мой палец украшало кольцо с огромным бриллиантом. Майк преподнес мне его несколько часов назад в роскошном ресторане, расположенном поблизости от моего девичьего жилища в Манхэттене. Он пригласил меня пообедать с ним по случаю моего дня рождения.

— Сегодня сладкое выбираю я, — сказал Майк.

И мне принесли великолепное шоколадное суфле. Шоколад сводит меня с ума. После того как я подхватила третью или четвертую ложечку этого лакомства, она наткнулась на что-то твердое.

— Жизнь похожа на шоколадное суфле, — изрек Майк голосом Тома Хэнкса из кинофильма «Лесной придурок». — Никогда не знаешь, что в нем обнаружишь.

Думаю, он предупреждал меня, чтобы я не слишком спешила и не проглотила то, что находилось внутри.

Из недр темного суфле сверкнуло что-то яркое. К тому времени я уже верила в то, что в один прекрасный день мой биржевой гений предстанет передо мной с небольшим даром в виде перстня с бриллиантом и предложит мне его вместе с клятвами в вечной любви. Я ждала не только любви, но и богатства; принять это предложение означало для меня обеспечить себе такое будущее, где взамен труда я получила бы полную праздность.

— С днем рождения, Кристина, — очень серьезно сказал Майк.

— Но если это!.. — Взвизгнув, я начала слизывать шоколад с кольца.

— Согласна ли ты выйти за меня замуж?

Он встал на одно колено. «Как романтично!» — подумала я.

Официанты и посетители, настороженные моим восклицанием, с любопытством смотрели на нас. Напустив на себя серьезный вид и наслаждаясь спектаклем, я огляделась. Персидский ковер, помпезная хрустальная люстра, шторы, свисающие с потолка… Я притворилась, что размышляю, Майк встревоженно смотрел на меня.

— Ну конечно! — воскликнула я, когда напряженное ожидание достигло кульминации. И, быстро вскочив, пошла поцеловать его. Он счастливо улыбался, а элегантные посетители встретили эту сцену бурными аплодисментами.

Но вернемся к вечеринке…

Музыка и голоса становились все громче, поэтому я не услышала звонка. Джон и Линда услышали, однако не позвали меня, решив, что такого интересного типа следует показать всем гостям. Они впустили его, и я очутилась лицом к лицу с высоким мужчиной, одетым, как мотогонщик, во все черное. Войдя в помещение, он даже не снял каску.

— Сеньорита Кристина Вильсон? — спросил он.

Меня охватила дрожь от его зловещего вида: казалось, он принес с собой тьму с улицы. Кто-то приглушил музыку, и все насторожились, когда незнакомец заговорил.

— Это я, — ответила я, подумав: «Ну конечно же, этот парень сейчас запоет „С днем рожденья тебя!“. А потом непременно займется стриптизом, чтобы продемонстрировать нам свои мускулы, скрытые под черной кожаной одеждой. Неожиданный подарочек кого-нибудь из моих подружек. Это развлекаются либо Дженнифер, либо Линда».

Выдержав паузу, незнакомец расстегнул «молнию» на куртке, но вопреки моим ожиданиям не разделся, а извлек из внутреннего кармана маленький пакетик. Мои гости окружили нас, возбужденно тараща пьяные глаза.

— Это вам. — Он вручил мне пакетик.

Я смотрела на него, ожидая, что будет дальше. Когда же начнется шоу? Но парень, так и не запев, расстегнул еще одну «молнию» и, не снимая кожаных брюк, вынул бумагу и шариковую ручку.

— Могу ли я увидеть какой-либо документ, удостоверяющий вашу личность? — сурово осведомился он.

Хотя я и сочла, что это уже слишком, но решила принять участие в шутке. Я отыскала свое водительское удостоверение и показала ему. Он записал на бланке его данные, не меняя спокойного выражения лица. Все мы с интересом следили за движениями незнакомца, показавшегося нам прекрасным актером. Начинал бы он, что ли?

— Распишитесь здесь.

— Хорошо, так вы начинаете или нет? — спросила я, поставив свою подпись. Я полагала, что вступление слишком затянулось.

Странно взглянув на меня, он оторвал листок бумаги, вручил его мне и, сказав «пока», направился к двери.

Этого я не ожидала и вопросительно посмотрела на Майка, но он лишь пожал плечами. Я посмотрела на врученный мне лист бумаги, однако не смогла прочитать ничего, кроме собственной подписи. Имени отправителя не было.

— Подождите! — крикнула я и побежала за мужчиной. Но на лестничной площадке его не оказалось, он уже вошел в лифт.

Задумчивая, я вернулась к Майку. Значит, это не был актер-сюрприз по случаю дня рождения, а нечто реальное. Инцидент заинтриговал меня. Что за странный тип? Кто послал мне это?

— Ты откроешь подарок? — спросила Рут.

— Мы хотим посмотреть, что это такое! — воскликнул кто-то из молодых людей.

Наконец до меня дошло, что я держу в руках этот неизвестный предмет. Я совсем забыла о нем из-за странного человека в черном.

Сев на диван и положив пакетик на столик для цветов, я попыталась размотать бечевочку, но тщетно. Все окружили меня, спрашивая, что там и кто это прислал. Кто-то подвинул мне нож для пирожного. Развернув пакетик, я увидела темную деревянную коробочку с простеньким металлическим замочком старинного вида.

Внутри на зеленой бархатной подушечке лежало золотое кольцо с темно-красным камнем. Кольцо казалось очень старым.

— Кольцо, — удивилась я и надела его на средний палец. Оно было слегка велико, но я оставила его рядом с обручальным, сверкавшим на моем безымянном пальце.

Всем хотелось взглянуть на кольцо, а увидев его, все снова начали выражать восхищение размером бриллианта на обручальном кольце.

— Это рубин, — сказала о втором кольце Рут, знаток старинных драгоценностей. Она работала у Сотби и хорошо знала основы искусства обработки камней.

— Какой необычный вид у этой вещицы, — заметил Майк.

— Дело в том, что много столетий назад камни не гранили так, как сейчас, — пояснила Рут. — Обработка была простейшей, и драгоценные камни полировали, придавая им округлую форму, что и видно по этому рубину.

— Как это все загадочно! — воскликнула Дженнифер и, тут же забыв о кольце, усилила громкость музыки и пустилась в пляс.

И в ритме покачивания ее бедер вечеринка вошла в прежнее русло.

Пока Майк готовил коктейли, я рассматривала коробочку и кольцо. И вдруг поняла, почему мне преподнесли этот дар. Ответ лежал на столике для цветов. Еще раз внимательно вглядевшись во врученный мне листок, я с трудом, поскольку копирка почти не отпечаталась на бумаге, рассмотрела слова: «Барселона, Испания».

У меня учащенно забилось сердце.

— Барселона! — воскликнула я.

Сколько воспоминаний было связано у меня с этим названием!

ГЛАВА 2.

Башня, поврежденная огнем, с грохотом упала всей своей массой на несчастных людей, находившихся внизу. Те, кто уцелел, бросились бежать. Облако пыли и пепла оседало на улицах, покрывая все белесой пеленой.

Я повернулась в кровати. Бог мой, как все это печально! Опять мне вспомнилось то зловещее утро, когда упали самые высокие башни…

«Ничего не происходит, — сказала я сама себе, — это случилось несколько месяцев назад, а я сейчас лежу в своей кровати. Спокойно, спокойно». После того как праздновали мой день рождения, Майк остался ночевать у меня, и я чувствовала его приятное тепло; он лежал рядом и ровно дышал, удовлетворенный, отдыхающий. Погладив его широкую спину, я обняла Майка и успокоилась. Мы лежали под простыней нагие, расслабленные. Когда утих порыв страсти, Майк долго ласкал меня и говорил мне слова любви. Потом заснул глубоким сном. Да и сама я, утомленная столь бурным днем, погрузилась в сладкий сон, сменившийся этими тревожными картинами.

Я посмотрела на будильник. Было утро воскресенья, половина пятого. Есть еще время выспаться.

Успокоившись, я закрыла глаза, но тут ко мне снова явилось видение разрухи, развалин и всеобщей паники.

Сон перенесся из Нью-Йорка в другое место, и обрушивались не небоскребы-близнецы, а нечто совсем иное. Как образы, так и звуки катастрофы неотвратимо приближались ко мне, и избавиться от них никак не удавалось.

Люди кричали. На месте упавших башен образовалась брешь. В эту брешь, сквозь облако пыли, подбадривая друг друга, бросились мужчины со щитами в металлических шлемах и кольчугах, вооруженные мечами, копьями и арбалетами. Скрывшись в мутном тумане и грохоте, они больше не появлялись. Через некоторое время из тумана показалось полчище других воинов, мусульман, размахивающих окровавленными ятаганами. Хотя у меня на ремне была шпага, сражаться я не могла, потому что вместе с кровью, струящейся из моих открытых ран, теряла силы. Осознав это, я начала искать защиту, взгляд мой упал на руку, и, так и не просыпаясь, я увидела кольцо с темно-красным рубином.

Женщины, дети и старики с узлами в руках, одни с вьючными животными, другие — с козами и овцами бежали в сторону моря. Испуганные малыши плакали, и слезы оставляли на их личиках, покрытых пылью, узкие полоски. Дети постарше бежали за своими матерями, а те вели за руки или несли младших. Когда воины набросились на них с ножами, поднялась паника. Толпа кричала, люди бросали свои пожитки, кое-кто оставлял детей. Им хотелось только убежать — все равно куда. Это было ужасно. Мной овладела глубокая жалость к ним, но я не могла оказать им никакой помощи. Что произойдет с детьми, потерявшими матерей? Если им и сохранят жизнь, то обратят в рабство. За большими деревянными, обитыми железом воротами была защита, но воины с обнаженными мечами не подпускали к ним толпу, очищая путь для немногих. Обезумевшие от страха люди во весь голос взывали о помощи. Я слышала удары, плач, мольбы, оскорбления. Стражники кричали, чтобы все убирались и шли к порту. Когда же толпа попыталась пробиться, стражники у ворот начали рубить мечами тех, кто оказался поблизости. Бедные и несчастные! Как они кричали от боли и ужаса! Сквозь внезапно образовавшийся просвет я увидела почти закрытый вход. Истекая кровью, я боялась умереть среди отчаявшихся людей, потому собрала последние силы и бросилась на мечи солдат. Мне необходимо пройти сквозь эти ворота!

Я быстро приподнялась в кровати, я задыхалась, ибо меня душили слезы. Как все это печально! Даже 11 сентября я не ощутила такого горя. Едва ли вы поймете это, поскольку я сама до сих пор не поняла.

Впрочем, последний образ запечатлелся у меня в памяти. Главарь наемных убийц у ворот был в белом, а на груди у него красовался красный крест — точно такой же, как изображенный на крепостной стене. Этот крест… что-то мне напоминал.

Я повернулась к Майку, надеясь на его помощь. Он спал на спине с тем же счастливым выражением лица и с полуулыбкой на губах. Мы, несомненно, видели разные сны. Его безмятежность была непостижима для меня. А эта улыбка, не Майка, а другого человека, не давала мне покоя.

На моих пальцах поблескивали два кольца. Я не привыкла спать, не снимая колец, но, ложась на это раз, не сняла кольцо с бриллиантом, символ нашей любви, моей помолвки и новой жизни. Не знаю почему, но на моем пальце осталось и другое кольцо — из моего кошмара. Неужели странный перстень так овладел моим сознанием, что мне приснилась эта трагедия?

Чтобы разглядеть кольцо получше, я сняла его и поднесла к ночнику.

Именно тогда и случилось то, что заставило меня открыть рот от удивления.

Луч света, упав на камень, окаймленный металлом только с двух сторон, спроецировал на белые простыни красный крест.

Это было красиво, но внушало смутное беспокойство: необычный крест имел четыре одинаковых конца, но они расщеплялись, образуя два небольших расширяющихся изгиба.

И вдруг до меня дошло, что этот же крест я видела во сне! Он был изображен на форменной одежде солдат, напавших на толпу, и на крепостной стене.

Закрыв глаза, я с трудом перевела дыхание. Этого не может быть! Неужели я все еще сплю? Мне хотелось успокоиться, и я, выключив свет, попыталась найти покой рядом с Майком. Во сне он повернулся ко мне спиной. Я обняла его. Это несколько успокоило меня, но мысли теснились в голове, обгоняя одна другую.

Все связанное с этим кольцом было таинственным — и то, как оно попало ко мне, и то, что оно являлось мне во сне, и то, что я видела этот крест прежде, чем обнаружила его в перстне…

И решила, что эта драгоценность должна поведать мне какую-то историю. Это не простой подарок — за ним что-то скрывается…

Мое любопытство усилилось. Возрос и страх. Что-то говорило мне, что этот нежданный подарок сделан не случайно; это вызов, брошенный мне судьбой, жизнью, параллельной той, которой я жила. Он как потайная дверь, внезапно открывшаяся на моем пути, чтобы я перешагнула через порог во тьму…

Интуитивно я понимала, что это кольцо перевернет все в моем запланированном комфортабельном существовании, сполна сулившем счастье, которое я уже начинала испытывать. Этот дар таит в себе угрозу и соблазн. Проклятое кольцо! Оно не дает мне заснуть, хотя я полагала, что именно эта ночь будет совершенно безоблачной.

Потом я снова включила свет и сосредоточила внимание на красном камне. Изнутри камня шло странное сияние, формируя звезду из шести лучей. И она двигалась по мере того, как я поворачивала кольцо, так что блеск ее постоянно оказывался перед моим взором.

Я осмотрела внутреннюю поверхность камня, инкрустированную слоновой костью. Узор был сделан так, чтобы на внешней поверхности рубина образовался полый рисунок. От этого свет, проникая сквозь кристалл, проецировал на внешней стороне этот удивительный кроваво-красный крест.

Итак, я разобралась с тем, как функционировало это маленькое чудо в смысле физическом, однако желание узнать, откуда оно появилось, почему его прислали именно мне, нарастало с каждой минутой.

Едва эта мысль зародилась в моем мозгу, глаза у меня расширились.

Кольцо, кольцо с красным рубином! Ведь я видела его где-то раньше!

Это пришло, как в тумане, из воспоминаний о детстве. Я была уверена, абсолютно убеждена в том, что видела его прежде у кого-то на пальце.

Я снова беспокойно перевернулась. Это случилось, когда я была маленькой девочкой. В этом я не сомневалась. Но кто носил его?

Я старалась вспомнить, но мне не удавалось.

Кольцо было явно из моего детства, а возможно, из очень далекого прошлого. Но кто прислал его мне? Почему? Если хотят преподнести кому-то подарок по случаю дня рождения, это не окутывают покровом тайны. Не так ли?

И тогда у меня снова возник вопрос, который я всегда желала задать матери, но никак не могла произнести его вслух. Эта маленькая загадка была одной из тех, которым не придаешь значения, но они оседают на дне сознания и в один прекрасный день превращаются в великую тайну.

Почему мы так и не вернулись в город, где я родилась?

Мы переехали из Барселоны в Нью-Йорк, когда мне было тринадцать лет. Мой отец, родом из Мичигана, долгое время руководил испанским филиалом одной американской компании. Мать — единственный ребенок в «хорошей» буржуазной каталонской семье. Мои дед и бабка со стороны матери уже умерли. А все остальные родственники в Испании — дальние, и мы с ними не общаемся.

Мои родители познакомились в Барселоне, влюбились друг в друга, вступили в брак, и на свет появилась я.

Отец всю жизнь говорил со мной по-английски, и я зову его«дэдди», что означает «папа», а он зовет Марию дель Map, мою мать, «Мэри». Так вот, я всегда хотела узнать у Мэри, почему мы не вернулись, но она лишь отмалчивалась. Может, есть какая-то причина, думала я.

Дэдди быстро сошелся с друзьями матери. Испания восхищала его, и похоже, именно мать настояла на том, чтобы они перебрались на жительство в Соединенные Штаты. И в конце концов добилась своего. Моему отцу дали должность в главном управлении союза кооператоров на Лонг-Айленд в Нью-Йорке. И мы переехали. Мария дель Map оставила свою семью, друзей, свой город и вполне довольствовалась Америкой. В Испанию мы никогда не возвращались, даже на короткое время. Как странно, правда?

Я повернулась в постели и снова посмотрела на будильник. Наступал рассвет воскресного дня, и мы в этот день планировали навестить моих родителей в их доме на Лонг-Айленд, чтобы отметить с ними мой день рождения. Да, мне с матерью будет о чем поговорить. Если она, разумеется, пожелает.

ГЛАВА 3.

— Я люблю тебя, — сказал Майк, отведя на мгновение глаза от дороги, и ласково коснулся моего колена.

— И я люблю тебя, милый. — Я взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала.

Стояло прекрасное зимнее утро, и Майк вел машину, спокойный и счастливый. Солнечные лучи ярко освещали стволы и ветви деревьев, потерявших листву, и терялись в зелени елей и сосен. Прозрачный воздух и сияние солнца были обманчивы. Никто не заподозрил бы, сидя в теплой машине, как холодно снаружи.

— Нам нужно договориться о дате.

— О дате?

— Да, конечно, о дате нашей свадьбы. — Майк посмотрел на меня, удивленный моим замешательством.

— Конечно, — задумчиво ответила я.

И о чем только я думаю? За помолвкой следует брак. И раз уж Майк подарил мне кольцо, значит, хочет жениться на мне. А если я ответила согласием, это означает, что я хочу того же.

Я должна была думать о свадьбе. Но вместо того, чтобы занять свою голову приятными планами и ожиданиями, мыслями о моем белом подвенечном платье, о платьях подружек невесты, о торте и обо всем том, что нужно для самого счастливого дня в моей жизни, я, когда Майк застал меня врасплох, размышляла о кольце. И не о подаренном им, а том, другом, загадочном. Впрочем, признаваться ему в этом я не собиралась.

— А когда мы договоримся о дате, — заметила я, — нам придется позаботиться о приглашениях, костюмах, банкете и церкви…

— Разумеется.

— Как хорошо! — воскликнула я с улыбкой.

«Что и говорить, — сказала я себе. — Как я доберусь до этого?» И вспомнила день, когда все это началось…

Утром прилетели птицы смерти, управляемые мертвецами, и своим огнем уничтожили тысячи жизней, разрушили символы нашего города, заставили нас надеть траур.

Прилетели из темной ночи, отдаленной от нас на тысячу лет, из тех мест, где лишь посвященным светит кроваво-красный полумесяц. А теперь боль. Тоска по рухнувшим башням. Такая боль называется фантомной. Она бывает в ампутированных конечностях, и это все, что от них остается.

Там образовались бездонная пустота, и кажется, что городская ночь населена призраками. И город уже не тот. Он никогда не станет таким, каким был. Но это все еще Нью-Йорк. И будет им всегда.

Эти день и ночь изменили мой город, мир, меня и мою жизнь.

В то утро мне предстояло идти на заседание суда по запутанному делу о разводе, и я шла через приемную моей адвокатской конторы, которая располагалась неподалеку от Рокфеллер-центра, когда что-то привлекло мое внимание. Я услышала звук удара, ощутила незначительное сотрясение. Меня это удивило, поскольку в Нью-Йорке землетрясений не бывает. Я поднялась в свой офис, поздоровалась и уже входила в кабинет, когда поступило сообщение. Секретарша, сидевшая у телефона, закричала: «Oh my God!» [1]. Вокруг девушки собрались потрясенные люди, и все мы выбежали на балкон нашего здания, откуда, как и с многих других в Нью-Йорке, были видны башни. Мы увидели дым и в ужасе закричали, когда к башням приблизился второй самолет и вспыхнул огонь. С этого момента всех охватило безумие. Мы поняли, что это не роковая случайность, а предумышленный удар и далее может произойти все, что угодно. Противоречивые сообщения сменились трагическими; а потом пришел приказ покинуть здание. Всем рекомендовалось выехать за пределы Манхэттена. Ужас от зловещего жужжания лопастей вертолетов, прорезающих воздух, еще более нагнетался воем сирен пожарных и полицейских машин, а также карет «скорой помощи». Все они, как муравьи потревоженного муравейника, мчались по улицам, тщетно пытаясь хоть что-нибудь сделать.

Я не знала, как поступить: покинуть ли остров пешком по одному из мостов, потом взять такси и поехать в дом родителей, находившийся в районе Лонг-Бич. В конце концов я решила отправиться к себе и наблюдать за происходящим по телевизору.

Чрезвычайно подавленная, я начала звонить знакомым, имеющим конторы в «близнецах» или рядом с ними. Со многими удалось связаться. Говорить с людьми было трудно. Дозвонившись Майку, я поняла, что он крайне удручен. Поскольку Майк работал на Уолл-стрит, у него было много друзей, чьи конторы находились в башнях, и он все утро тщетно пытался отыскать их. Мы были знакомы уже несколько месяцев, и я знала, что очень нравлюсь ему. Я принимала как должное, что он обаятелен и красив. Все у него было на месте, но не хватало того, что связало бы это в единое целое. Майку хотелось, чтобы мы виделись чаще, чтобы стали ближе друг к другу, но я не спешила. Порой мы проводили время вдвоем, порой в кругу знакомых. В предыдущую субботу мы как раз встречались с несколькими друзьями.

— Ты слишком требовательна к мужчинам, — неоднократно повторяла мне мать. — Ты знакомишься с ними, проводишь время. Интересно, способна ли ты встречаться с парнем больше шести месяцев… — И так постоянно.

Порой бедняжка досаждает мне…

— Успокойся, Мэри, — вступал в разговор дэдди. — В один прекрасный день появится избранник. Зачем довольствоваться первым, кого встретишь? Правда? — И он подмигивал мне как заговорщик.

Моя мать права. Мне нравится мужское общество, но вовсе не доставляет удовольствия, когда мужчины пытаются ограничить мою свободу, требуя все большего и большего. В таких случаях предпочитаю порвать с ними. К счастью, я легко нахожу новых друзей, и мой дэдди не ошибся: пока я еще не нашла своего избранника. А если бы это произошло, то похоронила бы себя заживо.

Не знаю, какие чувства владели мной в то утро, когда я разговаривала с Майком. Возможно, заметив в нем ту тревогу, которая сжимала мое сердце, я пригласила его к себе домой и пообещала разделить с ним то, что осталось в холодильнике, и вместе поужинать. Я знала, что он согласится. Так и случилось.

Я ожидала Майка с открытой бутылкой калифорнийского каберне-совиньон. Придя, он рассказал мне, что его лучший друг работал на одном из этажей второй башни несколько выше того места, на которое пришелся удар. Он пропал без вести. Мы сели у телевизора, пили вино и говорили о том, что впали в ступор. В тот день телевидение работало без рекламы, показывая все в новых вариантах эпизоды ударов, людей, прыгающих из окон, напряженное ожидание, разрушения… трагедию. Мы, словно во власти гипноза, не отрывали глаз от экрана. Глядя на эти кошмарные картины, Майк заплакал. Это несколько меня успокоило, поскольку мне уже давно хотелось плакать, и я присоединилась к нему. Плача, я гладила его по щеке, а Майк, тоже плача, ласкал и целовал меня. Целовал нежно и только в губы. И я поцеловала его, проникнув глубоко-глубоко. Такое было впервые. Не знаю, приходилось ли кому-нибудь из вас делать то же самое, задыхаясь от рыданий. Это слюнявое свинство, разведенное на обильно текущих слезах. Но мне в его объятиях не хотелось ни о чем думать. Порой испытывая угрызения совести, я говорю себе, что могла бы вести себя так и с любым другим человеком. Но в тот день я нуждалась в защите мужчины по-настоящему, а не так, как иногда притворялась ради забавы. Возможно, я приняла бы такую поддержку и от женщины. Не знаю. И Майку тоже была нужна защита. Он сунул руку мне под блузку и нащупал мою грудь. Я расстегнула пуговицы на его рубашке, и моя рука сначала заскользила по торсу, а потом и ниже. Опустив руку еще ниже, я коснулась его члена, который едва не продырявил брюки. Майк, все еще вздыхая после рыданий, целовал мои соски. Потом мы страстно занялись любовью прямо на диване, как наркоманы, желающие забыться. Мы не успели выключить телевизор — это окно в мир, от которого нам хотелось бежать, поэтому наш эротический шепот соединялся с восклицаниями потрясенных и охваченных ужасом людей. Майк достиг наивысшей точки наслаждения в тот момент, когда что-то отвлекло меня, и я, открыв глаза, увидела, как какие-то несчастные бросались в пустоту. Зажмурившись, я начала молиться.

Через некоторое время мы повторили то же самое в спальне, удалившись от кошмара апокалипсических образов и звуков. Внезапно страсть сменилась нежностью. Я была благодарна Майку. Когда он пришел ко мне, сердце у меня так сжималось, что я ощущала боль, а после любовных игр оно вернулось в нормальное состояние.

Мы провели ту страшную ночь, когда я исступленно сострадала многомиллионному Нью-Йорку, где тысячи смятенных, объятых ужасом, отчаявшихся душ искали выхода за пределы тьмы. Мы же, оставшиеся в живых, оплакивали их уход из жизни, лежа в объятиях друг друга и наслаждаясь счастьем. Мрак и кошмар отступили, остались где-то далеко. И мне показалось, что так могло бы быть всегда.

Уходя утром, Майк просил меня встретиться с ним во второй половине дня, и я согласилась. Так начались наши регулярные встречи. И в тот день моя одинокая жизнь изменилась навсегда.

ГЛАВА 4.

Дом моих родителей находится в престижном районе Лонг-Айленд. Это не один из чудовищно дорогих особняков, расположившихся ближе всего к пляжу, но красивое двухэтажное сооружение в английском колониальном стиле с большим садом.

Когда машина въехала на гравийную подъездную дорожку к главному входу, я дала сигнал; мне очень нравится, когда меня выходят встречать.

Первым появился дэдди с воскресной газетой в руках.

— С днем рожденья, Кристина! — Он обнял меня, и мы дважды поцеловались. Следом вышла мама. По ее переднику было видно, что мы застали ее, когда она готовила одно из своих угощений.

Моя мать — прекрасный кулинар и когда-то мечтала открыть ресторан средиземноморского типа где-нибудь в Манхэттене. Она почти никогда не позволяет стряпать своей домработнице, и сейчас, судя по запаху, готовила одно из своих восхитительных рыбных блюд.

После поцелуев и приветствий отец и Майк пошли в гостиную, а я с матерью — на кухню. Признаться, я не часто сюда заглядываю, но мне хотелось предвосхитить сообщение.

— Обручальное кольцо! — воскликнула мать, увидев колечко, и радостно захлопала в ладоши. — Какая прелесть! Поздравляю! — Она снова поцеловала меня и крепко обняла. Я видела, что мать в восторге. С ее точки зрения, Майк — идеальный парень. — Это чудесно! И когда же свадьба?

— Мы еще не решили, мама. — Я ощутила досаду от ее напора. — Скажу одно: я не тороплюсь; живем мы превосходно, с делами на работе у меня все в порядке, и пока не возникло желания заводить детей. Возможно, приглашу Майка жить к себе до того, как мы поженимся.

— Но сначала договоритесь о дате свадьбы!

— Потом посмотрим.

Добрая женщина начинала докучать мне. Я вполне довольствовалась тем, что у меня красивый и богатый жених. А не лучше ли вообще держать его в качестве жениха? Он будет наверняка не хуже мужа. Необходимости торопиться не было. Мне хотелось, чтобы мать переключила внимание со свадьбы на кольцо раньше, чем эта несносная проблема станет мотивом для полемики.

— Но ты заметила нечто большое и красивое — солитер? — Я поднесла бриллиант к ее глазам.

Последнее время мать страдает близорукостью. Она пристально посмотрела на мою руку и тут же вздрогнула. Мне даже показалось, что ей захотелось отступить. Мать испуганно смотрела то на мою руку, то на меня.

— Что с тобой?

— Ничего.

— По-моему, ты удивлена.

— Мне очень нравится кольцо, которое подарил тебе Майк. Это настоящая драгоценность. Но это, второе? Я его раньше не видела у тебя.

— Оно появилось у меня самым загадочным образом, — оживилась я. — Эту историю я оставляю на обед и расскажу ее тебе вместе с папой. — После паузы я добавила: — Но мной владеет какое-то странное чувство, словно я уже видела его раньше. Оно не кажется тебе знакомым?

— Нет, я не помню его, — задумчиво ответила мама. Хорошо зная ее, я поняла, что она лукавит и что-то скрывает от меня. Мое любопытство усилилось.

Во время ленча мои родители, люди воспитанные, не показали, какое благотворное впечатление произвел на них чрезвычайно дорогой бриллиант, хотя мать — порой я бываю несправедлива к ней — проявила великую выдержку, не справившись тотчас же о его цене. О другом кольце заговорили, когда иссякли все восторженные слова по поводу первого.

Тогда Майк начал рассказывать о появлении загадочного мотоциклиста во время празднования моего дня рождения. Майк любит преувеличения. Теперь посланец был уже двухметрового роста и являл собой некую нью-йоркскую версию Дарта Вейдера, злодея из «Звездных войн», включая и прочие его атрибуты, в том числе черный шлем.

Увы, Майк не мог сопроводить повествование музыкой и специальными эффектами типа тра-та-та, тра-та-та, подобно тому, как это делают дети. Но мои старики и так слушали его с величайшим интересом. Майк — хороший рассказчик, но думаю, для моих родителей то, что их дочь собирается замуж за блестящего владельца многочисленных кредитных карточек, золотых, платиновых и бриллиантовых, если таковые вообще существуют, и притом прекрасно обеспеченных, имеет особое значение. Они приняли бы с энтузиазмом любой его рассказ.

— Как это все загадочно! — воскликнул мой отец, вероятно, потрясенный этой историей. — Но не шутка ли это?

— Да если это и шутка, то она влетит шутнику в копеечку, — вмешалась я. — Одна из моих подружек, работающая у Сотби, большой знаток ювелирных изделий. Так вот, она утверждает, что это кольцо антикварное, а камень — рубин превосходного качества, хотя и обработан так, как это делалось сотни лет назад.

— Дай-ка посмотрю, — заинтересовался отец. Снимая кольцо, я смотрела на мать. Она не проронила ни слова, притворяясь, будто ничего не замечает, но явно слушала то, что ей уже известно.

— Странно, но в извещении о вручении посылки указано, что она пришла из Барселоны.

— Барселона! — воскликнул отец, разглядывая кольцо. — Я уже видел его. И разумеется, в Барселоне.

— У меня такое же впечатление, — вставила я. — А тебе так не кажется, мама?

— Возможно, да, но я не помню. — Она явно смутилась. Я не сомневалась, что происхождение кольца ей точно известно.

Так почему же она это отрицала? Что за этим скрывалось?

— Да-да, конечно, вспоминаю, — проговорил отец.

— Так скажи! — нетерпеливо попросила я.

— Это кольцо принадлежало Энрику. Ты помнишь, Мэри?

— Возможно, — неуверенно отозвалась мать.

«Да, — подумала я. — Она знает больше, но что-то скрывает».

— Какому Энрику? — спросила я. — Моему крестному отцу?

— Да.

— Но он же давно умер!

— Верно, — подтвердил отец.

— Но каким образом мертвец может посылать подарки? — вставил Майк, которого наш разговор все больше интересовал. Он, наверное, уже сочинял превосходную историю, чтобы рассказать ее своим друзьям с Уолл-стрит.

— Энрик — мой крестный отец. Я несколько раз упоминала о нем. Ты уже знаешь, — объяснила я Майку, — что у католиков есть обычай, в соответствии с которым во время крещения их детей два родственника или близких человека, мужчина и женщина, берут на себя обязательство заботиться о ребенке как в телесном, так и в духовном плане, если он потеряет родителей. Этот человек, мой крестный отец, и погиб в автомобильной катастрофе в тот самый год, когда мы переехали сюда. Так? — обратилась я к родителям.

Мать и отец, прежде чем ответить, обменялись загадочными взглядами.

— Да, погиб… — сказала мать.

И я тотчас же поняла: они скрывают что-то, касающееся Энрика. Такая уж она — Мария дель Map; она лжет, всегда находя себе оправдание. Например: ложь приемлема с точки зрения человеческого общения; или она боится обидеть человека, или ей хочется избежать конфронтации.

— Ты что-то скрываешь от меня, — сказала я матери, и в тот же миг до меня дошло: ну разумеется! Он вовсе не умер, а где-то живет. Поэтому и послал мне свое кольцо.

Отец посмотрел на мать:

— Кристина уже взрослая, и мы должны сказать ей правду.

Мать кивнула.

Я взглянула на родителей, потом на Майка. Он слушал так же внимательно, как и я. Заинтригованная, я насторожилась.

— Энрик погиб. — Мать печально глядела на меня. — Но погиб не в автомобильной катастрофе, как мы говорили тебе, а покончил с собой. Выстрелил себе в рот.

Это поразило меня. Энрик мне очень нравился. В детстве, там, в Барселоне, я воспринимала его как дядю. Более того: если не считать моих родителей, он был для меня самым близким и любимым человеком. Я помню Энрика неизменно добрым, заботливым, улыбающимся. Он постоянно придумывал игры, чтобы развлечь всю нашу компанию: своего сына Ориоля, племянника Луиса и меня.

Помню взрывы его смеха и то, как он веселил нас… Никогда не подумала бы, чтобы такой жизнерадостный и безупречный человек решился на самоубийство.

— Нет, этого не может быть.

— Да, именно так и было. Это совершенно точно, — подтвердила мать.

Теперь она смотрела на меня спокойно, без смущения, которое я заметила на кухне.

— Мы знали, что сообщение о самоубийстве ты воспримешь болезненно. Поэтому и скрывали от тебя это.

— Но мне не верится! — Мать права. Даже по прошествии стольких лет я восприняла это известие очень болезненно, оно сильно опечалило меня. Что подобное сделал именно Энрик, никак не верилось. Подавленные родители молча смотрели на меня. — Но почему, почему он покончил с собой?

— Мы не знаем этого, — ответила мать. — Его близкие ничего мне не сообщили. Да я и не спрашивала больше, чем допускала ситуация. Пусть Энрик останется в нашей памяти таким, каким был в жизни: жизнерадостным, умным, порядочным. Я до сих пор молюсь за его душу. — Она казалась очень грустной. — Я любила его как родного брата.

Я положила столовые приборы на тарелку. Аппетит пропал, даже торт, испеченный по случаю моего дня рождения, есть не хотелось. Лучше оставить его на обед.

В комнате воцарилась тишина, все смотрели на меня.

— А что же насчет кольца? Что с ним произошло? Почему кто-то прислал мне его как подарок надень рождения?

Родители беспомощно развели руками. Мой взгляд упал на Майка, но он пожал плечами, словно вопрос обращен не к нему.

— С тех пор как Энрик приобрел этот перстень, он постоянно носил его, — вымолвила наконец моя мать.

Я уже чуть не воскликнула: «Ага! Теперь ты вспомнила?» Хотелось еще сказать ей: «Ты притворялась, будто ничего не знаешь, с тех пор как увидела кольцо на кухне». Но я удержалась. Решила приберечь упреки и вопросы к тому моменту, когда мы останемся одни. Сейчас она опять все будет отрицать.

— Никогда не видела Энрика с другим кольцом, — продолжала она, — убеждена, что оно было на его пальце в момент смерти.

Я задрожала, услышав это.

— А разве не принято хоронить людей с их любимыми драгоценностями? — спросила я и тут же пожалела об этом.

Все трое посмотрели на меня, но никто не ответил. Я разглядывала кольцо. Сквозь прозрачный красный камень сияла звезда. «Как кровь», — подумалось мне.

Я растерялась. Шуточное ли дело! Попыталась собраться с мыслями и обобщить все загадки, которые принесло с собой это кольцо. Почему такой жизнелюбивый человек, как мой крестный, покончил с собой? Кто прислал мне кольцо, столь любимое им? Почему именно мне и с какой целью? Почему Энрика вопреки традиции похоронили без его кольца? Внезапно у меня мелькнула мысль: а что, если его похоронили так, как положено? От этой мысли волосы у меня встали дыбом.

Родители и Майк продолжали смотреть на меня.

— Ничего себе загадочка, а? — Я через силу улыбнулась, стараясь скрыть растерянность.

Майк широко улыбнулся мне в ответ; он был в восторге. Отец лишь поморщился, словно хотел сказать: «Размотается этот клубок», но мать, казалось, была охвачена ужасом.

«Скрывает что-то еще, — подумала я, — и это кольцо тревожит ее, пожалуй, даже пугает».

Мы уже собирались в дорогу, как вдруг я вспомнила о картине на деревянной доске.

— Ты внимательно рассмотрел то, что на ней изображено? — спросила я Майка.

Доска всегда висела на одной из стен кухни. Во время предыдущих визитов она никогда не привлекала внимания Майка, а я никогда ему ее не показывала. Мы подошли к ней ближе. Эта небольшая картина, примерно тридцать сантиметров на сорок, нарисована темперой на деревянной доске. Края справа и слева, не покрытые алебастром, подточены жуком. Картину, несомненно, обрабатывали, чтобы уничтожить вредителя и предотвратить ее разрушение. Однако изображение сохранилось почти в первозданном виде.

Наследие последнего тамплиера. Кольцо

На доске изображена Мадонна с младенцем на коленях. На Деве Марии монашеский чепец, и она смотрит прямо перед собой неподвижным и царственным взглядом. Лицо у нее нежное и серьезное, а над головой золотой нимб с цветным орнаментом. Она крепко держит мальчика лет двух. Слегка наклонившись, он сидит на правом колене матери и благословляет зрителя. Ореол над младенцем меньше размером и менее проработан. На его губах легкая улыбка.

Меня всегда удивлял контраст статичности Мадонны с подвижностью младенца. Раньше я не знала этого, но младенец символизирует новое поколение, обладающее энергией сугубо готического плана, в отличие от спокойной Мадонны, исполненной в романском стиле.

В верхней части доски изображены две стрельчатые арки, наложенные одна на другую и сформированные за счет небольших выпуклостей. На них та же позолота, что и у основного тона картины. Кажется, что мать и дитя находятся внутри древней капеллы. Таким образом, готический стиль картины, хотя и представляется несколько запоздалым в сравнении с подобным стилем в архитектуре, занимает здесь прочное положение. А в нижней части картины, у ног Девы Марии, видна надпись на латинском языке — Mater.

Итак, раньше я говорила, что картина находилась в кухне всегда, но это отнюдь не так. Почти всегда. Мы приехали в Нью-Йорк в январе 1988 года. Несколько месяцев прожили в гостинице, пока родители не нашли этот дом. Произведя в доме ряд перестроек, мы поселились в нем в марте. И как раз в пасхальный понедельник я получила эту картину в подарок от моего крестного. Поскольку картин в доме было мало, место для нее нашли сразу же. Я ждала подарка от Энрика. Своих обязательств он никогда не нарушал. Впрочем, он не мог посылать мне пасхальное яичко к каждому празднику, как делал это прежде. Теперь он прислал мне эту прекрасную картину.

Несколько недель спустя пришло известие о его кончине.

Я пережила это как трагедию и понимаю, почему родители скрыли от меня, что это было самоубийство. Я боготворила Энрика.

— Этот подарок Энрик сделал мне незадолго до смерти.

— Ты заметила? — спросил Майк. — У Девы Марии твое кольцо.

— Что?!

Я посмотрела на левую руку Мадонны, которой она поддерживает младенца. И в самом деле, на ее среднем пальце я увидела кольцо. С красным камнем. Мое кольцо!

Я была потрясена. У меня закружилась голова.

Страшное предчувствие пронзило меня как удар молнии.

— Бог мой! — воскликнула я. — Все связано. Кольцо, доска и самоубийство Энрика.

ГЛАВА 5.

Меня потрясло, что кольцо, столько раз виденное мной на картине, принадлежало Энрику, и я не сомневалась, что это антикварное изделие связано с какой-то тайной. Однако оно все так же оставалось на моем пальце рядом с солитером Майкла. У меня появилась странная привязанность к этим кольцам: одно из них было символом любви ко мне моего жениха, другое — моего крестного отца. Я никогда не снимала их, даже ложась спать.

Вместе с тем загадка рубинового кольца терзала меня своей непостижимостью, хотя мне следовало думать совсем о другом. В частности, на работе, во время слушания дела в суде, когда я защищала своих клиентов, у меня появлялось удивительное ощущение. Я смотрела на этот камень кровавого цвета и размышляла: почему мне прислали это кольцо? почему застрелился Энрик?

Ах, кажется, забыла сообщить, что я адвокат, но вы, полагаю, уже догадались. Адвокат я очень хороший и надеюсь стать еще лучше. Адвокат должен очень внимательно относиться к делу, которое ведет. Весьма важны все мелочи, и адвокату следует предвидеть возможные повороты дела и его юридические последствия, разбираться в прецедентах, имевших место в прежних судейских решениях… и тому подобное. Представителю такой профессии не пристало забивать себе голову какими-то готическими загадками.

Но таинственное влечет меня с непреодолимой силой.

Я думала, не позвонить ли моим друзьям детства в Барселоне: Ориолю и Луису. Но я потеряла их след с тех пор, как мы покинули Испанию. Когда же я попросила мать помочь мне связаться с кузенами Бонаплатой и Касахоаной, она сказала, что не знает, где ее старая записная книжка, что никакой связи с этими родственниками после смерти Энрика не поддерживала и понятия не имеет, как их отыскать.

Я не поверила матери, но давить на нее не хотелось. Что-то подсказывало мне, что она предпочла бы не говорить о прошлом и забыть его.

Однажды я попыталась достичь цели, позвонив в информационно-телефонную службу Испании. В Барселоне не оказалось ни Ориоля, ни Луиса.

Тогда я решила успокоиться и подождать. Если кто-то отыскал меня, чтобы отправить мне кольцо, то этот кто-то когда-нибудь объявится. По крайней мере я на это надеялась.

Я помню то лето, шторм и поцелуй.

Помню бурное море, песок, скалы, дождь и поцелуй.

Помню последнее лето, шторм и первый поцелуй.

И помню его, его тепло, целомудренную застенчивость, волны и вкус соли на его губах.

Помню его в мое последнее лето в Испании и то, как он впервые страстно поцеловал меня.

Я не забыла своей первой любви, не забывала никогда, я помню его — Ориоля.

* * *

Увидев мое кольцо на картине в кухне родителей, я изменилась. Во мне все трансформировалось. Я удивлялась себе, думая об Ориоле, об этом мальчике, который стал моей первой любовью, о детстве, об Энрике и о загадках, не привлекавших раньше моего внимания.

Почему мы никогда не возвращались в Испанию? Почему так и не вернулись в Барселону? Эти и другие подобные вопросы упорно преследовали меня, лишали покоя. Я неоднократно просила мать о такой поездке, но в ответ всегда слышала одно и то же: «Сейчас не время, в следующем году поедем; мы с дэдди хотели провести отпуск на Гавайях, в Мексике или на островах близ Флориды». Но в Испании — никогда.

Не соблазнили родителей даже Олимпийские игры 1992 года. Приближался мой шестнадцатый день рождения. И тогда мать заявила, что ехать сейчас на торжества не стоит, поскольку наши друзья в Барселоне все еще оплакивают смерть Энрика «в результате автомобильной катастрофы». После катастрофы прошло уже три года, и на Игры собиралось семейство Шаронов; они пригласили и меня. Когда я сказала это матери, она изменилась в лице и начала говорить, почему делать этого не следует. В конце концов она убедила меня, предложив мне взамен водительское удостоверение и легковой автомобиль.

Но я поняла, что мать сплела вокруг меня паутину, чтобы я не могла пересечь океан и вернуться в Барселону. Мария дель Мар, как и я, единственная дочь. Мой дед умер в семидесятые годы, а бабушка последовала за ним, когда мне исполнилось десять лет. Поэтому торопиться с возвращением не имело смысла.

«Тебе нужно как следует привыкнуть к родной стране твоего отца, — говорила мне мать. — Теперь это твоя земля, и для ностальгии нет никаких оснований».

И я похоронила свои воспоминания о бабушке, о моих друзьях, о моей первой любви, об Ориоле в самом потаенном уголке души. К этим милым сердцу воспоминаниям о прекрасном мире я обращалась, ложась спать, и предавалась им, пока сон не одолевал меня. Во сне я видела Ориоля на берегу моря, солнце, шторм, соль, его губы и поцелуй.

Дэдди всегда разговаривал со мной на своем мичиганском диалекте. Преподавание в моей барселонской школе велось на четырех языках, а я была самой успевающей ученицей в своей английской группе. Кроме того, я убеждена, что женщины в целом лучше мужчин справляются с разговорной речью. Проблем с этим у меня никогда не возникало.

Кроме того, я очень хорошо адаптировалась к Нью-Йорку. С каждым годом у меня появлялось все больше друзей в школе. Поэтому моя мечта о возвращении в Барселону стала менее навязчивой и я приняла правила игры, установленные моей матерью, — отложить все на будущее. Я окончила колледж, потом высшее юридическое учебное заведение и стала адвокатом. И что там скрывать — адвокатом превосходным.

Между тем я завязывала не только дружеские, но и любовные связи… Мои каталонские воспоминания все реже тревожили меня.

Я уже упоминала о том, что моей матери не хотелось возвращаться в Барселону. Не хотела она и того, чтобы это сделала я. В этом заключалась какая-то тайна, поэтому меня особенно тянуло туда. Но главной причиной был все же Ориоль. Нет, я уже не влюблена в него. Я встречалась со многими парнями, а теперь люблю Майка. Однако сладостные воспоминания о первых порывах любви порождали желание снова увидеть его. Какой он теперь?

Эти эмоции я держала под контролем, храня их в глубине души, но кольцо с кроваво-красным камнем взбудоражило меня, всколыхнуло мои воспоминания. Сначала меня начали преследовать видения шторма в конце лета и улыбка Ориоля, застенчивая и ироничная, потом — лица моих подружек по колледжу, расположенному на склонах Кольсеролы, и так далее…

Кольцо — это призыв вернуться. Решено, нравится это маме или нет, но свой следующий отпуск я проведу в Барселоне.

Внезапно желание вернуться стало неотвратимым, а воспоминания — настойчивыми.

Это произошло в один из последних вечеров августа или начала сентября. Семьи возвращались в большой город, все прощались друг с другом «до следующего лета», а оптимисты говорили: «Мы непременно встретимся в Барселоне».

Наша семья обычно оставалась до самого конца сезона и уезжала к началу занятий в школе. Последние дни навевали и приятные, и грустные мысли. Мы грустили о том, что заканчивалась милая сердцу пора, а в наши души уже закрадывалась ностальгия о днях, проведенных здесь.

Наш летний дом, как и многих наших друзей, находился в районе Коста-Брава. Там есть очаровательная деревня с широким пляжем и небольшим заливом, окруженным с двух сторон горами, поросшими густым сосновым лесом. С одной стороны пляжа на утесах возвышаются массивные круглые башни. Они до сих пор защищают древнее христианское поселение от нападений пиратов-мусульман, а порой и от местных жителей, промышляющих грабежом и похищающих девушек.

Утесы, на которых стоит крепость, срезаны под углом, однако в южной части есть необычайно красивая отмель из песка и камней. Зеленые сосны, серые скалы, яркое голубое летнее небо, темно-синяя вода с серебристыми бликами создают идиллическое впечатление.

Это был поистине райский уголок, и мы — я, Ориоль, его двоюродный брат Луис и целая ватага наших друзей — спускались на эту отмель. В очках, с дыхательной трубкой для подводного плавания и в пластиковых тапочках, чтобы не поранить ноги, мы исследовали подводный мир, прерываясь временами на более или менее невинные игры. Помнится, девочкам в то последнее лето было лет по двенадцать-тринадцать, а мальчикам — по четырнадцать-пятнадцать. Впрочем, хотя мальчики и были старше нас, они привносили в игры меньше не очень пристойных шалостей, чем мы.

В тот день наши матери собирали вещи и закрывали дома на зимнее время. Отцы по завершении отпусков уже жили в Барселоне, а в поселке появлялись лишь в выходные дни. Вторая половина дня, очень жаркая и душная, предвещала грозу.

Пока мы плавали, гоняясь за рыбками между подводными скалами, море все более темнело, ветер усиливался, а отдаленные раскаты грома становились громче, чем удары волн о скалы. За несколько минут свинцовые тучи затянули почерневшее небо. Закапал дождь.

— Пошли, быстрее, — торопил меня Ориоль.

Я видела, как на пляже испугавшаяся за нас девочка кричала, чтобы мы поскорее выходили из воды. Луис и другие ребята уже схватили полотенца и помчались к ступенькам, чтобы подняться к стене крепости и укрыться в поселке.

— Подожди, не бросай меня! — взмолилась я.

В пугающе черных морских волнах отражались нависшие над ними тяжелые мрачные тучи. Мы все знали, почему нужно как можно быстрее добраться до пляжа. Молния над морем убивает все живое на любом расстоянии.

Несмотря на страх, что-то подсказывало мне, чтобы я не спешила. Поэтому я притворилась, что мне трудно идти. Ориоль пришел мне на помощь, а когда мы достигли берега, разразился настоящий летний средиземноморский шторм, причем с такой силой, что тучи, казалось, в одно мгновение извергли из себя всю воду. На пляже никого не осталось. В возникшей суматохе другие ребята прихватили всю одежду и, наверное, даже не заметили нашего отсутствия. Завеса дождя сократила видимость до нескольких метров.

Сказав, что у меня нет сил, я направилась в одно из немногих укромных мест между каменными глыбами. Мы промокли до нитки, а узкое убежище заставило нас тесно прижаться друг к другу. Я стремилась к этому. Ориоль всегда нравился мне, а в последние недели сводил меня с ума.

Однако он не проявлял инициативы. Возможно, потому, что был застенчив. Или считал меня слишком юной, или я не нравилась ему, или он еще не созрел и подобные мысли не посещали его.

— Мне холодно, — сказала я, прижимаясь к нему.

Ориоль раскрыл объятия, чтобы согреть меня, и я почувствовала, как он дрожит. Ощутив его тепло, я забыла обо всем на свете. Для меня не существовало в этот миг ничего, кроме Ориоля. Я повернулась, чтобы заглянуть ему в глаза, такие голубые, несмотря на мрачное освещение. И это случилось. Его губы, поцелуй, объятия. Вкус его соленой кожи… Ревело море, молнии прорезали небо, хлестал дождь… Я до сих пор трепещу, вспоминая об этом.

Помню мое последнее лето в Испании, шторм и поцелуй. Помню бурное море, песок, большие камни, дождь, ветер и мой первый любовный поцелуй. Я не забыла ничего, я помню его.

ГЛАВА 6.

Так продолжалось несколько недель. Я гордилась своими кольцами и, несмотря на превосходные отношения с Майком… продолжала носить перстень с кровавым камнем. Мне нравилось проецировать красный крест на бумагу, на салфетку или на простыни. Все связанное с этим кольцом было покрыто тайной. Как и почему оно попало ко мне? Интуитивно я понимала, что за этой загадкой кроется какая-то еще более глубокая тайна и что это не просто любезное подношение по случаю дня рождения.

Каждый раз, когда я смотрела на кольцо, передо мной возникали образы раннего детства: мой крестный Энрик, его сын Ориоль, Луис и множество деталей прошлого, сохранившихся в памяти, но долго не привлекавших моего внимания.

Я знала: что-то должно произойти, и кольцо — всего-навсего начало, но испытывала нетерпение и никак не могла совладеть с любопытством. Мои ожидания и предчувствия оправдались.

— Мисс Вильсон, — сказал консьерж по внутреннему телефону. — Сегодня утром на ваше имя поступило заказное письмо.

Сначала я подумала, что речь идет о каком-нибудь деле моих клиентов, но потом эта мысль показалась мне абсурдной. Я никогда не получала служебной почты на домашний адрес. Потом я убедила себя проявить осторожность, поскольку это могло быть письмо от убийцы или нечто подобное, распространенное в те времена.

— Принести его сейчас? — спросил консьерж. — Письмо из Испании.

— Да, пожалуйста.

Меня охватило возбуждение. Вот оно! Так и должно было случиться!

Когда я взяла письмо, у меня задрожали руки. С улыбкой, но не слишком любезно я раскланялась с сеньором Ли, однако он решил воспользоваться случаем и поговорить со мной о весьма важных вещах, касающихся сообщества собственников.

Увидев, что отправитель письма барселонский нотариус, я не стала искать нож для разрезания конверта, а вскрыла его руками.

«Сеньоре донье Кристине Вильсон.

Уважаемая сеньора,

Настоящим имею честь пригласить Вас на чтение второго завещания дона Энрика Бонаплаты, по которому вы являетесь одним из бенефициариев.

Чтение состоится в нашей конторе в двенадцать часов в субботу 1 июня 2002 года. Просим подтвердить принятие данного предложения».

Письмо было подписано тем же нотариусом.

«Все, — сказала я себе, — теперь матери не удастся удержать меня. Я поеду в Барселону».

И все же мать попыталась удержать меня. О письме я сообщила ей за столом, когда мы с Майком в следующее воскресенье навестили моих родителей. Мать не прокомментировала сообщение, но отец выразил удивление.

— Завещание? Его должны были зачитать, а наследство поделить вскоре после смерти Энрика. Неужели он оставил два завещания? С условием вскрыть второе через четырнадцать лет после чтения первого? Как странно!

Да, это было странно, очень странно. И загадочно.

— Не стоит ехать, Кристина, — сказала мне мать, когда мы остались наедине. — Все это кажется мне подозрительным. Что-то в этом есть необычное, зловещее.

— Но почему? Почему мне не следует ехать?

— Не знаю, Кристина. Это сообщение о втором завещании абсурдно. Кто-то хочет завлечь тебя в Барселону.

— Мам, ты что-то от меня скрываешь. В чем дело? Откуда этот страх? Почему мы туда никогда не возвращались, даже на короткое время? Почему ты не поддерживаешь отношений со своими друзьями?

— Не знаю. Это предчувствие, что там тебя ожидает что-то плохое.

— Я все равно поеду.

— Не нужно, Кристина. — В ее голосе звучала тревога. — Забудь обо всем этом. Откажись от поездки. Пожалуйста.

Об отшлифованные подножия скал бешено бились волны. Они тащили за собой камни, и те, переворачиваясь, ударялись с глухим звуком, напоминающим стук костей. По небу мчались маленькие облака, и на ужасную сцену внизу падали то тени, то солнечный свет.

На пляже группа мужчин в грязных лохмотьях, прикованных друг к другу и к деревянному брусу, кричали и спорили, что лучше: бежать или защищаться. Кое-кто молился, ожидая своей участи и безучастно глядя на то, как рубят головы их товарищам.

Кровь заливали камни, землю, мертвые тела, тех, кто в отчаянии спорил, и… мои руки. А солнце то освещало сверкающую сталь палачей, то пряталось за облака. Смерть, как тень, стелилась по земле и оставляла трупы. Меня охватила глубокая печаль, но я была с теми, в серых туниках, кто умело и быстро оттягивал назад головы своих жертв и одним или двумя ударами ножа разрезал им горло до самой яремной вены. Один из моих товарищей, более молодой, убивая людей, плакал. А палач в темной тунике, украшенной справа вышивкой, поблескивал красным крестом, таким же, как и на моем перстне. Человек с кольцом был там. Он командовал убийцами, и все, что я видела, происходило на его глазах, тоже полных слез. Крики затихли, и движение приостановилось. Когда последний пленник испустил дух, человек с кольцом встал среди камней на колени, чтобы помолиться, и мне передалась его боль. Я тоже безутешно заплакала. Невыносимая жалость шла из глубины души.

Очнулась я, сидя в кровати. Я действительно плакала, а чувство горечи и душевная боль были настолько реальными, что заснуть мне больше не удалось. К счастью, до того времени, когда я обычно вставала, оставалось всего полчаса, и я провела их, размышляя о своем ночном кошмаре. Что со мной происходило? Неужели на меня так воздействовал посмертный подарок Энрика? Связано ли это кольцо с ночными видениями прошлого, полными душевной боли? Посмотрев на свою руку, я заметила, что кольцо с кроваво-красным рубином блестело гораздо сильнее, чем кольцо с бриллиантом, свидетельством любви. Когда наконец зазвонил будильник, я испытала неимоверное облегчение. Как же мне хотелось вернуться в реальный мир!

ГЛАВА 7.

Спохватилась я уже после того, как закончилось утреннее слушание дела в суде. В моей сумочке не оказалось ни телефона, ни ключей, хотя бумажник и прочие вещи были на месте.

И как только я потеряла их? Странно.

— Рей, — обратилась я к коллеге, — дай мне свой мобильник. — Сеньор Ли, у меня пропали ключи на брелке. Звоню вам на всякий случай. Имейте это в виду.

Он выразил крайнее удивление, и это встревожило меня.

— Что происходит? — спросила я.

— Но ведь вы сами отдали ключи специалистам, которые приходили сегодня утром.

— Каким специалистам?! О чем вы говорите?

— Да тем, кого вы пригласили отремонтировать вашу аудиосистему.

— Ничего не понимаю. — Я растерялась.

— Но, сеньорита Вильсон, неужели вы не помните? Вы позвонили утром и предупредили меня о том, что должны прийти специалисты и отремонтировать вашу аудиосистему. И сказали, что оставляете им свои ключи.

Меня бросило в жар.

— Я не звонила вам.

— Вы просили сообщить вам по мобильнику, если что-то произойдет. Я так и сделал, когда эти люди ушли. Вы ответили «хорошо» и сказали «спасибо».

— Нет, это была не я. У меня и телефон украли.

У Боба Ли была вторая связка моих ключей, и мы пошли вместе осмотреть квартиру. Воры обыскали шкафы, сдвигали в сторону зеркала и картины, полагая, что там может быть сейф. Что они искали?

Я воссоздала картину случившегося. Акция была тщательно спланирована. Кто-то знал, что я все утро проведу в суде. Кто-то, слышавший мои выступления в суде, какая-то женщина, способная имитировать мой голос. Тот, кто заметил, что в зале суда я отключала свой телефон. Кто-то украл телефон и ключи из моей сумочки, когда я готовилась к выступлению или просматривала бумаги.

Затем воры ввели в заблуждение Боба. Женщина украла мой телефон на тот случай, если мне позвонит консьерж. В мою квартиру приходили двое мужчин. Один из них с чемоданом. Это удивило Боба, но, решив, что я в курсе дела, он успокоился.

Воры разработали сложный план, но ничего не вынесли из дома. Это явно знатоки своего дела. Но то, что искали, они не нашли. Ушли с пустым чемоданом. Что же они искали?

Жизнь моя менялась очень быстро. Сначала загадка второго кольца. Потом выясняется, что именно это кольцо носил мой крестный отец, которого я любила почти так же сильно, как своих родителей. Затем я узнаю, что он погиб, но не в результате дорожно-транспортного происшествия, как мне говорили, а совершив самоубийство. Майк замечает такой же перстень, как у меня, на руке Девы Марии. Эту картину Энрик подарил мне незадолго до своей смерти. Второй акт: меня приглашают на оглашение второго завещания через четырнадцать лет после смерти Энрика. А теперь далеко не заурядный вор проникает в мою квартиру и переворачивает там все вверх дном.

Я не робкого десятка, порой даже неосмотрительна. Возможно, потому, что мне везло и со мной никогда ничего плохого не случалось. Но вторжение в мое жилище, то, что кто-то так легко вошел в мой дом, а также, находясь рядом со мной, обокрал меня, затем имитировал мой голос… все это нарушало мой покой. Я волновалась, ощущала страх, ранее мне неведомый. Внезапно я поняла, что весьма уязвима. Ко мне вернулось, но на сугубо личном уровне, то чувство опасности, которое я испытала после трагедии 11 сентября.

Вместе с тем эти события живо интересовали и возбуждали меня.

Не связано ли вторжение в мою квартиру с рубиновым кольцом?

Едва я вышла из душевой, вытираясь полотенцем, как зазвонил телефон. Кто бы это мог быть в половине седьмого утра?

— Кристина?

— Да, это я. — Не задумываясь, я ответила по-испански. Мое имя никогда не произносилось по-английски. Удивительно, как наш мозг выбирает языки. Порой не успеваешь осознать, на каком языке разговариваешь. Но я сразу же определила, на каком языке говорят со мной с другого берега океана.

— Привет, Кристина! Это Луис Касахоана. Помнишь меня?

Луис? Едва включилась моя память, как возник образ улыбчивого мальчика-толстяка с пухленькими щечками. Луис — кузен Ориоля.

— Луис! Ну конечно, я помню тебя! — Я обрадовалась, услышав его голос. — Непостижимо! Как ты узнал номер моего телефона? Ты, случайно, не в Нью-Йорке?

— Нет. Я звоню из Барселоны. Извини за столь ранний звонок, но я хотел застать тебя дома до того, как ты уйдешь на работу.

— Ну, так я здесь.

— Нотариус пригласил тебя на оглашение завещания моего дяди?

— Да. Вот уж неожиданность!

— Надеюсь, ты приедешь?

— Да.

— Прекрасно! Скажи когда. Я встречу тебя в аэропорту.

— Спасибо. Ты очень любезен, Луис. А что у Ориоля? Я много думала о вас с тех пор, как получила письмо от нотариуса.

— У Ориоля все в порядке. Я потом тебе расскажу. Но звоню я для того, чтобы предупредить тебя кое о чем.

— О чем же? — встревожилась я.

— Энрик присылал тебе перед смертью картину?

— Да.

— Так вот, спрячь ее в надежном месте. Кое-кто проявляет к ней большой интерес.

— Что ты говоришь!

— Да. Эта картина имеет какое-то отношение к завещанию Энрика.

— Какое?

— Пока это только слухи и мои подозрения. Я узнаю это точно после оглашения завещания.

— Но скажи мне, о чем говорят. — Любопытство снедало меня.

— Полагаю, на этой картине есть что-то связанное с наследством. Это все.

Я молчала. Те, кто проник в мою квартиру, искали картину. И знали, что она поместится в чемодане. Бог мой! Что кроется за всей этой мистикой?

— О чем идет речь?

— Не знаю. Приезжай в Барселону, и мы все выясним первого июня. — Я молчала и думала. Луис снова заговорил: — Знаешь, ходят слухи…

— Нет, ничего не знаю. Откуда мне знать, если я живу здесь?

— Говорят, будто мой дядя перед смертью искал сокровище, — Луис понизил голос.

— Сокровище? — Мне не верилось. Это напоминало истории, придуманные Энриком, и восхищавшие нас, детей. Он даже затевал для нас троих игры, где мы искали сокровища и азартно носились по его огромному дому на проспекте Тибидабо. К этим играм прилагались нарисованные им схемы. Мой крестный отец остался в моей памяти творческой натурой. — Сокровище! Это очень похоже на Энрика.

— Да, сокровище. Но это уже настоящее, — подтвердил Луис так тихо, что я едва поняла его. — Однако до первого июня мы ничего не узнаем.

Я немного подумала. Перебрав свои детские воспоминания о моем собеседнике, я тут же отвергла историю с сокровищем. Луис всегда был мальчиком доверчивым и склонным к фантазиям. Но я понимала, что он не ответил на вопрос, живо интересовавший меня.

— Луис?

— Что? — Он снова заговорил обычным голосом.

— Как ты узнал номер моего телефона?

— Легко. — Луис усмехнулся. — Нотариус — друг нашей семьи. А твой адрес вовсе не засекречен. Он нанял человека, чтобы тот отыскал тебя в Нью-Йорке. Похоже, эти места притягивают к себе всех людей по фамилии Вильсон…

Повесив трубку после разговора с Луисом, я сразу же позвонила отцу:

— Дэдди, извини, что разбудила… да, картина, которую мне прислал Энрик в подарок на Пасху. Да, та самая, с Девой Марией. Пожалуйста, отнеси ее сегодня же в банк. И пусть она хранится там в сейфе…

«Сокровище, — думала я, все еще стоя у телефона. — Черт побери, настоящее сокровище! — Потом недоверчиво покачала головой. — Дудки! Мы уже взрослые… хотя Луис, похоже, почти не изменился. Навсегда останется недостаточно взрослым для своего возраста. Маленький дурачок!».

Надев спортивную одежду (Майк — сугубо мужскую, я — слегка кокетливую), мы бегали более получаса, и мне стало трудно выдерживать заданный им темп. Оставалось либо попросить его сбавить темп, либо отстать. Но я не хотела просить Майка о передышке. Ему же нравится показывать, что он сильнее. При этом он выпячивает грудь и высокомерно смотрит на меня. А мне нравится повторять, что я более рассудительна, поэтому время от времени я разыгрываю какую-либо сцену.

Сцена с подвернувшейся лодыжкой — классическая. Я делаю вид, что мне больно, и лицо Майка выражает озабоченность. Я жалуюсь, и он поворачивается, словно хочет сказать: «Опять то же самое», но все же приходит на помощь. Майк массирует мне ногу, я опираюсь на него и порой не могу сдержать улыбки, когда он нагибается, чтобы приподнять лодыжку, и не видит моего лица.

— Тебе больно? — встревоженно спрашивает Майк, не подозревая о том, что я едва сдерживаю смех.

— Немножко, — отвечаю я таким тоном, который внушает сострадание, — но ты очень успокаиваешь боль. Это удивительно.

Если же сдержать улыбку все-таки не удается, то я говорю, что мне щекотно. Иногда, переведя дух, я делаю стремительный бросок, и тогда отстает Майк.

В таких случаях он, смеясь, сетует на то, что я обманываю его, а я все отрицаю. Порой я симулирую учащенное сердцебиение и проблемы с дыханием.

В этот день все было иначе.

— Майк, — крикнула я, когда он, не замечая меня, опередил меня на несколько метров. Обычно он оправдывается тем, что ему нужен более энергичный темп, чем тот, который задаю ему я.

— Что? — ответил он, не сбавляя темпа.

— Я уезжаю.

— Что значит «уезжаю»? — Он остановился, чтобы подождать меня, и посмотрел на часы. — Но мы бегаем немногим более получаса. Я только начал разогреваться.

— Я уезжаю в Барселону.

— Да, мы поедем в Барселону, но до отъезда остается еще несколько недель.

— Нет, Майк. В Барселону еду я. Одна.

— Одна? Но ведь мы договорились, что я составлю тебе компанию!

— Я передумала.

— Но мы уже приготовили все, чтобы ехать вместе! Это стало бы для нас чем-то вроде предварительного медового месяца. — А теперь ты сообщаешь мне, что собираешься ехать одна!

— Послушай меня, — взмолилась я. — Пойми. Эта поездка уже много раз срывалась. Это своего рода путешествие в мое прошлое — на встречу с собой. Я должна сделать это одна. Многое непонятно для меня: отношение к этому моей матери, смерть моего крестного. Там я могу столкнуться с неприятными неожиданностями.

— Вот потому-то я и должен поехать с тобой.

— Нет, мне следует все взять на себя. Я много думала об этом и приняла решение. Послушай, Майк, быть вместе — восхитительно, и для меня нет ничего более привлекательного, но ради того, чтобы наша любовь длилась вечно, нам нужно с уважением относиться к взаимным потребностям. Бывает, что хочется остаться наедине с самим собой.

— Не понимаю тебя. — Майк нахмурился и скрестил руки, — ты никак не можешь назначить день нашей свадьбы, а теперь вдруг заявляешь, что намерена отправиться в Барселону одна, хотя договаривались мы совсем о другом. Что с тобой происходит? Ты еще любишь меня?

— Конечно, люблю, милый. — Я обняла Майка за шею, собираясь поцеловать. Он был напряжен. Новость не нравилась ему. — Люблю ли? Люблю безумно! Но эту поездку я должна совершить одна… — И я поцеловала его еще раз. Его напряжение начинало спадать. — Обещаю, что как только вернусь, мы назначим день свадьбы. — Идет?

Майк что-то проворчал, и я поняла, что в очередной раз одержала победу.

ГЛАВА 8.

— Какое красивое кольцо, сеньорита, — заговорил со мной человек, сидевший рядом в салоне повышенной комфортности. — По-моему, оно очень старое.

Я уже обратила внимание на этого привлекательного мужчину лет тридцати пяти. На его пальцах не было перстней. Это означало, что он не обручен или скрывает это. В манжетах его белой сорочки с расстегнутым воротом красовались скромные золотые запонки, а на запястье — ничем не примечательные часы. Странная комбинация простоты и роскоши.

Я догадалась: он выжидает удобного момента, чтобы заговорить со мной, и не собиралась облегчать ему его задачу. Сначала глядела в иллюминатор, потом сосредоточилась на чтении журнала. Я полагала, что он заговорит за ужином, и не ошиблась. Мне хотелось закончить трапезу в медленном темпе и ответить ему серьезно и по-английски.

— Извините? — переспросила я, хотя прекрасно поняла его с первого раза.

— Вы говорите по-испански? — Казалось, мужчина, настойчиво предлагал перейти на кастильское наречие. — Я сказал, что у вас два красивых кольца. — Я заметила, что он слегка изменил первоначальную фразу. — И кольцо с рубином имеет старинный вид.

— Большое спасибо. Да, оно старинное.

— Средние века, — кивнул он.

— Откуда вы знаете? — Мое любопытство возобладало над желанием продемонстрировать безразличие, которого следует ожидать от обрученной женщины, о чем свидетельствовало мое первое кольцо.

Мужчина улыбнулся:

— Это моя работа, сеньорита. Я антиквар.

— Это кольцо попало ко мне странным образом. — Все мои барьеры внезапно рухнули, и я почувствовала себя как пациентка, рассказывающая врачу о своих болезнях и ожидающая услышать утешительный диагноз. — Так вы считаете, что кольцо старинное?

Мужчина порылся в элегантном кожаном чемоданчике, стоявшем у его ног, вынул из коробочки лупу — такую же, как у часовщика.

— Позвольте? — Он протянул руку.

Я сняла кольцо и дала его соседу. Скрупулезно осмотрев его сверху и с обратной стороны, он что-то заметил. Потом посмотрел камень на просвет, после чего спроецировал красный крест на скатерть.

— Поразительно! — Мужчина не мог оторвать взгляда от изображения. — Эта вещь уникальна.

— Да?

— Уверен, это ювелирное изделие действительно старинное, думаю, ему не менее семисот лет. Хорошо продав его, вы получите целое состояние. Если же вам удастся узнать историю кольца, цена увеличится во много раз.

— Мне неизвестна история этого кольца, но, возможно, я узнаю о нем больше в Барселоне.

Я вспомнила картину на деревянной доске и перстень на руке Девы Марии, но из осторожности не упомянула об этом.

— Знаете возможности этого уникального кольца?

— Какие? — Я предвидела его ответ.

— Крест, который проецируется сквозь рубин.

— Это красиво, правда?

— Это нечто большее, чем красота. Это расплющенный крест.

— Что?! — удивилась я.

— Расплющенный крест, — улыбнулся он, глядя на меня. Сосед был хорош собой, и я отдавала себе отчет в том, что переспрашиваю его второй или третий раз. Он уже, наверное, заподозрил, что я либо туга на ухо, либо не слишком сообразительна. — Расплющенным называют крест, — продолжал он, — такой формы, как крест на вашем кольце, — это крест тамплиеров.

— А, крест тамплиеров! — Я отчаянно пыталась вспомнить хоть что-нибудь о тамплиерах. Когда-то я наверняка слышала это слово, поэтому соотнесла его с моим детством и с Энриком, но это мне ничего не дало. Спрашивать же не хотелось, чтобы не показывать свою неосведомленность.

— Как вы помните, тамплиеры — монахи-воины — появились в начале двенадцатого века в период крестовых походов на Святую землю и исчезли в начале четырнадцатого века в результате гнусного государственного заговора.

— Да, кое-что знаю. — Самолюбие побуждало меня к притворству. Между тем сосед, человек вежливый, сообщил мне необходимые сведения и сделал это так, словно мне все это хорошо известно. — Но многого я не помню. Расскажите, пожалуйста, подробнее о тамплиерах.

— Они появились после первого успешного захвата Иерусалима крестоносцами. Король Болдуин пожаловал им в качестве резиденции часть древнего храма Соломона, отчего их и звали рыцарями Храма или храмовниками. Сначала они предпочитали называть себя бедными рыцарями Христа. В их задачу входило защищать паломников, посещавших Иерусалим, а позднее они превратились в серьезную военную организацию, самую богатую и дисциплинированную в то время. На нее опирались христианские королевства Востока, подвергавшиеся жестоким нашествиям сарацинов и турок. В начале своего существования они были в моде. Короли, знать и даже простолюдины приносили им дары за взятую ими на себя благородную миссию и для того, чтобы обеспечить себе царствие небесное. Этот энтузиазм достиг такой степени, что король Арагона оставил в наследство тамплиерам свое королевство вместе с еще двумя духовно-рыцарскими орденами — Гроба Господня и госпитальеров. И только в результате сложных переговоров законный наследник престола вернул себе королевство, да и то ценой больших территориальных уступок. Таким образом, монахи, принесшие обет бедности и поклявшиеся хранить послушание, нравственную чистоту и защищать Святую землю, не жалея жизни, стали самой мощной в Европе силой своего времени в экономическом отношении. Кроме того, они снискали себе славу людей честных — такую, какой не мог похвастаться ни один из тогдашних банкиров. Тамплиеры ввели в оборот вексель, превратившись в финансовую организацию, которая держала в своих хранилищах даже казну королей, предоставляя им займы каждый раз, когда у королей возникала в них нужда из-за непомерных расходов на предметы роскоши и войны. Все эти усилия в сфере экономики прилагались для того, чтобы защитить позиции христианства на Востоке. Они также создали внушительный флот: их корабли перевозили по Средиземному морю лошадей, оружие, воинов и деньги. Вербовали тысячи «туркоманов», мусульманских наемников, сражавшихся против своих единоверцев, сооружали огромные крепости… Каждый тамплиер в соответствии с данным обетом был человеком бедным, но организация владела несметными богатствами. Так что это кольцо, вероятно, принадлежало тамплиеру, занимавшему высокое положение среди иерархов. Такое кольцо свидетельствовало о высоком положении владельца, поскольку никто из простых братьев, сержантов, капелланов или рыцарей не имел никаких драгоценностей.

Спроецировав еще раз крест на скатерть, мужчина снова посмотрел на кольцо и вернул его мне.

— Поздравляю вас, сеньорита, это кольцо уникально.

Размышляя над рассказом соседа, я надела кольцо на палец.

— Меня зовут Кристина Вильсон. — Я протянула руку и улыбнулась.

— Артур Буа. — Он пожал мне руку. — Очень рад познакомиться. — Рука у него была теплой и приятной на ощупь. — Так вы летите в Барселону?

— Да.

— А я там живу. По каким же делам вы летите в мой город?

И я рассказала ему свою историю с неожиданным наследством.

— Как это все загадочно! — воскликнул он. — Но уверен, это кольцо предваряет то, о чем сообщит завещание. Думаю, что могу быть вам полезен. — Артур дал мне свою визитную карточку. — Мы с компаньонами ведем дела как в Соединенных Штатах, так и в Европе. Занимаемся не только антиквариатом и драгоценностями, но торгуем также предметами старинного искусства. И этим сильно отличаемся от других. Драгоценность оценивают по трем параметрам: по стоимости ее составных частей, таких как золото и драгоценные камни, по работе и качеству — как произведение искусства и как вещь, имеющую сугубо историческое значение. Переход от одного варианта оценки к другому иногда означает десятикратное увеличение стоимости предмета. Иначе говоря, как правило, за некую драгоценность в Испании ты платишь одну цену, а в Соединенных Штатах сможешь получить за нее в сто раз больше. Звоните мне без колебаний, я с удовольствием помогу вам. Независимо от того, собираетесь ли вы продавать драгоценности, я смогу установить, подлинные ли они, и оценить их. — Он понизил голос, а его взгляд стал более напряженным. — Но если захотите вывезти из страны произведение искусства, внесенное в соответствующий каталог, что подразумевает получение особого разрешения, а вы предпочтете избежать излишней волокиты, я могу гарантировать вам доставку этого предмета в Нью-Йорк.

Я удивилась. Значит, у меня могут возникнуть проблемы, когда я буду возвращаться домой с наследством Энрика. Признаться, мне в голову не приходило, что он завещает мне произведения искусства. Сейчас я понимала, что подобный вариант наиболее вероятен. До сих пор я думала только о приключенческой стороне истории, однако Артур Буа указал мне на то, что в этой игре могут быть задействованы значительные деньги.

— В любом случае, если у вас возникнет такая необходимость, даже если вам просто понадобится консультация или появится желание рассказать, как идут дела, звоните мне.

Поняв, что Артур расширяет пределы своих услуг, я начала относиться к нему с большей осторожностью. Слишком уж любезен. Неужели не заметил моего обручального кольца? Артур улыбался и был привлекателен. А вообще-то хорошо иметь друга там, где не знаешь, с чем столкнешься. Ко всему прочему, он внешне интересен, элегантен и мил.

— Спасибо. — Я улыбнулась. — Учту это. Но расскажите, что произошло в конце концов с тамплиерами. По вашим словам, они исчезли в результате подлого заговора. И что они были богаты, так?

— Да, и по этой причине впали в немилость. — Я молчала, ожидая продолжения. — В 1291 году султан Египта овладел последними оплотами христиан на Святой земле. В результате этих захватов погибло много тамплиеров, в том числе их высший руководитель, Великий магистр. Но хуже всего для бедных рыцарей Христа было то, что им пришлось бежать с поля боя, оставить первую линию обороны против мусульман. После падения Сан-Хуан-де-Арсе, который иногда называют Аккад, организация утратила значение. Только иберийские королевства, все еще ведущие борьбу против нашествия мавров, нуждались в тамплиерах. Но и там их присутствие не было таким жизненно необходимым, как двести лет назад, когда христианские территории постоянно подвергались опасности. В четырнадцатом веке Арагон, Кастилия и Португалия были мощными монархиями, владевшими инициативой в войне против арабов. Они то и дело совершали набеги на север Африки, а на самом Иберийском полуострове оставалось только одно мусульманское государство, Гранадский эмират, настолько ослабленный, что платил христианам дань. Храмовники мечтали вернуться на Святую землю, но дух крестовых походов к этому времени у тамплиеров иссяк, и христианские короли для этого уже не годились. Так, французский король Филипп IV Красивый постоянно нуждался в деньгах. Сначала он вымогал деньги у ломбардских купцов и евреев, проживавших в его королевстве, подвергая их арестам и пыткам. Потом обратил взор на бедных рыцарей Христа, обладавших в то время несметными богатствами. Эта долгая история закончилась тем, что он по ложному обвинению в многочисленных преступлениях взял тамплиеров под стражу. Под пытками они признались в том, чего не совершали, а король завладел большей частью их богатств, хранившихся во Франции. Чтобы окончательно завершить дело, он отправил на костер высших руководителей ордена как еретиков. Папа, тоже француз и фактически заложник Филиппа Красивого, пытался протестовать, но, испугавшись угроз, одобрил наглую политику монарха. Прочие европейские короли придерживались менее жесткой политики, но под давлением понтифика поддержали упразднение ордена. За помощь, разумеется, их всех в большей или меньшей степени вознаградили, позволив запустить лапу в сундук с сокровищами тамплиеров. Но не всем удалось унести то, что хотелось… Потому что они так ничего и не нашли.

— Чего не нашли? — спросила я.

— Огромных богатств, которые бедные рыцари Христа, находившиеся за пределами Франции и имевшие больше времени на ответную реакцию, чем их галльские коллеги, по всей видимости, спрятали.

— Ах!

— Это одна из легенд, касающихся тамплиеров. Согласно другой, Великий магистр, стоя на костре, перед судом Божиим, назначил срок жизни красивому королю и боязливому папе. Предсказание сбылось: оба умерли еще до конца того года.

— Да?

— Это точно, хотя есть и другие легенды о них, не имеющие исторических подтверждений. В основном это плод фантазии.

— Как это?

— Ну, например, о том, как они искали Ковчег Завета, который по повелению Бога должен был построить Моисей. Или о том, что у них был Священный Грааль. Этот сосуд якобы защищал человечество от врат ада.

— И вы во все это верите?

— Ни во что из этого я не верю, — твердо ответил он.

— Но то, что они спрятали свои сокровища, по-вашему, правда?

— В этом я не сомневаюсь.

— И вы были бы рады найти кое-что из них, верно?

Артур Буа внимательно посмотрел на меня:

— Разумеется. Ничего не доставило бы мне большего удовольствия. Моя работа не только позволяет мне прилично жить. Она еще и мое хобби. Найти сокровища тамплиеров? За это я отдал бы много лет своей жизни. И еще одно. Кто достоин этого более, чем я? Я сумел бы оценить их художественные достоинства, определить их место в истории, и если бы в этом возникла необходимость, а именно так и происходит во многих случаях, уж я-то извлек бы наибольшую пользу из вещей, которые было бы решено продать. Если вы когда-нибудь столкнетесь с чем-либо подобным, пожалуйста, рассчитывайте на меня. Хотя бы покажите мне эти вещицы, чтобы я насладился, созерцая их. — Артур положил свою руку на мою. Прикосновение было теплым и приятным. — Пожалуйста, Кристина, рассчитывайте на меня. Ладно?

Признаться, его просьба произвела на меня впечатление, и я вежливо ответила:

— Да, конечно.

В Мадриде мы пересели на другой самолет и снова оказались рядом. Я дремала, пока Артур Буа не начал трясти мою руку и не разбудил меня, предложив полюбоваться открывшимся видом. Еще в полудремоте я посмотрела вниз. Самолет делал круг над морем, заходя на посадку, и я увидела город во своей красе. Утренний воздух был прозрачен.

— Вот она, — сказал Артур, указав вниз, — Барселона, эта пожилая дама, которая остается вечно молодой. Живя между горами и морем, она обладает великой созидательной силой. Барселона — это искусство и жизнь.

Сверху были видны порт и старая часть города с возвышающимися над ней шпилями церквей, а также пересекавший эту часть слегка изогнутый бульвар.

— Это Рамблас, — пояснил Артур.

А дальше открывались жилые массивы с зелеными бульварами и проспектами. Поднявшееся над морем солнце освещало южные стороны домов, оставляя в тени северные.

— Это Энсанче, живой музей модернизма, — сообщил мне Артур. — Вот такая она, наша дама. Ей более двух тысяч лет, и кажется, что она мирно отдыхает под теплыми лучами светила, удобно устроившись между Средиземным морем и горами, между прошлым и будущим и не замечая человеческого муравейника. Но на самом деле жизнь в Барселоне бьет ключом. — Артур сделал широкий жест рукой, словно представлял друг другу двух людей. — Барселона, это сеньорита Кристина Вильсон. Кристина, у ваших ног Барселона. Желаю вам счастливого пребывания здесь. Наслаждайтесь.

Я упустила из вида Артура на паспортном контроле и вновь встретила его, когда мы ожидали багаж. Один из моих чемоданов задерживался, и он, проявив любезность, сказал, что подождет вместе со мной.

— Спасибо. Проблем не будет, — заверила я его. — Я юрист и превосходно разговариваю как на испанском, так и на каталонском. Если они потеряют мой чемодан, я обойдусь с ними так, как они того заслуживают.

Артур засмеялся и, прощаясь, еще раз предложил звонить ему, как только возникнет необходимость.

Я подумала, что необходимости вновь встречаться с очаровательным Артуром у меня не возникнет. Тогда я не подозревала, как впоследствии пожалею о том, что это знакомство состоялось.

ГЛАВА 9.

Страшно не люблю ждать, когда появятся чемоданы, особенно если они запаздывают, или их разбивают, или вообще теряют. Но порой ничего другого не остается, и через несколько минут мой последний чемодан появился на ленте транспортера. Погрузив все на тележку, я направилась к выходу.

Среди встречающих я увидела табличку с надписью: «Кристина Вильсон». Того, кто держал табличку, я узнала с трудом. Это был Луис Касахоана Бонаплата. Черты лица у него удлинились, но, оставаясь тучным, он уже не был тем краснощеким толстяком, которого я помнила. Когда наши взгляды встретились, на лице Луиса заиграла знакомая мне улыбка.

— Кристина! — крикнул он.

Едва ли Луис узнал во мне девочку-подростка, покинувшую Барселону в тринадцать с небольшим лет. Скорее его внимание привлекло выражение моего лица в тот момент, когда я увидела табличку.

Он обнял меня, поцеловал и взял мою тележку.

— Как ты выросла! — воскликнул Луис, направляясь к выходу и окинув меня оценивающим взглядом. — Какая ты красивая!

— Спасибо. — Я помнила, что Луис несколько надоедлив, и мне хотелось поубавить его бьющий через край энтузиазм. — Вижу, ты уже не такой толстяк.

Он залился смехом:

— А ты все такая же проказница.

«Да. Наверное, — подумала я. — Но надеюсь не оправдать твоих надежд». Честно говоря, мне совсем не улыбалось, чтобы Луис все время опекал меня.

Это произошло, когда мы вышли из здания и я во второй раз увидела того же самого совершенно незнакомого мне человека. Этот нахал не сводил с меня глаз. Я же обратила на него внимание, когда открылась автоматическая дверь, — за секунду до того, как увидела Луиса и его табличку в толпе встречающих. Меня заинтересовала его внешность, хотя особого значения этому я не придала. Но сейчас, неожиданно для него увидев, что он смотрит на меня, я выдержала его взгляд, желая наказать за бесцеремонность. Но он поступил так же, поэтому я смутилась и отвела взгляд.

От вида этого типа меня бросило в дрожь. Этот старик, посещал парикмахера, наверное, месяц назад. Его седая борода и волосы отросли на полсантиметра. Черный пиджак и остальная одежда, тоже темная, контрастировали с сединой. Но более всего поразили глаза старика — тускло-голубые, внимательные, холодные, недружелюбные.

Что это еще за шалый прощелыга, — подумалось мне. Не хотелось бы связываться с таким. Вы уже знаете, что я не из робкого десятка, но встретиться с таким один на один крайне неприятно.

Луис между тем расспрашивал меня о том, как прошел полет, не устала ли я, спала ли… Когда же мы добрались до автомобиля, красивой спортивной машины серебристого цвета с откидным верхом, он уже интересовался здоровьем моей семьи. При этом Луис сообщил мне, что его родители покинули город и поселились в очаровательной деревушке на севере Коста-Брава.

На пути к гостинице он выказал любопытство по отношению к моей личной жизни.

— Ах! У тебя жених.

— Нет, нареченный, — уточнила я.

— А я лиценциат по вопросам антрепренерства, специалист по маркетингу и сам антрепренер.

— Много же тебе понадобилось времени на то, чтобы одолеть все эти науки, — с иронией заметила я.

— Да, и кроме того, я разведен.

— Что ж, — засмеялась я, — это я вполне понимаю.

Он тоже засмеялся. Я не сомневалась: залогом всего лучшего в Луисе был прекрасный характер.

— Ты проказница, — повторил он.

— Ты говорил мне то же самое еще четырнадцать лет назад.

Луис снова засмеялся.

— Я был толст, но умен.

Когда Луис начинал говорить о себе, его рассказ мог затянуться, поэтому я сменила тему:

— А что слышно об Ориоле?

— Об Ориоле?

Вопрос о кузене, казалось, смутил его, и я заметила, что он нажал на акселератор своего «БМВ».

— Да, об Ориоле, о твоем кузене.

— Помню. — Луис нахмурился. — И не дави на меня, маримандона [2]. — Меня рассмешили его тон и это слово, которое я не слышала четырнадцать лет. Раньше Луис часто так называл меня. — продолжил он. — Он самый одаренный в семье… В плане интеллектуальном, в остальном же самый одаренный, разумеется, я… — И он снова посмотрел на меня, высокомерно улыбнувшись.

— Погоняй, молоток!

— Слушаюсь, маримандона. — Я молчала и ждала, когда он заговорит. Луис сказал: — Так вот, самый одаренный в семействе превратился в хиппи, анархиста и неудачника.

— Что?! — Я застыла. — Ориоль, блестящий Ориоль. Фаворит, на которого ставили во всех соревнованиях. Неужели он приспособился к жизни?

— Да, Ориоль играет вторые роли.

— И университета не окончил? — Это ошеломило меня.

— Окончить-то окончил и специализировался по трем или четырем дисциплинам. Голова, да и только.

— А теперь чем занимается?

— Преподает историю в университете. И вместе с другими лохматыми придурками в узких брюках создает центры народной культуры и социальной помощи в огромных пустующих домах. Они создают, пока не приедет полиция и не разгонит их всех.

— Трудно представить себе это.

— Да… Ориоль побывал уже во многих переделках. Конечно, ты ничего не знаешь о полицейском налете на кинотеатр «Принцесса»? Лавочку прикрыли. Так вот, мой двоюродный брат был там.

— Что произошло дальше?

— Провел одну ночь в полицейском участке. Наша семья пока пользуется кое-каким влиянием в этом городе, а он не из буйных… — И Луис сделал двусмысленный жест рукой.

Мы приехали в гостиницу, и молодой улыбающийся швейцар открыл мне дверцу. Другой занялся чемоданами, а Луис отдал ключи от своего спортивного автомобиля третьему.

«Что значил его жест? — размышляла я. — На что это, черт возьми, Луис намекал касательно Ориоля?».

— Пойдем, приемная на первом [3] этаже. Он взял меня за локоть и повел к лифту.

— Я забронировал для тебя номер на двадцать восьмом этаже. Окна выходят на юг. Вид — потрясающий. Предупреждаю: как правило, номера на верхних этажах здесь не бронируются. Ясное дело, по сравнению с Нью-Йорком это здание росточком не вышло, но по здешним меркам — это нечто выдающееся. — Луис остановился и посмотрел на меня. — Тебя не пугает высота после?..

— Это не имеет значения, — ответила я. — После того как это произошло, я бывала в учреждениях, расположенных значительно выше.

Консьерж выдал мне ключ от номера на двадцать восьмом этаже.

— Я поднимусь на секундочку с тобой: хочу убедиться, что все в порядке.

— Нет уж, спасибо, — улыбнулась я. — Я тебя знаю. Ты всегда подглядывал, когда девочки переодевались на пляже.

— Да, подружка. Согласен, — ответил он, имитируя манеру мальчика-шалунишки. — Но я изменился. И ты тоже… теперь за тобой подглядывать интереснее. — Луис быстро взглянул на мою грудь.

Будь это кто-то другой, я оскорбилась бы. Но он заставил меня засмеяться.

— Прощай. Спасибо, что подвез.

— Ладно уж, дай-ка я посмотрю, все ли в порядке, — лукаво произнес он.

— Все в порядке, — заверила я его. — А теперь прощай.

— Что ж. По крайней мере поцелуй меня на прощание… маримандона.

Луис оказался прав. Окна номера выходили на юг, и вид был великолепен. Слева виднелись море и пляжи, доходившие до старого порта, превращенного теперь в зону отдыха и развлечений. Я различила причалы для парусников мореходного клуба, большое пространство, отведенное под магазинчики и для развлечений, а еще дальше — пару больших судов, похожих на трансатлантические, ожидавших туристов для морской прогулки.

На заднем плане возвышалась гора Монтжуик с замком на скалах, спускавшихся к морю, густые сады на остальной части продолговатой вершины, а на другом конце — ансамбль Национального дворца, памятник архитектуры начала прошлого века. Приморский бульвар и статуя Колумба обозначали начало большого города, протянувшегося до гор, покрытых растительностью.

Барселона — город, где я родилась. Я посмотрела в сторону района Бонанова. Там когда-то жила наша семья, но я не только не нашла это место, но даже не угадала его среди жилых домов, в хаотическом расположении которых, казалось, есть некая странная гармония.

Но одно не давало мне покоя. На что намекал Луис, говоря об Ориоле?

Гостиничные мальчики подняли багаж, и я начала разбирать его, думая все о том же. Хорошо, решила я наконец, придется согласиться пообедать с Луисом. У меня было множество вопросов, и я надеялась, что у него найдутся на них ответы. Мне очень хотелось увидеть Ориоля, мальчика, благодаря которому я узнала, что такое любовь. «Сегодня среда, — рассуждала я. — Слегка поужинаю и отдохну. В субботу наверняка увижусь с Ориолем на оглашении завещания». Но могла ли я ждать так долго, не попытавшись найти его? Была надежда, что он сам свяжется со мной. Что хотел сказать Луис об Ориоле? Знает ли Ориоль, что я в городе? А если мне самой позвонить ему? У меня не было номера его телефона. Как мне узнать его здесь, если я не смогла сделать этого в Нью-Йорке? Придется спросить Луиса.

Позвонив своим родителям и Майку, я сообщила, что со мной все в порядке, и, хотя меня клонило ко сну, начала перелистывать книги с большими фотографиями города, обнаруженные на одном из столиков. Мне не хотелось ложиться спать раньше десяти: пусть организм лучше адаптируется к местному времени.

Потом я попросила принести легкий ужин. Я ела, наблюдая, как с наступлением темноты город освещают огни, появляются тени и полутени. От надвигающейся на огромный город тьмы веяло тайной. Подсознательно я чувствовала, что среди тесно стоящих внизу зданий кроются ответы на мои вопросы. Что это за странное завещание? Почему Энрик покончил с собой? Почему моя мать не хотела, чтобы я вернулась в Барселону? Какую тайну она скрывала? Что кроется за кольцом на моем пальце? Я посмотрела на рубин и снова увидела внутри камня удивительную шестиконечную звезду. Мне показалось, что его мерцание здесь, в этом городе, стало еще более интенсивным и загадочным. Слишком много вопросов. Я умирала от любопытства и не могла дождаться того, что мог рассказать мне Луис.

Я набрала его номер и услышала автоответчик.

— Луис, — сказала я. — Приглашаю тебя завтра на ленч. Сможешь прийти?

Потом я надела пижаму и выключила свет. Решила, что опускать шторы не стоит. Городское освещение доходило только до верхней части комнаты, а нижнюю мягко освещала внешняя подсветка самого здания. Я не просила, чтобы меня разбудили телефонным звонком, моим будильником должно было стать солнце.

Лежа в постели, я неторопливо размышляла… оказаться в Барселоне по прошествии стольких лет… какое странное ощущение…

Тут зазвонил телефон.

— Кристина!

— Луис, привет.

— Я знал, что ты не сможешь жить без меня…

Мне хотелось отказаться от идеи ленча и повесить трубку. Этот парень буквально преследовал меня. Со смехом, да, но это все же настоящее преследование.

— Приглашаю тебя завтра на ленч, — сообщила я ему.

— Нет, это я приглашаю тебя на ужин.

— Нет, — решительно ответила я. — Сожалею. Но я не ужинаю наедине ни с одним мужчиной, кроме того, с кем помолвлена. Даже если это деловой ужин. Это моя принципиальная позиция. — И с особой выразительностью повторила: — Только со своим женихом. — Послышался странный звук — нечто похожее на нух!.. нух!.. нух!.. прозвучавшее каким-то шутливым отрицанием. — Ленч или ничего, — отрезала я.

— Завтра в полдень у меня будет совещание акционеров одного из моих предприятий.

— Что ж, значит не судьба, — смиренно ответила я. — Тогда встретимся на оглашении завещания. Спасибо, что позвонил.

Луис был пустомелей. Я не поверила ему и знала, что он в конце концов уступит. Если же не согласится, то мое любопытство и все эти вопросы, на которые мне хочется получить ответы, вынудят меня согласиться на ужин.

— Приглашаю тебя на ужин, — повторил Луис.

— Не выйдет! — крикнула я.

На другом конце провода наступила тишина.

— Ну ладно, ты победила, — сказал он наконец. — К черту акционеров. Компания на грани банкротства. Я пошлю им телеграмму о том, что, прихватив деньги, сбежал в Бразилию. Заеду за тобой в гостиницу в два часа.

— Так поздно?

— Это Испания. Помнишь, маримандона?

ГЛАВА 10.

— В моей семье имя Энрика всегда было связано с чем-то таинственным.

Луис ел закуску с мясом омара и спокойно рассматривал меня. Он знал, что я с нетерпением жду его ответов, и наслаждался, держа меня как бы в подвешенном состоянии. Он сразу же придал нашей беседе оттенок таинственности, поэтому я догадывалась, что он собирается сообщить мне нечто поразительное. Однако мне не хотелось давать ему преимущество, позволив заметить мое нетерпение. Съев ложку охлажденного миндального супа, я начала разглядывать высокие потолки, мебель и художественное оформление помещения. Все это составляло в ресторане на первом этаже столетнего здания нечто целое и гармоничное, выдержанное в стиле модерн. Здание располагалось на бульваре Диагональ.

— То, что Энрик был «голубым», плохо сочеталось с семейством Бонаплаты.

Я изумилась. Энрик — гомосексуалист! Луис наслаждался эффектом, произведенным на меня этим сообщением.

— Моя мать знала об этом, — продолжал он, — но от всего прочего семейства Энрик все скрывал, хорошо маскировался, не позволяя себе ничего, что могло бы показаться отклонением от нормы. Разумеется, кроме того, чего ему хотелось бы.

— «Голубой»! — воскликнула я. — Как это Энрик мог быть гомосексуалистом? Ведь он был женат на Алисе и имел от нее сына Ориоля!

— Очнись, девочка, жизнь — это не только белое и черное, есть много других цветов. — Луис самодовольно улыбался. — Великий ковбой отнюдь не всегда хороший, а хорошие люди берут верх лишь время от времени. Они так и не поженились. По крайней мере их брак не был освящен церковью. Хотя наши родители делали все возможное, чтобы мы, дети, считали их супругами. Они создавали семейную пару, когда полагали, что это нужно. Прежде всего для того, чтобы снять с себя подозрения окружающих. Но у обоих были любовники одного с ними пола. Не знаю только, развлекались ли они все в одной постели. — У Луиса горели глаза, а на губах застыла похотливая улыбка. — А может, они устраивали оргии. Представляешь? — Он сделал паузу.

Я представила. Но не одну из этих предполагаемых оргий, а самого Луиса в образе фавна с рожками и козлиной бородкой. Глядя на выражение его лица, я засмеялась. Но тут же раскаялась.

— Нет, этого представить себе не могу, — с достоинством ответила я.

— Ну, ну… Представляешь. Еще как представляешь.

— Нет!

— Давай, Алли Макбил, представляешь.

Довольно. Хватит! Ненавижу, когда меня называют Алли Макбил. Дешевая шуточка называть кого-либо именем этого персонажа старого телевизионного сериала, неврастенички, доморощенного адвоката в слишком короткой юбке и сексуально неразборчивой; называть так меня — преуспевающего молодого адвоката!

— Как же ты неоригинален, Луис! Эта шуточка с Алли Макбил вконец затаскана. И у меня с этим персонажем нет ничего общего.

Взглянув на него, я вспомнила, как мы дрались в детстве. Луису всегда нравилось провоцировать. Он обычно начинал дергать меня за косички или пытался как-то уязвить — словом или делом.

Имея обширный запас слов, я бросала ему: либо «омерзительный толстяк», либо «мешок жира и говна», либо что-нибудь еще по поводу его внешности. Это не расстраивало Луиса, и он, заткнув пальцами нос, надувал щеки, отчего еще больше напоминал поросенка. Трудно обижаться на человека, который вызывает у тебя смех.

— А почему ты улыбаешься?

— Вспомнила, как мы пикировались в детстве. Ты не очень изменился.

— Ты тоже. По-прежнему кусаешься.

«Ну, ну, — подумала я про себя. — Толстяк продолжает провоцировать, хотя слегка похудел». Вспомнив начало беседы, я сказала:

— Бедняга Ориоль. Трудно ему, наверное, досталось.

— Ты имеешь в виду его сексуальные предпочтения? — Улыбка сошла с лица Луиса. — Ну… по части его склонности… ты уже знаешь, он вырос в окружении женщин, которые брали на себя роль мужчин. — Как по-твоему? Это нормально? Кроме того, в генетическом плане… Поскольку оба родителя были… ну…

— Что «ну»? — Я встревожилась. Я-то думала о ситуации в семье Ориоля, а Луис имел в виду его самого. — На что ты намекаешь? Ничего я не знаю. Говори, что хотел сказать.

— Так вот. В отношении моего кузена не все ясно.

— Почему? Какие у тебя основания? Он сам что-то говорил тебе?

— Нет. Своих секретов он не раскрывает. Но такие вещи очевидны. У Ориоля нет невесты, во всяком случае, никто не слышал о ней. К тому же этот странный образ жизни…

Я внимательно разглядывала своего приятеля. Похоже, он был серьезен. То, что касалось Алисы, не удивило меня, да и мало интересовало. Поразил меня Энрик, и ошеломили гомосексуальные склонности Ориоля.

Картины отрочества, милые воспоминания о море, грозе и поцелуе разбивались вдребезги. Я представляла себе Ориоля женихом, любовником, мужем…

Да, и в те времена инициативу всегда проявляла я, он же — никогда. Ориоль позволял вести себя, а я относила все это на счет его застенчивости. После каникул мы встречались в этой элитарной школе, расположенной на склоне Кольсерола и словно смотрящей на лежащий у ее ног город. Школа считалась престижной, и местная прогрессивная и свободомыслящая буржуазия отдавала туда своих отпрысков, чтобы сделать из них некое блюдо «по-каталонски», но с европейской подливкой. Ориоль был на год старше меня, и встречались мы только на переменках, так что я начала посылать ему записочки.

Встречались мы и на вечеринках, которые иногда в конце недели устраивали наши родители. Последняя произошла перед нашим отъездом в Нью-Йорк. Ориоль казался печальным, а я была в полном отчаянии. Этот прощальный вечер состоялся в доме Энрика и Алисы на проспекте Тибидабо. Нам стоило большого труда обмануть Луиса и остаться наедине, но в большом саду нам удалось урвать несколько минут. Мы снова начали целоваться. Я плакала, покраснели глаза и у Ориоля.

— Ты хочешь, чтобы мы стали женихом и невестой? — спросила я его.

— Да, — ответил Ориоль.

Я заручилась его обещанием не забывать меня и писать мне. Мы условились встретиться, как только представится возможность.

Но он ни разу и не написал, и не ответил на мои письма. Больше я ничего не слышала о нем.

Осознав, что Луис говорит со мной, а я не слушаю его, я насторожилась.

— У Ориоля до сих пор нет собственной квартиры, и он живет с мамой. Так вот, в Испании, в отличие от Соединенных Штатов, никто из-за этого не сочтет тебя ненормальным. Иногда он проводит ночи с друзьями-шалопаями в чужих строениях. А порой ночует в огромном доме в конце Тибидабо. Свою комнату Ориоль всегда содержит в чистоте, его хорошо кормят, ему стирают белье, и его мама вполне довольна.

— Но ведь среди его друзей-шалопаев есть и девушки, верно?.. Значит, он может иметь и подружек.

— Конечно, есть, — улыбнулся Луис. — Похоже, тебя волнует, с кем спит мой кузен.

— Твои слова основаны только на предположениях, косвенных уликах. У тебя нет ни одного убедительного доказательства того, что Ориоль гомосексуалист.

— Это не слушание дела в суде. — Луис усмехнулся. — Доказывать здесь ничего не нужно. Я лишь предупреждаю тебя.

По-моему, то, что делал Луис, было хуже, чем вынесение приговора в суде, он обвинял человека, основываясь на инсинуациях. И я решила изменить тему разговора.

— Как ты считаешь, что произойдет в субботу? — спросила я. — Что это за таинственное наследство? То, что завещание оглашают через четырнадцать лет после смерти завещателя, весьма необычно.

— Вообще-то завещание Энрика огласили вскоре после его смерти. Основными бенефициариями были Ориоль и Алиса. Но это другое дело.

— Другое дело? — Меня раздражала манера Луиса выдавать информацию малыми дозами. Ему нравилось держать меня в подвешенном состоянии.

— Да.

Я молчала, ожидая, когда он продолжит.

— Это сокровище, — сказал Луис. — Уверен, речь пойдет о сказочных сокровищах тамплиеров.

Об этом он уже сообщал мне, когда звонил в Нью-Йорк, и я вспомнила вчерашнюю беседу с Артуром Буа в самолете.

— Знаешь, кто такие тамплиеры?

— Конечно.

Моя осведомленность удивила Луиса.

— Я и не предполагал, что в Соединенных Штатах хорошо знают историю Средних веков.

— Предвзятое мнение. Теперь ты видишь, что это не так, — удовлетворенно отозвалась я.

— Значит, тебе известно, что большинство европейских монархов, не без основания считая, что во Франции творятся дела неправедные, следовали указаниям папы, но пользовались любой возможностью, чтобы приумножить свои богатства. При этом полагают, что в Арагонском королевстве, где борьба с монахами несколько затянулась, тем удалось спрятать часть своих богатств. Эти богатства состояли из большого количества золота, серебра и драгоценных камней.

Глаза Луиса блестели. Казалось, я снова вижу его, толстощекого, каким он был четырнадцать лет назад, когда Энрик предлагал нам сыграть в одну из своих игр с поиском сокровищ в принадлежавшем ему большом доме на проспекте Тибидабо.

— Ты представляешь себе, сколько можно получить на черном рынке за огромную партию ювелирных изделий двенадцатого и тринадцатого веков? Распятий из золота, серебра и эмали, инкрустированных сапфирами, рубинами и бирюзой. Шкатулок из резной слоновой кости, чаш, покрытых драгоценными камнями, корон королей и герцогов… бриллиантов принцесс… церемониальных шпаг… — Он зажмурился. Воображаемый блеск золота слепил ему глаза.

— Итак, тебе кажется, что в субботу мы получим сокровище? — с сомнением спросила я.

— Нет, не сокровище, но описание того, как его найти, подобное тому, которое составлял Энрик, играя с нами, когда мы были детьми. Только на этот раз описание будет настоящим.

— И откуда же тебе все это известно?

Я заподозрила, что Луис жил одним из своих безумных снов, но затевать с ним дискуссию не стала.

— Ну, например, семейные пересуды. Похоже, Энрик умер, когда они были наиболее активными.

— И как во все это вписывается моя готическая картина?

— Пока не знаю. Но перед тем как Энрик застрелился, он активно разыскивал готические картины на дереве. А та, что у тебя, если не ошибаюсь, относится к эпохе храмовников, то есть к тринадцатому или началу четырнадцатого века.

Я молчала. Казалось, Луис очень искренне верил в то, что говорил.

— И… почему же он застрелился? — спросила я наконец.

— Этого я не знаю. Полиция считает, что это было связано с финансовой разборкой между торговцами произведениями искусства. Но ей ничего не удалось доказать. Это все, что мне известно.

— Так почему же ты звонил мне, желая предупредить меня?

— Потому что, по всей вероятности, в этой картине содержится нечто такое, что поможет отыскать сокровище.

Я открыла рот от удивления.

— Ты знаешь, что ее пытались украсть?

Луис покачал головой, и мне пришлось рассказать ему эту историю. Он сообщил мне, что с момента приглашения на второе оглашение завещания ведет собственное расследование. Нет, своих источников информации он мне не откроет, но уверен, что моя картина содержит ключ, позволяющий отыскать сокровище.

— Где он покончил с собой? — спросила я.

— В своей квартире на бульваре Грасия.

— А что говорит об этом Алиса? Ведь ее считают его супругой.

— Я не верю ее словам.

— Почему?

— Не нравится мне эта женщина. Постоянно что-то скрывает. Хочет все контролировать, всеми руководить. Будь осторожна с ней. По-моему, она член какой-то секты.

Интересно, случайно ли то, что мать перед моим вылетом, предупредила меня, чтобы я остерегалась Алисы? Она даже просила избегать встреч с ней.

Это усилило мое желание встретиться с Алисой.

ГЛАВА 11.

Пожалуй, лучше всего начать собирать сведения о смерти Энрика в местном полицейском участке. Я вернулась в гостиницу, чтобы надеть брюки с низкой талией. Открытый пупок — прекрасная визитная карточка, если, как я ожидала, большинство полицейских мужчины. Это было не кокетство, а умение эффективно вести дело. Впрочем, возможно, и кокетство. Я вспомнила об Алли Макбил.

— Ничего общего, — проговорила я вслух. — Она была адвокатом, а я сейчас выступаю как детектив. Она демонстрировала ноги, я — живот.

В номере меня ожидало телефонное сообщение.

— Звонила донья Алиса Нуньес, — сказала телефонистка. — Она убедительно просит вас связаться с ней при первой же возможности.

Ну вот, — подумала я, — вот женщина, внушающая страх моей матери и пугающая моего дорогого толстяка. Это мне хорошо известно!

Меня терзало любопытство. Я вспомнила, как выглядит мать Ориоля… как у нее, так и у сына были темно-синие глаза, слегка миндалевидные. Глаза, которые я так любила еще ребенком…

Алиса не часто выезжала с нашей компанией на летний отдых. Ориоль проводил этот сезон в доме деда и бабки Бонаплаты с матерью Луиса, своей теткой. Энрик приезжал в какой-нибудь из выходных дней и оставался там недели на две, но его визиты почти никогда не совпадали с визитами Алисы. Она, если не путешествовала за границей или не была занята делами, несовместимыми по тем временам с ее полом, посещала Ориоля по рабочим дням и никогда не оставалась ночевать в нашей деревне. Даже совсем маленькая, я догадывалась, что Алиса не такая «мама», как другие.

Но я не возвращалась к этой мысли до тех пор, пока Луис за ленчем не подтолкнул меня к этому, рассказав о нетрадиционной ориентации матери Ориоля.

Меня тянуло к Алисе именно потому, что запретный плод сладок, — из-за страха моей матери, из-за предупреждения Луиса. Что ей от меня нужно?

И я сказала себе, что торопиться с ответом на ее звонок незачем. По крайней мере сейчас.

В полицейском участке я представилась, сказав правду. Рассказала о том, что прибыла с визитом через четырнадцать лет после отъезда в США, хотела бы получить точные сведения о смерти крестного отца.

Никто из полицейских не помнил о самоубийстве на бульваре Грасия. Не знаю, что сыграло роль, моя улыбка, история эмигрантки, которая ищет свои корни, или мой завлекательно открытый пупок, но агенты муниципальной полиции были сама любезность. Один из них сообщил, что об этом может помнить некий Лопес, поскольку он служил в то время. Сейчас Лопес нес патрульную службу, и его вызвали по радио.

— Да, я помню тот случай. — Полицейские увеличили громкость, чтобы я лучше слышала. — Но занимался им Кастильо. Этот тип позвонил ему по телефону и, разговаривая с ним, выстрелил себе в голову.

— Кастильо больше здесь не работает, — пояснил мне агент. — Его произвели в комиссары и направили в другое отделение. Поезжайте к нему.

На новом месте службы комиссара мне сказали, что его не будет до следующего утра. Тогда я решила извлечь удовольствие из пешей прогулки и, как советовал Луис, крепко прижав к себе сумочку, вернулась на Рамблас, где окунулась в поток людей, двигавшихся по средней части бульвара.

«Рамбла» — это русло реки, и бульвар Рамблас в Барселоне — именно такое русло. Раньше по нему тек поток воды, теперь — поток людей. Единственное отличие состоит в том, что поток людей ближе к рассвету иссякает, а вода в небольшом ручейке, струящемся вдоль средневековых стен, не иссякает никогда. И как только этот бульвар сохраняет свое очарование, несмотря на то что состав людей постоянно меняется? Как мозаика может быть единым целым, если состоит из разных кусочков? Должно быть, потому, что мы рассматриваем не каждый из этих кусочков в отдельности, но все вместе, видим ее душу? Некоторые места обладают душой, и порой она так велика, что поглощает нашу энергию, превращая ее в часть большого целого. Вот такой он — бульвар-русло Барселоны.

В нем есть то же самое, что и в бульварах маленьких городов. Люди приходят сюда для того, чтобы посмотреть на других и себя показать — все они актеры и зрители, только в больших масштабах, масштабах космополитического мегаполиса.

Вон шествуют дама в длинном вечернем платье и ее кавалер в смокинге. Они направляются в большой театр «Лисео».

А вон безвкусно размалеванный трансвестит соревнуется с проститутками, торгуя удовольствиями, а еще дальше — моряки разных национальностей и цвета кожи в одеждах военного покроя; белокурый турист, смуглый эмигрант, сутенер, полицейский, красивые женщины, старые бродяги, ротозеи, замечающие все, и люди занятые, не замечающие ничего…

Таким я помнила Рамблас с детства, таким он и предстал передо мной в то солнечное весеннее утро. Блуждая между цветочными киосками, я чувствовала, что всем своим существом впитываю в себя цвет, красоту, благоухание.

Я задерживалась у маленьких групп, слушающих уличных артистов и разглядывающих статуи, покрытые белой или бронзовой краской: принцесс и воинов, застывших в одной позе.

Я видела паренька, который стоял, опершись о толстый шершавый ствол столетнего платана. Видела широко улыбающуюся девочку, которая незаметно, ломая зеленую изгородь, приближалась к нему со спины, чтобы вручить ему розу. Видела удивление, великую радость, поцелуй и объятия галантного кавалера и его дамы. Видела сияющее весеннее утро и суету людей. А люди, эти настоящие артисты театра Рамблас, в свою очередь, выказывали любовь друг к другу. И мною овладели тоска и зависть.

Пытаясь утешиться, я стала рассматривать бриллиант, сверкавший на моем пальце, зарок моей любви. Но рядом с ним, словно в насмешку, поблескивал таинственный рубин, излучающий красный свет. Возможно, это только мое воображение, но мне казалось, что это странное кольцо жило собственной жизнью, и в тот момент я почувствовала, будто оно хочет мне что-то сообщить. Я покачала головой, отгоняя вздорную мысль, повернулась и посмотрела на молодых влюбленных, которые, взявшись за руки, исчезали в толпе. И тогда мне почудилось, что я увидела его. Это был тот самый тип из аэропорта, седой и одетый в темное. Он стоял у одного из киосков с большим развалом газет и журналов. Тип делал вид, что просматривает какой-то журнал, но на самом деле глядел на меня. Когда наши взгляды встретились, он снова уставился в журнал, потом вернул его на развал и удалился. Я очень испугалась и пошла дальше по бульвару, спрашивая себя: тот же это человек или нет?

ГЛАВА 12.

— Конечно, я помню этого человека! — Тридцатипятилетний Альберто Кастильо приятно улыбался. — Что и говорить, впечатление потрясающее! Я этого никогда не забуду!

— Что произошло?

— Он позвонил и сообщил, что собирается покончить с собой. Я был начинающим комиссаром и никогда ни с чем подобным не сталкивался. Попробовал убедить его успокоиться. Но он, похоже, был более спокоен, чем я. Не помню, что я говорил ему, но никакие слова не помогали. Побеседовав со мной, он сунул пистолет глубоко в рот и вышиб себе мозги. Раздалось «бах». Услышав звук выстрела, я подпрыгнул на стуле. И только тогда убедился, что этот человек не шутил.

Когда мы отыскали его, он сидел на диване, положив ноги на столик. Дверь балкона, выходящего на бульвар Грасия, была открыта. Перед этим он пил дорогой французский коньяк и курил превосходные сигары. Он был в безупречном костюме и при галстуке. Пуля вышла через макушку. Дом был старинный и роскошный, потолки высокие, и там, вверху, у дорогого фриза с орнаментом из цветов и листьев, я увидел его кровь и часть темени. У него был проигрыватель старого типа для виниловых пластинок. На нем, как я заметил, стояла пластинка с музыкой в исполнении Жака Бреля. Я понял, что именно эту музыку я слышал, когда мы говорили по телефону. До этого он слушал «Путь на Итаку» в исполнении Льюиса Льача.

Я закрыла глаза. Мне не хотелось представлять себе эту сцену. Какой ужас!

Потом я вспомнила Энрика, пасхальные понедельники, когда он появлялся в доме с Ориолем и огромной «моной», традиционным пасхальным пирогом, который крестные отцы дарят в этот день в Каталонии своим крестникам. На центральной части таких пирогов размещаются фигурки из твердого черного шоколада. А однажды Энрик принес пирог в виде замка принцессы с цветными сахарными фигурками. Пирог был огромным, и мне хотелось сохранить замок и использовать его как домик для кукол. Он веселился не меньше нас, детей. Я до сих пор вижу его лукавую улыбку. Я любила Энрика почти так же горячо, как родного отца.

Я почувствовала комок в горле и слезы на глазах.

— Но почему, — прошептала я, — почему он покончил с собой?

Кастильо пожал плечами. Мы сидели в мрачном полицейском кабинете. Я сменила одежду. В тот день на мне была короткая юбка, и я закинула ногу на ногу. Полицейский украдкой посматривал на меня, но я делала вид, что не замечаю этого.

На шкафу с картотеками у него стояла рамка с фотографией улыбающегося семейства — жены и двоих детей — мальчика и девочки. Я заметила, что комиссару нравится мое общество и он собирался рассказать мне все.

— Не знаю, почему он застрелился, но у меня есть одна версия.

— Какая?

— Вообразите, какое впечатление все это произвело на меня! Тогда мне было немногим более двадцати лет. Я выразил желание участвовать в расследовании. Я помнил: во время нашей беседы он сказал, что отправил кого-то на тот свет. За несколько недель до этого кто-то пришил четырех человек в башне на Саррия. Мы не нашли преступника, но я уверен, что это был он.

— Тот, кто убил четырех человек?

Я не допускала, чтобы Энрик, кроткий и добрый, мог убить кого-то.

— Да. Все они, как и он, занимались антиквариатом. Двое из них ранее привлекались к уголовной ответственности за грабеж и незаконную торговлю предметами искусства. А другие два были обычными драчунами, чем-то вроде телохранителей. Опасные типы. Когда же мы исследовали сделки вашего крестного, они показались нам вполне законными и честными. Более того, он унаследовал огромные деньги и, хотя тратил их направо и налево на различные экстравагантные увеселения и прочие излишества, у него хватило бы их с избытком до самой смерти.

— Почему вы думаете, что он сделал это один?

— Потому что все были убиты из одного и того же пистолета.

— Это не значит, что никто не помогал ему.

— А я считаю, что он сделал это один. И скажу вам, сеньорита, почему. Тот дом был чем-то вроде бункера, а люди, находившиеся там, — шайкой уголовников. У них была установлена система охраны с предупреждающими сигналами и видеокамерами, связанными с центральным постом. Такие системы становятся нормой только сейчас, но в те годы были редкостью. К сожалению, они предназначались лишь для наружного наблюдения и видеозапись не вели. Он, надо думать, каким-то образом обманул их. Он один. Они никогда не разрешали, чтобы к ним приходили по двое и никогда не теряли бдительности. Он прошел через дверь, так что ему открыли ее они сами и, прежде чем пропустить его в зал, где находились главари, конечно же, обыскали его. Двое из этих профессионалов были вооружены, но не успели выстрелить. У одного из них мы обнаружили в руке револьвер. Самый пожилой тоже пытался достать пистолет, хранившийся в ящике стола, по которому были разбросаны банкноты. Это означает, что убийцу деньги не интересовали, а это соответствует личности Бонаплаты. Его побудительным мотивом была месть.

— Как же один человек убил четверых, двое из которых были вооружены? Где он взял револьвер? Энрик не отличался агрессивностью.

— Не знаю ни где он достал револьвер, ни куда дел его потом.

— Разве он не застрелился? Разве рядом с его трупом вы не обнаружили оружия?

— Конечно, обнаружили.

— Ну и?

— Это был другой пистолет. Баллистическая экспертиза подтвердила, что пули, поразившие торговцев, были не от этого оружия.

— В таком случае убийца, возможно, не он.

— Нет, именно он, — уверенно возразил Кастильо. — Готов поспорить на что угодно: это был он.

— Почему он спрятал один ствол и застрелился из другого? Это нелепо.

— Нет, далеко не так нелепо. Энрик Бонаплата был человеком предусмотрительным. Если бы он застрелился из того же самого пистолета, то у нас появились бы доказательства его вины.

Я рассмеялась. Что за глупость!

— Но какое ему было дело до того, что его обвинят после смерти?

— Его наследство. Он все просчитал. Его наследникам пришлось бы возместить убытки наследникам жертв.

Да, комиссар рассуждал логично. Мотив и в самом деле был хорошим. Если Энрик так ненавидел этих людей, что решился убить их, то зачем оставлять свое наследство семьям врагов?

Кастильо рассматривал меня, слегка улыбаясь в усы.

— Вы знаете, что ваш крестный был женоподобным мужчиной?

— Женоподобным?

— Более чем женоподобным. Он был «голубым».

Я притворилась, что это известие ошеломило меня.

— Что такое вы говорите?

Хотя за день до этого Луис сообщил мне об этом, я предпочла воспользоваться словоохотливостью Кастильо, чтобы вытянуть из него все.

— Это… — Заметив мою реакцию, он начал искать более подходящее слово. — Это значит, что он был педерастом.

— Но ведь у него есть сын.

— Это ни о чем не говорит.

— Какие у вас основания утверждать это? — серьезно осведомилась я. — Объясните.

— Позвонив по телефону и сообщив, что намерен застрелиться, он поинтересовался, сколько мне лет и какого цвета у меня глаза. Так, словно хотел знать, подхожу ли я ему. Представляете? Услышать такое от человека, который решил выбить себе мозги?

— Это довольно редкий случай для того, кто собирается покончить с собой, — задумчиво произнесла я. — Даже если он гомосексуалист. Вам не кажется?

— Для него нет, — с жаром возразил Кастильо. — Да, он был гомиком, но имел еще и пару яиц. — В тоне комиссара слышалось восхищение. — Я реконструировал то, что произошло, — продолжил Кастильо. — По моим расчетам, он напал на торговцев между шестью и семью часами вечера. В половине девятого нам позвонила жена старшего из них. Очень удрученная, она сообщила о преступлении, которое обнаружила, как только пришла на место. Уверен, Бонаплата спланировал все заранее и решил уйти из жизни с размахом. Потом на несколько недель мы потеряли его след. Он все время перемещался с места на место и, казалось, остался равнодушен к тому, что мои коллеги, занимавшиеся расследованием убийства, несколько раз допрашивали его здесь, в Барселоне. Они собирали улики, чтобы предъявить ему обвинение. Но он знал об этом и ушел от них навсегда. В один прекрасный день, как он порой это делал, Бонаплата посетил любимый ресторан. Там он пренебрег своими любимыми блюдами и выпил целую бутылку вина из самых дорогих. Только вино и сигары. После этого он поднялся в свою квартиру в доме на бульваре Грасия, поставил пластинку, взял еще одну сигару, коньяк и проинформировал полицию. И даже в такой ситуации он не преминул «раздеть» такого молодого парня, как я. Хотя всю жизнь скрывал свою ориентацию, боясь, что о нем скажут и что подумает о нем семья. Ему нравились молодые ребята. Вы знаете?

— Так что, он был педофилом? — возмутилась я.

— Нет, — ответил Кастильо, заметив, как я расстроилась. — У нас нет свидетельств того, что ему нравились дети.

У меня слегка отлегло от души.

— Но почему он убил себя? — Мне не хотелось, чтобы Кастильо вдавался в подробности интимной жизни Энрика. — Судя по тому, что вы мне рассказали, он не чувствовал себя усмиренным и наслаждался жизнью в полную меру. Кроме того, если Бонаплата и совершил все это, то поскольку вам не удалось доказать его вину, вы так никогда не поймали бы его.

— Мы уже были близки к тому, чтобы схватить его. Если бы допросы продолжились, ему пришлось бы объяснить очень многое. Однако он оставил нас с носом, взяв билет первого класса на поездку в мир иной. — Кастильо был явно огорчен последним побегом Энрика. — Возможно, все это связано со смертью одного молодого человека лет двадцати, — добавил он после паузы. — Кажется, они были возлюбленными.

— Да?

— Да. Парень был управляющим антикварной лавки, принадлежавшей Бонаплате и находившейся в старом городе.

— Все это притянуто за уши. Вам не кажется?

— Нет. Думаю, произошло следующее: Бонаплата и торговцы чего-то не поделили. Видимо, чего-то очень дорогого. Торговцы избивали парня, требуя, чтобы он заговорил, но не рассчитали сил и убили его. Это крайне огорчило Бонаплату. Он перехитрил их, спрятал пистолет и, когда они менее всего ожидали этого… Бах! Бах! Бах! И отправил четырех человек к праотцам. Они убили парня, и он отомстил им. Вот так-то.

— Но это не согласуется с обликом человека, которого я знала. Он был человеком поразительным, любил жизнь. — От этих воспоминаний у меня снова навернулись слезы. — Мне трудно представить себе, что он был гомосексуалистом, но это не умаляет его достоинств. Я не верю в то, что он покончил с собой, чтобы избежать суда. Вообще-то я не верю, что Бонаплата покончил с собой. Не допускаю и того, что он способен на хладнокровное убийство. Энрик всегда был миролюбив. И как он мог сделать это? Как ему удалось обмануть тех, кто знал, что он ненавидит их? Разве вы не говорили, что они были профессиональными мафиози?

— Этого я не знаю. Я не знаю всего. Я тринадцать лет думаю об этом и не знаю. Я изложил вам свою версию. В ней еще много белых пятен, но я уверен, что это был он. Это он убил их. И сделал это один.

ГЛАВА 13.

Желая осмыслить все, что говорил Кастильо, я направлялась на такси в гостиницу и снова и снова «прокручивала» нашу беседу с ним. Когда же я приехала в гостиницу, мне захотелось прогуляться в саду у плавательного бассейна на первом этаже. Туда я и пошла, когда увидела его.

Он сидел за одним из столиков у стеклянной стены и смотрел на меня. Теперь я убедилась, что это мужчина из аэропорта. Те же волосы и седая борода, темная одежда, возможно, та же самая. И эти голубые пугающие глаза. Он смотрел на меня так же, как в аэропорту, и, нагнав на меня страху, сразу отвел взгляд. Что нужно этому типу в моей гостинице? Я повернулась и пошла к лифтам, расположенным с другой стороны. При этом пришлось еще раз обойти стойку администратора. Проходя по коридору, я обернулась, опасаясь, как бы незнакомец не последовал за мной. Меня ужасала мысль, что я останусь в лифте наедине с ним. Между тем я продолжала размышлять. Слишком много случайных встреч в таком большом городе, как Барселона. Кроме того, он отнюдь не похож на постояльца гостиницы.

Когда я поднималась в лифте вместе с пожилой парой американцев с западного побережья, чей вид успокаивал мои расходившиеся нервы, у меня появилось логическое объяснение происходящего.

В конце концов, не так уж невероятны случайные встречи с этим субъектом. Он вполне мог ожидать в аэропорту кого-то, кто прилетел моим же рейсом. Может быть, он шофер транспортной компании и ожидал своего клиента. А теперь он здесь, в гостинице. Конечно, именно так оно и есть… Но что ему было нужно на бульваре Рамблас? Сопровождал какого-нибудь туриста?

Кто бы ни был этот человек, но лишь добравшись до своего номера и закрыв дверь на защелку, я почувствовала себя спокойнее. Больше всего меня раздражали свирепый вид этого типа и его манера смотреть. Других причин для страха не было.

Я направилась прямо к окну, чтобы еще раз насладиться панорамой города. Внизу, вправо от моря, протянулась старая дамба, залитая лучами полуденного солнца. По положению монумента Колумба я определила, где находится конец Рамблас, и взгляд мой скользнул вверх по бульвару, в направлении, противоположном моей вчерашней прогулке. Было трудно проследить взглядом весь путь, поскольку при таком расстоянии и такой высоте здания закрывают обзор улиц, и лишь по конфигурации этих зданий можно догадаться, какие проспекты проходят внизу. Но все же я рассмотрела отдельные части самого своеобразного бульвара Барселоны.

Повернувшись, я взглянула на телефонный аппарат. На нем мигал красный огонек. Это означало, что в автоответчике есть сообщения. Одно, от Луиса, было получено в десять утра. Он настойчиво приглашал меня на ужин и просил в любом случае позвонить ему. Луис хотел узнать, что мне удалось выяснить, и поболтать со мной. Второе сообщение оставила женщина, и ее голос я сначала не могла вспомнить.

— Привет, Кристина, — говорила она. — Добро пожаловать в Барселону. Надеюсь, ты помнишь меня. Это Алиса. Позвони мне. У нас есть о чем потолковать, и поскольку я твоя крестная мать, ты в этом городе моя гостья. — В голосе Алисы слышалась теплота. — Я буду ждать твоего звонка, дорогая.

«Ну, вот, — подумала я, — вот он, ночной кошмар моей матери. Женщина, которую она, похоже, боится. Несомненно одно — голос у этого монстра глубокий, мягкий и приятный». Я уже собиралась позвонить ей, но что-то остановило меня. Что означала бы встреча с ней? Прежде всего я пренебрегу советом мамы. Но я это делала неоднократно и раньше. Луис тоже предостерегал меня от встречи с Алисой. Однако эта женщина, вероятно, знает много такого, что помогло бы мне в расследовании обстоятельств смерти Энрика. Если она, разумеется, пожелает поделиться со мной информацией…

Как она нашла меня? Легко. Ее сын приглашен завтра на оглашение завещания. Значит, и я нахожусь в Барселоне. Вполне логично предположить, что американка остановится в гостинице, принадлежащей американцам. Алиса позвонила в эту гостиницу и спросила меня. Все очень просто.

Признаться, я сгорала от любопытства. Мать Ориоля. Почему она говорила со мной так ласково? Я полагала, что мне позвонит сын, а не мать. Хранит ли он нежные воспоминания о том последнем лете, о море, о шторме и первом поцелуе? Почему Ориоль не звонил мне? Возможно, потому же, почему не ответил ни на одно из моих писем, или же по причине, о которой рассказал мне Луис. Неужели Ориоль в самом деле гомосексуалист?

Алиса назвала себя моей крестной матерью. Это не совсем так. Хотя было бы правильно назвать жену крестного отца крестной матерью. При крещении младенца у него появляются два крестных, не состоящих в родстве друг с другом. Вообще-то, я не помню, кто моя настоящая крестная мать, — наверняка какая-нибудь подруга или родственница моей матери. Но только не Алиса. Они с моим крестным даже не были обвенчаны в церкви.

Кроме того, хотя временами Алиса и сопровождала Энрика и Ориоля, когда те посещали нас, отец и сын, как правило, приходили одни. Я с детских лет помню, что эта семейная пара казалась мне странной. У них были отдельные дома. Ориоль жил с матерью в доме на проспекте Тибидабо, а Энрик порой ночевал там, а порой в своей квартире. Да, как раз в той — на бульваре Грасия, где и покончил с собой.

Я состояла в родственной связи с ними по линии моей матери, урожденной Коль. Мой дед со стороны матери и дед Ориоля со стороны отца, отец Энрика, были как братья. Их отцы, то есть наши прадеды, очень дружили в те годы девятнадцатого века, когда дерзкая Барселона пыталась состязаться с Парижем за звание столицы искусства. Они часто посещали кафе «Четыре кота», где встречались с Нонеллем, Пикассо, Русинолом и Касесом. Оба происходили из семей, принадлежавших к высшим слоям каталонской буржуазии, но стали строптивыми юнцами, которые, прежде чем безоговорочно примкнуть к почитателям театра «Лисео», как того требовали традиция и семья, постоянно ходили в кружки поклонников искусств тех лет. В этих кружках они познакомились почти со всеми «измами» меняющегося мира конца девятнадцатого века и не забывали их уже никогда: с анархизмом, коммунизмом, кубизмом, экзистенциализмом, а на более постоянной основе с «борделизмом» улиц Авиньо и Робадор, куда они порой приглашали малоимущих художников с такими же сексуальными влечениями и талантами, как у Пикассо.

Тогда-то и начали коллекционировать картины, скупая их по дешевке у нищенствующих друзей-художников. Теперь они стоят целые состояния. Эти коллекции унаследовали наши деды, а те, в свою очередь, раздали их по частям своим потомкам.

Я вернулась к окну, чтобы полюбоваться большим современным городом, продолжавшим жить искусством. Почему моя мать забыла о традициях и легендарной истории своего народа? Почему кончила тем, что вышла замуж за американца и фактически бежала из этого города? Конечно, наследница владельцев состояний, сколоченных упорным трудом ткачей и мастеров по изготовлению парусов для бороздящих океан судов, влюбилась в моего отца. Эти ткачи и мастера были облагорожены оперой театра «Лисео», а последующие поколения — авангардистским искусством, ибо они, богатые меценаты, финансировали богему. И эта наследница влюбилась в простого американского инженера.

Да, это, наверное, любовь… Любовь. Но было в этой истории и что-то еще. Это скрывали от меня, но я интуитивно чувствовала, что оно существует, хотя и спрятано.

Зазвонил телефон.

— Да? — ответила я.

— Привет, Кристина! — Я сразу же узнала голос своей собеседницы. — Это Алиса, твоя крестная.

— Привет, Алиса, как поживаешь?

— Очень хорошо, милая. Я оставила тебе сообщение с просьбой позвонить мне. — В ее теплом, глубоком голосе звучал упрек.

— Я собиралась это сделать, Алиса. Я только что пришла. «Откуда этот извиняющийся тон?» — подумала я и, посмотрев на часы, поняла, что пришла в гостиницу час назад.

— Ну, хорошо. Я сэкономила время, — сказала она. — Я здесь и жду тебя у администратора.

— Где? Здесь? — глупо переспросила я.

— Ну где же еще, милая? В гостинице. — Я потеряла дар речи. В гостинице? Что понадобилось Алисе в моей гостинице? — Не заставляй меня ждать. Спускайся, — добавила она.

— Хорошо, спускаюсь, — послушно согласилась я.

— Жду, милая.

Итак, наконец я встречаюсь с Алисой.

Я сразу же узнала ее. Алисе перевалило за шестьдесят лет, но улыбающаяся женщина, поднявшаяся из-за столика бара, выглядела значительно моложе.

Она потолстела. Я помнила ее с широкими бедрами, и она казалась мне почтенной матроной. Сейчас это стало более заметно.

— Милая ты моя! Как же я рада тебя видеть! — воскликнула она своим глубоким голосом и протянула ко мне руки. Алиса крепко обняла меня и поцеловала. От нее сильно пахло духами, на запястьях позвякивали золотые браслеты.

— Привет, Алиса!

Видимо, из-за властности этой женщины я вдруг снова почувствовала себя тринадцатилетней девочкой. И еще из-за ее глаз. Эти слегка раскосые темно-синие глаза были такими же, как у ее сына Ориоля. Едва я увидела их, как меня бросило в дрожь.

— Какая же ты красавица! — Она немного отошла назад, чтобы лучше разглядеть меня. — Ты стала очаровательной женщиной. Хотела бы я посмотреть на Ориоля, когда вы встретитесь.

Произнеся имя сына, она бросила на меня пристальный взгляд, я же постаралась ничем не выдать своих чувств.

— Садись, — сказала Алиса. — Расскажи мне о родителях. Как им живется в Соединенных Штатах?

Я исполнила ее желание, но сначала посмотрела туда, где некоторое время назад находился тот странный человек. Там его уже не было, и это успокаивало меня.

Мы провели несколько приятных минут, болтая о пустяках с разговорчивой Алисой. Мне хотелось задать ей множество вопросов, но я никак не могла вставить ни один из них в нашу беседу. Пока мы не слишком доверяли друг другу.

— Я пришла, чтобы отвезти тебя к себе домой, — сообщила Алиса.

— Что?

— Тебе придется поехать со мной.

— Но…

— Никаких «но», милая, — ответила она своим глубоким бархатным, но властным голосом. — У меня огромный дом, в нем много комнат для гостей, и я не допущу, чтобы моя крестница жила в гостинице.

— Ни в коем случае, — воспротивилась я, быстро обдумывая, что делать.

Алису боится моя мать; по словам Луиса, она опасная женщина. И вот она приглашает меня к себе — в дом, где живет Ориоль. Что она наговорит об Энрике?

— Мне не хочется беспокоить вас.

— Меня обеспокоит, если ты останешься здесь. Это оскорбительно. Я все решила. Мы отправимся ко мне, а завтра я буду сопровождать вас с Ориолем на оглашение завещания.

— Но…

Уже не слушая меня, Алиса направилась в швейцарскую, где начала отдавать распоряжения. Я пошла, чтобы остановить ее, хотя и понимала, что это бесполезно. Признаюсь, пойти с ней мне хотелось. Я наблюдала за ее манерой держаться. Эта властная женщина говорила очень тихо, и все почтительно прислушивались к ней. Оставив на стойке свою кредитную карточку, Алиса сказала, что мы можем идти.

— И не подумайте оплачивать мой счет.

— Я уже сделала это.

— Но…

— Поздно хватилась. Директор гостиницы мой друг, и они не примут от тебя денег. Свою крестницу приглашаю я.

Несмотря на эти слова, я твердо заявила служащему гостиницы, что расплачусь сама, однако он сообщил мне, что сеньора попросила счет и оплатила его еще до того, как я спустилась из номера вниз.

— Мне нужно взять мои вещи, — сказала я ему.

Меня охватила досада. Алиса не только оплатила мои расходы — она распоряжалась всеми, кто попадал в ее поле зрения, в том числе и мной.

— Пусть это не тревожит тебя, дорогая. — Алиса сделала жест рукой, словно означающий «все это мелочи». — Горничная и моя служанка займутся твоим багажом. Очень скоро все будет в твоей комнате в моем доме. — Алиса взяла меня за руку и повела к выходу.

— Ты оставила свою карточку.

— Ее тоже заберет моя служанка.

— Уж не подписала ли ты чистый лист счета?

Алиса рассмеялась.

— А какое это имеет значение? — весело спросила она. — Это американская гостиница. А вы, американцы, народ честный, верно? — В ее голосе прозвучала насмешка.

— Какие же у тебя красивые ноги, дорогая!

Машина Алисы остановилась у одного из светофоров на Рамблас. Из-за неожиданного появления Алисы в гостинице я не успела переодеться. И теперь, когда сидела на низком сиденье, моя мини-юбка, предназначенная для комиссара, задралась до середины бедер. Алиса погладила мне коленку, и это насторожило меня. Я пожалела, что согласилась воспользоваться ее гостеприимством.

— Спасибо, — осторожно ответила я.

— Я распорядилась в гостинице, чтобы они принимали все телефонные сообщения тебе так, словно ты продолжаешь жить там, — улыбнулась она. — Пусть в Америке не знают, что ты уехала со мной.

Значит, ей известно, что моя мать недолюбливает ее.

Мы пересекли город от старого порта до горной гряды Кольсерола — Рамблас, бульвар Грасия, Майор-де-Грасия — и выехали на проспект Тибидабо, где Алисе принадлежал огромный дом в стиле модерн с превосходным видом на город. Пока мы ехали, Алиса рассказывала о городе, а на бульваре Грасия показала мне места, где до сих пор живут общие знакомые наших семей, быстро поведав при этом пикантные сплетни о некоторых из них. Она говорила тем доверительным тоном, каким пользуются подружки, посвящающие друг друга в свои секреты. Алиса возбуждала во мне чувство дружеской симпатии.

ГЛАВА 14.

Город заметно изменился, но дом остался таким, каким я помнила его. Только он сам и все в нем словно уменьшилось. Последний раз, зайдя попрощаться перед отъездом из Барселоны, я, видимо, была меньше ростом, а теперь все не вполне соответствовало тому, что сохранилось в моих воспоминаниях. Я помнила веселый звон голубого трамвая, единственного, который до сих пор ходил в городе и погромыхивал у дома Алисы, поднимаясь в гору и спускаясь с нее. Этот трамвай старого образца возил туристов от железнодорожного вокзала до фуникулера, а затем они поднимались на вершину горы, к храму Саградо Корасон и парку аттракционов Тибидабо. Проспект, трамвай, фуникулер, старый парк, всегда старый, несмотря на усовершенствования, с его чудесными автоматами девятнадцатого века, до сих пор работающими, с его ненастоящим самолетом, с лабиринтом и замком ведьмы, — все это пленяло меня в детстве и восхищало сейчас.

— Твоя гостиница не единственное место, откуда видна вся Барселона, — заметила Алиса после того, как показала мне большую парадную лестницу, кухонные помещения и приемную, окна которой выходили на ухоженный сад, место незабываемых детских развлечений. — Пойдем.

И мы поднялись на третий этаж, где располагался ее кабинет. Никогда прежде я не бывала в нем и смотрела из него на панораму города. Внизу было ярко-голубое море, освещенное солнцем, и гора Монтжуик с замком. В центре раскинулся город, на который постепенно наползали вечерние тени.

— Значит, это ты унаследовала кольцо Энрика, — сказала вдруг Алиса.

Я испугалась. Возможно, потому, что изменился ее тон, а на лице появилось настороженное кошачье выражение.

Алиса накрыла стол для ужина в своем кабинете. Розовые облака, плывущие над морем, еще освещало солнце, а внизу уже сгущались сумерки и загорались городские огни. Я успела взглянуть, правильно ли в моей комнате разложили мои пожитки, прибывшие на удивление быстро, и оглядела сад.

Но, к моему разочарованию, Ориоль не появлялся.

Алиса только раз упомянула сына, сказав: «А это комната Ориоля». Комната находилась рядом с моей, но она не показала мне ее, будто Ориоль закрывал ее на ключ. Я ни о чем не спрашивала, но всей душой надеялась встретиться с ним на лестнице или за поворотом садовой дорожки. При этом я полагала, что оставаться в доме не обязательно.

Мы говорили о моих родителях, о том, чем отличается жизнь в Нью-Йорке от здешней. Алиса внимательно разглядывала мою руку.

— Это обручальное кольцо?

— Да.

— Он, наверное, прекрасный парень, — улыбнулась она.

— Да, замечательный. Работает на бирже.

— Эта публика с Уолл-стрит привыкла брать самое лучшее. — Ее голубые глаза лукаво блеснули.

Я молча улыбалась, и тут вдруг прозвучали слова:

— Значит, это ты унаследовала кольцо Энрика?

— Оно попало ко мне неожиданно в мой последний день рождения.

— Твой крестный очень любил тебя. — Казалось, Алиса завидовала мне. — Любил безумно, — уточнила она.

— Он всегда был очень добр ко мне, — ответила я. — Был мне как родной дядя.

— И твою мать Энрик тоже очень любил. Очень. — Я не знала, что на это ответить. Мне не нравилось, что Алиса заговорила о моей матери. Намекала ли она на что-то? — Ничего удивительного, — задумчиво продолжала Алиса, словно заново переживая какую-то старую обиду. — Кольцо. Оно не предназначалось ни мне, ни его родному сыну. Он послал его тебе на день рождения… — Эта женщина заставляла меня чувствовать себя виноватой в том, что я носила рубиновый перстень. Смутившись, я пожалела, что не нахожусь сейчас в моей гостинице. Одна. Я даже предпочла бы поужинать с Луисом. Алиса словно угадала мои мысли, и ее кошачье лицо озарила добрая улыбка. — Мне очень приятно, что его получила именно ты, дорогая. — Она протянула руку через стол и погладила мою. — Можно, я посмотрю кольцо?

Я сняла кольцо и протянула ей. Она взяла его и посмотрела на свет.

— Исключительно красивое. Заметь: это работа ювелирных дел мастера тринадцатого века! — Алиса поднялась, выключила свет, приблизила кольцо к пламени свечи, стоявшей на столе, и спроецировала его на скатерть. Там образовался красный крест, слегка расплывчатый и колеблющийся в унисон с пламенем. Загадочно-тревожный. — Ну не чудесен ли он?

— Конечно. Не представляю только, каким образом рубин, лежащий на слоновой кости, вставили в золотое кольцо.

— Слоновая кость? — удивилась Алиса.

— Ну… основание кольца, которое удерживает камень в оправе и образует на свету красный крест.

Алиса рассмеялась.

— Это не слоновая кость, дорогая.

— А что же?

— Просто кость.

— Кость?

— Да, человеческая.

— Что?!

Она снова рассмеялась.

— Не пугайся. Частица белого материала, врезанного в основание камня, — это человеческая кость.

Я брезгливо посмотрела на кольцо, не имея ни малейшего желания носить на пальце частицу трупа. Может, эта женщина втирает мне очки и насмехается над доверчивой американкой, рассказывая ей истории о привидениях.

— Это мощи, — пояснила Алиса. — Слыхала когда-нибудь о мощах?

— Да, что-то слыхала, но никогда…

— Теперь они менее популярны. Но в Средние века и почти до недавнего времени им придавали большое значение. Это бренные останки святых. Раньше их вставляли в шпаги и изготовляли их них потрясающие ювелирные изделия, чтобы эти священные останки лучше хранились. Мощи святых и по сей день почитают многие церкви. Нам не известно, какому святому принадлежали мощи, вставленные в кольцо. Возможно, какому-нибудь герою-тамплиеру, принявшему мученическую смерть за веру.

— Тамплиеру?

— Ты и о тамплиерах ничего не слышала? — изумилась Алиса.

В ее глазах, отражавших свет свечей, появилось что-то таинственное, колдовское.

— Вообще-то я… слышала кое-что.

Я решила не выказывать осведомленности, а послушать, что скажет сама Алиса.

— Так вот, это были монахи. Дав обет хранить послушание, благочестие и бедность, они поклялись также с оружием в руках защищать христианскую веру. Тамплиеры объединялись в ордена, и каждый орден имел свою иерархию с Великим магистром во главе. Помимо ордена храмовников были еще ордена госпитальеров, Гроба Господня, Тевтонский. После исчезновения тамплиеров их появилось великое множество. Рассказывать я тебе больше ничего не буду, поскольку чувствую, что через несколько дней ты сама станешь настоящим экспертом. Твое кольцо — один из символов тамплиеров, — добавила она и снова спроецировала крест на скатерть. — Говорят, оно принадлежало Великому магистру. Владеть им означает взять на себя великую ответственность, дорогая.

— Почему?

— Потому, что придется быть достойной его. Оно наделяет тебя огромным моральным престижем, к тому же ты первая в истории женщина, владеющая этим кольцом. — Этот перстень преподносил мне все новые сюрпризы! Алиса погладила мою руку. В этой женщине странно сочетались притягательность и что-то отталкивающее. Волосы зашевелились у меня на голове. Почувствовав опасность, я подумала, что Алиса мастерски умеет обольщать. Надев кольцо мне на палец и снова погладив мою руку, она заговорила своим грудным голосом: — Да, оно твое по праву, потому что ты заслуживаешь его. — Помолчав, Алиса продолжила: — Ты не знаешь, как я завидую тебе, дорогая.

В ту ночь я никак не могла заснуть в этой красивой комнате с широким окном, выходившим на город, и обставленной прекрасной мебелью. Я получила удовольствие от беседы с Алисой, но мне хотелось поскорее закончить ее. Вернувшись же в свою комнату, я закрыла дверь на задвижку. Что за странная женщина эта Алиса! Я волновалась. Где же Ориоль? Я с отвращением смотрела на свое кольцо. Что сулит мне день грядущий? Я увижу Ориоля в нотариальной конторе. А это наследство? Последняя шутка Энрика? Я надела пижаму, но была слишком взволнована, чтобы лечь спать, поэтому выключила свет и открыла окно. Меня овевал прохладный, но приятный бриз. Ночь. Снова ночь и город. Глядя на этот город издалека, я слышала, как по одному из бульваров проехал автомобиль, а потом взвизгнули колеса другого, мчавшегося с большой скоростью. Затем наступила тишина.

ГЛАВА 15.

Ни мучительное беспокойство, ни нетерпение не ускоряют хода событий, равно как и движение часовой стрелки. Напротив, от нетерпения кажется, что эта стрелка остановилась, а то и вовсе пошла назад. На самом же деле ожидаемое приходит в предназначенный ему момент, а то, что должно созреть, либо созревает, либо остается навсегда зеленым… Когда я нервничаю, у меня возникает тяга к пустословию. Как профессиональный адвокат, я стараюсь контролировать себя, но в тот особенный день, сидя в такси, я не могла добиться того, чтобы мое внутреннее «я» перестало упрямо болтать с тем другим «я», которое тоже не прекращало трещать. Уж и не знаю, откуда оно появляется, черт бы его побрал, когда я так напряжена.

Дело в том, что я наконец должна была встретиться с ним.

В ту ночь мне так и не удалось как следует поспать. Я непрестанно размышляла о том, что чувствовал Энрик в последние часы жизни, или о том, что он делал бы в те дни, когда комиссар Кастильо безуспешно пытался восстановить картину происшедшего. Думала я и о том, что Алиса была слишком ласкова, как человек, умеющий доставить удовольствие. Вспоминала о том, как была потрясена, узнав, что в моем кольце частица человеческой кости. Прикидывала, что получу в наследство завтра утром. И предвкушала встречу с Ориолем.

Потом все начиналось снова. Я спрашивала себя, как отреагирует Ориоль на нашу встречу, имеет ли отношение завещание, которое будет оглашено через четырнадцать лет после смерти Энрика, к убийству тех мужчин в Саррия. Думала, не совершила ли ошибку, приняв приглашение Алисы, и смотрела, как блестит мой кроваво-красный рубин. В полудремоте мне казалось, что этот камень должен предупредить меня о чем-то.

И вновь и вновь крутилась карусель образов и мыслей. Но все же я немного поспала, а утром тщательно занялась макияжем, чтобы скрыть круги под глазами.

Такси подвезло меня к нотариальной конторе. Алиса сказала, что с удовольствием поехала бы со мной, но сомневается, стоит ли это делать. Так мне удалось уклониться от ее вчерашнего предложения.

К дверям конторы я пришла за двадцать минут до начала оглашения и решила, что мне сейчас пригодился бы липовый чай, а не кофе. Однако, войдя в бар, попросила эспрессо и круассан. Кофе издавал потрясающий аромат, а круассан был вкусным и подрумяненным. Это навевало приятные ностальгические воспоминания о так называемых гранхас, кафетериях, которых нигде, кроме Барселоны, не сыщешь, а также о горьком шоколаде в больших чашках.

Когда я поднялась в кабинет, расположенный на основном этаже административного здания, до назначенного времени оставалось пять минут.

Здание старой постройки было украшено цветами и красивыми завитушками из камня. В нотариальную контору вела великолепная деревянная дверь, обработанная резцом и отделанная полированным металлом. Эта дверь ничем не уступала предметам декоративного искусства внутри здания.

— Сеньор нотариус ожидает вас, — сказала секретарша лет пятидесяти, открыв мне дверь и удивив меня этим. Нотариусы, как правило, к назначенному времени не являются, и ждать приходится их.

Секретарша провела меня к светлому кабинету с высокими потолками и двумя большими окнами, выходящими на улицу.

— Сеньорита Вильсон! — Мужчина лет шестидесяти поднялся из-за большого письменного стола, представился Хуаном Маримоном и поцеловал мне руку. Возле шкафа сидел Луис; он тоже встал и поцеловал меня.

— Садитесь, сеньорита. — Мужчина указал мне на кресло, стоявшее рядом с креслом Луиса. — Сеньор Ориоль Бонаплата придет с минуты на минуту.

— Мы подождем. — Луис насмешливо улыбнулся.

— Сеньор Энрик Бонаплата был нашим другом, — сказал нотариус, — и его смерть потрясла всех нас. — Он посмотрел на меня. — Не могли ли бы вы, сеньорита, показать свой паспорт? Необходимо соблюсти законность. С сеньорами Бонаплатой и Касахоаной я знаком уже несколько лет.

Я вынула паспорт, нотариус сделал какие-то пометки и начал распространяться о достоинствах Энрика. Я встретилась взглядом с Луисом, и он ласково подмигнул мне. На нем были элегантный серый костюм, бледно-розовая сорочка и галстук. Я посмотрела на часы. Было две минуты одиннадцатого. Мой взгляд вернулся к нотариусу, который с паузами очень приветливо продолжал говорить с тех пор, как мы сели. Где же, черт возьми, Ориоль? Он что, не собирается присутствовать на оглашении завещания своего отца?

— Как раз в утро своей смерти сеньор Бонаплата был в этом кабинете.

Эта фраза отвлекла меня от размышлений. Внезапно появилась возможность восстановить картину последних часов жизни Энрика. Но рассказ нотариуса пошел в другом направлении.

— Вы говорите, что в то утро он был здесь? — спросила я.

— Да.

— В какое время примерно?

— Точно не знаю.

— Примерно.

— Сеньор Бонаплата позвонил мне и попросил встретиться с ним в тот же день. Все время у меня было уже расписано, но коль скоро просьба исходила от него… Мой отец был нотариусом вашего, а мой дед нотариусом деда Энрика. Наши прадеды — тоже. Конечно, я не мог отказать ему.

— Итак, вы назначили ему встречу? — прервала его я.

Он умолк и так грустно посмотрел на меня, что я почувствовала себя виноватой. Этот человек работал не в нью-йоркском ритме. Луис разглядывал меня, удовлетворенно улыбаясь.

— Да, я назначил ему встречу, — ответил нотариус. — Во время ленча.

— И как он себя вел? Вы заметили в нем перемены?

— Нет, ничего особенного не заметил. Хотя меня удивило то, что он пожелал написать второе завещание, не меняя первого. — Тут раздался легкий стук в дверь. — Войдите, — сказал нотариус.

— Сеньор Ориоль Бонаплата, — объявила секретарша. И он появился.

Первое, что я увидела, были глаза — синие и слегка раскосые. Такие я и помнила. Помнила и его улыбку — теплую и широкую. Несмотря на прошедшие годы, я узнала бы Ориоля из миллиона. Я вспомнила его, последнее лето, шторм, скалы, море и первый поцелуй.

— Кристина! — воскликнул он и пошел ко мне. Я поднялась, и мы расцеловались. Ориоль сжал меня в объятиях, и у меня перехватило дух. Нет, не от силы объятий, а от воспоминаний, вновь зашевелившихся в моей душе.

— Как поживаешь, Ориоль?

Мое сердце учащенно забилось, но мне хотелось обрушиться на него с упреками: «Будь ты проклят! Почему не выполнил обещания? Почему не ответил ни на одно из моих писем?».

Ориоль обнялся с Луисом, после чего протянул руку нотариусу.

Он уже не был тем мальчиком с прыщами на лице, худощавым и застенчивым, который не знал, что делать со своими чрезмерно выросшими ногами. Высокий и атлетически сложенный, Ориоль держался теперь вполне уверенно. Сев в кресло справа от меня, он ласково положил руку мне на колено.

— Когда приехала? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ты очень хороша собой.

Это произвело на меня впечатление. Теплое прикосновение к моему колену я ощутила как электрический разряд в тысячу вольт.

— Спасибо, Ориоль, — промолвила я. — Я прилетела в среду.

— А как поживают твои старики?

Не обращая никакого внимания на Луиса и нотариуса, он вел себя так, словно в кабинете находились только мы двое. Это мне льстило. Приглядевшись к нему получше, я нашла Ориоля интересным, не таким, каким опасалась увидеть его после встречи с Луисом. На нем были узкие брюки, свитер и темный, с переливами, пиджак. Волосы он собрал в «конский хвост» и явно принял душ и побрился. Я испытала облегчение. От Ориоля ничем не пахло. Я не думала, что он пользуется духами, но, опасаясь запахов, вспомнила английскую поговорку: «No news good news» [4].

Поскольку Ориоль не появился в шикарном особняке своей матери, в эту беспокойную ночь я представляла себе, что он спит в мешке на полу заброшенного дома, без воды, с растрепанными волосами, посыпанными пеплом выкуренной марихуаны.

— Если не возражаете, сеньор Бонаплата… — нотариус приветливо улыбнулся, — я приступлю к оглашению завещания вашего отца. Уверен, после этого у вас будет время побеседовать.

Ориоль не возражал, и нотариус, надев очки и слегка откашлявшись, начал торжественно читать.

Он говорил о том, что 1 июня 1989 года к нему, нотариусу прославленной коллегии… который удостоверился, что Энрик здоров как умственно, так и физически… Произнеся всю эту юридическую риторику, он начал читать:

— «Сеньорите Кристине Вильсон, моей крестнице, завещаю среднюю часть триптиха конца тринадцатого или начала четырнадцатого века, на котором изображена Дева Мария с младенцем. Она написана на деревянной доске размером тридцать на сорок пять сантиметров клеевой краской».

Я удивилась. Выходит, моя картина — часть триптиха?

— «А также кольцо того же века с рубином в золотой оправе. Картина, о которой идет речь, была послана на Пасху того же года и теперь находится у нее, а кольцо я вручаю нотариусу с условием, что он отправит его Кристине в день, когда ей исполнится двадцать семь лет, то есть за несколько месяцев до оглашения данного завещания.

Моему племяннику Луису Касахоане Бонаплате завещаю правую часть триптиха, деревянную доску размером пятнадцать на сорок пять сантиметров; в верхней части ее изображен Иисус Христос в муках, а внизу — святой Георгий. В настоящее время доска находится в сейфе одного из банков.

Моему сыну Ориолю завещаю левую часть означенного триптиха тех же размеров. В верхней части изображены Гроб Господень и Воскресение, а в нижней — святой Иоанн Креститель.

Дорогие мои, триптих, по преданию, содержит ключ, который поможет вам отыскать сказочное богатство. Речь идет о сокровище тамплиеров королевств Арагона, Валенсии и Майорки, которые король Хайме Итаки не смог отыскать. Кое-кто утверждает, что это сокровище — Грааль, служивший Христу во время Тайной вечери, чаша с запекшейся кровью Христа, которую Иосиф Аримафейский собрал у Креста. Если это так, то духовная сила этой Священной чаши неизмерима.

Правдивость предания подтверждается при просвечивании трех частей рентгеновскими лучами: под картиной в этом случае возникают слова, свидетельствующие о существовании сокровища. Мне не хватило времени исследовать это, но я все же понял: там что-то отсутствует и информация не полная. Вам предстоит найти недостающие ключи, мой же век заканчивается, и у меня нет достаточной энергии для их поиска.

Должен предупредить вас, что не только вы заинтересованы в сокровище. Надеюсь, со временем мои враги потеряют либо след сокровища, либо надежду найти его. Если же этого не случится, знайте: они чрезвычайно опасны, и, хотя вчера мне удалось одержать над ними верх, до полной победы еще очень далеко. Будьте бдительны.

По разным причинам я люблю вас троих, как своих детей. Жизнь разделяет людей, и мое твердое желание состоит в том, чтобы вы все объединись, как в 1988 году, когда были еще подростками.

Картины и кольцо — наименее ценные вещи из моего наследства. А теперь легендарное сокровище короля вообще потеряло для меня значение. Наследство, которое я оставляю вам, — это приключение всей вашей жизни, подходящий случай возобновить дружбу, связывающую наши семьи на протяжении многих поколений. Насладитесь временем, проведенным вместе, получите удовольствие от приключения. Как хотелось бы, чтобы вам повезло! Я написал отдельное письмо каждому из вас. Да благословит вас Господь».

Маримон смотрел на нас поверх очков. Настоящий профессионал и серьезный человек, он внимательно изучал выражение наших лиц. Потом его лицо озарила почти детская улыбка, и он произнес:

— Как трогательно! Не правда ли?

ГЛАВА 16.

Мы попросили нотариуса предоставить нам помещение, где могли бы остаться наедине. Что-то во мне изменилось: я не понимала, что меня волнует больше — подтверждение факта существования сокровища или новая встреча с Ориолем. Мне страшно хотелось поговорить с ним с глазу на глаз, но момент был не тот. Нужно уметь ждать.

— Это правда! Сокровище существует! — воскликнул Луис, как только мы расположились в небольшом зале, предоставленном нам нотариусом. — Сокровище настоящее, а не из наших детских игр с Энриком!

— Мать предупреждала меня. — Внешне спокойный Ориоль явно скрывал возбуждение. — Меня это не удивляет. А ты, Кристина, что думаешь ты?

— Для меня это неожиданность, хотя Луис и говорил мне об этом раньше. Никак не могу поверить, что это правда.

— Я тоже, — согласился Ориоль, — хотя моя мать убеждена в том, что это правда. В какой степени это правда? Мой отец был довольно большим фантазером. А если это сокровище действительно существовало? Не нашел ли его кто-нибудь сотни лет назад? А если оно все еще существует, то удастся ли именно нам отыскать его?

— Ну, разумеется, существует, — уверенно повторил Луис. — И я сделаю все, чтобы найти его. Представьте себе, как мы открываем сундуки, полные золота и сверкающих драгоценных камней? — Он посмотрел на двоюродного брата: — Брось, Ориоль, не отравляй другим радости. Эти деньги мне пришлись бы весьма кстати. А если у тебя нет материальной заинтересованности, раздай сокровище бедным.

Ориоль сказал, что тоже сделает все, чтобы отыскать сокровище. В конце концов, ведь такова последняя воля его отца. Так?

— Мне тоже хочется участвовать в поисках, — заявила я, — независимо от того, существует ли сокровище. Это последняя игра из множества тех, в которые мы играли с Энриком в детстве. В память о нем и ради приключения.

Потом я задумалась, потому что просила отпуск в адвокатской конторе всего на неделю. Прилетела сюда я в среду, сегодня суббота, и улетать мне нужно в ближайший вторник. Сколько времени займут поиски сокровища, я, разумеется, не знала, но не сомневалась в том, что три дня ничего не решат.

Заметив мои колебания, кузены Бонаплата вопросительно посмотрели на меня.

— В чем дело? — спросил Луис.

— В том, что во вторник я должна возвращаться в Нью-Йорк.

— О нет! — воскликнул Ориоль, положив свою руку на мою. — Ты останешься с нами, пока мы не найдем то, что ищем.

От его прикосновения, улыбки, от дыхания моря, лета и поцелуя я затрепетала.

— Мне необходимо вернуться на работу!

— Попроси отпуск на год, — предложил Луис. — Подумай, как обогатится твоя жизнь, если мы найдем средневековые сокровища! «Блестящий адвокат, эксперт по завещаниям, связанным с сокровищами». Все адвокатские конторы Нью-Йорка будут драться за тебя!

Эта глупость рассмешила меня.

— Оставайся с нами. — Ориоль заговорил бархатным голосом, напомнив мне свою мать. Его рука лежала на моей.

Положительного ответа я им не дала, ибо умею противостоять нажиму. Но я всей душой хотела остаться. Мы договорились, что они поспешат в банк и еще до закрытия получат две части триптиха. Я предложила им встретиться после обеда у Луиса. Мне нужно было подумать и прочитать письмо Энрика.

Я пошла к порту и постепенно окунулась в красочную атмосферу Рамблас. Эта разноцветная толпа, это биение жизни притягивали меня к себе как магнит.

Помню, как нас троих, еще маленьких, Энрик повел на рождественскую ярмарку. Мы прошли мимо фонтана «Каналетас», окруженного фонарями.

— Вы знаете, что, выпив воды из этого фонтана, непременно вернетесь в Барселону, как далеко бы ни были? — спросил Энрик.

И мы втроем выпили. Много лет я говорила себе, что пить мне не следовало.

Какие-то энергичные уличные артисты танцевали танго, приглашая прохожих двигаться в такт с громкой музыкой магнитофона. На мужчине были черный костюм и черное сомбреро, на женщине — облегающая юбка с глубоким разрезом. Парочка источала эротизм. Их окружала толпа зевак, бросавших им монеты. Одни — когда придется, другие — когда красивая исполнительница танго просила сделать это, протягивая им кепи и одаривая улыбкой. Я вошла в кафетерий. Через огромные окна я наблюдала, как прогуливаются по бульвару люди. Попросив принести мне поесть, я вынула из кармана письмо Энрика.

На конверте было аккуратно, чернилами, выведено мое имя. Меня охватил душевный трепет. Ведь это послание хранилось под замком тринадцать лет и стало желтеть. Мое сердце сжалось.

Наконец, с великой осторожностью я вскрыла конверт ножом.

«Дорогая моя. Я всегда любил тебя как дочь. «Жаль, что нас разделило огромное расстояние и мне не удалось видеть, как ты взрослеешь. — Сидя перед овощным салатом с цыпленком и колой-лайт, я почувствовала, как у меня на глаза навернулись слезы. Я тоже любила его! Очень! — Если произойдет то, что, как мне кажется, должно произойти, то теперь ты будешь вести иную жизнь, чем твои друзья детства. Конечно, ты не видела ни Ориоля, ни Луиса многие годы. И вот, поскольку ты находишься так далеко от них, мне хотелось, чтобы кольцо принадлежало тебе. Оно заставит тебя вернуться. В нем есть сила. Кольцо не может принадлежать любому, ибо дает своему хозяину особую власть. Но оно также и просит порой слишком многого, больше, чем удается дать.

Зайди с ним в книжный магазин «Дель Гриаль», расположенный в старом городе, и покажи его хозяину. Уверен, и через тринадцать лет это заведение будет функционировать. Однако если по какой-либо причине это окажется не так, то у сеньора Маримона, нотариуса, есть список адресов, по которым тебе следует обратиться. Этот список хранится в отдельном запечатанном конверте.

Это кольцо — символ твоей миссии. Храни его, пока не найдешь сокровище. Если в конечном счете тебе будет сопутствовать успех или если ты решишь оставить дальнейшие поиски, то в этом, и только в этом, случае откажись от кольца. Тогда подари его человеку, которого сочтешь наиболее подходящим для этого. Он должен быть сильным духом, поскольку кольцо имеет собственную жизнь и волю. Возможно, этим человеком окажешься ты сама.

Насладись этой последней игрой со мною. Найди сокровище, которое я либо не смог, либо не желал найти, либо был недостоин его. Будь счастлива с Луисом и Ориолем.

Люблю тебя бесконечно с тех пор, и любил еще до того, как ты появилась на свет.

Твой крестный отец Энрик».

Заливаясь слезами, я закрыла лицо руками. Энрик, милый Энрик! Бог мой, я тоже бесконечно любила тебя! Что ты имел в виду, написав, что любил меня еще до того, как я родилась? Этого мне уже никогда не узнать. Имел ли он в виду мою мать? Вытерев слезы, я оглядела бульвар, ярко освещенный, многолюдный, колоритный. В окне отразилось мое лицо, расплывчатое, с неопределенными чертами, словно написанное импрессионистом. Коротко подстриженные белокурые волосы, губы со следами губной помады, заплывшие от слез глаза. И это я? Или это лишь призрак девочки, так и не покинувшей Барселоны? Эта женщина, которой уже никогда не будет. Моя грудь содрогнулась от рыданий, и снова градом полились слезы.

Бог мой! Какие же печальные воспоминания о детских годах нахлынули на меня! И память об Энрике. И тоска по тому долговязому подростку, которого я поцеловала во время шторма. Нет, он, конечно же, был совсем другим, чем тот, кого я сегодня приветствовала как Ориоля.

Печальные мысли об Энрике сменились жалостью к себе. У моих горьких слез появился сладкий привкус. Мне было жаль и эту девочку, потерявшуюся во времени, и эту молодую женщину, опустошенную переживаниями последних часов, чувствами, не позволяющими ей заснуть.

Позвав официанта, я попросила бокал вина, потом решила, что полбутылки будет удобнее. Я не привыкла пить алкогольные напитки за вторым завтраком, но на этот раз хотела сдобрить вином печальные воспоминания.

ГЛАВА 17.

Луис живет в Педралбес, в мансарде, окна которой выходят на монастырь, давший имя этому району города. Монастырь представляет собой гармоничный комплекс, состоящий из церкви, крытой галереи и других строений четырнадцатого века с красивыми башнями и черепичными крышами. Все это обнесено стеной. Сейчас Педралбес — часть мегаполиса, но Луис рассказал мне, что, когда его основала донья Элисенда де Монткеада, супруга короля, он был затерянным монастырем у подножия горы, вдали от города. Зная, что вокруг много лихих людей, монахини укрылись за мощными стенами. Кроме мансарды, у Луиса есть квартира, окна которой выходят на другую сторону: на город и на море. Жилье записано на имя матери Луиса, и я подумала, что, возможно, это такой же способ защитить собственность, какой избрали монахини ордена Клариссы, спрятавшись за стенами монастыря. Только современный. Именно поэтому справочное телефонное бюро не могло сообщить мне ничего ни об одном из кузенов в Барселоне: ни о Бонаплате, ни о Касахоане. Оба, так или иначе, скрываются за именами своих матерей. Так нужно, наверное.

Я надеялась встретить их в хорошем настроении, но Луис открыл дверь с печальной гримасой и жестом изобразил плачущего человека. Я сразу же поняла, что плакал Ориоль. Потом Луис сделал сомнительное движение, намекающее на сексуальную ориентацию своего кузена. Его жестикуляция мне не понравилась. Вслух он приветствовал меня, а молча рассказывал нечто другое. Ориоль был в большом зале, и Луис не хотел, чтобы он видел его жестикуляцию, так напомнившую мне наши детские годы. Но на этот раз она мне не понравилась.

— Привет, Кристина, — сказал Ориоль, не поднимаясь из кресла, явно подавленный. Его синие глаза покраснели. Да, он плакал. Но это вовсе не означало, что он гомосексуалист или жеманничает. Я знала, почему Ориоль так опечален. Письмо Энрика заставило всплакнуть и меня. Сколько слез я пролила бы, если бы это был мой отец? Отец, исчезнувший, когда ты был еще ребенком! Отец, по которому ты тосковал столько лет, теперь вновь говорил с тобой, написав посмертное письмо, где тринадцать лет спустя высказал то, что думал. Кого такое не взбудоражит?

Я отдала бы все, чтобы почитать письмо Энрика к Ориолю. Но, зная, что оно сугубо личное, не решилась попросить об этом. По крайней мере в тот момент.

— Посмотри на них. — Луис указал на две небольшие доски, прислоненные к верхней части комода. Вместе они были такими же, как моя доска, хранившаяся у родителей.

— Итак, вместе с моей доской они составляют триптих, верно?

— Да, — подтвердил Ориоль. — Дерево хотя и обработано консервантом, но сильно испорчено древесным жуком. Однако на краях до сих пор видны остатки петель. К счастью, художник использовал темперу, то есть смесь красок с яичным желтком, поэтому жук не тронул рисунка.

— Петель? — переспросила я.

— Да, шарниров, — пояснил Ориоль. — Судя по его размерам, этот триптих был маленьким переносным алтарем. Эти две части служили чем-то вроде ворот. Закрываясь, они соприкасались с твоей, размером побольше. Вероятно, триптих имел ручку или скобу, благодаря чему при таких малых размерах его можно было легко транспортировать. Тамплиеры использовали триптих при выполнении своих военных миссий.

— Тамплиеры? — удивился Луис. — Откуда ты знаешь, что он принадлежал тамплиерам?

— По святым.

— Что это за святые? — спросила я.

— На доске Луиса, расположенной слева от главной части, под сценой распятия Христа на Голгофе находится святой Георгий. Он стоит над легендарным драконом.

Я посмотрела на доску Луиса. Ее составляли две картины. На нижней был изображен воин, стоящий над зверушкой, похожей на ящерицу. На воине были кольчуга под коротким хитоном, плащ и шлем; над головой у него сиял нимб, а в руке он крепко держал копье.

— Тоже мне, дракон, — сказала я. Луис и Ориоль засмеялись.

— Так и есть, — согласился Луис. — Обычная зверушка. Вместо того чтобы убивать ее, мог отбросить пинком в сторону.

— Рисунок готический, относится к тринадцатому — началу четырнадцатого века. Пусть вас не смущают пропорции и перспектива, — пояснил Ориоль. — Важно, что идентифицируется сам святой. Если на рисунке изображен воин, попирающий рептилию, то это святой Георгий. Но в этом случае он довольно своеобразен.

— Почему?

— Потому что обычно его изображают с красным крестом, но тонким и продолговатым, то есть с обычным. А не с таким, как здесь. Это крест особенный, как бы раздавленный, — крест тамплиеров. Считается, что святой, родом из Малой Азии, был офицером римской армии. Обращенный в христианство, он претерпел тяжкие муки, и в конце концов его обезглавили.

Исторических сведений об этом человеке не сохранилось, но, согласно легенде, он освободил принцессу от чудовищного дракона. Во время крестовых походов он стал рыцарем, а впоследствии символом победы добра над злом. Рассказывают, что Георгий участвовал в двух сражениях: в Арагоне и в Каталонии, утверждая своим мечом победу христиан над мусульманами.

— Поэтому его считают покровителем Каталонии и Арагона, — вставил Луис.

— Точно. Но также он покровитель Англии, России и еще какой-то страны. Более всего Георгия почитали в Средние века. Так или иначе, ему отсекли голову. В том, что изображено в верхнем прямоугольнике, внутри своего рода часовни, легко узнать известный сюжет — распятие Христа на Голгофе. Там же Дева Мария, охваченная отчаянием, и святой Иоанн, этот апостол прижал руку к щеке в знак скорби по поводу постигшего его горя. Этот образ так часто повторяется в готике — как в живописи, так и в ваянии, — что антиквары стали называть его «тот, у которого болят зубы».

— На моей доске, видимо, правой части триптиха, изображен Христос, также в часовне, но победивший, воскресший, выходящий из Гроба Господня.

Я посмотрела на верхний прямоугольник. Изображение в нем также завершалось слегка заостренной аркой, как на моем, но оно отличалось от изображения на доске Луиса. Арка на его доске имела посредине изгиб, деливший ее на две части.

— А в нижней части мы видим святого Иоанна Крестителя, предтечу Христа, — продолжал Ориоль. — Того, который крестил его в реке Иордан. Он был святым покровителем «бедных рыцарей», как называли себя тамплиеры.

— Да, у него и в самом деле вид бедняка, — кивнула я. Этот бородатый и длинноволосый мужчина в короткой овечьей шкуре держал что-то вроде пергамента в правой руке.

— Ему, как и святому Георгию, отрубили голову, — пояснил Ориоль.

— Спасибо за подробности. Но ты мог бы и опустить кое-что, — пошутила я, притворяясь, что недовольна.

— Саломея, наложница короля, попросила, чтобы он исполнил одно ее желание. Король разрешил исполнить его, и ей принесли на блюде голову Крестителя.

— Какая мерзость! — воскликнул Луис.

— Так что тамплиерам нравились святые, лишавшиеся головы, — заключила я, взглянув на Ориоля.

— Верно, — улыбнулся он, выдерживая мой взгляд. Я сомневалась, понял ли он смысл моих слов.

— Это нужно объяснить, сеньор историк, — заметил Луис. — Тамплиеры, похоже, были очень редким орденом.

— Это долгая история. Началась она, когда христианские монархи, в основном бургундские, франкские, тевтонские и английские, воодушевленные речами странствующих по Европе монахов-проповедников, напали на Святую землю, терпящую бедствие от сарацин. Византийцы, тоже христиане, но православные, страдали от набегов банд дикарей. Кровь лилась рекой. Иберийские королевства едва могли снарядить войска, у нас было много своих проблем с нашей реконкистой. Сейчас мы говорим о том, что происходило за один век до битвы при Лас-Навас-де-Толоса. Тогда мусульмане еще контролировали большую часть полуострова, и христианским королевствам постоянно грозила опасность.

— Какое отношение это имеет к отсеченным головам? — нетерпеливо спросила я.

— По мере того как иссякали средства, нашествия благородных христиан на Святую землю становились реже: начался период переговоров. Так, когда рыцарь попадал в плен, стороны, как правило, договаривались о его выкупе. Если речь шла о плебее, не имевшем средств на выкуп, его превращали в раба. Это не относилось к бедным рыцарям Христа. Они дали обет бедности и борьбы за веру не на жизнь, а на смерть. Они были хорошо подготовленными для сражений воинами. Поэтому мусульмане знали: каким бы высоким ни было положение тамплиера и какими бы богатствами ни обладал орден, выкупа за этого человека они не получат. Как рабы они не приносили пользы; напротив, от них исходила опасность. Именно поэтому, когда мусульманам удавалось захватить рыцаря с расплющенным красным крестом, они немедленно отрубали ему голову. По той же причине тамплиеры сражались до последней капли крови, не сдавались в плен и не просили ни перемирия, ни пощады.

Наследие последнего тамплиера. Кольцо

— Теперь понимаю. — Луис насмешливо улыбнулся. — Поэтому тамплиерам так нравились святые с отрубленными головами.

Ориоль кивнул.

— Ах! — воскликнула я, присоединяясь к иронизирующему Луису. — Этим все и объясняется. Даже то, что они инкрустировали в свои кольца частицы человеческой кости. И впрямь странные люди.

— А чем мы займемся теперь? — осведомился Луис. — У нас изображения святых до того, как их обезглавили; в Нью-Йорке хранится центральная часть триптиха. Как пишет Энрик, этот триптих скрывает ключ к баснословному сокровищу. — Луис посмотрел на меня: — Тебе придется попросить, чтобы нам прислали недостающую часть.

— Минуточку, — прервал его Ориоль. — Никто не обязан принимать наследство. Кристина раньше не хотела отвечать нам и теперь должна решить, будет ли искать сокровище. Решив искать, она возьмет на себя обязательство, которое привнесет в ее жизнь перемены, и, возможно, немалые. Начиная с того, что она останется на один сезон здесь. — Он посмотрел на мое обручальное кольцо. — И у нее, конечно же, есть обязательства в Америке.

— Что с тобой происходит, Ориоль? — усмехнулся Луис. — К чему этот вопрос? Конечно, Кристина хочет найти это сокровище!

— Пусть она сама скажет это. У меня тоже есть кое-какие соображения. По-моему, существует то, что не стоит ворошить. Не следует тревожить мертвецов.

— Что ты хочешь сказать? — Луис уже злился. — Ты опять за свое, Ориоль? Ради Бога! Ведь мы говорим о последней воле твоего отца!

— Я за то, чтобы искать сокровище. — Мой внезапный порыв оборвал начинавшийся спор. Однако я знала, какую бурю негодования вызовет мое решение в Нью-Йорке.

— Я тоже, — сказал Луис. Мы ждали, что скажет Ориоль. Ориоль смотрел на потолок, делая вид, что думает. Потом его лицо озарила улыбка, такая же, как в детстве, та, из-за которой я влюбилась в него. Казалось, из-за низких черных туч вышло солнце.

— Я не позволю вам развлекаться одним. — Он вздернул подбородок с шутливым высокомерием. — Кроме того, вам никогда не удастся найти сокровище без меня. Я тоже в игре.

Едва не подпрыгнув от радости, я посмотрела на Луиса. Его злость прошла, и он улыбался. Мы словно вернулись в детство, чтобы играть с Энриком. Только на этот раз его с нами не было. А может, был?

— Браво! — воскликнул Луис. — Вперед за сокровищем!

Вдруг лицо Ориоля омрачилось.

— Не знаю, но у меня возникло странное чувство. А что, если это не такая уж замечательная идея? — При этих словах наши лица вытянулись, и я подумала: возможно, ему известно что-то, чего мы не знаем. Что заставляет Ориоля проявлять такую осторожность? Что написал ему отец в своем посмертном письме?

ГЛАВА 18.

В ту ночь я опять не могла заснуть, то и дело перебирая в памяти вчерашние события. Я села в темноте, чтобы полюбоваться огнями Барселоны. Хотя было около четырех утра, город жил более активной жизнью, чем в предыдущую ночь. Конечно, ведь это пятница! Мы вышли из дома, чтобы поужинать втроем. А потом направились немного выпить в одно модное заведение. Луис постоянно обхаживал меня, как петушок на птичьем дворе, расточал похвалы, говорил двусмысленности, сексуальная направленность которых возрастала соответственно количеству пропущенных бокалов. Его комплименты не трогали, а лишь смешили меня. Мне не хотелось останавливать Луиса, поскольку меня интересовала реакция Ориоля. Тот весело смотрел на кузена и время от времени тоже отпускал мне комплимент. Почему же слова, произнесенные им, звучат куда приятнее, чем все сказанные Луисом? И его глаза. Эти глаза сверкали в полутемном заведении. В отличие от кузена голоса Ориоль не повышал, поэтому, когда он говорил, мне приходилось подаваться к нему. Сначала эта игра забавляла меня, но мне все же казалось, что Луис играет роль петушка, я — курочки… а Ориоль — кастрата. Это угнетало меня, и я не хотела затягивать вечеринку. К тому же мне нужно было позвонить в Нью-Йорк, выбрав для этого удобное время.

Моя мать громко сетовала: она предупреждала меня, что это ловушка, и она совершенно уверена — версия с сокровищем придумана специально для того, чтобы заманить меня в Барселону. Как я могу губить своими руками блестящую карьеру адвоката, взяв годовой отпуск!

Алиса! Мать не сомневалась, что виновата во всем эта ведьма! Она требовала, чтобы я не смела приближаться к ней! И ни под каким видом она не пришлет мне образ Девы Марии. Мать настаивала, чтобы я вернулась. Ей крайне не нравилось то, что происходит. Ах! Майк? Да что с ним могло случиться?

Я убеждала ее, что о таких чудесных приключениях люди только мечтают, но подобное никогда не выпадает на их долю. Просила ее успокоиться. Говорила, что Майк поймет, также как и коллеги из адвокатской конторы. А если они мне откажут, я найду еще лучшую работу по возвращении.

— Неужели ты не понимаешь, Кристина? Оставшись там сейчас, ты не вернешься уже никогда. — Мать всхлипнула.

Я сделала все возможное, чтобы успокоить ее. В целом моя мать — человек спокойный. Откуда же эти эксцессы? Что с ней происходит?

Майк проявил больше благоразумия.

— Да, — сказал он. — Признаю, это похоже на одно из приключений, выпавших на долю Индианы Джонса. Но, может, у кого-то просто перегорели пробки? Сокровище? Это очень будоражит, но в реальной жизни они не встречаются. Ну ладно, на бирже, в казино случается… но такое выпадает только профессионалам.

Если тебе хочется задержаться там, не возражаю, но давай договоримся сразу — на сколько. На пару недель, на месяц… но потом все. Помни, что мы помолвлены и до сих пор не назначили день свадьбы.

— Да, сеньор!

Аргументируя, Майк превращался в логическую машину, с которой не поспоришь.

— Ты прав. Сказано — сделано. Как только вернусь, назначим дату. Согласен?

— Согласен, — осторожно ответил он. — Но ты так и не сказала, сколько пробудешь там.

— Сейчас я не могу сказать точно… меньше месяца.

— Но разве мы не решили договориться о точном сроке?

— Конечно, решили. — И я поспешила все объяснить: — Чтобы знать, сколько времени мне потребуется, нужно время… — На линии воцарилась тишина. Я спрашивала себя, не испытывает ли Майк затруднений с расшифровкой моего невольного каламбура. — Милый? — спросила я. — Ты там?

— Да, но это мне не нравится. Я хочу знать, надолго ли задержится моя невеста на другой стороне океана, черт побери. Capici?

Майк иногда вставляет в разговор испанское словечко, а у него получается итальянское, из тех, что можно услышать только в Бронксе.

Об этом и о многом другом размышляла я в четыре часа утра, созерцая далекие городские огни, видневшиеся сквозь темный сад, и чувствуя, что меня отделяет всего одна стена от Ориоля.

Я понимала: Майку не понравилось, что я не назвала ему точной даты моего возвращения. Но мне казалось, что я могу держать его под разумным контролем. А в понедельник я поговорю со своим шефом. Попрошу зарплату внештатного сотрудника. Возможно, он не сможет гарантировать, что я вернусь на ту же должность. Однако я имела хорошую репутацию, а в моем возрасте найти работу не проблема. Это не тревожило меня.

Мария дель Map. Проблемы сосредоточились в ней. Моя мать не желала присылать мне доску, и я знала, что она не сделает этого, хоть умри. Кое в чем мы с ней похожи. И за доской мне придется лететь в Нью-Йорк самой. Черт возьми! Доска моя! Ведь я не просила у матери того, что принадлежало ей.

Меня волновало ее отношение к происходящему. Конечно, она не отличалась особой уравновешенностью, но я заметила, как дрогнул ее голос, стоило мне сказать, что я остаюсь.

Алиса. В отношении к ней матери было что-то сугубо личное. И я сообщила матери, что звоню из гостиницы. Мне даже и думать не хотелось, как она отреагировала бы, узнав, что я поселилась в доме матери Ориоля. Уверена, между ними произошло что-то такое, о чем мать никогда не рассказывала мне и не собиралась этого делать. Конечно, это случилось давно. Теперь, возможно, ей остается только открыть шкатулку со своими секретами. Необходимо привести убедительные доводы, чтобы заставить ее послать мне доску. Если не удастся, поеду за ней сама, внезапно, не дав матери времени спрятать ее… Размышляя обо всем этом, я, наверное, и заснула.

Когда я проснулась, в комнату сквозь щели в жалюзи проникал солнечный свет.

Я не сразу освоилась. Ведь это была не моя квартира и не родительский дом на Лонг-Айленд. Я находилась в Барселоне, в доме Ориоля! Было воскресенье, пятый день моего пребывания в городе, хотя мне казалось, что я приехала уже давно.

Я ощущала голод и безудержное желание встретиться с синеглазым мальчиком.

Приняв душ и приведя себя в порядок, я спустилась на кухню в надежде встретить там Ориоля, однако увидела Алису.

— Доброе утро, дорогая. — Она улыбнулась и поцеловала меня. — Вчера ты поздно вернулась.

Алиса схватила меня за руку, и ее взгляд начал искать кольцо. Я тоже пожелала Алисе доброго утра. Она заговорила, глядя мне прямо в глаза:

— Алхимики считали рубин горящим камнем, карбункулом. Да, то же название носит эта дрянь, используемая биологическими террористами [5]. Она вошла в моду в твоей стране. У вас ее называют «antrax». Слово «карбункул» по отношению к драгоценным камням давно не употребляется. В словарях этого значения ты не найдешь. Его использовали в оккультных науках, и происходит оно от слова «carbunculus», которое означает «пламенеющий уголь» и относится к внутреннему огню этого камня.

Поглаживая мою руку, Алиса потянула ее к себе, чтобы получше рассмотреть кольца. Конечно, ее интересовало кольцо храмовников. Она пыталась разглядеть его внутреннее сияние. Казалось, камень завораживает Алису, притягивает ее взгляд.

— Над рубином господствуют Венера и Марс. Любовь и война, насилие и страсть. Он кроваво-красный. Этот цвет и дал ему название. Ты знаешь, что камни бывают самцами и самками? — Мне не удалось скрыть удивления, хотя я уже начинала привыкать к неожиданностям. Камни, имеющие пол? Ну и ну! — Да, так утверждает оккультизм, — продолжала Алиса, понизив голос, словно доверяла мне тайну. — Они отличаются друг от друга своим блеском. Твой камень — самец. Заметь, его блеск идет изнутри. Видишь звездочку с тремя концами, которая движется по кристаллу, когда поворачиваешь кольцо? — Я кивнула, ибо уже заметила это глубинное сияние, эту яркую звездочку, заключенную в камне. Но в тот момент я не могла сказать ничего. Эта женщина поймала меня врасплох, и я с трудом усваивала информацию, столь же неожиданную, сколь и экстраординарную. — Рубины-самки блестят снаружи, их богиня — Венера. Это не твой камень. У твоего цвет крови голубки, это мальчик, он соответствует Марсу, богу войны, богу насилия… — В этот момент синие глаза Алисы снова стали искать мои. Казалось, она выходила из транса. Потом Алиса мягко отпустила мою руку, и ее лицо озарила теплая улыбка. — На кухне для завтрака есть тосты. Но слишком едой не увлекайся, потому что через пару часов у нас будет второй завтрак.

Эта женщина-хамелеон снова изменилась, теперь она стала заботливой матерью семейства, очаровательной, ничуть не похожей на ведьму, только что вернувшуюся с шабаша. Рассказ Алисы заставил меня интуитивно почувствовать, что она волшебница.

— Я пригласила на второй завтрак и Луиса. А теперь иди на террасу, там завтракает Ориоль.

Эти слова обрадовали меня, и я устремилась на террасу, опасаясь, как бы Алиса не возобновила рассказ о кольце и не встревожила меня еще больше.

ГЛАВА 19.

За столом, окруженным цветущими розами, сидел Ориоль с газетой в руке и пил кофе. Все было залито лучами солнца. Легкий бриз играл в ветвях деревьев и ласкал мне лицо и руки.

Я залюбовалась тем, что предстало моим глазам. Это показалось мне фрагментом одной из картин Сантьяго Русиньола, висевших на стенах старинного родового дома. На одном из его полотен был явно изображен именно этот сад. Глубоко вздохнув, я почувствовала, что все мои страхи, навеянные оккультными историями Алисы, улетучились. Мой взгляд задержался на Ориоле. Он продолжал читать, не замечая моего присутствия. Несмотря на происшедшие в нем перемены, он оставался тем же самым мальчиком, в которого я влюбилась в детстве.

— Доброе утро, — с улыбкой сказала я.

— Доброе утро.

— Я рада, что ты здесь, а не в чужом месте, — продолжала я, зондируя почву.

Он лукаво взглянул на меня и жестом пригласил сесть. Я села и, взяв тост, проговорила:

— Мне сказали, что когда ты не читаешь лекций в университете, то вселяешься в чужую недвижимость.

— Недвижимость бесхозную, — заметил он, отхлебнув кофе. — Есть люди, не имеющие крыши над головой, и бедные дети, которым нужно учиться и чем-то заниматься вне школы. Использование никому не принадлежащей собственности для помощи ближнему — акт милосердия. Это не преступление.

— Ты мог бы пригласить нуждающихся сюда; здесь много свободного места.

Ориоль засмеялся; он был очарователен. Намазав тост маслом и апельсиновым джемом, Ориоль приступил к еде. При этом он кивнул, словно соглашаясь со мной:

— Неплохая идея. Я не делаю этого по двум причинам.

— По каким?

— Во-первых, мать убьет меня. Во-вторых, этот дом не свободен.

— Но здесь есть незанятая площадь. Почему бы тебе не поселить на ней кого-то?

— Ну, ну, адвокат! — весело отозвался он, сверля меня своими синими глазами. — Позволь уж мне быть хотя бы слегка непоследовательным в своих убеждениях. Кроме того, моя матушка уже предоставила меблированную комнату одной бедной американской девочке. Не так ли?

Я молчала, сосредоточив внимание на вкусе кофе и чудесном солнечном утре. Рассматривая деревья, кусты цветущих роз, хорошо ухоженный газон, я откровенно восхищалась всем этим.

— Ты вырос, мой мальчик, — наконец промолвила я. — У тебя исчезли прыщи, и ты хорош собой.

Ориоль засмеялся:

— Согласно традиции этой страны, комплименты произносит мужчина.

— Ну так делай их. — Я заносчиво вздернула подбородок. — Но, пожалуйста, деликатнее, чем вчера вечером.

А сама подумала: «Кристина, ты кокетничаешь, осторожно, еще рано, да и не пройдет это у тебя». Но меня уже понесло.

Ориоль тянул время, отхлебывая свой кофе, и заставлял меня ждать. Я поняла, что он умеет хорошо держать паузу.

— Ты тоже выросла, маримандона. — Это не очень лестное прозвище дал мне Луис, и меня огорчило, что Ориоль поступил так же. — У тебя были крошечные груди, а теперь… нечто роскошное. Если это, разумеется, не жульничество.

— Никакого мошенничества, — заявила я.

Ориоль сделал еще одну паузу, словно оценивая меня. Поскольку он не был обо мне высокого мнения, я должна была бы чувствовать себя неловко. Я заподозрила, что по какой-то причине ему хотелось уязвить меня.

— А твоя попка! Какие красивые округлости!

— Намекаешь на то, что она у меня толстая?

— Нет, она превосходна. Стульям, должно быть, приятно, когда ты садишься на них.

— Как остроумно! — бросила я.

Он весело и нахально смотрел на меня.

«Нет, — подумала я, — Ориоль не может быть ни гомосексуалистом, как утверждает Луис, ни кастратом, как заподозрила я вчера. Но он стремится обескуражить меня и держать на расстоянии».

— Ты очень красивая.

— Спасибо. Дорого же тебе стоило сказать это. Хотя со вчерашнего вечера ты не очень-то обогатил свой словарный запас. — И, посмотрев с улыбкой друг на друга, мы вернулись к завтраку. Несмотря на не слишком изысканные комплименты Ориоля и на его лукавую воинственность, меня переполняло счастье и я наслаждалась мгновением. Но вдруг ко мне вернулось то, что я так долго таила в себе. — Почему ты ни разу не написал мне? Почему ни разу не ответил на мои письма?

Ориоль задумчиво посмотрел на меня, словно не понимая, о чем я говорю.

— Мы с тобой решили, что будем женихом и невестой. Не помнишь? Обещали писать друг другу. — Тут я заметила, что во мне заговорили разочарование, боль, старая обида. — Ты обманул меня.

— Нет, это неправда, — возразил Ориоль.

— Да, да, так оно и есть! — твердо повторила я.

Я была возмущена. Как он посмел сказать это! Негодяй! Я едва сдерживала слезы.

— Нет. Это неправда, — повторил Ориоль.

— Как ты можешь отрицать это? — Он отрекается оттого, что мы целовались во время шторма в последнее лето на Коста-Брава. И оттого, что потом тайком снова занимались этим. Вот здесь же, в этом саду, под тем деревом. Я была оскорблена и опечалена. Ориоль хотел лишить меня лучших воспоминаний отрочества. Я едва сдержала злые слова: «Если ты „голубой“ и раскаиваешься в том, что между нами было, скажи мне об этом. Но не ври мне». Мной владело очень горькое чувство. Ориоль не отвечал на мои письма, а теперь прикидывается, что ничего не знает.

— Отрицай это, если у тебя хватит мужества, — настойчиво потребовала я.

— Конечно, я помню. Мы целовались и считали себя женихом и невестой. И обещали писать друг другу. Но я не получил ни одного твоего письма, а на те, что посылал тебе, ни разу не пришел ответ.

— Ты мне писал? — изумилась я.

Но тут появился улыбающийся Луис, и я возненавидела его за то, что он прервал наш разговор. Луис начал болтать, а я размышляла о том, не врет ли Ориоль, утверждая, что писал мне.

За трапезой мы говорили о завещании и о сокровище. Эту беседу инициировала Алиса. Она, похоже, испытывала такой же, если не больший, чем мы, энтузиазм. С самого начала стало ясно, что побеседовать без нее нам не удастся. Принимая ее приглашение, я не предполагала, что за это мне придется заплатить такую цену… Но, слишком возбужденные, мы не могли ни молчать, ни говорить о чем-то другом. И Луис не считал нужным сдерживать себя, хотя сам предупреждал меня насчет Алисы. Мне казалось, что она спланировала все это заранее. Что она знала о сокровище раньше нас, знала то, о чем мы пока не имели представления. Алиса в основном внимательно слушала, иногда задавала уместный вопрос, после чего раздумывала над ответом, пристально рассматривая нас. Меня тревожило воспоминание о мистическом экстазе, в который она впала, глядя на мое кольцо, и об оккультных историях. Что известно этой женщине и о чем она умалчивает?

ГЛАВА 20.

Я не помнила ни такого просторного проспекта, на котором стоял собор, ни таких больших расстояний между зданиями. Образы, сохранившиеся в моей памяти, относятся к тому времени, когда мы приходили сюда в канун Рождества, чтобы купить все необходимое для воссоздания картины Рождества Христова и для елки. Порой бывало холодно, и мы надевали пальто. Ночь наступала рано, и торговцы ярко освещали свои лотки — часто цепочками разноцветных электрических лампочек, которые то загорались, то гасли. Где-то в глубине души всегда звучали рождественские песнопения, исполняемые чистыми детскими голосами. Мир иллюзий, священная история превращались в бабушкины сказки, в фигурки из обожженной глины, пористой и темно-коричневой. Чудесные дни, предшествовавшие ночи, когда папаша Ноэль соревновался с волхвами в приношении даров. От запахов влажного мускуса, елки, эвкалипта и белой омелы перехватывало дыхание. Память об изображениях крошечных пастухов с их отарами, ангелов, домов, гор, рек, деревьев, мостов… обо всем миниатюрном и невинном, из ряда вон выходящем я храню как сокровище из моего детства. Энрик радовался всему этому, словно был одним из нас, и, как правило, те сказочные посещения совершались вместе с ним. Он всегда сам вызывался отвести нас. Его магазин находился очень близко от собора, и Энрик не принимал никаких возражений. Так что ходили туда он, моя мать, мать Луиса и мы трое. Потом Энрик приглашал нас выпить по чашечке шоколада в одном из кафе на улице Петричол.

— Помнишь, как мы ходили на рождественскую ярмарку? — спросила я Луиса.

— Что? — удивился он.

Луис, вероятно, думал о сокровищах, золоте и драгоценных камнях, а меня волновали драгоценные воспоминания. Утро уже было в разгаре, когда Луис поставил машину на подземную стоянку вблизи собора. Мы условились с Ориолем, что пойдем в «Дель Гриаль», а он тем временем договорится со своими друзьями-реставраторами о просвечивании досок рентгеновскими лучами.

— Помнишь ли ты о том времени, когда мы ходили покупать фигурки и мох для нашей сценки Рождества Христова? — повторила я вопрос.

— А, да, конечно, помню. — Он улыбнулся. — Мы делали это на широкую ногу… Ярмарку устраивают каждое Рождество, но теперь вся эта зона стала пешеходной.

Мы пересекали проспект, и я вновь открывала для себя помпезный фасад собора, украшенный филигранной резьбой по камню.

— Мне хочется войти туда, — сказала я.

Вчера, когда речь зашла о книжном магазине, Алиса заверила нас, что он все еще работает, но я не спешила. Я ждала того, что там может произойти, и вместе с тем испытывала беспокойство, опасаясь, что не произойдет ничего и сказка, милая игра в поиски сокровища быстро закончится, просыпавшись сквозь пальцы как песок. Словно маленькая девочка, я откладывала радость на потом, оттягивала наш визит.

— Хочешь стать туристкой? — спросил Луис.

— Только на несколько минут, чтобы посмотреть, осталось ли там все так, как я помню.

Скрепя сердце, он согласился.

Вчера за вторым завтраком Ориоль пояснил, что это выдающееся здание было воздвигнуто в тринадцатом-четырнадцатом веках, когда тамплиеры переживали расцвет. Они исчезли раньше, чем завершилось строительство.

Небольшой деревянный коридор вел в огромное внутреннее пространство, сформированное обработанным камнем, где прямые столбы-колонны поднимаются вверх, образуя заостренные дуги. Они, пересекаясь, создают стрельчатые своды в готическом стиле. В центре каждого свода, окружая его, лежит, поддерживая все, камень, большой камень, круглый и резной, гигантский медальон. Создается впечатление, что он плывет в воздухе и несет на себе святых, рыцарей, геральдические знаки и королей. По бокам, поверх капелл, находятся большие окна в виде красивых разноцветных овальных витражей, освещающих каменные поверхности.

Внутренняя часть собора точно соответствовала моим воспоминаниям. Но мое внимание привлекла крытая галерея. От нее веяло покоем, чем-то далеким, отрешенностью от материального мира. Едва верилось, что я нахожусь в самом сердце огромного шумного города. Центральный сад засажен пальмами и магнолиями; они тянутся вверх, будто желая скрыться в небесах, вознестись выше готических арок, подняться над озером с белыми лебедями. Казалось, я нахожусь далеко от реального мира и в сотнях лет от него — в настоящем Средневековье.

И тут я увидела этого человека. Он стоял, прислонившись к одной из колонн, рядом с поросшим мхом фонтаном, над которым мчится на коне святой Георгий. Мужчина делал вид, что рассматривает птиц.

Я очень испугалась. Это был человек из аэропорта — тот, кто ожидал меня в гостинице, тот, кого я видела в толпе на Рамблас. Та же темная одежда; те же седые борода и волосы, а этот раз его холодные голубые глаза не встречались с моими. Возможно, он притворялся, что не замечает меня.

— Пошли. — Я дернула Луиса за рукав. Удивленный, он последовал за мной, и мы вышли на улицу, к старому дворцу.

— Что с тобой? — спросил Луис. — Зачем так спешить?

— Уже поздно, — пробормотала я. Объясняться с ним у меня не было никакого желания.

Мы пересекли улицу и направились к книжному магазину «Дель Гриаль», который находился в ближайшем переулке. Я надеялась, что столь быстрое исчезновение собьет седовласого человека со следа. Теперь я была уверена, что он следит за мной.

Книжный магазин «Дель Гриаль» действительно торговал старыми изданиями. Мы нашли его в доме, на вид совсем древнем. Я не решалась предположить, когда и в какую эпоху он был построен. Нижняя часть двери и узких витрин были облицованы деревом. Сквозь стекла казалось, что внутри царит беспорядок. Витрины, заставленные книгами, коллекции старых хромолитографических изображений, кучи карточек, открытки, афиши, пожелтевшие календари и поверх всего плотный слой пыли. Когда мы вошли, прозвонил колокольчик. Не увидев в магазине никого, мы с Луисом переглянулись. Здесь и в самом деле царил беспорядок. Помещение представляло собой длинный коридор, по обеим сторонам которого тянулись стеллажи, заполненные до самого потолка книгами в разнообразных переплетах и всевозможных размеров. Посредине стояло несколько столов, заваленных старыми журналами. Эти столы были своего рода островком, делившим коридор на два еще более узких. С обложек журналов смотрели улыбающиеся девицы в стиле двадцатых годов. Мой взгляд сразу остановился на коллекции цветных манекенов для вырезания, в красивых костюмах того времени.

— Какое удивительное место! — воскликнула я, оглядываясь.

Меня так и подмывало остаться здесь и часами удовлетворять любопытство, путешествуя по миру очаровательной старины с большими картонными куклами, полчищами картонных солдат, с эстампами с изображениями животных. Живые воспоминания детских лет, ушедшие в далекое прошлое, может быть, лет на сто. Но мы пришли сюда в поисках чего-то конкретного, и после того, как я увидела в соборе того человека, меня преследовало беспокойство. Поэтому я подтолкнула Луиса внутрь заведения.

— Эй! — крикнул он, когда никто не отреагировал на звон колокольчика.

В конце коридора что-то задвигалось. На нас, поверх очков с толстыми линзами, смотрел парень лет двадцати. Его явно рассердило появление горластых нахалов, потревоживших единственного читателя этого книгохранилища. Мы несомненно не вовремя вернули его из безопасного мира старых фантазий в мир современный, прозаичный и опасный.

— Что вам угодно? — сурово осведомился он.

Стоя рядом с Луисом, я размышляла, стоит ли рассказывать странную историю кольца этому мальчику.

— Мы пришли сюда за тем, что оставил для нас здесь сеньор Энрик Бонаплата. — Луис шагнул вперед.

— Я его не знаю, — удивился молодой человек.

— Дело в том, что прошло уже много лет, — продолжал Луис. — Тринадцать.

— Не понимаю, о чем вы.

Тогда я показала ему руку с кольцами.

— Вот об этом.

Он взглянул на меня так, словно испугался чего-то.

— Что это такое?

Сквозь толстые очки его глаза походили на рыбьи. Он смотрел на мои ногти. Наверное, то, что они были красные, повергло парня в панику.

— Кольцо! — воскликнула я, потеряв терпение.

И его взгляд переместился на мои перстни. Он разглядывал их, сначала никак не реагируя.

— Вот это кольцо. — Луис взял мой палец и приблизил его к глазам парня. Парень изумленно посмотрел на меня, а потом вскричал:

— Кольцо!

— Да, кольцо, — подтвердил Луис.

Повернувшись к нам спиной, парень сделал несколько шагов внутрь помещения и закричал:

— Сеньор Андреу! Сеньор Андреу!

К моему удивлению, помещение книжного магазина продолжалось и за коридором. Из какого-то дальнего угла кто-то, взволнованный тоном молодого человека, ответил:

— Что происходит?

— Кольцо!

Появился худощавый человек, давно перешагнувший пенсионный возраст.

— Какое кольцо? — осведомился он.

Я сунула сеньору Андреу кольцо тамплиеров под самый нос.

Он отодвинул мою руку на расстояние, удобное для его глаз.

— Кольцо! — тоже воскликнул сеньор Андреу и, не сводя глаз с драгоценности, спросил: — Можно посмотреть?

Осмотрев кольцо, он изрек:

— Это то самое кольцо! Несомненно!

«Разумеется», — подумала я. Худощавый старик снял очки и начал оценивающе разглядывать меня.

— Женщина!

«Конечно, — мысленно произнесла я. — Женщина и кольцо. Ты это уже понял?» Все эти жесты и восклицания начинали надоедать мне, но я благоразумно хранила молчание.

— С какой стати женщина обладает этим кольцом? — возмутился он. — Прождать столько лет, чтобы явилась женщина! Возможно ли это?

— В субботу было оглашено завещание сеньора Энрика Бонаплаты, — вступил в разговор Луис, — в котором сеньорита Вильсон, Ориоль и я названы его наследниками в том, что касается…

— Меня это не интересует, — вспылил старик. — Я сделаю то, что должен сделать, и все тут.

И пробрюзжав что-то вроде: «Как это только пришло в голову этому Бонаплате… еще одна женщина…», вернулся в свою нору, представлявшуюся мне лабиринтом из старой бумаги, которую он грыз, проголодавшись, и которую, судя по его внешнему виду и настроению, никак не мог переварить.

Парень пожал плечами, словно извиняясь за дурной нрав дедушки, а я посмотрела на Луиса. Он приподнял бровь, говоря этим жестом: «Ну, и что за этим последует?».

Внезапно у меня екнуло сердце. Луис стоял спиной к двери, и я, глядя на него, увидела, как сквозь стекло витрин внутрь магазина кто-то смотрит. Это был все тот же тип из аэропорта! Я задрожала. Человек некоторое время выдерживал мой взгляд, после чего исчез. «Это уже не случайность», — сказала я себе. Заметив мой внезапный испуг, Луис повернулся к двери, но опоздал.

— Что происходит? — поинтересовался он.

— Я только что видела этого человека, того — из собора, — прошептала я.

— Какого человека?

И тут я вспомнила, что раньше ничего не говорила ему о странном субъекте.

— Вот они. — Старик появился со связкой бумаг.

Его появление помешало мне ответить Луису. Бумаги были перевязаны лентами, опечатанными красной печатью. Снаружи на желтоватой папке виднелись какие-то буквы, написанные чернилами, но я не могла разобрать их. Старик сунул пакет мне в руки и, глядя на Луиса, фыркнул, словно призывая его в союзники.

— Еще одна женщина! — повторил он.

Меня подмывало упрекнуть старика за его женоненавистничество. Но я не сделала этого. Теперь я владела тем, за чем пришла, и меня беспокоило появление белобородого. Поэтому я передала бумаги Луису, поблагодарила книготорговца-брюзгу и направилась к выходу. Там я выглянула на улицу и осторожно осмотрелась. Нет, этого человека нигде не было. По переулку шли две сеньоры в летах, но зловещего субъекта и след простыл.

Но меня не покидали страх и предчувствие беды.

ГЛАВА 21.

Мы шли по узким, почти пустынным улочкам, направляясь к автостоянке, когда я увидела, как к нам приближаются двое молодых, хорошо одетых людей. Они ничем не походили на того странного старика, и я почувствовала себя спокойнее. Но, проходя мимо нас, один из них подошел ко мне и подтолкнул к закрытым деревянным воротам.

— Молчите и не сопротивляйтесь, тогда ничего не случится, — предупредил нас этот тип.

Я перепугалась, ибо он взял нож и начал размахивать им у меня перед лицом, нагоняя еще больше страху. Взглянув украдкой на Луиса, я поняла, что и он в таком же положении.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Дай-ка мне вот это.

— И не думай, — возразил Луис.

— Давай, или я перережу тебе глотку. — Мужчина пытался отнять у него документы.

«Им нужны бумаги!» — с удивлением подумала я и представила себе моего спутника умирающим, распростертым на земле в луже крови. Ни эти бумаги, ни сокровище, если оно в самом деле существовало, не стоили его жизни. Нет ничего, равноценного жизни. Эта мысль волновала меня с тех пор, как рухнули башни-близнецы.

— Отдай ему их, Луис! — крикнула я.

Но Луис продолжал сопротивляться, и тип, боровшийся с ним, нанес удар ножом, метясь в руки моего друга. К счастью, Луис успел увернуться, и бандит промахнулся. Я была прижата к воротам, а второй злодей, приставив нож к моему горлу, бросил:

— Отдай бумаги, или я убью ее!

И тогда что-то произошло. Я увидела, как позади напавших на нас злодеев, словно из ниоткуда, появился седовласый старик. Я и так уже была сильно испугана, но, увидев этого человека, ощутила слабость в ногах. Меня охватила паника. Старик набросился на нас, размахивая ножом с широким, зловеще поблескивающим лезвием. Его левая рука была обмотана черным пиджаком. Луис жалобно вскрикнул. Нож грабителя достиг той руки, которая держала бумаги. За этим криком последовал вой, исполненный боли и удивления, — это старик вонзил свой нож в правый бок угрожавшего мне типа. Тот выронил оружие, и я ощутила великое облегчение, почувствовав, что лезвие уже не находится у моей шеи. Раненный в руку, Луис выпустил папку, но напавший на него злодей в этот момент сосредоточил внимание на навалившемся на него старике, намереваясь ударить его ножом. О папке он, видимо, забыл. Старик c поразительной для его возраста злобой и проворством отклонил удар рукой, защищенной пиджаком, и сразу же сделал ответный выпад своим огромным ножом, похожим на короткую шпагу. Тот, что помоложе, отпрыгнул в сторону. Я все так же стояла, прислонившись к большим деревянным воротам, и видела, как раненый грабитель пустился, прихрамывая, наутек. Другой, стоявший лицом к старику и спиной к Луису, еще раз попытался ударить противника, но тот снова отклонил удар защищенной рукой. Нападавший, воспользовавшись моментом, удрал вслед за своим дружком.

Тревога не покидала меня. Старик внушал мне больший ужас, чем те двое жуликов. Старик сунул свой кинжал в кожаные ножны, висевшие у его бедра, даже не стерев с него кровь. Спокойно глядя на нас несколько блуждающим взглядом голубых глаз, он надел скомканный пиджак, такой же черный, как и вся его одежда. Я убедилась, что кинжал полностью скрылся под пиджаком. «Что нужно этому сумасшедшему?» — думала я. Ни я, ни Луис не сделали ни единого движения и, повергнутые в шок, с сомнением смотрели на своего спасителя. Мой приятель прикрывал раненую руку другой рукой. Старик спокойно поднял бумаги и, подавая их мне, сказал:

— В следующий раз будьте осторожнее.

Голос у него был хриплым, а глаза так и впились в мои. Потом он повернулся и, не проявив никакого интереса к Луису, ушел.

— Старик убил бы кого угодно, не моргнув глазом! — воскликнул Луис, размахивая забинтованной рукой. Мы находились у него дома на Педралбес. Пачка бумаг лежала на стоявшем посреди комнаты ночном столике, вокруг которого были разложены диванные подушки. На подушках сидели мы втроем.

— Этим типам повезло, что им удалось убежать, — сказала я. — Ведь старик не проявил никаких эмоций, ни малейшего сострадания.

— Но он пришел вам на помощь, — заметил Ориоль. — Чем вы это объясните, если у него такой нехороший вид?

Он слегка улыбался, и его синие глаза весело блестели. Похоже, наш взволнованный рассказ не произвел на него глубокого впечатления. Бог мой! Как же он хорош!

— Не знаю, — ответила я. — Не понимаю, что происходит. Кто-то хотел отнять у нас папку. Ее содержимое нам неизвестно, но легко предположить, что оно связано со сказочным богатством. Потом явился человек, который следит за мной с тех пор, как я прилетела в Барселону, и освобождает нас из лап бандитов. Эти субъекты точно знали, что им нужно, и не собирались отнимать у нас ни денег, ни драгоценностей. Их не интересовала моя сумочка. Они хотели завладеть бумагами. Им что-то известно о сокровище!

— И какое место в этой истории отводится твоему человеку? — спросил Ориоль. — Не приставлен ли он к тебе в качестве телохранителя?

— Не знаю. Тут слишком много загадок, и, по-моему, вам известно о том, что происходит, больше, чем мне. Вы о чем-то умалчиваете. — Я посмотрела на обоих.

Ориоль с улыбкой обратился к кузену:

— Что скажешь, Луис? Ты скрываешь от нас что-то такое, что мы должны знать?

— Не думаю, братишка. А ты? Что ты скрываешь от нас?

— Ничего существенного. — Ориоль улыбнулся еще шире. — Но не беспокойтесь. Если что-то придет мне на ум и я сочту это относящимся к делу, доложу вам в свое время.

Эта двусмысленность возмутила меня.

— Ты говоришь одновременно и «да», и «нет»! Если знаешь что-то, скажи! Сегодня нас чуть не убили, черт побери!

Ориоль посмотрел на меня:

— Разумеется, я знаю больше, чем ты. И Луис знает — тоже. Ты была вдалеке целых четырнадцать лет. За это время произошло много событий. И теперь ты начнешь понемногу узнавать о них.

— Но в городе есть люди, занимающиеся поножовщиной. — Я указала на забинтованную руку Луиса. — Есть вопросы, ответы на которые не терпят отлагательства. Что это за люди?

— Подозреваю, что это те же люди, с которыми враждовал мой отец, когда искал сокровище тамплиеров. А ты что думаешь, Луис?

— Да, возможно, они до сих пор занимаются поисками сокровища. Но уверенности у меня нет.

Мне вспомнился налет на мою квартиру, и до меня дошло, что у нас есть враги, следующие за нами по пятам. Но старик не из них.

— А сумасшедший? — поинтересовалась я. — Этот седовласый старик?

Луис покачал головой:

— Понятия не имею. Однако хватит болтать. Давайте откроем папку.

На твердой, как картон, обложке можно было с трудом прочитать: «Арнау д'Эстопинья». Папка была перевязана поблекшей розовой тесьмой, скрепленной в нескольких местах сургучными печатями. На печатях я сразу же узнала расплющенный крест храмовников, такой же формы и такого же размера, что и на моем кольце. Луис принес ножницы и осторожно начал перерезать тесьму, чтобы извлечь документы из папки. В ней лежали пожелтевшие листы, исписанные неровным почерком. Листы были пронумерованы, и Луис начал читать первый.

ГЛАВА 22.

— «Я, Арнау д'Эстопинья, монах-сержант ордена храмовников, чувствуя, что силы мои иссякают и я скоро отдам душу Господу, сообщаю о моих делах в монастыре Поблет в январе тысяча триста двадцать восьмого года от Рождества Христова.

Ни пытки инквизиторов-доминиканцев, ни угрозы агентов короля Арагонского, ни прочие жестокости и увечья, нанесенные мне алчными и подлыми людьми, подозревавшими, что я располагаю определенными сведениями, не смогли вырвать у меня тайны, которую смерть унесет вместе со мной.

До сегодняшнего дня я выполнял обет, данный добрейшему магистру Храма королевств Арагона, Валенсии и Майорки брату Химено де Ленда и его наместнику брату Рамону Сагвардии. Однако если со смертью умрет и тайна, то мой обет останется невыполненным. Именно это беспокойство преследовало меня, а вовсе не желание рассказывать о моих реинкарнациях. Поэтому я просил брата Хоана Амануенсе спрятать рукопись истории моей жизни, и он торжественно поклялся сохранить доверенную ему тайну…».

Внезапно Луис перестал читать, хотя его взгляд не отрывался от рукописи.

— Это фальшивка! — воскликнул он и в смятении посмотрел на нас. — Для средневекового документа рукопись читается слишком легко. Как ты полагаешь, Ориоль?

Его кузен взял один из листов и, прочитав его, сказал:

— Это написано не ранее девятнадцатого века.

— Как ты узнал? — разочарованно спросила я.

— Рукопись написана на старокаталонском языке, но она не относится ни к тринадцатому веку, ни, разумеется, к более раннему времени. Кроме того, бумаге не более двухсот лет, а буквы выведены довольно хорошо обработанным металлическим пером.

— Откуда такая уверенность?

— Я историк и читал множество древних документов. — Ориоль улыбнулся. — Этого тебе достаточно?

— Да, — ответила я, совершенно отчаявшись. — Не понимаю, почему ты смеешься. Какое разочарование!

— Я не смеюсь, но и не слишком переживаю. Чтение копий более древних рукописей — вполне обычное дело моей работы. То, что этот документ не оригинал, еще не означает, что его содержание — фальшивка. Нужно продолжить чтение, прежде чем делать какие-либо выводы. Кроме того, документы были опечатаны сургучными печатями с изображением креста тамплиеров.

— А с ними что? — спросил Луис.

— Оттиск идентичен тому, который оставила бы печатка, обнаруженная мной среди вещей моего отца.

— Ты хочешь сказать, что это он подделал рукописи? — осведомилась я.

— Нет. Возможно, это на самом деле старый документ, но ему не более двухсот лет, хотя я уверен, что отец приукрасил его, желая придать ему значительность.

— Думаю, что мы снова играем в придуманную твоим отцом игру, — усмехнулся Луис. — В ту, в которую играли еще детьми.

— Значит, речь идет о посмертной шутке?

— Нет. Уверен, что это вполне серьезно, — возразил Ориоль. — Я знаю, что отец сам искал сокровище, убежденный в том, что оно существует.

— Но существует ли действительно это сокровище? — настаивала я.

— Конечно. Или по крайней мере существовало. Но кто знает? Может быть, кто-то опередил нас. Вы же помните, как обстояло дело с нашими поисками сокровищ, спрятанных им. Не правда ли? — Мы кивнули. — Он прятал шоколадные монетки, обернутые золотистой или серебристой фольгой. Что вам больше нравилось — процесс поиска сокровища или поедание сладостей?

— Процесс, — ответила я.

— Но сейчас дело другое, — заговорил Луис. — Мы уже не дети, а на кону стоят большие деньги.

— Я считаю, что это все-таки поиск, — возразил Ориоль. — Мой отец в своем завещании дал ясно понять: сокровище существует, но подлинное наследство — это приключенческий характер его поисков. Отец восхищался оперой и классической музыкой. Знаете, что он слушал перед смертью? «Умирающий» Жака Бреля, прощальную песнь агонизирующего человека, который любит жизнь. Но перед этим был «Путь на Итаку» Льюиса Льача, навеянный стихотворением грека Константина Кавафиса, где говорится об «Одиссее». Это рассказ о приключениях Одиссея, ищущего путь на родину, в Итаку. Энрик верил в то, что жизнь каждого из нас — это путь к нашей Итаке и что главное — движение, а не прибытие в конечный пункт. Конечный пункт — это смерть. И в тот весенний день, тринадцать лет назад, корабль Энрика прибыл наконец в его собственную Итаку. — Нами овладели печальные мысли.

— Дорогие мои, — добавил Ориоль. — Мы с вами унаследовали не сокровище. На нас возложена миссия искать его. Подобно тому, как это было в детстве.

— Так что мне делать? — спросил Луис. — Продолжить чтение?

Мне показалось, что поиски его не прельщают. Ему нужно сокровище.

— «Я родился на суше, далеко от моря, но судьба распорядилась так, что я стал моряком, — продолжал Луис. — Я не знатного рода, но мой отец был человеком свободным и добрым христианином. В рыцари, несмотря на мои заслуги, меня не посвящали, поскольку внутри Храма, согласно обету смирения, ранг зависел от происхождения.

Когда мне исполнилось десять лет, на землях моего отца случились засуха и сильный голод, и отец отправил меня к своему брату-купцу в Барселону.

Что вам сказать? Море очаровало меня больше, чем великое множество людей, населявших улицы этого огромного разноязыкого города. Морская торговля с Перпиньяном и с новыми королевствами, захваченными у сарацин королем Хайме I на Майорке, в Валенсии и Мурсии, велась непрерывно, и корабли каталонских купцов бороздили все Средиземноморье вплоть до Туниса, Сицилии, Египта, Константинополя и Святой земли.

Но я мечтал о воинской славе, мечтал с оружием в руках защищать христианство, а корабли нравились мне больше, чем торговля. Я хотел пересечь море и посетить неизвестные города Востока, и когда дядя отправил меня в порте провизией, я, увидев корабли, чуть с ума не сошел. Один моряк рассказал мне о приключениях в его последнем походе и о том, как он работал с замысловатыми инструментами на борту судна.

Припортовый район весьма отличался от внутренней части материка, откуда я пришел. Его экзотика пленяла. Я видел там богатых купцов из Генуи и Венеции в роскошных одеяниях, белокурых и высоких норманнов, рыцарей из Каталонии и Арагона на боевых конях со слугами и войском. Они грузились на корабли, чтобы воевать за морем, альмогавары [6] в звериных шкурах, нанятые на деньги короля Тремансена, грубые и свирепые. Сегодня они отплывали, чтобы сражаться за нашего господина дона Педро III против взбунтовавшихся сарацин Монтесы. Здесь же были чернокожие люди, приплывшие с юга. Они работали в порту и грузили на корабли тюки и рабов-мавританцев, одетых в лохмотья. Слышался иноземный говор, а ночью вокруг костров и на постоялых дворах пели новые песни и рассказывали удивительные истории о войнах и любви. Работа кипела, и плотники, как на верфях, так и на берегу моря, без конца пилили и стучали молотками. Они строили флот, которому предстояло господствовать на Средиземноморье. Как я тоскую по тому времени! Я все еще помню запахи сосен, древесной смолы, пота и жареных сардин в час обеда.

Но окончательно соблазнили меня, мальчишку, монахи-ополченцы. Они никогда не ходили в таверны, и люди с уважением уступали им дорогу. Особенно выделялись среди них тамплиеры; они пользовались значительно большим авторитетом, чем госпитальеры. Всегда суровые, с коротко подстриженными волосами, сытые и хорошо одетые. Их туники, казалось, были сшиты по мерке. Никто не видел их ни в лохмотьях, как францисканцев, ни в одеждах, казавшихся украденными у других в отличие от солдат короля. Братья тамплиеры, хотя и богатые, не пользовались предметами роскоши, как другие духовные лица, а устав их ордена был очень строг. Им принадлежали самые большие корабли в порту, а их местный магистр стоял за королевства нашего сеньора дона Педро и его брата, короля Майорки Хайме I, платившего Педро подать.

Я заговаривал с тамплиерами, и все, что я узнал, пробудило во мне уважение к их вере, стойкости и уверенности в окончательной победе христианства над его врагами. Они знали ответы на все и были готовы вступить в бой в любое время. Мне также стало известно, что рыцари Храма предпочитают сражаться на своих боевых конях и редко пользуются кораблями. Эту работу выполняли братья более низкого происхождения, такого, как мое.

Как только я достиг пятнадцати лет, отец позволил мне вступить в орден. Я мечтал управлять боевым кораблем, сражаться против турок и сарацин, увидеть Константинополь, Иерусалим, Святую землю. Мальчики из благородных семей имели право давать обет в тринадцать лет, но у меня, кроме веры, энтузиазма и собственных рук, ничего не было.

Мои друзья-тамплиеры из порта ходатайствовали за меня перед командором Барселоны, и он согласился встретиться со мной. Однако, несмотря на мой энтузиазм, старый монах велел мне больше молиться и проявлять настойчивость. Он заставил меня ждать целый год, прежде чем подвергнуть испытанию мою веру.

Это был очень напряженный год. Я продолжал помогать дяде, и его торговые дела, связанные с подготовкой к войне, процветали. Именно тогда арагонская эскадра, возглавляемая нашим властелином Педро Великим, отправилась покорять Тунис. Это был действительно великий король!

Подросткам очень нравилось смотреть, как воины и рыцари с конями грузятся на корабли. Мы видели короля, адмирала флота Роджера де Лаурию, высшую знать. Свидетели этого великолепного зрелища, мы без устали выкрикивали на улицах приветствия и сопровождали процессии до порта.

Храмовники также направили несколько кораблей и войско в помощь монарху, но только в соответствии с договоренностью и без особого энтузиазма. Мне рассказывали, что это не нравилось брату Пере де Монткаде, нашему тогдашнему провинциальному магистру. Папа римский, француз по происхождению, сулил те североафриканские королевства королю Сицилии Карлу Анжуйскому, брату короля Франции.

Поэтому, когда король дон Педро, уже закрепившийся в Тунисе и готовый к войне, попросил поддержки у папы Мартина IV, тот отказал ему. И пока он находился на севере Африки, сомневаясь, стоит ли продолжать войну против воли понтифика, к нему прибыло посольство сицилийцев, восставших против Карла Анжуйского из-за произвола, чинимого французами. Наш монарх, раздосадованный поведением папы, который откровенно поддерживал галлов, высадился на Сицилии, изгнал с острова французов и был провозглашен королем. Это так рассердило Мартина IV, что он предал нашего монарха анафеме.

Так прошел тот год, и меня наконец взяли на корабль брата Беренгера д'Алио, капитан-сержанта, но лишь как юнгу-мирянина. В тот год адмирал Роджер де Лаурия разбил у Мальты французскую эскадру Карла Анжуйского, а через год нанес ей же еще одно поражение у Неаполя.

Папа, возмущенный нашим королем, который продолжал бить тех, кого он поддерживал, призвал к крестовому походу против него, предложив владения дона Педро любому христианскому принцу, желавшему получить их. Претендентом стал Карл Валуа, сын короля Франции и Изабеллы Арагонской. Галльские армии перешли Пиренеи и осадили Хирону. Арагонские и каталонские тамплиеры, подчиненные папе, начали искать повод для того, чтобы уклониться от участия в военных действиях, и таким образом в скрытой форме оказывали помощь нашему королю.

Прибытие эскадры адмирала стало началом конца этого позорного крестового похода. Роджер де Лаурия не только разгромил в заливе Леон французский флот — войска наемников, возглавляемые им, высадились и атаковали противника на суше с такой свирепостью, что те, неся большие потери, бежали. Богу не были угодны ни французы в Каталонии, ни заблуждающийся папа.

Мне исполнилось восемнадцать лет, я уже был хорошим моряком, а арагонско-каталонский адмирал стал моим кумиром. Я мечтал возглавить экипаж какой-нибудь галеры и принять участие в великих сражениях, подобных тем, которые вел Роджер де Лаурия.

И вот что я вам скажу: вслед за хорошими известиями пришли плохие. Два года спустя пал Триполи, захваченный сарацинами. В битве за город были убиты многие выдающиеся каталонские рыцари-тамплиеры, среди них два сына Монткаде и сыновья графа Ампурас. Это предвещало дальнейшие беды. В тот трагический год я наконец дал обет и стал монахом-тамплиером.

Следующей великой катастрофой был Сан-Хуан-де-Арсе. Мне уже исполнилось двадцать четыре года, и я был вторым человеком на «Санта-Коломе», красивой галере из тех, которые называли «незаконнорожденными». Оснащенная двадцатью девятью скамейками для гребцов и двумя мачтами, она была самой быстроходной в каталонском флоте тамплиеров. Брат Беренгер д'Алио командовал ею. Мы должны были защищать корабли тамплиеров королевств Арагона, Валенсии и Майорки. Я участвовал в многочисленных столкновениях и нападениях на берберов, но ни разу не видел ничего похожего на то, что случилось под Арсе.

«Санта-Колома» никогда не уходила дальше Сицилии.

Наконец Святая земля! Мы, тамплиеры иберийских монархий, осуществляли свои крестовые походы дома, поэтому редко сражались на Востоке. Однако ситуация складывалась отчаянная. Египетский султан аль-Ашраф Халил сбрасывал христиан в море после их пятидесятилетнего пребывания на Востоке. Арсе был осажден, но, к счастью, наш флот господствовал на море, то есть удерживал единственный возможный путь подхода к городу и выхода из него. К нашему прибытию положение достигло критической точки, и мы направили группу арбалетчиков для защиты городских стен в зоне ответственности тамплиеров.

Город заволокло дымом пожаров, ибо сотня катапульт непрестанно выпускала по нему снаряды, начиненные горящей нефтью. Пахло жженым мясом. От огня раскалялись камни, а людей, которые могли бы подносить воду и гасить огонь, не хватало.

Время от времени грохотали падающие камни в несколько тонн весом. Их забрасывали гигантские механизмы, которые повелел соорудить султан. От таких ударов рушились любые стены, дома и башни.

Все предвещало трагический конец, и мы согласились принять на борт женщин, детей и мужчин-христиан, неспособных защищать стены, и отвезти их на Кипр. Но нам следовало оставить свободное место. Я получил приказ спасать в первую очередь наших братьев тамплиеров, потом братьев Гроба Господня, госпитальеров и тевтонцев, а после них важных рыцарей и дам. И в последнюю очередь — любого христианина. Однажды мы услышали глухой шум, напоминающий гул при землетрясении: это рухнула самая высокая башня и часть стены, под которую мусульмане вели подкоп. Они также забрасывали ее каменными снарядами. Туча пыли и дыма закрыла солнце. Потом мы услышали вой мамелюков, атаковавших город, и крики бегущих по улицам людей. Одни разыскивали последнее судно в порту, другие пытались укрыться в нашей крепости. Она стояла внутри города, но была окружена стеной, имела выход к морю и причал. Но запасы и места были ограничены, и нам пришлось отказать многим. Сердце разрывалось от жалости, когда мы отбрасывали ударами меча христиан, женщин, детей и стариков, оставляя их на растерзание кровожадным неверным и зная, что они в этом хаосе нигде больше не найдут убежища…».

— Минуточку, — попросила я. — Остановись, пожалуйста.

Луис и Ориоль с интересом посмотрели на меня. Меня охватил озноб, по коже побежали мурашки, и я, смутившись, закрыла лицо руками. Бог мой! Я выслушала то, что видела во сне у себя дома, в Нью-Йорке, несколько недель назад! Кто-то описал то, что мне приснилось, за сотни лет до того, как я увидела этот сон! Падающая башня, облако пыли, бегущий народ, удары меча, которые наносили — теперь я знала — тамплиеры, не позволявшие жителям разрушенного до основания города укрыться в своей крепости, и так уже слишком переполненной… Это невозможно, абсурд какой-то!

— Что с тобой? — Ориоль коснулся моей руки.

— Ничего, мне нужно выйти.

В туалете я села на унитаз, так как у меня подкашивались ноги. Хотелось найти во всем этом какую-то логику. Но ее не было. Все это шло не от разума, а от чувства. То, что я чувствовала несколько месяцев назад, и то, что чувствовала сейчас, выходило за пределы логики. Это пугало меня. Я никак не могла решить, рассказать ли это Ориолю и Луису. Я боялась, что они будут смеяться надо мной. Мне же нечем защититься от них. Но все же история с сокровищем и тамплиерами была настолько необычна, что я решила все рассказать. Вместе с тем поведать им о моем странном сне казалось мне безумием. Однако я сделала это.

Луис насмешливо улыбнулся, но промолчал. Ориоль задумчиво почесал затылок.

— Какое странное совпадение! — сказал он.

— Совпадение?

— Полагаешь, это нечто большее, чем совпадение? — Он с любопытством посмотрел на меня.

— Не знаю. — Я была благодарна Ориолю за то, что он не стал надо мной смеяться. — Это удивительно.

— Если ты расскажешь нам свои сны, не нужно будет читать дальше, — иронически заметил Луис. — Ну как, продолжать?

— Нет, — твердо заявила я. — С меня довольно. Хочу отдохнуть.

Мне хотелось дослушать историю Арнау д'Эстопиньи, но у меня не было сил.

— Поговори с моей матерью, — посоветовал мне Ориоль. — Расскажи Алисе свой сон об Арсе.

— Будь осторожна. Как бы она не заколдовала тебя, — пошутил Луис.

«Ну и нахал, — подумала я. — Одно дело, когда он назвал Алису ведьмой наедине со мной, и совсем другое — сказать это в присутствии ее сына».

— Может, так и произойдет, — продолжал Ориоль, не обращая внимания на Луиса. — Возможно, колдовство Алисы, а точнее, ее видение реально происходящего в иных измерениях поможет тебе.

— Спасибо, я подумаю.

ГЛАВА 23.

Ориоль распрощался с нами еще в доме Луиса, сославшись на то, что у него занятия с группой, организующей благотворительное мероприятие для маргиналов, и мне пришлось возвращаться в дом Алисы одной на такси. Признаться, я испытывала разочарование. Луис пригласил меня поужинать, но я отказалась. Потом, в ту неприятную ночь, уже в пути, я подумала, что было бы лучше поужинать с ним, выслушивать его намеки и смеяться его глупым шуточкам. Я чувствовала себя одинокой и беззащитной в этом странном городе, который внезапно стал темным и враждебным. Мне хотелось теплых улыбок, и я скучала без глупостей Луиса.

— Психометрия.

— Что?

— Психометрия, — повторила Алиса.

Это слово я услышала впервые, не имела понятия о том, что оно значит, и ждала, когда Алиса продолжит.

— Психометрией называется феномен, при котором человек способен воспринимать чувства, эмоции, прошлые поступки, впитанные в себя предметом. — Алиса взяла меня за руки и смотрела мне прямо в глаза. — У тебя этот феномен возник с появлением кольца.

— Ты хочешь сказать, что…

— Содержание твоего сновидения: падение башни, штурм Арсе, — прервала она меня, — раненый воин, который с трудом добирается до крепости тамплиеров, — это нечто такое, что произошло на самом деле. Кольцо впитало в себя тревогу и другие эмоции своего владельца. А ты восприняла это.

— Но каким образом? По-твоему, мой сон отразил то, что кто-то реально пережил в Арсе семьсот лет назад?

— Да, именно так.

Я смотрела в синие глаза Алисы, а ее большие теплые руки необычайно успокаивали меня. Алиса объясняла необъяснимое. Это не имело смысла, да я и не поверила бы ни во что подобное в обычных условиях. Но порой с тобой происходит что-то странное, выходящее за пределы здравого смысла, и ты вдруг осознаешь, как приятно найти довод, подтверждающий это.

— Я слыхала когда-то о чем-то подобном.

— Это одно из проявлений ясновидения.

— Но как это происходит?

— Честно говоря, не знаю. — Алиса ласково улыбнулась. — Оккультисты говорят, что все события, когда-либо происходившие, как бы регистрируются. В определенных условиях мы получаем доступ к этим записям. Твое кольцо, похоже, ключ к подобному доступу.

— И с Энриком такое случалось?

— Да. Он рассказывал мне, что временами видел картины давних событий, почти всегда трагических. Эти события пробуждали в людях, переживших их, сильнейшие эмоции. Энрик связывал это с кольцом, считая его хранилищем жизненного опыта.

Я взглянула на кольцо: оно странно поблескивало. Я подумала о необыкновенных снах, посещавших меня с тех пор, как я получила его. Кое-какие сновидения я смутно помнила, но теперь могла объяснить их. Впрочем, как я ни старалась, кроме двух отчетливых сновидений, не могла вспомнить ничего существенного, а также дифференцировать образы.

Сквозь большое окно просматривались слегка затуманенные пеленой дождя огни раскинувшегося внизу ночного города.

На различных предметах мебели, среди которых выделялся большой комод, стояла коллекция превосходных статуэток из слоновой кости в бронзовых нарядах, украшенных самоцветами. Все — молодые женщины. Одни из них застыли в танцевальном па, другие играли на музыкальных инструментах.

Еще одна обнаженная балерина, исполненная в бронзе, в натуральную величину, поддерживала хрустальный светильник, обрамленный цветами. В его свете разлитое по бокалам вино отливало темно-красным цветом мягких оттенков. Мы ужинали одни на верхнем этаже, в комнате Алисы, теплой и уединенной, чем-то напоминающей дозорную вышку над таинственным городом. В ее обществе я совсем успокоилась. Алису очень интересовало, что произошло в тот день, и у меня не было причин скрывать этого от нее. Когда я дошла до рассказа о Сан-Хуан-де-Арсе, она заметила мою тревогу и, придвинув ко мне стул, взяла мои руки в свои.

— Но со мной такого никогда раньше не случалось. — Я пожаловалась, как маленькая девочка, поцарапавшая коленки.

— Это не твоя вина, — заверила меня Алиса. — Это кольцо.

Теперь она гладила рубин, и в нем четко высвечивалась шестиконечная звезда. Загадочный камень словно жил своей жизнью. Потом Алиса начала гладить мои руки. Я чувствовала себя хорошо. Это походило на приятный сон после дневного стресса; мое тело расслабилось, и меня куда-то повело. Что за день! Он начался с поисков в книжном магазине «Дель Гриаль». Потом на нас напали и появился тот странный разъяренный человек. Затем всколыхнулись эмоции, вызванные чтением рукописи, и, узнав в ней мой невероятный сон, я испытала шок.

— В этом ювелирном изделии есть нечто такое, из-за чего быть его владелицей нелегко, — продолжила Алиса. — В нем есть сила.

Эти слова испугали меня. Я вспомнила о завещании. Из-за последних событий я чуть не забыла о нем.

«Это кольцо наделяет своего владельца особыми полномочиями», — говорилось в письме, адресованном мне. Меня обязали хранить его до обнаружения сокровища. Сейчас эти слова приобрели зловещее звучание. И я решила перечитать письмо, как только вернусь в свою комнату.

— Это кольцо устанавливает весьма своеобразные отношения со своим владельцем; оно словно поддерживает его в страстном желании добиться чего-то недозволенного, — пояснила Алиса. — Кольцо забирает твою энергию, чтобы активизировать свою, и возвращает ее тебе в виде снов о давно умерших людях. — Я с опаской посмотрела на свое кольцо.

Рубин сверкал красным светом. Если бы не обязательство перед Энриком, я тут же сняла бы его. — Не тревожься, милая, — успокоила меня Алиса, будто читавшая мои мысли. — Я помогу тебе.

Какая-то особая нотка в ее грудном голосе заставила меня посмотреть в синие глаза Алисы, так похожие на глаза ее сына. Слова Алисы утешали меня, и я сознавала, что она — единственный человек, способный понять меня. На ее губах играла едва заметная улыбка. Она погладила мои волосы и поцеловала в щеку. Второй поцелуй был ближе к моим губам. Это насторожило меня. А когда наши губы слились в третьем поцелуе, я не на шутку встревожилась. Оказавшись в объятиях Алисы, я быстро встала.

— Спокойной ночи, Алиса. Пойду лягу.

— Спокойной ночи, любовь моя. Поспи хорошенько. Скажи, если тебе что-нибудь понадобится.

Алиса не сделала ни одного движения, чтобы задержать меня, словно предвидела мою реакцию.

Вернувшись в свою комнату, я закрылась на защелку.

После этого дня я чувствовала себя опустошенной. Погрузившись в тяжелую дремоту, я увидела все так, словно была там:

«Воинственный клич ножом прорезал плотную мглу и отдался эхом в гнусном подвале, отражаясь от больших каменных блоков. Туман, проникавший сюда сквозь зарешеченные оконца, смешивался с дымом от раскаленных углей, в которых нагревались докрасна металлические стержни, а также от факелов, освещавших этот ад. Брат Роджер неплохо перенес первый час пыток, но уже начинал сдавать. Когда эхо боевого клича замолкло, продолжились унизительные стенания.

Меня трясло. Прикрытый рваной набедренной повязкой, я не знал, вызвал ли эту дрожь страх или холодный туман, пронизывающий меня до костей. Болело все тело. Привязанный к кобыле [7], скованный по рукам и ногам, я чувствовал, что при следующем повороте гайки меня разорвет. Но я должен был терпеть и продолжал молиться: «Иисусе Христе, Боже милостивый, помоги мне в мой смертный час, помоги брату Роджеру, помоги моим братьям вынести пытки, не сдаться и не оговорить себя».

Послышался голос инквизитора, допрашивавшего моего товарища:

— Признайся, что поклонялся негодному псу! Что плевал на крест! Что развратничал со своими братьями.

— Нет, это не так, — тихо прошептал брат Роджер. Потом наступила тишина. В страшном смятении я ожидал очередного крика, и он тут же прозвучал.

Монах-доминиканец, который допрашивал меня, на мгновение замолчал, наверное для того, чтобы понаблюдать за пытками, которым подвергался мой брат, но вскоре вернулся к тем же вопросам:

— Отступился ли ты от Христа?

— Нет.

— Преклонялся ли перед этой нечистой собакой?

Я открыл глаза и увидел сквозь слезы потолок, так затянутый туманом и дымом, что за ними едва виднелись стропила. Я видел грубые черты лица инквизитора. На нем был капюшон — знак принадлежности к доминиканскому ордену.

— Признайся, и я освобожу тебя.

— Нет, это неправда, — отвечал я.

— Прижгите его железом, — приказал палач.

И вскоре я почувствовал, как мою кожу на животе, натянувшуюся как на барабане, жжет раскаленное железо. Мой крик наполнил помещение».

Я поняла, что сижу в кровати. Ощущение боли было настолько реальным, что в ту ночь я воспринимала сновидения как короткие мгновения ужаса.

ГЛАВА 24.

— «Сердце разрывалось от жалости, когда приходилось ударами меча отбрасывать христиан, женщин, детей и стариков, оставляя их на растерзание кровожадным неверным и зная, что они в этом хаосе нигде не найдут убежища, — читал Луис, повторяя последние фразы, прочитанные вчера до того, как я прервала это чтение. — Там умер Великий магистр тамплиеров Гильермо Бижу. Он скончался от ран, полученных при защите стены, когда неверные ворвались в город, неся с собой кровь и огонь».

Солнце уже не освещало квартиру Луиса, скрывшись за горой Кольсерола. Наступила вторая половина дня, и мы снова собрались втроем, чтобы продолжить чтение рукописи Арнау д'Эстопиньи. Утром Ориоль был занят в университете, и, несмотря на мое нетерпение и страх из-за кровавого ночного кошмара, я решила подождать Ориоля. Луис признался, что не выдержал ожидания, и в наше отсутствие прочитал документ несколько раз. Теперь он читал для нас. Все мы сидели на одинаковых диванных подушках, на красивом персидском ковре, и пили кофе.

— «Мы держались еще десять дней, хотя как сарацины, так и мы знали, что, несмотря на Трех-четырехметровую толщину стен, крепость скоро падет, — продолжал Луис. — Действия мусульман замедлит только перемещение их самых больших осадных орудий. В последний день нам было нужно посадить на шлюпки и перевезти на галеру небольшую группу оставшихся у нас арбалетчиков. В тот момент основная угроза исходила не от неверных, а от тех, кто нашел в крепости убежище и, поддавшись панике, во что бы то ни стало хотел сесть на корабли. Они платили любую цену, предлагали все свои пожитки. Иные на этой беде сделали себе состояние. Говорят, так поступил бывший в то время членом ордена тамплиеров Роджер де Флор. Покинув орден, дабы избежать наказания, он стал капитаном-наемником, виновником бед как мусульман, так и правоверных и накопил огромные богатства благодаря тому, что командовал в те дни галерой. Он довел беженцев до полного обнищания.

Когда наш корабль, переполненный ранеными, стонавшими при каждом ударе волны о борт, удалялся в направлении Кипра, сквозь облако дыма и пыли можно было видеть, как над руинами Сан-Хуана развевался исламский флаг. Меня охватила глубокая скорбь. Не только из-за утраты последнего мощного оплота на Святой земле. Я предчувствовал, что скоро наступит конец существованию ордена бедных рыцарей Христа, ордена тамплиеров.

Среди раненых находились два молодых и горячих брата, рыцари Химено де Ленда и Рамон Сагвардия. Сагвардия был рядом с Великим магистром Гильермо Бижу, когда того смертельно ранили. Он попытался помочь ему, и тот, уже агонизируя, вручил Рамону свое рубиновое кольцо. Рыцарю удалось чудесным образом избежать смерти. Тяжело раненный, он сам добрался до ворот окруженной стеной крепости тамплиеров, которая находилась внутри Сан-Хуан-де-Арсе. Это произошло в самый разгар атаки неверных. Рамон чуть не погиб в толпе людей, находившихся в нескольких метрах от входа. Во время возвращения в Барселону я познакомился с обоими».

«Именно Сагвардия, — подумала я, — и был тем человеком из моего сна, у которого находилось кольцо».

— «По возвращении к берегам Каталонии „Санта-Колома“ снова занялась своими обычными делами, связанными с охраной судов, — читал Луис. — Несколько лет спустя король Хайме II и магистр нашей провинции Беренгер де Кардона договорились об обмене больших владений тамплиеров у города Валенсии. Дед короля Хайме I пожаловал их нам за помощь в завоевании королевства. Владения тамплиеров меняли на город Пеньискола с крепостью, портом, несколькими замками в предместьях, лесами и обширными полями. Незадолго до этого меня произвели в сержанты, и именно тогда наш магистр соблаговолил поручить мне командование легким грузовым гребным судном, курсировавшим между Барселоной, Валенсией и Майоркой.

Это было не то, чего мне хотелось, но я приложил все усилия для выполнения возложенной на меня задачи, как того требовал данный мною обет. При этом я обращался к моим начальникам и друзьям Ленда и Сагвардия и убеждал их, что мои личные качества больше подходят для войны, чем для перевозки грузов.

Несколько лет спустя меня назначили командиром галеры, имевшей двадцать шесть мест для гребцов и одну мачту. Господь ниспослал мне победы в нескольких столкновениях, и я захватил множество вражеских кораблей. Казалось, все идет хорошо, но брат Химено де Ленда был озабочен. Однажды он сказал мне, что некий Эскиус де Флориан, бывший командор ордена тамплиеров, уволенный с должности за нечестивость, обратился к нашему королю Хайме II со страшными обвинениями в наш адрес. Монарх предложил ему большое вознаграждение, если он соберет необходимые доказательства. Эскиус сделать эта не смог, и король забыл об этом эпизоде.

В тот год мы потеряли остров Рауд, последнее владение тамплиеров на Святой земле. Химено, еще больше встревожившись, заговорил о том, что за этой потерей стоят какие-то темные силы и если мы в ближайшее время не вернем часть утраченных владений на Востоке, наша священная миссия потерпит крах, а наш моральный дух понизится. Два года спустя Хайме II заключил мир с кастильцами, по которому королевству Валенсия отходила часть королевства Мурсия, в том числе все побережье вплоть до Гвардамар. Зона, которую отныне предстояло охранять, весьма расширилась. Она продолжилась дальше на юг и стала более доступной для набегов мавров. Именно тогда мой бывший начальник Беренгер д'Алио по причине преклонного возраста сдал командование галерой «Санта-Колома», и его принял я.

Что вам сказать? Вскоре наступил злосчастный 1307 год. В тот год брат Химено де Ленда стал магистром Каталонии, Арагона, Валенсии и королевства Майорка, а брат Сагвардия, который в это время был командором основного анклава тамплиеров в королевстве Майорка, Масдеу в Росельноне, — его заместителем. Случилось так, что предатель Филипп IV Французский обманом и лживыми обещаниями заманил в Париж нашего Великого магистра Жака де Моле, а 13 октября его войска внезапно напали на крепость тамплиеров, где и схватили магистра, не оказавшего сопротивления. Тогда же и тем же способом были взяты замки и владения тамплиеров по всей Франции. Этот богомерзкий король клеветой, обманом и самыми ужасными ложными обвинениями добился ликвидации нашего ордена. Сделал ли он это из любви к справедливости, из любви к Богу? Нет! Ему хотелось незаконно завладеть богатствами, которые тамплиеры хранили для того, чтобы осуществить священную миссию и вернуть Святую землю. Филипп IV, названный «Красивым», знал, что делать и как это нужно делать. Он не в первый раз арестовывал, подвергал пыткам и убивал ради денег. За несколько лет до этого Филипп IV преследовал ломбардских банкиров, чтобы присвоить их богатства во Франции, а позднее сделал то же самое с евреями.

Но он не ограничился обвинениями в адрес наших братьев во Франции. Чтобы скрыть свое преступление, он клеветал на орден в целом и на каждого из тамплиеров в отдельности, рассылая письма христианским королям: графу Барселонскому, нашему Хайме II, королю Арагона, Валенсии, Корсики и Сардинии. Эти острова папа пожаловал ему за то, что он вел войну против своего младшего брата Федерико, короля Сицилии. Вот что за человек был французский монарх.

Известия о том, что произошло во Франции, вскоре достигли командорства Масдеу. Брат Рамон Сагвардия с двумя рыцарями и одним слугой галопом помчался в нашу штаб-квартиру, располагавшуюся в замке Миравет. Рамон не доверял королям и, считая их алчными стервятниками, увез с собой лучшее, что было в его командорстве. Отъезжая, он разослал эмиссаров в другие подразделения тамплиеров в Росельноне, в Серденье, на Майорке и в Монтпельере с предложением сохранить богатства, отправив их в Миравет. Брат Химено де Ленда, получив это известие, приказал немедленно собрать капитул ордена. Среди собравшихся были командор Пеньисколы и я. Мы решили просить помощи у нашего короля Хайме II, а одновременно с этим начали тайно усиливать и оснащать те крепости, которые могли наиболее успешно перенести длительную осаду.

Братья Химено и Рамон оказали мне особую честь. Желая защитить самое дорогое, что хранилось в каждом командорстве, они поручили мне, когда все будет собрано в Миравете и если ситуация ухудшится, отправиться с сокровищем в Пеньисколу, погрузить его на «Санта-Колому». Этот корабль не могла догнать ни одна из королевских галер. Я должен был спрятать сокровище в надежном месте. Я поклялся спасением своей души позаботиться о том, что тот, кто не был добрым тамплиером, никогда не завладеет этими драгоценностями. И тогда Рамон Сагвардия подарил мне свое кольцо с расплющенным крестом внутри рубина как залог моей миссии и моей клятвы. Взволнованный доверием, которое эти братья, занимавшие высокое положение, оказали мне, я провел несколько дней в ожидании прибытия сокровища, соблюдая пост и прося Бога сделать меня достойным этой великой миссии.

Я отдал бы жизнь, лишь бы исполнить эту миссию».

ГЛАВА 25.

— Все, — сказал Луис. — Больше листов нет.

— Как это «нет»? — удивилась я. — История не окончена.

— Но бумаги закончились. Это все.

Я посмотрела на Ориоля. Он был задумчив.

— Сокровище — это не миф, — произнес он наконец. — Теперь мы знаем, что оно существовало. Возможно, его никто еще не нашел, и оно ожидает нас.

— Нам также известно, что кольцо Кристины настоящее, — добавил Луис. — И что оно принадлежало сначала Великому магистру, а после него Рамону Сагвардии и Арнау д'Эстопинье.

Пораженная тем, насколько мои сновидения соответствовали тому, о чем сообщала рукопись, я не сомневалась в существовании сокровища. Сейчас я поверила бы во все самое необычное.

Было очевидно, что во время падения Арсе кольцом владел брат Сагвардия, добравшийся, несмотря на тяжелое ранение, до ворот крепости тамплиеров во время ее штурма. Именно этот эпизод мне и снился. Я видела то же, что и брат Рамон Сагвардия на улицах Арсе, когда он оказался среди бегущих людей, которые в отчаянии искали убежище.

Я посмотрела на кольцо. Камень в свете лампы блестел кроваво-красным цветом. Сколько насилия! Какую боль все это несло в себе?

— Но в тексте ничего не сказано о картине на дереве, — заметил Луис. — Ничто не подтверждает того, что триптих связан с этой историей.

— Нет, такая связь есть, — возразила я. — На моей картине у Девы Марии на пальце левой руки такое же кольцо, как мое.

Кузены молча смотрели на меня, оцепенев от изумления.

— Это точно? — спросил наконец Ориоль. Я кивнула.

— Значит, все связано, — констатировал Луис.

— Да, — задумчиво молвил Ориоль. — Но это очень странно. Ты уверена в этом?

— Конечно, уверена. И что в этом странного?

— То, что у ликов Богоматери, написанных в готическом стиле, колец не было, тем более на картинах тринадцатого века и начала четырнадцатого. Я много знаю о средневековом искусстве и видел сотни раз образ Марии с младенцем. Древние святые драгоценностей не носили. Только когда Деву Марию изображали королевой, на ней была королевская корона. Лишь епископов и других верховных иерархов церкви изображают с кольцами. Иногда эти кольца с рубинами, и надеты они всегда поверх белых перчаток. Кольца начали появляться в произведениях фламандской и немецкой живописи уже в пятнадцатом веке, а еще чаще в шестнадцатом. Это произошло значительно позднее, чем были написаны картины на дереве. Католикам Арагона не нравилось, когда частные лица выставляли напоказ драгоценности.

— В таком случае какой смысл имеет кольцо на картине Кристины? — спросил Луис.

— Это очень странно, — ответил Ориоль, — более того, по тем временам скандально! Рукописи того времени предупреждают мужей, чтобы те не позволяли своим женам покупать драгоценности и выставлять их напоказ. — Ориоль нахмурился. — Впрочем, однажды я видел изображение Девы Марии с кольцом. Это изображение было того же возраста, что и наш триптих. Но это подделка, имитация готической картины на дереве тринадцатого века.

— Ты считаешь, что моя картина не оригинал? — разочарованно спросила я. — Значит, твой отец подарил мне фальшивку?

— Нет, — твердо ответил Ориоль. — Посылать тебе подделку? Какая нелепость! Порой мне кажется, что он любил тебя больше, чем меня. Энрик имел достаточно денег для того, чтобы приобретать любые картины, которые пришлись ему по вкусу. Кроме того, его считали транжирой. Уверен, эта картина подлинная.

— Но как же случилось, что на пальце моей Девы Марии все же есть кольцо?

— Это, вероятно, какой-то знак.

— Знак? — удивился Луис. — Какой знак? Может, тебе, человеку, знакомому с древним искусством, он о чем-то говорит, но только не Кристине и не мне. Мы его пропустили бы, не заметив.

— Кто, по-твоему, поместил этот знак на картине? Автор оригинала или это сделано позднее?

— Уверен, это тот же человек, который замаскировал в рисунках послание.

— Таким образом, триптих содержит послание? — спросил Луис.

— Да. Читая манускрипт, вы увлеклись и забыли спросить меня, что дала рентгеноскопия. Сегодня утром я получил ответ.

— И что же ты узнал? — Я сгорала от нетерпения.

— На обеих досках, в их нижней части, у ног святых и в полном соответствии с тем, что мой отец написал в завещании, есть надпись, позднее замазанная краской.

— Что там написано? — быстро спросил Луис.

— На одной — «сокровище», на другой — «морская пещера».

— Сокровище находится в какой-то морской пещере! — воскликнула я.

— Да. Похоже, так, — кивнул Ориоль. — И это точно соответствует истории, которую мы только что выслушали. Ленда и Сагвардия поручили спрятать сокровище моряку.

— Итак, у нас теперь есть ключевое направление поиска, — сказал Луис.

— Да, это важно, — подтвердил его кузен. — Но недостаточно. Кто знает, сколько подводных пещер на нашем побережье. Для поиска у нас все Западное Средиземноморье. И даже если мы ограничим район поиска тем, что находилось в ведении брата Ленда, у нас останутся береговая линия Каталонии, включающая французское побережье Перпиньяна и Монтпельера, побережье Валенсии, часть побережья Мурсии и Балеарских островов. Если пойти дальше, исключив прибрежные территории Корсики, Сардинии и Сицилии, то без дополнительных данных на эти поиски нам понадобится вся жизнь.

— Значит, нужно найти и другие направления поиска, — сказала я.

— Нам не хватает третьей части триптиха, — заметил Луис.

— Мне пришлют ее, — заверила его я, размышляя о том, как убедить мать.

— Я вылетаю в Барселону, — сказала мать, услышав мой голос.

— Ты?! — изумилась я. — Зачем?

— Послушай, Кристина, там происходит что-то странное. Я никогда не застаю тебя в гостинице. Даже в то время, когда тебе следует быть в кровати. Думаешь, я дура? Ты живешь не в этой гостинице. Для тебя оставляют сообщения, на которые ты позднее мне отвечаешь. Интересно откуда.

«Ну и ну, — подумала я, — мамочка когда-то тоже была дочкой».

— Думаю, ты слишком много врешь, — продолжала она. — Забудь о наследстве Энрика, о его историях и сокровищах. Он всегда был большим фантазером. Твое место здесь, в Нью-Йорке, возвращайся.

— Мама, я уже говорила тебе, что хочу до конца разобраться в этой истории, независимо оттого, плод она фантазии или нет. А ты оставайся дома. Ты четырнадцать лет не была в Барселоне, а теперь вдруг заторопилась. Позволь мне завершить мое дело, а после этого предъявляй свои права на меня.

— Ага! Я тебя побеспокою?

— Ты не беспокоишь меня, мама. Но это мое личное дело.

— Хорошо, раз не беспокою, прилечу послезавтра. Я уже познакомилась с расписанием. Ты встретишь меня в аэропорту?

О нет! Я встревожилась, представив, как мы с матерью и кузенами сидим и разговариваем о сокровище. Какая нелепость! Или пытаемся выудить какие-то сведения у комиссара Кастильо. И обе показываем ножки. Тоже мне, пара детективов! Или с Алисой. Сомнений не было: мать не может видеть Алису даже на фотографии. Конечно, пообщавшись с ней сама, я заподозрила, что у матери есть на то какие-то причины…

— Конечно, — вырвалось у меня. — Честно говоря, здесь ты будешь стеснять меня, мама.

На линии воцарилось молчание, и я почувствовала себя виноватой. Бедняжка! Такое у меня с матерью уже бывало.

— Ты в ее доме? Да? — спросила она наконец.

— Что? — Этого я не ожидала.

— То, что ты поселилась в доме Алисы. Я не ошибаюсь?

— Ну и что, если это так? Я уже не девочка, мама. И уже давно сама принимаю решения.

— Я тебе говорила, чтобы ты не имела с ней ничего общего. Есть то, чего ты не знаешь. — Мать уже не порицала, а умоляла меня. — Эта женщина опасна. Уезжай оттуда. Пожалуйста. Я прилечу в Барселону, и ты вернешься в Нью-Йорк со мной.

— В следующий раз, мама. — Ее настойчивость раздражала меня.

— Поверь мне. Я знаю, что для тебя полезно.

— Не траться на путешествие. Ты меня здесь не найдешь. — Мать снова замолчала, а мне стало стыдно, что я позволила себе так с ней разговаривать, но подчиняться ей не хотелось. Да, жизнь чревата опасностями, а мать любит меня и преисполнена по отношению ко мне благих намерений, но я не позволю, чтобы Мария дель Map ограничивала мою свободу. — Мне очень жаль, мама, но не вмешивайся. Я поступлю так, как считаю нужным. — И при этом подумала: кто это сказал, что быть единственной дочерью легко.

— Прилечу, хочешь ты того или нет.

— Ты вольна делать то, что тебе заблагорассудится, и ехать, куда захочется. — Сейчас, когда мама начинает применять силовые приемы, нельзя допустить, чтобы она слишком храбрилась. — Но на меня не рассчитывай.

В ответ — молчание.

— Ты там, мама? — спросила я.

— Да, любовь моя.

— Ты поняла, что я сказала?

— Послушай, давай сменим тему, сегодня ты неуправляема. — В тоне матери соединились раздражение и покорность. Меня удивило, что она так легко вышла из боя. Но потом мать спросила: — Ты зачем позвонила?

Услышав о ее предполагаемой поездке в Барселону, я забыла о цели своего звонка. Я хотела убедить мать в необходимости отправить мне картину. И тогда меня осенило. Она только этого и ждала.

— Ах да, мама. Совсем забыла. Мне нужно, чтобы ты прислала картину на дереве.

— Вещь эта дорогая. Лучше, если я сама привезу ее.

— Но, мама! Опять? Мы уже говорили об этом.

— Мы с картиной прибудем как одна партия товаров. — В ее голосе звучало торжество.

Я лишилась дара речи. Мы обе понимали, что победила она. А я сдалась на милость победительницы.

— Ты не вправе удерживать картину, — жалобно пробормотала я. — Она принадлежит мне.

— Послушай, радость моя, — ласково заговорила мать. — Ты будешь довольна, что я приехала. Есть вещи, которые тебе следует знать.

Эта фраза вдохновила меня. Ясно! Мать скрывала от меня что-то о нашей жизни в Барселоне. Может, она знает, как найти сокровище? Или прольет свет на смерть Энрика? Конечно же, у меня накопилась куча вопросов к ней. Вот бы получить на них искренние ответы!

— Хорошо, — согласилась я. — Я закажу вам номер.

— Да, на двоих. Для нас с тобой.

— А папе?

— Папа остается в Нью-Йорке.

«Она приезжает без папы! — изумилась я. — Возможно, она расскажет мне больше, чем я надеялась услышать».

ГЛАВА 26.

— Хочешь посмотреть картину, о которой я говорил? — спросил меня Ориоль. — Копию картины Девы Марии с кольцом.

Я встала в довольно сонливом состоянии, но, к счастью, на кухне уже был приготовлен кофе, и когда я наливала себе чашку, появился Ориоль. В то утро у него не было занятий в университете. Держался он очень мило. Я с радостью согласилась, но уговорила его сначала позавтракать со мной.

— Кольцо у Девы Марии не исчезнет, если она еще немного подождет.

Ориоль улыбнулся.

— В доме есть большой чердак, где хранят всякое старье, мебель и прочие вещи, принадлежавшие семейству Бонаплата. Кое-какие из этих вещей служили нескольким поколениям. — Из стоявших на полу картин без рам он извлек одну, маленькую. — Вот эта, — сказал Ориоль.

— Эта картина — точная копия моей! — воскликнула я.

— Копия твоей? — удивился он. — Ты уверена?

— Совершенно уверена.

Ориоль задумчиво поднес руку к подбородку, а я подняла картину, чтобы получше рассмотреть ее. Вес доски оказался примерно таким же, но она была толще, и отверстия, проделанные древесным жуком по бокам картины, казались нарисованными.

— Это копия, — подтвердил он. — Я внимательно рассматривал ее несколько раз, заинтересовавшись странным кольцом Девы Марии, и удостоверился в том, что, хотя на первый взгляд она кажется подлинной, на самом деле это современная подделка. Но странно в этой картине не только кольцо.

— А что еще?

— Расположение младенца. На картинах, написанных на досках, на полотне, и у статуй того времени он почти всегда сидит слева от Мадонны, по крайней мере в работах того времени. Несколько позднее художники отступили от такого композиционного однообразия, и младенца стали изображать иначе: он играет птичками и даже с короной Мадонны, когда ее изображают царицей. Но почти всегда он слева и лишь в редких случаях справа. — Я задумалась. Мне никогда и в голову не приходило, что в одной картине столько необычного. Однако художник свободен. — Удивительно, — проговорил Ориоль, глядя на Мадонну.

— Что именно?

— То, что у Энрика была копия. Видимо, он заказал ее перед тем, как отправить тебе оригинал.

— Но зачем ему понадобилась копия? Энрику так нравилась эта картина? — Я поставила картину на ветхий туалетный столик и поднесла мое кольцо к кольцу Девы Марии. Кольца отличались только размером.

— И раз уж она так ему нравилась, почему он не повесил ее в одной из комнат своего дома? Зачем спрятал?

— Меня всегда привлекало старое, — заговорил Ориоль, не ответив на мой вопрос или не услышав его. Он, казалось, полностью ушел в свои мысли, в загадки, связанные с картиной. — И мне, еще в детстве, нравилось забираться сюда, дышать пылью, передвигать вещи, и я знал их все. Эти предметы домашнего обихода моей семьи отец мог бы продать в своем магазине, но делать этого не хотел. И сейчас я вспоминаю об этой картине что-то такое, на что раньше не обращал внимания, но что, возможно, имеет значение.

— Что же это?

— Я нашел ее в то время, когда умер мой отец. До этого картины здесь не было. Я очень хорошо помню ее. Она стояла среди других картин, но ее не покрывала пыль.

— Думаешь, она имеет отношение к смерти твоего отца?

— Мать рассказала мне историю картин на дереве, сообщила о предполагаемом втором завещании и о сокровище. Но я никогда не думал, что эта картина связана со всем этим. — Помолчав, Ориоль посмотрел на меня своими синими глазами. — Но совпадений слишком много, и я все больше убеждаюсь в том, что это звенья одной цепи: картина на дереве, кольцо, сокровище и смерть отца.

Поняв, что Ориолю хочется выговориться, я предложила выпить еще по чашечке кофе — на этот раз за столиком в саду, в тени деревьев.

— Почему он убил себя? — спросила я, как только мы сели.

— Пока не знаю. — Ориоль обвел взглядом город, смутно различимый на горизонте. Я догадалась, что он задавал себе этот вопрос постоянно, всегда испытывая от этого душевную боль. — Мать рассказывала мне, что у отца были проблемы с конкурентами по бизнесу, членами международной мафии, торговавшей антикварными предметами искусства. Порой мне хочется думать, что он не покончил с собой, а был убит. Мысль, что он предпочел отказаться от борьбы, уйти, оставить меня, причиняет мне боль. — Его глаза увлажнились. — Уверен, с любой проблемой можно справиться, не стреляя себе в рот. Смерть отца оставила невосполнимую пустоту в моей жизни, я все еще переживаю ее, она до сих пор причиняет мне боль.

— Мне очень жаль, — промолвила я.

— Говорят, отец убил четверых из этих мафиози, — добавил Ориоль. — Но так ничего и не было доказано.

— Думаешь, это сделал он?

— Да.

— Но почему? Почему такой добрый человек пошел на преступление?

— Я могу передать тебе лишь то, что рассказывала мне мать. Они спорили по поводу деревянных картин, подозревали, что в них содержится послание, ключ к чему-то неизмеримо более дорогому — к сокровищу тамплиеров. Манускрипты Арнау д'Эстопиньи, так же как переводы более старинных рукописей, равно как и записи устных преданий, подтверждают это. И в самом деле, там, под слоем краски, содержится послание, хотя неполное и непонятное нам. Уверен, эти торговцы древностями знали о его существовании, хотели купить триптих у отца, но он отказался продавать, и они прибегли к запугиванию. У моего отца был один компаньон или друг, — тут Ориоль сделал многозначительную паузу, — его любовник. Те, другие, избили его. Полагаю, так они пытались запугать Энрика. Точно известно лишь то, что либо преднамеренно, либо случайно они этого компаньона убили. Мать говорит, что именно тогда начались эти ночные телефонные звонки. Они угрожали. Не только отцу, но и нам.

— И твой отец убил их?

— Похоже на то. Он не хотел отдавать им триптих. Я также не знаю, хотел ли он защитить свою семью или отомстить за друга. Ты слышала что-нибудь об Эпаминонде?

— Это о свинке [8], что ли? — пошутила я, пытаясь смягчить драматизм нашей беседы. Это имя носил греческий герой, и только.

— Об Эпаминонде, фиванском вожде, — ответил Ориоль, улыбнувшись. — Эта история и ее действующее лицо захватили воображение отца, она стала его любимым историческим примером, который он неоднократно приводил мне. Эпаминонд был военачальником и, помимо всего прочего, отличался высокой культурой. Его всегда окружали философы, поэты, музыканты и ученые. И это восхищало моего отца. В четвертом веке до нашей эры Спарта утвердила гегемонию над Грецией, ее воины в античном мире считались лучшими, и ни один другой город-государство не мог противостоять им. Но Фивы восстали, и когда могучая спартанская армия значительно превосходящими силами обрушилась на этот город, Эпаминонд и его священная фаланга нанесли ей одно за другим несколько поражений.

— А что это за «священная фаланга»?

— Священная фаланга была главной ударной силой фиванского войска, элитным формированием примерно из трехсот знатных молодых людей. Разбитые на пары, они клялись умереть, но не оставить в беде товарища. Именно такая отчаянная борьба за друга, это высшее проявление преданности, делала их непобедимыми.

— Ах! — воскликнула я. Эти слова кое-что прояснили для меня. Я знала, что моральный кодекс Древней Греции допускал однополую любовь и бисексуальность среди мужчин.

— То же самое практиковалось и среди тамплиеров. Когда ситуация достигала критической точки, когда враг превосходил их своей численностью, они сражались попарно и никогда не бросали товарища. Ни живого, ни мертвого. Тамплиеры не сдавались. Это видно на одной из печаток тамплиеров — на ней изображены два воина, скачущих на одном боевом коне. Этот образ не соответствовал действительности, но был символом. Тамплиеры не имели недостатка в лошадях: каждый рыцарь, согласно уставу ордена, располагал двумя хорошими конями… Образ на печатке символизировал пару воинов, принявших присягу.

— Значит, по-твоему, Энрик совершил убийство не для того, чтобы защитить свою семью, а мстил за друга. Он дал своему другу такое же обещание, какое давали пары из священной фаланги и тамплиеры, изображенные на печатке.

Ориоль снова устремил взгляд в сторону моря. Посмотрев туда же, я увидела прозрачное утро и голубую гладь Средиземного моря. Отпив глоток уже остывшего кофе, я перевела глаза на того, кого боготворила еще в детстве. Наконец Ориоль сказал:

— Ну не прекрасно ли это?

— Что «это»?

— Любить кого-то так сильно, чтобы отдать за него жизнь.

ГЛАВА 27.

Взгляд Ориоля и его и фраза «Любить кого-то так сильно, чтобы отдать за него жизнь» потрясли меня до глубины души. Постоянно размышляя об этом, я видела его синие глаза, влажные от возбуждения. «Ну не прекрасно ли это?» — сказал он. «Да, — говорила я себе, — это прекрасно, поэтично, трогательно». Но за этим трагическим лиризмом скрывались чувства, смущавшие меня. Ориоль полагал, будто Энрик убил четырех человек, а потом покончил с собой из-за любви к мужчине. Терзаясь от того, что отец оставил его, Ориоль восхищался героизмом Энрика, но при этом понимал: отец сознательно обрек его на сиротство. И не мог простить ему этого. Воскресив в памяти детство, я вспомнила, как Ориоль любил отца и восторгался им и смотрел на него снизу вверх и радостно улыбался, когда тот затевал очередную необыкновенную игру. А потом делал горделивый жест, означавший: это мой папа.

Кроме того, он признал гомосексуальность Энрика. Не возмущался его безграничной любовью к «другу». Отношение к этому Ориоля указывало на то, что он и сам «голубой».

Сегодня я снова предалась раздумьям о сексуальной ориентации Ориоля, и меня охватил страх. Я боялась влюбиться в него как дурочка… как маленькая девочка, пролившая столько слез из-за этой любви.

В тот день у меня не было никаких дел, и я нервничала. Наши поиски сокровища затягивались, а возбуждение, владевшее нами несколько часов назад, спало. Возможно, все это последняя выдумка Энрика, и мне, наверное, следует вернуться в Нью-Йорк, как просила мать. Возможно, я уже замешана в одном из этих непонятных и опасных предприятий, по ее мнению, угрожающих мне. Но, пожалуй, самой большой опасностью из всех подстерегавших меня были Ориоль и мои чувства к нему. Осознав все это, я решила покинуть смотровую площадку над городом, то есть дом Алисы, и окунуться в человеческую реку, текущую по бульвару Рамблас. Прогуливаясь там, я надеялась, что многоликая толпа, уличные музыканты, ароматы, доносившиеся из цветочных киосков, воздействуют на мои чувства. Хотелось только чувствовать и перестать думать.

Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я пересекла площадь Пи, направилась к кафедральному собору и незаметно оказалась рядом с лавкой древностей. Той самой, что принадлежала Энрику! Ноги, сами того не зная, привели меня в мое детство. Я посмотрела на витрину, но войти не отважилась. Я не сомневалась: в ней выставлены другие вещи, но мне казалось, что те же самые, которые были там всегда. Огромные штурмовые пистолеты разных типов, статуэтки из слоновой кости и золота, вроде тех, что коллекционировала Алиса, комод во французском стиле, несколько старинных картин… Вновь ощутив себя девочкой, я с замиранием сердца простодушно ждала, что сейчас появится Энрик. Выйдет, улыбаясь, чуть полноватый, с редкими волосами, зачесанными назад, и с таким же лукавым взглядом, как у его сына. От этого ожидания у меня колотилось сердце, а на правой руке я чувствовала загадочное кольцо с рубином.

Но вскоре я поняла, что, сколько ни жди, сколько ни вороши прошлое, никакого чуда не произойдет и призрак моего крестного не появится. Поэтому мне захотелось поскорее уйти, и я поспешила к собору. Перейдя на другую сторону, я прочитала позолоченную надпись на витрине: «Артур Буа» и поняла, что оказалась у другой лавки древностей на той же улице. О чем говорило мне это имя? Артур Буа… Артур Буа… Ну конечно же, мой попутчик!

И я снова стояла пораженная у витрины, но на этот раз не остановила взгляда ни на одном из экспонатов за стеклом. Думаю, я вообще не видела их. Я только смотрела на надпись: «Артур Буа, антиквар».

Не знаю, бросилась ли я бежать, но в следующий момент увидела себя в телефонной будке на площади кафедрального собора. Я звонила комиссару Кастильо. На мое счастье он сразу же ответил, иначе я умерла бы от нетерпения.

— Комиссар, вы помните фамилии тех, кого якобы убил мой крестный отец?

— Как мне не помнить, — весело ответил он. — Это мое самое любимое загадочное дело. Я держу один его экземпляр в шкафу в своем кабинете, а другой — в чемоданчике дома, под подушкой. Сеньорита американка намерена помочь мне разгадать эту мрачную тайну в стиле детективов Марлоу? — «Вот шутник!» — Мне осталось только узнать, каким образом вашему крестному удалось отправить на тот свет всех четырех сразу…

Я обещала помочь Кастильо при условии, что он назовет мне их имена. И он перечислил их. Два имени ничего мне не говорили, но другие два — Артуро и Хайме Буа — говорили о многом.

Я получила подтверждение тому, что несколько минут назад мне подсказала интуиция. Человек приятной внешности, сидевший рядом со мной в самолете, прекрасно знал, кто я такая и зачем лечу в Испанию. Он был сыном одного из тех, кого прикончил мой крестный отец. Мафия торговцев предметами искусства выжила и, судя по всему, была в добром здравии.

Пока мы с Артуром Буа усаживались за столик в кафе, разговор шел о туристических достоинствах города, но как только принесли напитки, я тут же осведомилась:

— Вы запланировали нашу встречу в самолете, верно?

— Место рядом с вами было нетрудно достать. — Артур широко улыбнулся. — Я всего-навсего дал нужную сумму на чай нужному человеку. В моем бизнесе я часто прибегаю к этому.

Я рассматривала его сквозь стакан с колой-лайт. Мне также не стоило большого труда договориться с ним о встрече. «Что-то вы не очень спешили позвонить мне», — упрекнул меня Артур, словно свидание было в моих интересах, а не в предполагаемых интересах бизнеса. Во всяком случае, для него. Он говорил с таким видом, будто произвел на меня в самолете такое впечатление, что я должна была воспользоваться его визитной карточкой. Конечно, Артур Буа — человек с претензиями, недовольно интересный.

— Это вы совершили налет на мою квартиру в Нью-Йорке?

С его лица не сходила улыбка.

— Нет, не лично я. Этим занялся мой компаньон.

— И вы так легко признаетесь в этом? С такой непринужденностью?

— Почему бы и нет? — вполне серьезно возразил он. — У меня не меньше, а может, и больше прав на эти деревянные картины и предполагаемое сокровище, чем у вас троих. — Артур говорил так убежденно, что я онемела от изумления. На каком основании он заявляет о своих правах? Я ждала, чтобы он продолжал. — Вам следует знать, что ваш крестный убил моего отца, дядю и двух его компаньонов.

— Компаньонов? Я полагаю, телохранителей.

— Какая разница. Убил-то их он.

— Это не факт, доказательства отсутствуют.

— Доказательства? — Артур рассмеялся. — На что мне доказательства? Я знаю, что это он. Знаю, что они договорились об одной сделке. Ваш крестный не только не отдал доску с Девой Марией, как было условлено, но, убив их, украл еще и обе створки — с образами святого Георгия и Иоанна Крестителя.

— Украл маленькие доски?

— Да, украл.

Артур внимательно смотрел на меня и видел, что я удивлена.

— Но как?..

— Ваш крестный и моя семья были членами одного тайного клуба; они одновременно узнали о сокровище и прошли по следу деревянных картин до места вблизи монастыря Поблет, откуда картины изначально появились. Профессионалы в торговле древностями, они быстро мобилизовались, чтобы получить их, однако по какой-то дурацкой причине, связанной с наследством, средняя доска досталась не тому, кто владел двумя боковыми. Кто-то разделил их когда-то, и понадобилось время, чтобы найти все доски. К сожалению, дело обернулось так, что моя семья нашла и приобрела две маленькие створки, а ваш крестный завладел большой.

— Они не смогли договориться?

— Совершенно верно. Бонаплата и его возлюбленный оказались людьми не слишком здравомыслящими: они стремились купить и наши створки, желая сами получить сокровище.

— А ваша семья? Хотела продать?

— Нет, не хотела, но соглашалась пойти на переговоры…

— А что случилось с компаньоном моего крестного?

— Ну… скажем так: он преждевременно отошел от переговорного процесса. — На лице Артура промелькнула ироническая улыбка.

— Вы убили его!

— Это был несчастный случай.

— Или попытка запугать…

— Дело в том, что было достигнуто соглашение…

— Откуда вам это известно?

— Мне об этом рассказывала мать. — Я молчала, не желая подвергать это сомнению. — Бонаплата должен был отдать свою картину в обмен на определенную сумму. Но не сделал этого. Вместо этого он убил их и украл наши створки.

— Не вижу логики. Как удалось моему крестному обмануть и убить этих головорезов?

— Не знаю. Но он сделал это. — Артур нахмурился. — Он сделал меня сиротой.

— Но вы начали первые. Убили человека, которого он любил.

Артур имел основания ненавидеть моего крестного, а я должна была защитить его.

— Не важно, кто начал. — Человек из самолета, любезный и красивый, показал свою внутреннюю сущность. Он был бессердечен и крайне раздосадован. — Бонаплата повел себя как каналья, как дегенерат, порвал соглашение, не сдержал слова.

Поджав губы, я внимательно посмотрела на Артура:

— Энрик защищал своих. Вы угрожали и его семье.

Видимо, Артур не слушал меня. Его взгляд задержался в глубине помещения, и он, словно с трудом обдумывая что-то, медлил с ответом. Потом вперил в меня взгляд и сказал низким голосом:

— За семейством Бонаплата остался кровавый долг.

ГЛАВА 28.

— Энрик был моей первой любовью, большой любовью, — Я смотрела на мать и не верила своим ушам. Она сказала, что хочет поговорить со мной. И поговорила. Еще немного, и у нее перехватит дыхание. Я с изумлением слушала ее. Она молчала многие годы, эта тайна, словно невидимый барьер, разделяла нас, стояла между нами, и я, ничего не зная, лишь догадывалась о ее существовании. И вот вдруг барьер рухнул.

Я поехала в аэропорт встретить мать и, увидев ее чемоданы, удивилась, зачем ей такой багаж. Я даже испугалась, что она надолго останется со мной в Барселоне. Потом решила, что в одном из чемоданов лежит должным образом упакованная картина. Но и в таком случае вещей было слишком много. Матери всегда нравилось путешествовать хорошо экипированной. Она поселилась в той же гостинице, где остановилась и я. Мать заказала большой номер на двоих на одном из верхних этажей и решила, что я поселюсь с ней.

Я смотрела на вторжение матери с осторожностью, оставив все на ее усмотрение. Мы заключили договор, и ценой этого договора была картина и ее доставка из Нью-Йорка. Мне предстояло выполнить мою часть. Первое, что я должна сделать, — это покинуть дом Алисы и поселиться с матерью.

— Сегодня прилетает моя мать, — сообщила я Алисе. — Я перебираюсь в гостиницу.

— Уже? — прошептала она, поджав губы. Алиса знала лучше меня, что думает о ней моя мать. — Возвращайся, когда она уедет.

Мать не переставая говорила о моей поездке и о своей, о том, как она оставила дэдди в Нью-Йорке, но сюрприз приберегла на ужин.

Сказав, что Энрик был ее первой и большой любовью, она заглянула мне в глаза.

Пораженная, я не знала, что подумать и сказать. Сначала слова матери вызвали у меня недоверие; я заподозрила, что это шутка. Но у матери был вид человека, ожидающего приговора суда. Я положила столовые приборы и, запинаясь, пробормотала:

— Но… как же папа?

— С твоим папой все было потом…

— Но раз Энрик, Энрик…

— …гомосексуалист, — закончила она.

— Вот именно, — кивнула я. — Нет, он не мог быть гомосексуалистом, в таком случае…

— Да, в таком случае у него не было бы сына…

Мы обе умолкли. Потом, словно собравшись с духом, мать начала свой рассказ:

— Как тебе известно, семейство Бонаплата и наше связывали очень тесные отношения; их поддерживали несколько поколений. Мой дед в конце девятнадцатого века часто захаживал в «Четыре кота» вместе с дедом Энрика, эту дружбу сохранили и наши отцы. Когда наши семьи собирались, мы, дети, играли вместе. Мы с Энриком учились в «Лисео франсез», а в отрочестве совершали в летнее время совместные прогулки в городе и на Коста-Брава вместе с небольшой группой. Меня всегда влекло к Энрику, умному, обаятельному человеку с буйной фантазией, способному дать исчерпывающий ответ на любой вопрос. Я была уверена, что нравлюсь ему, и когда, еще до университета, начали формироваться пары, я сохранила себя для него. Такой парой мы и стали. Я была безумно влюблена. Отношения между нами привели в восторг наших родителей. Эта связь объединяла наши семьи, дружившие столько лет. Многие поколения наших предков мечтали о том, чтобы наши семьи породнились. Мои родители никогда не бранили меня за то, что я, гуляя с ним, возвращалась домой поздно.

— Вы целовались? — поинтересовалась я. Воцарилась тишина. Я поняла, что Марии дель Map трудно поддерживать этот разговор.

— Да, — ответила она наконец. — Но не забывай, что лет сорок назад в таких семьях, как наши, было принято вступать в брак целомудренными. Даже назначив дату свадьбы, а мы так и не назначили ее, молодые держали себя в узде. Наши поцелуи и ласки были весьма скромными.

— И он тоже не слишком давил на тебя, — злорадно заметила я. — Верно?

— Да. Потом, размышляя над этим, я поняла, что инициатива всегда исходила от меня, — вздохнула мать. — И я решила, что питаю к нему более нежные чувства, чем он ко мне.

— Но как же ты не заметила его склонностей?

— Я много раз думала об этом. — Мать вздохнула и покачала головой. — Тогда никто не знал об этом. Но, конечно, я, как невеста Энрика, должна была догадаться раньше. Он скрывал это, не хотел, чтобы семья узнала. В те времена иметь сына с подобной ориентацией считалось позором; это унизило бы семейство Бонаплата. Я же, влюбленная в Энрика, была отличным прикрытием. Он держал меня при себе, пытаясь разобраться в своих чувствах. Мои родители разрешали нам проводить время вместе допоздна, но Энрик провожал меня домой все раньше, а иногда находил предлог, чтобы не встречаться со мной. Первые подозрения зародились у меня в тот день, когда я, позвонив ему через несколько часов после того, как он распрощался со мной, обнаружила, что Энрик домой не вернулся. Потом выяснилось, что он ходил на встречи с друзьями в бары для людей с нетрадиционной ориентацией.

— И что было дальше? Как вы порвали отношения?

— Поняв, что Энрик ведет двойную жизнь, я спросила его, куда он ходил прошлой ночью. Он сказал мне, что очень любит меня, но только как друга. Я оцепенела. Попросив сохранить все в тайне, Энрик признался в том, что он гомосексуалист. Он еще раз сказал, что любит меня, но не как женщину. Потом выразил сожаление по поводу того, что я потеряла из-за него столько времени. Он считал, что поступил эгоистично. Энрик был немного старше меня, и я проявила наивность, спросив его, как он узнал о своей ориентации, если мы с ним ни разу не были близки. Энрик засмеялся. Я самозабвенно обожала его, поэтому заявила, что мне не важно, сколько времени я потеряла, да и вообще ничего не важно, лишь бы он не порывал со мной. Я умоляла его об этом. Энрик согласился, но просил меня привыкнуть к мысли, что наши отношения закончились, найти хорошего парня и выйти за него замуж. Я должна была забыть его и понять: он не может дать мне того, что нужно, и наши отношения только испортят мою жизнь. Энрик начал рассказывать мне о приключениях, случавшихся с ним в те ночи, когда я оставалась дома. Но я, не желая отказываться от него, стала посещать вместе с ним бары для людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Более того, позволяла некоторым женщинам заигрывать со мной, чтобы не вносить дисгармонию.

Я была в отчаянии, все мне опостылело, и будущее без него казалось мрачной пустыней. Я смирилась с ориентацией Энрика, была согласна выйти за него замуж и допустить, чтобы он встречался с мужчинами, лишь бы только оставался со мной. Я сказала ему об этом, и какое-то время он размышлял, возможен ли подобный союз.

Энрик принимал мои ласки, чтобы не обижать меня отказом, и я решила подстроить ему ловушку. Я до сих пор раскаиваюсь в этом.

Однажды, во второй половине дня, оставшись дома одна, я попросила Энрика зайти за мной и заманила его в свою комнату. И там мы занялись любовью.

— Как? — удивилась я. — Он же был гомосексуалистом.

— Да. — Мать смутилась. — Но Энрик мог заниматься этим и с женщиной, если хотел.

— Он сопротивлялся?

— Конечно, но я потрудилась основательно, чтобы доставить ему удовольствие. Я словно обезумела. Мне хотелось забеременеть. Я была готова на все, лишь бы удержать его.

— Но ты ведь была девственницей?

— Да, но в тот день лишилась невинности в отчаянном соитии.

— И что же случилось потом?

— Энрик больше не хотел встречаться со мной. Он сказал, что навредил мне, но мы навсегда останемся друзьями. Что он любит меня как сестру. На душе у меня было скверно. Я винила себя в том, что соблазнила Энрика, боялась потерять его из-за этого.

— Ты занималась любовью с тем, кого любила, — сказала я. — Что в этом плохого?

— Нет, мне не следовало этого делать, не следовало соблазнять его.

— Глупо, что ты до сих пор упрекаешь себя. Полагаю, Энрик воспринял это неплохо. Но расскажи мне, что произошло потом?

— К известию о нашем разрыве крайне отрицательно отнеслись оба семейства. Впрочем, когда наши семьи собирались, мы с Энриком виделись. Он всегда был ласков со мной. Шло время, я встречалась с подругами, друзьями, пыталась оправиться, пока не настал день, когда я узнала, что Энрик живет с женщиной.

— С Алисой!

— Да, с Алисой. Энрик пригласил меня на свидание и сообщил об этом. Он сказал мне, что они с Алисой ведут одинаковую жизнь и заключили соглашение.

— Соглашение?

— Да. Они делали вид, что ведут обычный образ жизни, и их родители были счастливы.

— Но у них родился сын.

— Это было частью соглашения. Оба хотели этого. Но мне это причинило боль. Меня огорчало все: наш разрыв, его союз с Алисой. Когда у них родился сын… это стало для меня тяжелым испытанием. Энрик успокаивал меня, упрекал в буржуазности, утверждал, что я не вынесла бы двойной жизни, которую он мог предложить мне. Энрик был счастлив, что Алиса такая же, как он.

— Но ты познакомилась с дэдди и снова влюбилась?

— Да.

— А вскоре у тебя появилась я.

— Да, радость моя. Я начала новую жизнь.

— Но все же виделась с Энриком.

— Наша дружба, хотя и дала трещину, продолжалась; продолжили мы и традицию наших семей. Желая показать ему, что не держу на него зла, я пригласила Энрика стать твоим крестным отцом. Он с энтузиазмом принял это предложение и любил тебя всю жизнь, как свою дочь.

— Но раз все шло так хорошо, почему ты не хотела вернуться в Барселону?

Мать молча смотрела на меня, казалось, размышляя над моим вопросом. Я же, глядя на нее, думала о той девочке, которой она была тридцать лет назад. Наверное, Мария дель Map очень походила на меня. Другое поколение, иные социальные ценности, но она была молодая. Такая, как я сейчас. Чувствовала, страдала, искала любви, а любовь от нее ускользала…

— Все, в том числе и Энрик, считали, что наш разрыв не оставил горькой обиды. Для меня же он был болезненным. Я продолжала любить Энрика и возненавидела Алису, как только узнала о ее существовании. Мне было тяжело видеть их вместе, наблюдать их мнимую любовь, знать, что она манипулирует Энриком и не скрывает этого… Алиса постоянно заставляла меня думать, что Энрик предпочел именно ее. Узнав о беременности Алисы, я не могла заснуть. Вот тогда-то я познакомилась с твоим отцом и вышла за него замуж.

Мы продолжали видеться на семейных встречах. Иногда Энрик приходил один с Ориолем, порой — с Алисой. Такое общение причиняло мне боль, но я сносила это, боясь потерять его дружбу. Кроме того, хотя я и любила твоего отца, у меня сохранились чувства к Энрику. Но я так и не привыкла к этим встречам, а со временем они стали совсем невыносимыми. Я терпела, но появилась другая, еще более весомая причина покинуть Барселону.

— Какая?

Мать посмотрела мне прямо в глаза:

— Ты.

— Я?

— Да. — Я молчала, ожидая, когда мать снова заговорит. Я понимала: чтобы сделать это, она прилетела сюда из Нью-Йорка. — Это случилось в начале сентября. Ты была почти девочкой, и я, вместе со служанкой, убирала в летнем домике перед тем, как вернуться в Барселону. Вторая половина дня выдалась душной и жаркой. Внезапно под порывами ветра захлопали брезентовые тенты над окнами, и я увидела свинцовые тучи. Они надвигались со стороны моря, предвещая грозу. Я знала, что ты на пляже, и, захватив с собой пару полотенец и зонт, отправилась за тобой. Когда я подошла к берегу, хлынул ливень, и я увидела, как твои друзья вместе со служанкой, присматривавшей за вами, побежали к деревне в поисках укрытия. Тебя с ними не было, а когда я спросила их, где ты, они ответили, что не знают. Пройдя дальше по пляжу, я очень испугалась. Ливень шел стеной и мешал мне видеть, но я продолжала поиски и наконец обнаружила: в убежище между скалами целовалась парочка. Я узнала обоих. Это были Ориоль и ты. — Мне не верилось, что такое интимное воспоминание хранит и моя мать. Я умерла со страху, если бы знала об этом тогда. — Изумленная, я со всех ног бросилась домой. Вернулась я, промокнув до костей. Меня охватил ужас.

— Но почему?

— Я наблюдала за тем, как растет Ориоль. Глаза у него как у матери. Бог мой! Как я ненавижу ее! Но почти все остальное он взял от отца. Мне до сих пор больно думать об этом!

Мать замолчала. По щеке ее покатилась слеза. Устыдившись этого, она закрыла лицо руками.

Я погладила мать по руке, пытаясь утешить ее. Подумала: а ведь и правда, тридцать лет назад она была такой, как я сейчас. Но мне не хотелось бы стать такой, как она сейчас.

— Ориоль напомнил тебе о твоей неудаче, — мягко заметила я.

— Да, но я уже свыклась со своим поражением. — Мать снова заглянула мне в глаза. — Меня ужасало то, что неудачу предстояло пережить тебе. Думаешь, я не замечала, что он тебе нравится, до того как увидела вас на пляже?

— Но что плохого в том, что мы нравились друг другу?

— Я сказала, что он тебе нравился, а не вы нравились друг другу.

— Что ты имеешь в виду?

— Ориоль был не из тех мальчишек, которые гоняют мяч, и я уже говорила тебе, что он очень напоминал мне своего отца… — Сделав паузу, мать добавила: — Этим.

— Чем?

— Своей сексуальной ориентацией.

— Это совершенно голословное утверждение, — возразила я.

— Нет, — твердо ответила она. — Он похож на отца и мать; они одного поля ягоды. Ты не замечаешь этого? Ориоль любезен, любит тебя как друга, как сестру. Даже если ты соблазнишь его, он не будет оскорблять тебя. Но в конце концов он уйдет, а ты останешься с разбитым сердцем. Такова его природа. Даже если бы ему хотелось поступить иначе, он этого сделать не смог бы.

— Ошибаешься.

— Нет, не ошибаюсь. И не ошибалась. Я с ужасом видела: с тобой повторится то, что постигло меня. Я поняла, что в течение многих лет бессознательно боялась этого. Узнав о твоих отношениях с Ориолем, я начала убеждать твоего отца, чтобы он попросил о переводе в Нью-Йорк. Или в Латинскую Америку. Хотелось уехать подальше. Хотелось изолировать тебя. Чтобы ты не страдала так, как я. Потому-то мы и уехали, чтобы уже никогда не возвращаться сюда.

— Но ты не имела права…

— И письма, — взволнованно продолжала мать, — и письма, которые ты писала. Я уничтожала их…

— Что?!

— Да, — бросила она с вызовом. — Я уничтожала их, одно за другим… До тех пор, пока переписка не прекратилась.

— Но как ты посмела! — возмутилась я. — Ты не имела права вмешиваться в мою личную жизнь!

— Имела полное право! Я, твоя мать, пережив подобное раньше, считала долгом защитить тебя… В той же мере, в какой имела право переехать в Америку, увезти тебя с собой, с тем чтобы радикальным образом изменить твою жизнь и твою судьбу. Моя обязанность — защищать тебя от страданий, и эта обязанность остается в силе.

С этого момента мать села на своего конька. Мне следовало забыть Ориоля, забыть эти фантастические истории о сокровище и вернуться с ней в Нью-Йорк. Хватит с меня приключений, мое будущее и мое сокровище — Майк. Я не имею права променять это на глупости моего крестного. И так она говорила, говорила, повторяясь и начиная снова. В какой-то момент я перестала слушать мать, делая вид, что уделяю ее словам должное внимание.

Я снова увидела в ней себя через тридцать лет, увидела, как пытаюсь не допустить, чтобы моя дочь повторяла мои ошибки. Рассказ матери потряс меня. Как она решилась соблазнить Энрика? Проявила ту же твердость, с какой теперь стремится предотвратить мою воображаемую ошибку. Я не могла простить ей, что она крала мои письма, я была возмущена, но моя душа ликовала. Конечно, я не поверила Ориолю, когда он мне это сказал, но это оказалось правдой. Он писал мне.

И я спросила себя, бежала ли моя мама из Барселоны, чтобы оставить позади свое прошлое ради меня, или для того, чтобы не видеть Энрика рядом с Алисой. Покончив с вином, мы наслаждались поданными на десерт ликерами, пока не заметили, что ресторан закрывают. И у меня вдруг появилось странное чувство, будто мы с матерью стали приятельницами.

— Расскажи-ка мне еще раз, — попросила я ее, когда у меня от выпитого уже заплетался язык. — Объясни, как тебе удалось захомутать Энрика?

Мать, которая выпила столько же, сколько и я, смеялась, пыталась изобразить серьезность и оправдывалась тем, что очень нервничает. Я же, порочная, уговаривала ее и забавлялась, требуя подробностей. Потом мать заплакала, и я, обнимая ее, тоже залилась в три ручья. Плача, я громко упрекала ее за то, что она украла у меня письма Ориоля. Она сказала между всхлипываниями, что и еще тысячу раз украдет их и не позволит мне страдать так же, как она.

— Ты прямо так и затащила его в постель? — опять спрашивала я.

Мне никак не удавалось представить себе эту ситуацию. Тем более что в ней принимала участие моя мать. Я не воспринимала ее как женщину, она была моей мамой, а мамы такими вещами не занимаются. Но она не ответила мне, а снова завела свою пластинку насчет сказочного человека, то есть Майка. Так мы и провели бы всю ночь, мирно беседуя под воздействием спиртного, а точнее, произнося монологи, если бы я не увидела его там.

Он сидел в углу с бокалом в руке, одинокий, как смерть. Седовласый человек с блекло-голубыми глазами, одетый во все темное. Старик с кинжалом. Там. А увидев его, я задрожала.

— Ты, черный ворон! — сказала я, расхрабрившись от алкоголя, и показала на него пальцем, но сомневаюсь, что в шумном зале он что-нибудь услышал. — Перестань преследовать меня. Убирайся.

Мать спросила, что происходит, но пока я собиралась рассказать ей, старик ушел. Я заказала такси через бармена, и, пока не убедилась, что машина стоит у дверей бара, не осмелилась выйти на улицу.

ГЛАВА 29.

Наша огромная кровать была развернута на юг, в сторону горы Монтжуик, и Мария дель Map в нижнем белье рухнула на нее без чувств. Снять с себя верхнюю одежду, даже с моей помощью, было выше ее сил. Вскоре она уже тихо похрапывала.

Я устроилась рядом с ней и заметила, что столик с телевизором, отделявший кровать от широкого окна, очень низок. Он не мешал мне видеть панораму порта и горы. Первые лучи утреннего солнца тщетно пытались пробиться сквозь свинцовые облака. Фонари над портовыми сооружениями все еще горели, и их свет отражался в черных водах. Наверху же фонари Монтжуика освещали аллеи и верхушки деревьев. Деревья, все еще погруженные во мрак, на фоне густого тумана, затянувшего окрестности, казались темно-голубыми силуэтами.

Присутствие человека в черном в ресторане насторожило меня, и я преодолела тяжелую дремоту — результат выпитого спиртного. Бог мой! Как много неожиданностей! Энрик и Мария дель Map. Какая невероятная история! Сколько же она выстрадала! Мать спала рядом, свернувшись калачиком; она словно пыталась защититься от очередного удара судьбы. Я подняла ее крашеные светло-каштановые волосы — безуспешная попытка имитировать цвет и блеск молодости — и поцеловала в лоб.

Мое терпение иссякло, и я распаковала картину с Девой Марией. Она казалась мне еще более загадочной, чем когда-либо раньше, и я сравнила свое кольцо с тем, что было изображено на картине. Оба красиво, хотя и зловеще поблескивали. Потом я посмотрела на едва пробивающийся рассвет. Фонари в порту, ставшем теперь вместилищем страшных тайн; город, спящий у моих ног, очаровательный, но печальный, волшебный и загадочный. Точно такой, как картина на дереве. Моя последняя мысль, перед тем как я закрыла глаза, была о зловещей фигуре старика. Откуда этот непонятный страх? Может, я знала старика раньше? Но с каких пор? Почему он продолжал пугать меня, хотя и защитил на выходе из «Дель Гриаль»?

Артур Буа позвонил мне наследующий день. Просил прощения за то, что позволил возобладать своим эмоциям, но коль скоро меня печалила участь моего крестного, я, надо думать, могла представить себе, как тяжело он сам переживал утрату отца и дяди. Признаться, я тоже была возбуждена во время нашей последней встречи, поэтому свидание прошло впустую.

Он пригласил меня отужинать с ним, а я ответила, что не ужинаю одна ни с кем из мужчин, кроме своего нареченного, и, более того, в городе сейчас находится моя мать. Преодолев замешательство, Артур ответил, что с великим удовольствием пригласит на ужин сеньору Вильсон. И я почувствовала, что он улыбается. При этом Артур добавил, что он благоразумен и имеет сугубо благие намерения.

— Если так, я предпочла бы встретиться с вами наедине. — Я засмеялась. Мне очень нравятся мужчины с чувством юмора, а у Артура оно есть. — Но этот ленч состоится после того, как моя мать уедет.

— Не отклоняйте моего предложения. У меня есть многое, что рассказать вам.

Мария дель Map провела в Барселоне еще три дня. Эти три дня я посвятила ей. Мы совершили обзорно-ностальгическую экскурсию по городу — посетили место, где когда-то жили, дом деда и бабки, самые любимые улицы… Пили шоколад в ресторанчиках, где бывали прежде. Заходили в любимые рестораны мамы. Она рассказывала мне истории из своего детства, отрочества, первых лет замужества. Одни я знала, других никогда не слышала. Мы смеялись как девчонки, а возникшие между нами приятельские отношения все более укреплялись. Мы даже поужинали с Луисом и Ориолем. Именно тогда она вручила нам неожиданный подарок.

— Вот вам рентгеновский снимок доски с Мадонной. — Мама передала нам огромный пакет, о содержимом которого мне не говорила. — Сделала его твоя приятельница Шарон, а я вручаю его вам и всем сердцем желаю, чтобы вы нашли сокровище Энрика.

В глазах Марии дель Map стояли слезы, но едва ли кузены заметили их. Они смотрели на конверт, словно загипнотизированные. Осторожно вскрыв его, я искала замазанную надпись под ногами Мадонны.

И она была там, но прочитать удалось лишь слова: «находится в одной».

— «Сокровище находится в одной подводной пещере», — разочарованно протянул Ориоль.

— Это мы уже знали. Здесь нет ничего нового, — сказал Луис. Как люди воспитанные, мы поблагодарили за подарок, а я подумала, что эта надпись вовсе не ключ, поэтому нам следует продолжать его поиски.

Как я и предполагала, мать не пожелала встречаться с Алисой и не изменила мнения о синеглазом мальчике, о чем неоднократно напоминала мне. Она советовала мне забыть его и вернуться к Майку.

Но, зная меру, мать уехала. Она поняла, что надоедает мне и мешает продолжать поиски сокровища. Признаться, я получила удовольствие от общения с ней и провела те дни с большой пользой. Проводив мать в аэропорт, я вернулась в гостиницу, собрала вещи и отправилась к Алисе.

ГЛАВА 30.

— Хочешь увидеть галеру? — спросил Ориоль.

— Галеру? — удивилась я.

Вопрос застал меня врасплох. Я помнила, что галера упоминалась в прочитанной нами рукописи.

— Да, галеру, корабль, командиром которого был брат тамплиер сержант Арнау д'Эстопинья, — пояснил Ориоль, заметив мою нерешительность.

— Я знаю, что такое галера, — обиделась я.

— Хочешь ее увидеть?

Он улыбался мне. Зубы у него сверкали белизной, а большие синие глаза горели таинственным светом. Этот мальчик, ну ладно, этот мужчина продолжал соблазнять меня.

Это огромное деревянное судно. Оно стоит у одного из крыльев старого здания с большими арками, поддерживающими черепичную крышу. Раньше здание было одним из барселонских доков, а теперь стало Морским музеем. В этом сооружении, как предполагают, более четырех веков назад и был построен оригинал нынешнего экспоната.

Помимо желания узнать, как выглядел корабль Арнау д'Эстопиньи, тот визит значил для меня и еще кое-что — я впервые в жизни выходила наедине с Ориолем. Да, осмотр галеры тоже можно считать «выходом». Для обрученной дамы такой «культпоход» не был ни обычным, ни слишком смелым поступком. Я посмотрела на свое обручальное кольцо и снова удивилась тому, что старый рубин тамплиеров сверкает значительно сильнее, чем бриллиант, граненный совсем недавно.

Галера напоминала гигантскую лодку со сравнительно низкими бортами; ее длинные весла свободно достигали воды. Ничего похожего на изображения кораблей с высокими палубами, вооруженными пушками, или на привычные изображения каравелл Колумба. Галера ощетинилась многочисленными веслами. Казалось, их на ней целая сотня.

— Типичный средиземноморский корабль, предназначенный для войны, — объяснил мне Ориоль, когда я поделилась с ним своими впечатлениями. — Это точная модель корабля, построенного для дона Хуана Австрийского, сводного брата Филиппа II, императора, принимавшего участие в знаменитом сражении у Лепанто 7 октября 1571 года. В том морском сражении объединенный флот Испании, Венеции и папы нанес сокрушительное поражение туркам. Тем самым, которые со времени изгнания тамплиеров из Святой земли распространили свое влияние на Средиземное море, захватили Кипр, Крит и угрожали Италии, особенно Неаполитанскому королевству и большим итальянским островам, принадлежащим тогда испанской короне. По странному стечению обстоятельств в этом сражении участвовали также галеры ордена госпитальеров, главных соперников бедных рыцарей Христа и наследников значительной части их богатств. Три столетия спустя орден госпитальеров все еще существовал под именем мальтийского. Изгнанный из Святой земли нашествием турок, а в последующем — с Кипра, Родоса и Крита, мальтийский орден основал свою штаб-квартиру на острове Мальта. До тех пор остров принадлежал арагонской короне. Его уступил им Карлос I. — Ориоль смотрел на меня и улыбался. — В Испании говорят, что флот возглавляли мы, но, посетив Военно-морской музей в Венеции, ты услышишь, будто флот находился под их командованием. Впрочем, уверен: папа считал, что командиром был именно он. Вот такие они — союзнички!

Я сдержанно засмеялась. Заметив мой сарказм, Ориоль отвел свои синие глаза, так волновавшие меня. Пристально посмотрев на него, я ощутила на губах привкус соли — память о моем первом поцелуе. Но он, кажется, не разделял охватившего меня волнения и как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать.

— История зависит от того, кто ее пишет, но факт в том, что Венеция выделила гораздо больше кораблей, чем вся Испанская империя, включая не только Каталонию, Валенсию и Майорку, но также Неаполь и Сицилию. — Ориоль был так захвачен прошлым, что, в сущности, не замечал меня. Галера вызывала у него почти сладострастное чувство, и он откровенно любовался ею. — Модель корабля за шестьсот лет претерпела очень мало изменений, — продолжал просвещать меня Ориоль. — В Византии около тысячного года галеры уже имели формы, подобные этим, что было наивысшим достижением строительства боевых кораблей древности. При сооружении галер использовали те же технологии, что и при строительстве римских тиррен, а еще раньше — греческих и финикийских судов. Вообще суда подобного типа господствовали на Средиземном море в течение двух тысяч лет. Такое судно проектировалось как быстроходное и предназначалось для нападения на вражеские корабли. Они таранили своей носовой частью их борт, хотя в Средние века носовую часть в основном использовали как мостик для абордажа судна противника. Судно, которое ты сейчас видишь, было вооружено пушками. Большая часть пушек устанавливалась в носовой части и лишь некоторые по бортам и на корме. Впрочем, артиллерия была тогда еще не очень мощной. Когда же пушки усовершенствовали, галеры как боевые корабли исчезли. В самом деле, если уж появилась возможность потопить вражеское судно артиллерийским огнем, зачем рисковать собственным кораблем?

Галера Арнау д'Эстопиньи была из тех, что получили прозвище «незаконнорожденные», ибо приводилась в движение как с помощью весел, так и парусов. Ее оснащали двумя большими парусами и тридцатью шестью скамейками на трех гребцов каждая. На той, что ты видишь сейчас, тридцать скамеек, и на каждое весло приходилось по четыре раба. Весла применялись только в бою, когда приходилось спешить, или при отсутствии ветра. Вообрази! Семьдесят два весла одновременно ударяют по воде! Для того чтобы все опускали и поднимали весла разом, барабанная дробь определяла ритм. — Глаза Ориоля выражали душевный подъем. Он словно видел воочию, как корабль д'Эстопиньи, разрезая килем морскую гладь, на полной скорости врезается во вражескую галеру. — Он был самым быстроходным судном своего времени.

Я внимательно слушала Ориоля. Говорил он вещи интересные, но особое очарование этому рассказу придавала его личность.

Мы обошли галеру, видя лишь деревянный каркас ее остова. В нескольких местах отсутствовали доски, что позволяло посетителям осмотреть внутреннюю часть и оборудование. Мы остановились возле кормы, и мне очень понравился бак с причудливыми украшениями, казавшийся с уровня земли высоко поднятым.

— На «Санта-Коломе» никаких украшений не было. Сейчас перед тобой флагманский корабль. Им командовал дон Хуан Австрийский, брат императора германо-испанской монархии, второй человек в государстве и самый богатый в мире. Галеру Арнау д'Эстопиньи, надо полагать, украшал только красный расплющенный крест или патриарший крест тамплиеров, изображенный на корме и на щитах, которыми прикрывались воины и арбалетчики.

Мы поднялись на несколько лестничных пролетов и вышли на платформу, размещенную над первыми скамейками для гребцов, оказавшись на уровне так называемой рубки, командного пункта корабля. Там во время плавания находились офицеры, а также штурман и кормчий. Они держались отдельно от гребцов и от надсмотрщиков, заставлявших рабов исполнять приказы.

Отсюда было видно всю весельную и носовую часть корабля. Аудиовизуальное устройство, запрограммированное на автоматическую работу, начало показывать работу гребцов галеры на экране, расположенном у нас над головами. Все это спроецировали так, что нам казалось, будто гребцы сидят на скамейках реального корабля.

И тут случилось это. Я сразу же поняла и подумала: кольцо, снова кольцо.

Изобразительный и звуковой ряды ролика были заглушены образами и звуками, возникшими в моем воображении, но превосходящими реальность.

Я слышала барабанную дробь, определяющую ритм для гребцов, плеск воды при погружении в нее весел, чувствовала резкий запах пота гребцов, одетых в лохмотья. Я ощущала порывы ветра, видела голубизну неба и воды, белые барашки на гребнях волн. День был солнечный, но море волновалось и корабль покачивало.

Впереди шла другая галера. На верхушках ее мачт развевались зеленые флаги ислама, а на наших мачтах реял боевой вымпел тамплиеров-моряков — черный штандарт с белым черепом.

Надсмотрщики ходили между скамьями гребцов, угрожая бичами тем, кто не слишком энергично работал веслом, а человек, поднявшийся на грот-мачту, что-то кричал. Я услышала голос, возможно, свой собственный, который умолял выстрелить из катапульт.

Мое сердце учащенно забилось, и я крепко сжала рукоятку меча, висевшего у меня на поясе. Я понимала, что многие скоро умрут, возможно, и я.

Вражеский корабль попытался уйти от нас на веслах, одновременно поднимая паруса, подобно тому, как мы сделали это несколько раньше. Но уверенности в том, что мы догоним их, у меня не было.

— Налечь на весла! — кричала я.

И этот приказ был повторен всеми надсмотрщиками. На спины рабов, не успевавших выдерживать заданный ритм, посыпались удары бича. Рабы хрипели, когда весла опускались в воду, и судно прибавляло ход. Каждый удар кнута сопровождался криками боли. До меня доходил тяжелый запах тел, теперь усилившийся. Его гнало движение воздуха со стороны носа, и я поняла, что улавливала его и раньше, находясь в трансе. Поняла, что дополнительный оттенок этому запаху придает страх, чуть заметный и омерзительный.

Расстояние до нашего приза сокращалось, но их корабль был так же быстроходен, и снаряды из наших метательных орудий не достигали его. Коридор у носовой части «Санта-Коломы» был заполнен арбалетчиками, готовыми открыть стрельбу по сарацинам. Один выпустил стрелу, и она впилась в деревянную обшивку кормы вражеского корабля, однако при такой дистанции риск промахнуться был очень велик, и я приказала экономить стрелы.

В этот момент мавры раскрыли рубку, и матрос, сидящий на грот-мачте, закричал: «Нафта!» Небо прорезали полосы дыма, и вокруг нашего корабля начали падать сосуды с горящей нефтью.

Солдаты прикрывались кирасами, малоэффективными против огня, однако рабы гребли ничем не защищенные, и между восемнадцатой и девятнадцатой скамьей с левого борта упал один сосуд. Он угодил в одного из этих несчастных, превратив его в огненный шар. Гребец взывал о помощи. Его товарищи издали тревожный вопль и бросили весла. Галера повернула направо.

Кормчий пытался выправить судно. Визг горящих людей вызывал дрожь, но ситуация не позволяла ни бояться, ни сочувствовать.

— Бросьте сухие листья в камбуз! — приказала я.

К подобному приему мы прибегали не впервые. Пока надсмотрщики и солдаты пытались потушить огонь, заливая его водой из ведер, матросы подняли из трюма мешки с сухими листьями и дегтем и бросили их в очаг, находившийся на двадцать третьей скамье, на которой не было гребцов. Благодаря свободному доступу воздуха в нем постоянно поддерживался огонь. Вскоре над кораблем поднялся столб черного дыма.

— Прекратить греблю! Весла в воду! — крикнула я.

Приказ передали по проходу между скамьями гребцов, корабль остановился. Огонь уже взяли под контроль, когда марсовый прокричал, что корабль сарацин разворачивается. Дымовые линии, оставляемые их снарядами, на короткое время исчезли, но, встав напротив нас, они возобновили стрельбу — на этот раз из коридора в носовой части галеры. Наши надсмотрщики быстро сняли кандалы с раненых и умирающих гребцов, и гребцы-добровольцы, так называемые бонавоглис, заняли их места. Наша галера, закрытая плотной дымовой завесой, поддерживаемой моряками, напоминала корабль, получивший непоправимые повреждения, а на самом деле была готова к бою.

Вражеский корабль приблизился к нашему правому борту, забрасывая нас огнем и стрелами; сарацины намеревались воспользоваться нашим замешательством и нанести нам поражение. Они никогда не осмеливались брать на абордаж корабли типа «Санта-Коломы», не уничтожив предварительно часть его экипажа. Мои люди метались в дыму, словно произошло нечто по-настоящему серьезное, и мавританские короткие копья уже достигали нашего деревянного корпуса, а также гребцов первых скамей. Те начали кричать.

Мы находились метрах в двухстах от врагов, когда я распорядилась:

— Пускать стрелы! Грести!

Когда приказ услышали в носовой части, зазвучал барабан, а также удары бичей и жалобные крики. Взметнулась туча стрел и обрушилась на противника. Вскоре крики послышались и на вражеской галере. Они еще больше усилились, когда один из наших камней упал на их палубу.

Сарацины не поняли, что их ввели в заблуждение, пока наша галера не рванулась вперед. Дым от очага, огонь в котором перестали поддерживать, уходил назад. Тогда сарацины совершили еще одну ошибку. Чтобы избежать столкновения, они развернулись налево, но благодаря силе наших гребцов мы ударили их галеру носовой частью, отчего у врагов, с их правого борта, возле рубки, полетели доски и щепки. Между тем наши арбалетчики приготовились и пустили стрелы второй раз. Теперь дистанция сократилась, и они стреляли точнее по воинам и офицерам, стараясь не попадать в гребцов, которые наверняка были рабами-христианами.

По команде «На абордаж!» наши воины бросились через проход на носу с криками «За Христа и Деву Марию!» и легко перепрыгнули на вражескую галеру. Несмотря на потери от стрел и сабельных ударов мавров, мы, забыв о солдатах, сосредоточившихся в основном на носу, со всей силой обрушились на вражескую рубку, где быстро обезглавили всех офицеров и охранников. Когда все наши бойцы оказались на борту вражеского судна и начали двигаться по проходу между скамьями гребцов к носу, а гребцы вражеской галеры начали восторженно приветствовать нас, я поняла, что мы одержали победу.

Преисполнившись радости и гордости, я издала победный клич. И тут же поняла, что нахожусь в музее. Прошло лишь несколько секунд. Ориоль говорил:

— …суда с высоким бортом, подобные каравеллам Колумба, во времена Арнау тоже использовались. Но использовались они либо как грузовые, либо как торговые. Эти суда ходили только под парусами, а их корпуса с большей осадкой могли вмещать тяжелые грузы. Предшественниками подобных судов были так называемые «кока», «урка», «каравелла» и целое семейство более мелких судов с общим названием «фуста». Что же касается галер, то среди них мы можем встретить более двенадцати различных типов, от уксеров до сахетий, рампис, лондро…

Я ухватилась за перила, села на пол и положила руку на грудь. Сердце у меня учащенно билось, мне не хватало воздуха…

— Что с тобой? — встревожился Ориоль, прерывая свою лекцию.

— Это опять произошло, — пробормотала я, восстанавливая дыхание. — Это кольцо.

ГЛАВА 31.

Пережив это мучительное событие, я ожидала, что Ориоль поймет меня. Верила в его восприимчивость, полагая, будто он знает, что это странное кольцо способно совершать с людьми. Я не думала, что именно Ориоль станет действующим лицом моего очередного кошмара.

Мы задержались, и я рассказала ему о случившемся. Решив, что мое состояние более или менее стабилизировалось, и пожелав развлечь меня, Ориоль сказал, что ему хочется показать мне место, представляющее особый интерес. Мы пересекли какой-то проспект и попали в микрорайон старинной застройки, где раза два свернули на другие улицы, и наконец он завел меня в маленький бар. Бар, безусловно, был особенным. На его стенах висели полки, заставленные бутылками, покрытыми многолетним слоем грязи, и несколько таких же грязных картин, на которых были едва различимы изображения курящих женщин, смотревших на посетителей с брезгливым отвращением. Вырезки из газет подтверждали, что место это и в самом деле особое. Здесь звучала французская музыка, доносившаяся из старого радиоприемника.

— Этот бар называется «Пастис», — сообщил Ориоль, заказав одноименный напиток, похожий на разбавленный водой анисовый ликер.

Вероятно, Ориоль намеревался поднять мне настроение этой бурдой, но я подумала, что мы избрали не тот путь. При одной мысли о том, что мне пришлось пережить в доке, у меня по телу пробегали мурашки, и я невольно посматривала на кольцо с огромным кроваво-красным камнем, возможно, в надежде увидеть призрак старого тамплиера, обитающего в нем.

— Мне нравится легенда, связанная с этим местом, — сказал Ориоль, отвлекая меня от моих мрачных размышлений. Он пробежал взглядом по убогому помещению, и в его глазах я заметила ту же ностальгию, что и в музее, когда он предавался воспоминаниям о великих сражениях средневековых кораблей и о героях, утонувших в Средиземном море. Теперь, под впечатлением увиденного, Ориоль собирался рассказать мне еще одну старую историю. Таков уж был Ориоль. Ему нравилось жить в прошлом. Но вспоминает ли он волны, шторм и поцелуй?

— Этот бар основал в 1947 году Кимет, представитель богемы, художник-любитель, приехавший сюда из Парижа, куда в конце Второй мировой войны эмигрировал из Африки. Там он пытался добиться такого же успеха, как Пикассо и Хуан Грис. В то время Париж еще оставался столицей искусства, а Нью-Йорк лишь мечтал стать ею. Вместе с ним появилась некая Карме, энергичная жительница Аликанте, якобы его кузина. Она превосходно держалась, у нее был хороший характер. Карме страстно любила Кимета и считала своего «мальчика» талантливым художником. Карме работала в барах, убирала в них, бралась за любое дело, лишь бы заработать обоим на жизнь. Однако картины Кимета, выполненные в отвратительной экзистенциалистской манере, не продавались. Да и кому захотелось бы повесить у себя в гостиной столь удручающие произведения?

Я прихлебывала жидкость, заказанную Ориолем, и смотрела на полотна, покрытые табачной копотью. Женщины с пустыми взглядами, рядом с ними такие же пустые бокалы, курящие мужчины. Женщины на улице, очевидно, проститутки, ожидающие клиентов. Я заметила, что район, куда меня привел Ориоль, был старым чайна-тауном, пристанищем самых дешевых проституток в городе. Я кивнула, ибо никогда не повесила бы такого в своей квартире.

— Разумеется, Кимет надеялся стать барселонским Тулуз-Лотреком пятидесятых годов и запечатлевал на холст в экзистенциалистской манере образы людей, окружавших его, — продолжал Ориоль. — Свои произведения он подписывал именем Пастис. В ту пору французской культурой восхищались, а англосаксонской пренебрегали. Буржуазия отправляла своих детей учиться во Французский лицей. — «Как маму и Энрика», — подумала я. — Кимет объединил группу друзей и постоянных клиентов в кружок маргиналов. Они слушали песни Эдит Пиаф, Монтана, Греко и Жака Бреля, пили пастис и рассуждали о последних тенденциях в столице мира. — Ориоль отхлебнул из своего бокала и огляделся, поле чего остановил взгляд на мне и доверительно сообщил: — Мой отец был завсегдатаем этого бара.

Я выдержала его взгляд. Уж не навернулась ли на глаза Ориоля слеза? Я подвинулась ближе к этому застенчивому интроверту, который эволюционировал в мужчину красивого, но непонятного. Любила ли я его? Чувствует ли он что-то ко мне? Чувствовал ли когда-либо в прошлом?

Мы молча смотрели друг на друга. Старые шансонье исполняли баллады о любви. Полутьма казалась мне интимной, хотя постоянные клиенты почти заполнили помещение.

Я воображала, будто Ориоль приближается ко мне и мы желаем друг друга. Во мне пробудилась тоска по его губам. Я видела свое отражение в зрачках Ориоля. Тринадцатилетнюю девочку, страстно добивающуюся его первого поцелуя во время сентябрьского шторма. Безумную женщину, надеявшуюся возобновить роман, давно разрушенный временем и расстоянием. То, что могло быть, но существовало лишь в параллельном мире моих сновидений. И я приблизилась к Ориолю еще на несколько миллиметров. Сердце мое неистово колотилось.

— Именно он привел меня сюда.

— Кто? — глупо спросила я.

Я словно внезапно очнулась, не понимая, где нахожусь, подобно тому как это было со мной в доке. Только на этот раз чары были навеяны Ориолем, а не кольцом.

— Мой отец, Энрик, — ответил он.

Ориоль сидел на том же месте, очень близко, но чары исчезли. Он рассеял их с какой-то целью? Испугался поцелуя, к которому взывали наши взгляды? Не осмелился? Или он и в самом деле гомосексуалист, как о нем говорили? Я пробежала взглядом по всем четырем стенам, чтобы скрыть тревогу.

— Именно он рассказал мне эту историю. Если почитаешь газетные вырезки на стенах, то увидишь, что эти истории отличаются друг от друга, но для меня остается единственной и хорошей рассказанная Энриком.

— Расскажи мне ее.

— Кимет был человеком выдающимся, обладал харизмой, привлекал людей; здесь собирались его друзья и постоянные клиенты. Но сегодня никто ничего не говорит о его недостатках.

— О недостатках?

— Да, кроме рисования, болтовни, употребления спиртных напитков, бокса и курения, он ничем не занимался. Ну, кроме того что, напиваясь, бил Карме, которая однажды показала мне через стойку шрам. Посмотри, на этой фотографии они оба.

Я рассматривала черно-белую фотографию; на ней были изображены улыбающийся мужчина с зачесанными назад волосами и красивая женщина с копной волос в стиле пятидесятых годов и в безукоризненно белом переднике.

— Но почему она терпела это?

— Потому что любила его.

— Это не объяснение.

— Карме содержала Кимета в Париже и продолжала работать на него в Барселоне.

— Почему она мирилась с тем, что он бездельничал, а к тому же оскорблял ее?

— Потому что она любила его.

— Это ничего не оправдывало…

— Кимет был болен. И в один непогожий День умер. Не известно от чего — то ли от пьянства, то ли от цирроза, то ли от сифилиса. Именно тогда и родилась легенда об этом месте и о любви Карме.

— Почему?

— Карме сохранила все так, как было при жизни Кимета. Взгляни на бутылки, стоящие на полках.

— Они покрыты грязью.

— Стены не перекрашивали, музыка — все та же. И когда у Карме, стоявшей за стойкой в безукоризненно чистом накрахмаленном переднике, просили что-нибудь, кроме пастиса, у нее на лице появлялась сердитая мина и она что-то тихо бормотала. Когда входил посетитель, она улыбалась ему и, вытирая тряпкой стойку, спрашивала: «Что желаете? Пастиса?» Это была дань уважения памяти ее кумира. Мне же, поскольку я был еще ребенком, она позволяла пить прохладительные напитки. Вначале всем не хватало художника, поэтому один из его друзей из движения «Новая песня» посвятил ему песню, записанную на пластинку: «Кимет из бара „Пас-тис“, тебя мы больше не увидим…» и далее: «…но вот что непонятно: каждый раз сюда приходит все больше людей». Такова легенда о баре «Пастис» как о памятнике любви Карме к Кимету, любви, которая пережила художника с больной печенью. И Карме, много выстрадавшая из-за своей любви, всегда старалась поддерживать в баре приятную атмосферу и удаляла из него людей нежелательных. Когда в начале восьмидесятых годов она ушла на пенсию, «Пастис» остался популярным, а новые хозяева поддерживают прежний дух. — Ориоль отпил свой пастис и снова посмотрел на меня. На его губах появилась игривая улыбка. — А ты, Кристина, могла бы любить вот так же?

— Я верю в любовь.

— А своего жениха ты любишь так, как Карме любила Кимета?

Мне стало не по себе, когда Ориоль впутал в это и моего жениха. И я подумала, что честным ответом было бы «нет».

— По-моему, все это преувеличено.

— Я не был знаком с Киметом, но когда спрашивал о нем у Карме, она отвечала, что он был мастером. При этом ее взор погружался в прошлое, на губах играла улыбка, а в голосе слышался восторг. Сможешь ли ты так же ценить мужчину? Как совместить с твоей работой необходимость ухаживать за ним, когда он болен, и, сверх всего, терпеть дурное отношение к себе?

— Нет! — возмутилась я.

Ориоль улыбнулся. Ответ его явно удовлетворил.

— Вот видишь! Есть разные образы жизни. Есть разные проявления любви. Есть люди, готовые на все ради любимого. Есть такие, которые способны пожертвовать жизнью.

Я задумалась. Что Ориоль хотел этим сказать? Имел ли он в виду своего отца? Говорил ли о самом себе? Об обоих?

Выйдя из бара, мы направились в сторону Рамблас. Я опустила левую руку вниз, простодушно надеясь, что наши руки соприкоснутся, а то и соединятся так, как порой соединялись, когда мы еще детьми ходили по пляжу.

Неожиданно сзади подошла девушка и схватила Ориоля за предплечье.

— Привет, любовь моя! — воскликнула она странным голосом.

— Привет, Сузи! — ответил он.

При этом Ориоль повернулся, и я не видела выражения его лица.

На Сузи была короткая юбка и черные чулки. Эта рослая красивая девушка злоупотребляла макияжем и носила туфли на слишком высоких каблуках-шпильках.

— Милый Ориоль, как долго мы не виделись. «Ну и голосок», — подумала я.

— Да, давненько, — ответил Ориоль и добавил: — Познакомься с Кристиной, моей подружкой с детских лет. Она приехала к нам из Нью-Йорка.

— Очень приятно. — Девица одарила меня поцелуем, не прикоснувшись губами к щеке.

Я, чувствуя странность происходящего, сделала то же самое. Девушка пользовалась крепкими, приторно-сладкими духами.

— Рада познакомиться, — сказала я.

На самом деле никакой радости я не испытывала. Меня удивило, что у Ориоля столь непринужденные отношения с подобной девицей из бедного квартала.

— Подруга, очень близкая подруга? — обратилась к Ориолю большегрудая Сузи.

— Эту подругу я очень люблю. — Он улыбнулся.

— Ах! — Сузи ухмыльнулась, обнажив пожелтевшие от табака зубы, и посмотрела на меня. — В таком случае мы можем составить трио.

Я пришла в замешательство. Потом, потрясенная, начала понимать непостижимое. Сузи, проститутка, предлагала свой товар, рассказывая, как нам будет хорошо втроем, вдаваясь во все скабрезные подробности и не испытывая при этом никакого стыда. Я посмотрела на Ориоля. Он, улыбаясь, смотрел на меня и, казалось, ожидал моего решения. Я залилась краской стыда. Уж сколько лет я не приходила в такое смущение — я, уверенная в себе женщина, хорошо знающая, как вести себя в любой ситуации. Но блестящий адвокат, способный находить быстрые и разумные ответы, в этом случае растерялся. Я не владела ситуацией. Представляете подобную сцену?

Однако худшее началось тогда, когда я, оправившись от неожиданности, поняла суть одной из позиций, которые описывала Сузи. Наступило прозрение.

— Так ты не женщина! — невольно воскликнула я. — Ты мужчина!

— Ты не совсем права, милая, — ответила Сузи, продолжая улыбаться. Теперь стало заметно большое адамово яблоко на горле этого существа. — Пока я еще не вполне женщина. Но ты ошибаешься и в другом. Я и не мужчина. С этими сиськами? — И Сузи приподняла их руками. — Давай, Ориоль, пошли втроем, — настаивала она, глядя на него. — Всего пятьдесят евро, по двадцать пять каждому. И я стелю постель.

Мне не верилось в реальность всего этого. Казалось, все происходило не со мной и в другом месте. А когда заговорил Ориоль, я почувствовала, что мир рушится.

— Как тебе нравится программа, Кристина? — На меня смотрели широко раскрытые синие глаза. — Пошли?

— Да, пошли! — воскликнула Сузи, обнимая нас обоих за талии. — Пошли, сеньорита; я умею доставлять удовольствие как мужчинам, так и женщинам… Уверена, тебе никогда не удастся испытать ничего подобного — с парнем и со мной одновременно.

Представив себя между ними, я на миг ощутила нездоровое возбуждение; потом меня охватил ужас…

ГЛАВА 32.

В ту ночь, созерцая город из своей комнаты, я позвонила Майку. Прошло два дня с тех пор, как я разговаривала с ним, и он упрекнул меня в этом. Я смиренно приняла его упрек. Мне были необходимы его любовь, преданность, расположение.

— Я люблю тебя, тоскую по тебе, — сказал он. — Брось глупости с поисками сокровища и возвращайся ко мне.

— Я тоже люблю тебя, — отвечала я с большим чувством. — Я все сейчас отдала бы за то, чтобы ты был рядом со мной. Но я должна остаться здесь, пока не закончится эта история.

Поняв, что Майк любит меня, я утешилась. Еще бы! Я чувствовала себя уязвленной. Неужели Ориоль в самом деле собирался устроить недостойный спектакль с этим трансвеститом? Принадлежа к этому типу извращенцев, он намеревался добиться своего и, видимо, надеялся, что мы вступим в связь. А предложение Ориоля оскорбило меня до глубины души.

— Я не ожидал, что встречу Сузи, и все это была шутка, — сказал мне Ориоль.

Я почти бегом направилась к Рамблас, не ответив на его непристойное предложение. Он распрощался с Сузи и догнал меня на бульваре.

— Она мне не понравилась, — бросила я.

— Не сердись. Я поддакивал этому человеку, желая посмотреть, как ты отреагируешь… мне это казалось занимательным.

Его объяснения не убедили меня. Я восприняла все это очень болезненно и, запершись в своей комнате, расплакалась. Ориоль разочаровал меня.

Где тот застенчивый мальчик, в которого я влюбилась в раннем отрочестве?

Ночью, устроившись у окна, разглядывая городские огни и все еще всхлипывая от досады, я снова вспомнила те два эпизода. Первый — в баре. Ориоль познакомил меня с образом жизни и мышлением, совершенно отличными от моих. Эта преданность женщины мужчине, это добровольное закабаление. Зачем он втянул меня в это? А потом встреча с Сузи. Он подготовил ее? Врал, утверждая, что она была случайной? Я не сомневалась: Ориоль рассчитывал на то, что я откажусь от его предложения. В таком случае почему он это сделал? Может быть, мой отказ стал для него своего рода алиби? Отвел от Ориоля подозрения в гомосексуализме? И Сузи. Они, несомненно, давно знакомы. Каковы их отношения? Возможно, их объединяла сексуальная ориентация. Нельзя исключить того, что они сожительствовали.

Я легла, но уснуть мне не удавалось. Стоило закрыть глаза, как возвращались психометрические образы, посещавшие меня в доке. Дым от подожженной нефти, страшный смрад горящих тел, исступленные крики загоревшихся и раненых. Меня тошнило. Я встала, чтобы выпить воды, и взгляд мой упал на колдовское кольцо, излучавшее кровавый свет. Я сняла его и положила на ночной столик. Пусть на мне останется бриллиантовое кольцо моего нареченного, чистое и прозрачное. В эту ночь я не вынесла бы еще одного ужасного видения прошлого.

Не знаю, когда я заснула, но спала плохо. Хотя на мне и не было кольца с рубином, я все равно видела сон, эротический и глупый. Но, связанный с событиями дня, он усилил мое беспокойство.

Начался он с того, что ко мне приближался Ориоль. Он хотел поцеловать меня, и я закрыла глаза и приоткрыла рот, как делала это много лет назад, когда мы, подростки, впервые поцеловались.

Когда его рука оказалась у меня под юбкой, мне захотелось отдаться греху, но, открыв глаза, я ужаснулась — между ног меня ласкал другой человек. Я начала сопротивляться и тут увидела, что второй человек, щупая меня, целовал Ориоля и тот отвечал ему тем же. Я не могла освободиться от этих странных объятий. Ища любви у Ориоля, я получала удовлетворение от любовника моего друга. Нет, этот мужчина не был трансвеститом, как Сузи, но его духи пахли так же.

Проснулась я, часто дыша и ощущая возбуждение и тревогу. Чем мог закончиться такой сон? Об этом и думать не хотелось. Какое противоестественное сочетание ужаса и наслаждения!

А за всем этим стоял мой страх. Действительно ли Ориоль гомосексуалист? Или ему одинаково нравятся мужчины и женщины?

Эти вопросы сводили меня с ума. Кроме того, Ориоль был далеко не безразличен мне. Не повторится ли со мной то, что произошло с моей матерью?

В то утро у меня было депрессивное состояние. Сидя на постели, я со страхом смотрела на кольцо с рубином, лежавшее на ночном столике, и безнадежно размышляла об Ориоле. К черту сокровище и все эти мрачные истории! Нужно подумать о маме и Майке. Мне хотелось чувствовать себя любимой, и я начала планировать мое возвращение.

Тут зазвонил телефон. Артур приглашал меня на ленч. Я сразу же приняла приглашение. По крайней мере этот тип галантен и во многих отношениях более привлекателен, чем Ориоль.

— Не понимаю. Почему вы не сообщили о краже частей триптиха полиции? — спросила я его.

— Откуда вы знаете, что не сообщил?

Артур, улыбаясь, смотрел на меня. Да, он гораздо привлекательнее Ориоля.

— У меня есть свои источники информации.

— Алиса?

— Об этом я говорила не с ней, а с комиссаром Кастильо. Он вел следствие по этому делу. Никакого заявления о краже к нему не поступало. Да и была ли она на самом деле?

— Конечно, была.

— Как же вы собирались получить то, что вам принадлежало, не сообщив о краже в полицию?

— У нас есть свои способы сделать это.

— Те же, какие вы применили к другу моего крестного?

— Кристина, у нас есть своя манера ведения дел, и мы не хотим, чтобы полиция совала нос туда, куда не следует.

— Вы — мафия, верно?

Артур недовольно покачал головой и натянуто улыбнулся.

— Называть нас мафией — оскорбительно. Мы лишь коммерсанты, придерживающиеся в своих делах определенных правил.

— Эти правила не исключают убийства…

— Только в случае крайней необходимости…

Глядя на его привлекательное лицо, я размышляла, не уйти ли мне сразу же. Этот человек опасен. Впрочем, опасность не слишком пугала меня, и я подумала, как бы снова оставить его в дураках. Наглость Артура, его пренебрежение к закону возмущали меня. Пожалуй, во мне проснулся адвокат. Артур же, угадав мои мысли, добавил:

— Не думайте, что они лучше…

— Кто — они?

— Ориоль, Алиса и прочие входят в секту.

— Неужели?

— Да, именно так. Я хотя бы честен и открыто говорю о своих намерениях. А вот они свои намерения скрывают от вас.

Подумав, я попросила:

— Скажите мне то, что должны сказать, все и сразу.

Артур поведал мне, что романтически настроенный и восхищавшийся средневековыми традициями в каталонском искусстве, дед Бонаплаты, член масонской ложи и розенкрейцеровского кружка, основал собственное тайное общество, возродив своеобразное подобие ордена тамплиеров. В это общество вошли мое семейство и его, Буа. Однако несколько поколений спустя, когда главой общества был назначен Энрик, отец и дядя Артура начали испытывать неудобства, поскольку деятельность членов общества принимала все более эзотерический и ритуальный характер. Не помогло и то, что Энрик внес в устав изменения, позволявшие принимать в члены общества женщин. Первой дамой среди новых тамплиеров стала Алиса, сильная личность, увлеченная лжеколдовством и оккультными мифами о рыцарях храма Соломона. К тому же она постоянно навязывала всем свое мнение.

— Так обстояли дела, пока не появился Арнау д'Эстопинья.

— Арнау д'Эстопинья? — изумилась я.

— Да, Арнау д'Эстопинья, тамплиер.

— Но как он появился?

Эти слова ошеломили меня. Артур явно не из тех, кто верит в привидения, но выражался он вполне убедительно. Я заметила, что Артуру доставило удовольствие мое замешательство.

— Что, Энрику явился Арнау д'Эстопинья? — Мысли теснились у меня в голове. Не имело ли это отношения к видениям, которые Алиса приписывала действию моего кольца?

— Да. В один прекрасный день этот человек предстал перед вашим крестным, сказал, что он тоже тамплиер, и попросил принять его в наше общество…

— Минуточку, но ведь Арнау д'Эстопинья умер в четырнадцатом веке!

— Вы верите в это?

— Конечно!

— Значит, это, наверное, кто-то другой, — загадочно ответил Артур. Я не могла скрыть удивления. Меня раздражала эта затянувшаяся шутка. Вероятно, антиквар считал меня дурочкой. — Впрочем, нет, — проговорил Артур. — Получается так, что это все же Арнау д'Эстопинья, умерший семьсот лет назад. — Я понимала, что подобное немыслимо. Артур подшучивал надо мной, желая проверить, как далеко можно зайти с этой нелепицей. — Разумеется, этот человек не Арнау, но считает себя Арнау, старым тамплиером. — Артур весело улыбнулся. — Хотя это невозможно, правда?

— Он, должно быть, сумасшедший!

— Так и есть. Но в тот момент Энрик дал ему аудиенцию и одобрил его кандидатуру. Мой отец тоже был в составе комиссии, которая слушала историю Арнау, и хотя подозревал, что тут что-то нечисто, проголосовал «за».

— Но почему его приняли, если поняли, что он сумасшедший?

— Из-за сокровища.

— Сокровища?

— Да. Этот тип был настоящим монахом, но его изгнали из ордена за вспыльчивость. Страдая частой переменой настроений, он ранил другого монаха ножом. А поссорились они из-за того, какой телеканал следует смотреть. Но, явившись, Арнау представился как продолжатель дела братьев — хранителей тайны сокровища тамплиеров из монархий Арагона, Майорки и Валенсии. У него было кольцо, какого я раньше никогда не видел. Судя по словам других, оно напоминало то, что носите вы. — Я посмотрела на свое кольцо, которое при освещении ресторана слабо мерцало, будто спало. — Думаете, это оно? — спросил меня Артур.

— Да.

— Ну так вот, оно очень важно для них.

— Для них?

— Да. Для общества «Новые тамплиеры», возглавляемого Ориолем и Алисой. Это кольцо — символ власти в обществе. По словам Арнау д'Эстопинья, эта печатка принадлежала Великому магистру ордена Гильермо де Бижу, который погиб в битве при Арсе. Его кольцо, символ власти для тамплиеров, подобно перстню папы, взял один из рыцарей ордена тамплиеров. Тяжело раненный, он сел на корабль Арнау и доверил кольцо самому Арнау д'Эстопинье, когда арагонские и каталонские тамплиеры были арестованы королем.

Выслушав рассказ, точно соответствовавший тому, о чем повествовал манускрипт, я встревожилась. После того как Арнау умер в Поблет, кольцо, триптих и легенда о сокровище передавались от одного монаха к другому до нашего времени.

— Но и ваш отец, и Энрик считали, что это нечто большее, чем легенда.

— Да, и оба бросились искать створки триптиха в районе расположения монастырей ордена цистер — Поблет и Сантес-Креус. Но ваш крестный отец повел свою большую игру.

— Какую?

— Как магистр общества «Новые тамплиеры», он легко убедил безумного монаха в том, что это общество продолжает традиции ордена тамплиеров. Так что он принял Арнау в члены и назначил ему пожизненную пенсию, которую выплачивал из собственного кармана. Монах был в восторге, поклялся Энрику в вечной верности и передал ему кольцо. Он считал, что оно по праву принадлежит вашему крестному как магистру общества. Похоже, этот человек никогда не относился к перстню как к своей собственности, полагая, что он лишь его хранитель.

— И что же он сделал после смерти Энрика?

— Отец и мой дядя вышли из общества за несколько месяцев до того, как ваш крестный убил их. Уход был обусловлен результатом переговоров с Энриком по проблеме створок, а также тем, что им претило растущее влияние Алисы. Она после смерти Энрика, вопреки всем традициям тамплиеров, касающихся женщин, очаровала молодых придурков и взяла на себя исполнение обязанностей магистра. Выполняя обещание мужа, Алиса пунктуально выплачивала пенсию Арнау. Тот хотя и был сумасшедшим, но не упускал своей выгоды, поэтому поклялся в верности и ей. Сначала немногие, потом все, скрепя сердце, признали руководящую роль этой женщины. Сам я не знаю ее, но полагаю, она обладает особой харизмой, поскольку ей удалось склонить членов общества к традиционному оккультизму тамплиеров, ибо он обеспечивает руководителю их почитание и восхищение.

— Расскажите мне об оккультизме и тамплиерах.

— Есть множество различных историй — трагический финал ордена, обвинения в ереси, его огромные богатства, — все это будоражило и продолжает будоражить воображение тысяч людей. Если прибавить к этому историю о Божьей каре, которую последний Великий магистр ордена Жак де Моле призвал на головы короля Франции и папы, когда его сжигали на костре, и то, что оба умерли еще до конца того года, перед вами предстанет таинственная и вызывающая тревогу картина. По другим версиям, они охраняли Священный Грааль и скрижали, врученные Богом Моисею, им же принадлежала шкатулка с обломками креста, на котором был распят Христос, эти обломки совершали самые невероятные чудеса…

— И что же во всем этом правда?

— Хотите получить искренний ответ?

— Разумеется.

— Ничего. Все это сказки.

— Но вы тем не менее верите в существование сокровища.

— Это другое дело. В письмах королю Хайме II, дошедших до нас, говорится, что когда тамплиеры сдали Миравет, свою последнюю крепость в Каталонии и штаб-квартиру королевств Арагона, Валенсии и Майорки, королевские агенты, надеявшиеся завладеть сокровищем, не обнаружили его. Нашли только книги, что весьма порадовало короля, так как в те времена книга считалась предметом роскоши. Однако баснословные богатства, которые, как все полагали, хранились в замке, исчезли. И больше никогда, насколько известно, не появлялись.

Поскольку тема, казалось, была исчерпана, Артур спросил меня о моей жизни в Нью-Йорке, а сам рассказал забавные истории о жизни в этом огромном городе. Вскоре мы уже смеялись.

Думаю, хитрый Артур хотел возбудить во мне недоверие к семейству Бонаплата. И, конечно, имел на то основания. Люди они загадочные и что-то скрывают от меня.

Правдивы или нет рассказы Артура, ему удалось подогреть во мне чувства, возникшие по вине Ориоля. Глядя на меня с улыбкой, Артур высоко отзывался о моих умственных способностях и физическом совершенстве. В обычных условиях я не обратила бы внимания на слова этого льстеца, но сейчас нуждалась в них. Ему, казалось, хотелось поухаживать за мной, и при расставании он поцеловал мне руку.

— Не делайте пошлостей, — сказала я, хотя на самом деле была довольна и запечатлела по поцелую на каждой щеке Артура.

Позднее я позвонила маме.

— Да, так оно и есть, — подтвердила она. — Как твой дед, так и отец Энрика были членами своего рода религиозного общества. Помню, как они называли себя тамплиерами, и Ориолю, первенцу Энрика, предстояло продолжить эту традицию.

В ту ночь я снова вертелась в кровати. Возможно, Артур прав. Во тьме передо мной то и дело появлялась его улыбка. Как все запуталось!

ГЛАВА 33.

Проснулась я на рассвете самой короткой ночи в году и никак не могла понять, откуда шел этот крик. Потом поняла, что кричала я сама. В этот момент я помнила все, что видела во сне. Сновидение было таким реальным и произвело на меня столь сильное впечатление, что я не могла забыть его. Я включила свет, желая убедиться в том, что не сплю. При этом я заметила, что кольцо жгло мне палец, а камень сверкал так, словно превратился в кровавый глаз. Мне захотелось снять его, подойти к окну и глотнуть свежего воздуха. Увидев огни над городом, все еще покрытым мраком, я поняла, что уже не спала. Я не спала ни тогда, когда все, что мне приходилось переживать, казалось сном, ни тогда, когда в моих галлюцинациях являлся человек, умерший много лет назад, который страстно желал найти сокровища и предлагал нам, детям, искать их, веря в их реальность. Хотя реальность для нас троих была всегда кратковременной.

Я не видел лица. Видел только дверь, в которую стучал, держа чемодан в руке. Мне было известно, что за этой дверью меня ожидал конец, мой приход на последний пункт, называемый смертью. Остаться в живых я не мог, это было самоубийством. Но я собирался исполнить обет, навеки соединивший меня с любимым, даже за пределами земного существования. Как древних тамплиеров, как молодых благородных людей Эпаминонда. Товарища не бросают, даже если он будет убит, — за него мстят. Я поклялся в этом и клятву свою исполню. Так было в свое время с фиванцами, обладавшими стремительностью падающей звезды, самыми сильными из греков, самыми выдающимися героями в истории. Таким же образом поступали и тамплиеры до того, как утратили свое могущество. Я принадлежал к таким же рыцарям, и это был мой последний турнир. С замиранием сердца я думал об убитом друге, о сыне, которого больше никогда не увижу, а стража из караульного помещения наблюдала за тем, как я терпеливо ожидаю. У меня перехватило горло, а глаза наполнились слезами, и я начал молиться за них.

Когда открылась дверь, два типа в костюмах и при галстуках уже ждали меня. Один из них остался в отдалении, а другой, открывший дверь, молча толкнул меня на нее спиной, вынудив выпустить из рук чемодан. Потом обыскал меня. Один, два, три раза. Осмотрел мой бумажник, авторучку и ключи. Убедившись, что у меня нет оружия, они осмотрели содержимое чемодана.

— Все в порядке, проходите, — разрешил тот, что постарше, взял чемодан и двинулся вперед.

— Минуточку! — Я ухватился за чемодан. — Это мое и останется моим, пока сделка не будет завершена. — Посмотрев мне в глаза, мужчина понял, что я не уступлю.

— Ладно, — сказал он, пожимая плечами, тому, кто уже наклонялся надо мной. — Оставь ему этот чертов чемодан. Никакой опасности нет.

Зал был большой и богато декорирован. На красивом диване сидел ожидавший меня Хайме Буа, самый младший из братьев, а за импозантной конторкой имперского стиля — Артуро.

Увидев, что я вошел, оба встали, и Хайме, скрывая улыбку под серыми усиками, протянул мне руку:

— Добро пожаловать, Энрик.

Руки его я не принял и ответил:

— Давайте скорее покончим с этим.

С лица Хайме исчезла улыбка, а его брат указал мне на кресло:

— Садись, пожалуйста.

Я сел и поставил чемодан между ног. Хайме расположился на диване справа от меня, старший брат уселся за столом. За его спиной, на стене, я видел две другие створки триптиха — с изображениями Иоанна Крестителя и святого Георгия. Задержав на них взгляд, я удостоверился, что это именно они. Двое продолжали стоять. Я смотрел на них с любопытством и злостью. Вероятно, они убили моего любимого Мануэля. Один из них стоял слева от меня, второй — спереди, блокировав таким образом выход.

— Ты убедился в том, что у него нет микрофона? — спросил Артуро у негодяя, стоявшего возле двери.

— Нет ни микрофона, ни оружия. Точно. Я обыскал его.

— Прежде чем совершить сделку, мы хотим сообщить тебе кое-что. — Артуро переглянулся с братом. — Мы не желали этого и сожалеем о том, что твой возлюбленный умер. Он впал в истерику, оказал сопротивление, и то, что произошло, было чистой случайностью. Мы рады, что ты проявил больше здравомыслия и способен заключить контракт как благородный рыцарь, как рыцарь ордена тамплиеров, — добавил он с едва скрываемой издевкой.

— Ты угрожал моей семье. — К моему лицу прилила кровь. Я ненавидел, презирал этого типа всеми фибрами души. — Это не по-рыцарски, это низко, недостойно.

— Мы ничего не имеем против твоих родных, против тебя и твоей семьи. Не имели мы ничего и против этого мальчика. — Он сделал паузу. — А вот ты поступал неразумно, и вина за то, что случилось, лежит на тебе. Мы предоставляли тебе одну возможность за другой. Мы деловые люди, и эта сделка — часть нашего бизнеса. Нам не хотелось бы, чтобы она сорвалась из-за твоего упрямства. Оно достойно сожаления. Мы с братом решили добавить к оговоренной сумме еще полмиллиона песет. Цена, о которой мы условились, вдвое превосходит стоимость готической картины на дереве начала девятнадцатого века. Мы не должны так поступать, но этим хотим показать, что сожалеем о несчастье с твоим другом, поэтому рассчитаемся сполна.

«Рассчитаются сполна, — подумал я, побледнев от возмущения. — Полмиллиона песет, и они еще уверены, что расплачиваются сполна». — У меня дрожали руки, и я сжал их.

— Хорошо, пора показать товар, — сказал Хайме. — Нам не терпится увидеть твою знаменитую Мадонну.

Я открыл чемодан, вынул доску и осторожно поставил ее себе на колени. Все взгляды были обращены на образ, а я не дал им времени понять, что это подделка. Разорвав картон, который закрывал оборотную часть картины, я извлек из углубления спрятанный там пистолет. Когда я взял его, у меня дрожала рука. Я встал, и картина упала на пол.

Я намеревался сначала убить Артуро, а потом — Хайме. По моим расчетам, до того как телохранители прикончат меня, времени у меня было достаточно. Но в последний момент то ли страх, то ли инстинкт самосохранения заставили меня изменить план.

Первый выстрел я направил в брюхо головореза, находившегося справа от меня. Как ни странно, услышав звук выстрела, я преодолел страх и, поразив второго в лицо, спокойно предстал перед негодяем, который стоял прямо предо мной. Этот тип уже держал в руке револьвер. Мой отец, когда я был еще маленьким, водил меня на занятия по олимпийской стрельбе, и следующий выстрел в голову того типа был олимпийским. У меня оставалось всего пять патронов. Вполне достаточно для того, чтобы закончить начатое. Я встал перед Артуро, который бросил банкноты на стол и тщетно пытался использовать пистолет, выхваченный из открытого ящика. Я пустил ему пару пуль в грудь. Оставался Хайме, сидевший с открытым ртом.

— Пожалуйста, Энрик! — взмолился он, заикаясь.

— Не хочешь увидеть Мадонну? — спросил я и сделал паузу.

— Пожалуйста… — невнятно пробормотал он.

— Ты видел ее?

Глаза у него вылезли из орбит. В моих же глазах он видел свою смерть и молча шевелил губами.

— Ну, так теперь увидишь дьявола, — произнес я. Выстрелив, я почувствовал себя так хорошо, как никогда раньше, а несколько секунд спустя крайне плохо. Не веря, что еще жив, я рухнул на диван и зарыдал.

ГЛАВА 34.

Я далеко не робкого десятка, о чем уже упоминала. Более того, моя мать считает, что я смела до безрассудства. Порой я попадаю в напряженные ситуации… точнее, в опасные. А когда это случается, понимаю, что мне не следовало бы находиться в том месте и в тот момент. Но на этот раз я оказалась на краю гибели. Мне было страшно, и в какой-то момент я начала молиться Богу, чтобы Он вывел меня из затруднительного положения.

Я пару раз встречалась с Артуром Буа. Он был весел, обольстителен и всегда сообщал новые подробности о семействе Бонаплата и его тайных делах.

Артур признался, что нападение при выходе из книжного магазина организовал он, ибо не приемлет отказа Ориоля от переговоров относительно раздела сокровища. Клялся, что его головорезы ни в коем случае не причинили бы мне никакого вреда. Утверждал, что возмущен бегством этих недоумков. Говорил, что отчасти сам виноват в этом, поскольку он сообщил им о возможной реакции типа, следившего за мной.

Все это послужило поводом к тому, чтобы заявить, будто «Новые тамплиеры» — опасное общество, состоящее из фанатиков, безрассудных марионеток. Я, все еще не зная, как действует общество, и исключительно из-за своих симпатий к Энрику и Ориолю заявила, что Артур преувеличивает, преследуя собственные интересы, и представляет этих людей в дурном свете ради своей выгоды.

Моя защита тамплиеров, похоже, раздражала его, и он рассказал мне, что они устраивают тайные сборища, о которых знают только посвященные. Это подтверждается тем, что они позволяют мне жить лишь с ними, ибо мое кольцо дает мне право не только на членство в их обществе, но и на высокий ранг. Раздосадованная тем, что такое возможно, я начала высмеивать его историю — правда, отчасти потому, что не только Алиса, но и Ориоль держал меня в неведении.

Артур притворился обиженным. Поджимая губы, он терял привлекательность. В нем оставалась лишь щеголеватость.

— А тебе слабо появиться на каком-нибудь из их тайных капитулов? — спросил Артур.

Я ответила, что плохо воспитана, поэтому могу ходить туда, куда меня не приглашают. Он же возразил, что можно пойти и понаблюдать, оставаясь незамеченной. Я выразила убеждение, что так поступать нехорошо. Артур же заподозрил меня в трусости. Потом добавил, что знает, как войти и выйти незаметно. Все дело в том, обладаю ли я тем, что нужно для этого.

Я спросила его, осмелится ли он пойти со мной, и Артур согласился проводить меня только до дверей. Если нас обнаружат, по вполне очевидным причинам я окажусь в роли друга, поскольку владею кольцом, наделяющим меня высоким положением среди тамплиеров. Следовательно, я буду в безопасности. К нему же в подобной ситуации тамплиеры проявят враждебность.

— Точно могу сказать, что, хотя вы и отрицаете это, мне вы верите, а им не доверяете.

Не знаю, в который раз Артур бросал мне вызов, но его ироническая улыбка придавала ему особую привлекательность.

— Конечно, осмелюсь! — Я с вызовом посмотрела на него. — Хотя ваша смелость не идет дальше того, чтобы открыть мне дверь, я решусь.

Я знала, что Артур манипулирует мною. Чего он добивался, посылая меня в этот таинственный дом в двенадцать часов ночи? Разумеется, для того, чтобы я увидела ритуалы тамплиеров. Тогда мое доверие к нему возрастет, а к Алисе и Ориолю — улетучится. И я прямо спросила Артура об этом. Он хотел, чтобы в деле о сокровище я приняла его сторону. Артур понимал: если меня обнаружат, они узнают, что именно он подослал меня к ним, но это не тревожило его. До их сознания необходимо довести, что он готов к переговорам. По праву Артуру принадлежала существенная часть сокровища, и было бы лучше для всех прийти к согласию.

Это было в канун праздника Святого Иоанна, самого короткого бдения во время летнего солнцестояния: шабаша ведьм, таинственного мрака, светоносных теней. Иоанн Креститель — обезглавленный святой-покровитель Храма. В такую ночь, по словам Артура, общество должно было собраться в ветхой церквушке неподалеку от площади Каталонии. Он сказал мне, что по канонам католической церкви отмечаются лишь смерть святых, а рождение — только одного — святого Иоанна Крестителя, и это богослужение совершается в день, на полгода отстоящий от Рождества Христова, которое отмечают во время зимнего солнцестояния. Эти даты выбраны не случайно. Они заменяют собой народные празднования солнцестояний, которые, в свою очередь, представляют собой продолжение дохристианских эзотерических ритуалов язычников. И рыцари Иерусалимского храма в полной мере соблюдают эти ритуалы.

В городе бурлила жизнь. Шла вербена [9], и что будет завтра, никого не интересовало. Завтра будет таким, каким ты его сделаешь, и ты застанешь его таким, каково оно и есть, — праздничным. В небе вспыхивали огни фейерверка, а по улицам, таким же многолюдным, как днем, шли молодые люди, смеялись и взрывали петарды. Это была ночь огня, шипучего вина и твердых пирожных под сахарной глазурью с засахаренными фруктами и орешками, которые называются «кока». Артур дал мне план храма и описал его внутреннее устройство. В церковь Святой Анны правоверные попадают через главный вход. Его портик держится на пяти готических арках, опирающихся на колоннаду. У входа на площадь Рамона Амадеу стоит статуя Мадонны. Второй вход расположен у нижней части латинского креста, заложенного согласно изначальному проекту храма. Теперь крест трудно различить из-за пристроенных позднее боковых капелл. Этот вход сообщается с крытой галереей; она представляет собой красивое сочетание мощеной дорожки с готическим сводом, которая огибает квадратный сад. В крытую галерею можно также попасть со стороны площадки в саду, хотя этот вход закрывают железной решеткой и открывают для публики только по особым случаям.

Церковь и площадь окружены высокими современными зданиями. Вероятно, из-за них это место кажется чем-то непреходящим, сокровенным и вызывает ностальгию по давно ушедшим временам. Площадь Рамона Амадеу также закрывается двумя металлическими решетками. Одна из них расположена в портале, который начинается посредине жилого дома. Этому дому несколько сот лет, и его окна выходят на улицу Святой Анны. Вторая решетка находится на Риваденейра, ведущем на площадь Каталонии.

Это малозаметное место чрезмерно защищено, что, однако, вполне объяснимо, если вспомнить экономические перипетии и свирепые налеты, которые выдержало это достойное уважения здание. Сначала оно было монастырем ордена Гроба Господня, потом соборной и, наконец, приходской церковью. Все земли, ныне застроенные домами, окружающими церковь, в свое время принадлежали монастырю. Их постепенно продавали, поскольку в этом нуждался тогдашний монастырь. То же самое проделывали с обширными владениями в Каталонии, на Майорке и в Валенсии. Церковь закрывали французы во время наполеоновского нашествия. Переживала она нападения и до этого, и после.

Мало кому известно, что на части нынешней площади в начале двадцатого века возвышалась стилизованная под неоготику церковь, представлявшая собой продолжение теперешней церкви. Она простояла только двадцать два года, после чего была взорвана и сожжена во времена Второй республики.

Не удалось избежать огня и старому зданию; хотя с него упало нескольких кровель, оно не было взорвано, поскольку считалось национальным историческим памятником. Меньше повезло в те бурные времена приходскому священнику и некоторым другим людям, имевшим отношение к церкви. Их убили.

Храм имеет и третий вход, но им пользуются только церковные служащие. Он начинается с проулка, ведущего на улицу Риваденейра, у приходского дома, идет вдоль него, отделяя его от жилого здания, и заканчивается у крытой галереи. Он закрыт решетками, внутри находится парковка для автомобиля священника. Со стороны крытой галереи этот вход также закрыт дверью с решеткой.

Зал капитула, раньше называвшийся капеллой Ангела-хранителя, — помещение, где «Новые тамплиеры» проводят свои заседания. Он сообщается как с церковным нефом, так и с крытой галереей. Он-то и был целью моего предприятия.

Впрочем, есть еще четвертый вход, но о его существовании почти никто не знает. Рядом с главным алтарем, у короткого конца креста, есть две капеллы; справа, через капеллу Святых даров, можно попасть в ризницу. В ней, в другом конце, есть два кабинета. Застекленная дверь одного из них ведет во дворик, окруженный стенами церкви, громадой банковского здания и многоэтажного жилого дома, которые полностью закрывают средневековое строение с этой стороны. Дворик поделен стеной на две части: одна из них принадлежит церкви, другая — банку. В стене имеется старая, ныне не используемая дверь. Из части, принадлежащей банку, в проулок, образованный зданием банка и жилым домом, выходит надежная дверь, ведущая на просторную пешеходную часть портала Ангела. Через эту дверь, как предполагалось, и должна была войти я.

Наследие последнего тамплиера. Кольцо

Мы выбрались из такси в восточной части площади Каталонии и прошли несколько метров пешком к этому таинственному входу.

По пути Артур еще раз рассказал мне о внутреннем устройстве храма и вручил ключи от двери, отделяющей дворик от черного хода в ризницу. Он обещал ждать меня в проулке. В этот момент я уже насторожилась, и лишь самолюбие не позволило мне броситься наутек. А что, если я останусь запертой в старом здании? Среди достоинств этого места, о которых поведал мне антиквар, было и такое: оно походило на древнее кладбище. Я поблагодарила Артура за обещание ждать меня снаружи, но потребовала у него ключ от металлической двери, которая выходит на улицу. Он посмотрел на меня со своей цинично-критической улыбкой и спросил:

— Боитесь?

— Размышляю здраво, — ответила я, хотя в данной ситуации было трудно отличить одно от другого.

— Желаю удачи, — продолжал он, улыбаясь, ласково потрепал меня по щеке и поцеловал в губы. Я не ожидала такой ласки, но приняла ее. Признаться, я не придала этому слишком большого значения, поскольку в тот момент меня волновало совсем другое.

— Насладитесь этим, дорогая, — добавил Артур.

Что имел в виду этот тщеславный тип? То, что мне предстояло пережить, или свой поцелуй?

ГЛАВА 35.

Когда за мной закрылась дверь, я подумала, что перенеслась в иное время. Вероятно, это была игра моего воображения, но я почувствовала, что мое рубиновое кольцо вибрирует. Свет ночной иллюминации позволил мне, не включая фонарика, найти дверь между банковским и церковным двориками. Низкая стена не мешала видеть стены храма, и там, на каменном контрфорсе, я заметила в полутьме, как мне показалось, рельефную резьбу. Она нагнала на меня страху. Я осветила ее на одно мгновение: это был крест, испорченный временем и имевший двойную поперечину, подобную той, что я видела на посохе воскресшего Христа, выходящего из Гроба Господня на картине Луиса… Но в это же время, погасив фонарик, я посмотрела вверх: на фоне звездного неба четко вырисовывался другой каменный крест, венчавший черепичную крышу. Он напоминал крест на моем кольце. Я посмотрела на него, и он под лучом фонарика вспыхнул красным. Я восприняла это как сигнал опасности, подобный красному свету светофора. Меня затрясло при мысли о том, что совпадений слишком много. И тут я заметила во дворике какое-то движение. Там кто-то был! У меня учащенно забилось сердце. Я прижалась спиной к стене и крепко сжала фонарик. Посветив туда, я увидела, как там засверкали, словно фары, чьи-то глаза.

Кошка. Обычная кошка напугала меня чуть не до смерти.

Я не суеверна и не труслива, но могла бы поклясться, что эта чертова кошка — черная. И я вспомнила истории о ведьмах, которые превращались в черных кошек. Какого черта я здесь делаю в ночь ведьм? Зачем собираюсь войти в церковь-погост, полную безумцев, считающих себя тамплиерами и практикующих оккультизм? Я прижала руку к неистово бьющемуся сердцу. Глубоко вздохнув, я овладела собой и сунула кусок металла, похожий на молоток, в скважину. С трудом повернула его и открыла дверь. От скрипа петель я внутренне съежилась. Очень сильный скрип означал, что дверью не пользуются.

Черт бы меня побрал! Еще не вошла, а нервы уже разгулялись.

Я подумала, не вернуться ли на улицу, но поняла, что боюсь увидеть циничную улыбку Артура больше, чем всех тамплиеров, одетых в туники и капюшоны а-ля ку-клукс-клан, какими я их тогда себе представляла и которые, как предполагалось, находились в этом здании. Кроме того, мое любопытство дошло до такого предела, что бегства я себе никогда не простила бы. Поэтому оставался всего один путь, и его мне предстояло пройти.

Откуда Артур достал ключи? Я вспомнила: он говорил мне о том, как подкупает людей.

Дверь я решила оставить слегка приоткрытой. Отчасти для того, чтобы избежать излишнего шума, отчасти — желая устранить помехи, если придется убегать. Я оказалась на узком дворике с грудой обработанных камней — возможно, руин древнего строения. Передо мной была еще одна дверь, ее верхняя часть была застеклена и зарешечена. Эта дверь, значительно новее предыдущей, легко открылась маленьким ключом. За ней находился кабинет, обозначенный на плане, и я пошла дальше через большое помещение. Мебель в нем стояла вдоль стен и, видимо, предназначалась для хранения культовых предметов. Я поняла, что это ризница. Миновав еще одну дверь, я попала в капеллу Святых даров. Медленно, пользуясь фонариком лишь в краткие мгновения, я достигла того, что было, вероятно, одним из концов поперечного нефа. Слева от меня находилось деревянное сооружение. Согласно моему плану, это был вестибюль входа со стороны площади Рамона Амадеу. Повернув направо, я добралась до места пересечения продольного нефа с поперечным. Там я немного задержалась, чтобы разобраться в темноте с внутренней частью церкви. Ее освещал небольшой огонек, горевший над главным алтарем справа от меня, на клиросе. Ориентировалась я легко. В противоположном направлении, слева от меня, находилось самое большое помещение храма, центральный неф, а в его конце, в нижней части креста, формирующего основу всего интерьера здания, был выход в крытую галерею. Там, справа, видимо, располагалась капелла, где собирались тамплиеры. Мне показалось, что там виден какой-то источник света и оттуда доносится невнятный говор. Я уже не сомневалась: там кто-то был.

Я посветила фонариком поперек нефа, чтобы посмотреть, как стоят скамьи, и сориентироваться, куда идти. Потом пошла в темноте, стараясь не споткнуться, а добравшись до конца, увидела, откуда идет свет. Справа, в конце короткого прохода, находилась деревянная дверь, закругленная в верхней части. Ее центральная часть образовывала крест. Между концами креста и краями двери располагались четыре тонированных, но пропускающих свет стекла в тщательно отшлифованном металлическом обрамлении, имеющем форму красивых спиралей. Голоса слышались оттуда. Это было помещение капитула. Шла месса, но понять, что там говорили, я не могла. Я прижалась ухом к двери, чтобы лучше слышать. Это был не каталонский и не испанский язык, поэтому я решила, что говорят на латыни. Мне хотелось понаблюдать за собравшимися, и я подумала, что, открыв дверь, появлюсь с одной из сторон молельни вблизи алтаря и в этом случае все молящиеся сразу же заметят меня. Это не слишком привлекало меня, и я решила вести наблюдение со стороны входа в крытую галерею. В этом случае я увижу спины собравшихся. Вернувшись в основную часть церкви, я нашла небольшой деревянный вестибюль, соединяющий храм с крытой галереей. Ни одна из дверей не была закрыта на ключ, и я прошла до дворика. Там, сквозь деревья главного сада, я увидела зарево городской иллюминации и вспышку ракеты. И вспомнила, какая сегодня ночь. Я и без фонарика разглядела темные силуэты тонких колонн, которые держали на себе готические своды и обозначали границу крытой галереи. Справа от меня виднелась приоткрытая дверь капитула с двумя большими окнами с каждой стороны. Застекленные, они пропускали слабый свет. Я направилась к этому входу и вдруг почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Я инстинктивно прижалась к стене. Сердце опять учащенно забилось. Еще одна кошка? Я посветила фонариком, но не увидела ничего, приблизилась к колоннам, образующим крытую галерею, и теперь посветила в проход справа, но опять-таки ничего и не увидела. Повернулась, чтобы осмотреть другую сторону, и краем глаза заметила сквозь ветви растений тень. Кто-то пытался спрятаться в стороне, противоположной дворику. Там кто-то есть! Я перепугалась до смерти. Какого черта мне понадобилось в этой церкви-кладбище в такую ночь? И я прокляла глупую спесь, которая привела меня в такое место и в такой час. Решила не зажигать фонарика и спрятаться за колоннами. Тень переместилась таким же образом! Зачем я впуталась в это? Я продвинулась еще на несколько колонн, и тень проследовала за мной параллельным курсом. Я уже хотела броситься бежать и сделала бы это, если бы знала куда. Мне оставалось лишь тихо стоять и всматриваться широко раскрытыми глазами в темноту на противоположной стороне, где я в последний раз заметила движение. Я отдала бы все, что угодно, лишь бы оказаться сейчас в другом месте, и поэтому решила войти в молельню. Ну и что, если меня обнаружат? В сущности, ведь это именно то, что мне и следовало сделать с самого начала. Прийти открыто и спросить Алису и Ориоля, правда ли то, что я узнала об их обществе «Новые тамплиеры».

Я осторожно приблизилась к приоткрытой двери и, открыв ее еще на несколько сантиметров, заглянула внутрь. Там, спинами ко мне, стояла группа людей в белых и серых облачениях. Они смотрели в сторону алтаря. Вдруг кто-то схватил меня за плечи, и я почувствовала, как к моей шее прикоснулось холодное острие кинжала. Мой фонарик упал, и я попыталась увидеть лицо напавшего на меня человека.

Бог мой! Перед моими глазами был разъяренный сумасшедший с необычной седой бородой. Человек из аэропорта! Да, именно тот, что следил за мной.

Не в моих правилах чуть что поднимать крик, но тут я издала дикий вопль ужаса, неудержимый, пронзительный, постыдный… Так я не визжала еще никогда.

Все испуганно повернулись, а этот тип, держа кинжал у моего горла, втолкнул меня в капеллу. Трудно вообразить, чтобы кто-то представал перед группой людей столь эффектным образом, но в тот момент я не думала об этом и меня ничуть не беспокоило, что выгляжу я крайне нелепо. В течение нескольких секунд мы смотрели друг на друга: люди на меня, а я на них — как в застывшем кинокадре.

Наконец откуда-то из глубины заговорила Алиса в белом одеянии, все с тем же красным крестом, который я видела высеченным на камне.

— Добро пожаловать, Кристина, — улыбнулась она. — Мы тебя ждали. — Алиса обратилась к державшему меня человеку: — Спасибо тебе за проявленное усердие, Арнау. Отпусти сеньориту. — Потом она подошла ко мне и поцеловала в обе щеки. — Братья и сестры, — Алиса обвела взглядом около пятидесяти персон, заполнивших капеллу, — представляю вам Кристину Вильсон, владеющую кольцом магистра. Она полноправный член нашего общества.

Кое-кто приветствовал меня поклоном. Я заметила, что у всех на правом плече был красный крест с двумя поперечными перекладинами. Ориоль был одет так же, как и остальные: белый плащ и костюм с галстуком. Он весело улыбался. Я узнала и вспыльчивого старика-букиниста из «Дель Гриаль», хмуро и недружелюбно смотревшего на меня, а также Маримона, жизнерадостного нотариуса, взиравшего на меня с отеческой улыбкой.

— Итак, — продолжила Алиса, — она будет принята в наше общество, если пожелает и исполнит ритуалы посвящения.

— Очень приятно познакомиться. Извините, что прервала вашу молитву, — бормотала я, как студент, который по ошибке вошел не в ту аудиторию. — Продолжайте, пожалуйста.

Алиса взяла меня под свое покровительство и провела на первую скамью, на которой сидела сама, сделала знак рукой священнику, и тот продолжил мессу на латинском языке. «Арнау, — размышляла я, — Арнау д'Эстопинья». С тех пор как Артур рассказал мне эту историю, у меня возникли подозрения. Теперь они полностью подтвердились. Человек из аэропорта и бывший монах, считавший себя Арнау д'Эстопиньей, — одно и то же лицо.

ГЛАВА 36.

Ему не хотелось, но я так настаивала, что он наконец согласился. Я еще раньше получила два приглашения на вербену, но не от него. Одно от Луиса, предложившего мне пойти с ним на празднество неподалеку от Кадекес в особняке, который стоял на скале над морем. Мне ничего не стоило ответить ему ласковым «нет». Труднее обстояло дело с Артуром. Его празднество должно было состояться в старинном родовом доме в Саррия. Смокинг или темный костюм для сеньоров и вечернее платье для сеньор. Признаюсь, меня влекло к Артуру, несмотря на его цинизм. Ну, скажем так: преступник в белых перчатках. И пожалуй, именно это делало его таким привлекательным.

Но приглашение, которого я ждала, так и не поступило, поэтому я сразу ответила Артуру согласием, но сказала, что это зависит от того, в каком настроении я выйду из логова тамплиеров. А он был так любезен или так заинтересован во мне или в своем бизнесе, что принял мой неопределенный ответ. В действительности я все еще втайне надеялась пойти на празднество с Ориолем.

По окончании мессы Алиса распрощалась с собравшимися, напутствовав их несколькими словами. Полагаю, все оккультные и непонятные для непосвященных ритуалы они уже совершили раньше. Собравшиеся аккуратно сложили свои одеяния и вышли на улицу Святой Анны. Брат Арнау потребовал, чтобы я отдала ему ключи, с помощью которых вошла сюда, а Алиса сказала, улыбаясь:

— А теперь мы закроем дверь на задвижку изнутри.

Выйдя на улицу, я увидела Артура. Он следил за нами с порядочного расстояния. Я сделала ему знак, свидетельствующий о том, что все в порядке. Приблизившись к Ориолю, я спросила, какие у него планы на сегодняшнюю ночь. Он сказал, что вернется домой с матерью, снимет свой костюм, а потом пойдет на вербену с друзьями. Поняв, что он не пригласит меня, я взяла инициативу в свои руки и попросила его взять с собой и меня. Мне показалось, что это совсем не понравилось Алисе, которая не пропустила ни слова из нашего разговора и, вступив в него, заметила, что во всяком случае такого проявления гостеприимства вполне можно ожидать от семейства Бонаплата. В конце концов Ориоль согласился, но я догадывалась: нечего надеяться, чтобы он любезно открыл для меня дверцу автомобиля.

На пути домой Ориоль был молчалив, а Алиса — любезна. Я испытывала неловкость из-за сцены в церкви, разыгравшейся по моей вине, но Алиса сочла все это вполне естественным.

— Человек, заметивший тебя в галерее, — это Арнау д’Эстопинья, — подтвердила она мою догадку.

— Да, все согласуется с историей, которую рассказал мне Артур. Этот человек следит за мной с того момента, как я прибыла в Барселону.

— Да, любовь моя, — согласилась Алиса. — Следит за тобой и охраняет тебя. Вспомни о том, как ты выходила из книжного магазина «Дель Гриаль». Он спас вас от подручных твоего приятеля Артура.

— В церкви ты сказала, что ожидала меня…

— Я допускала, что Артур предложит тебе сделать это. Мы знали, что вы можете прийти, а я подозревала, что у него есть ключи от коридора.

— Почему же вы не поменяли замки?

— Я полагала, что твоего дружка интересует в церкви какая-нибудь старинная вещь. — Алиса улыбнулась. — Если бы его захватили с поличным, сегодня он уже сидел бы в тюрьме.

Я задумалась и замолчала. Казалось, эта женщина держит под контролем все. Она даже приготовила своему врагу ловушку. Меня порадовало, что Артур слишком хитер для нее.

В машине, по дороге на гулянье, когда мы остались наедине, я попросила у Ориоля прощения за свое несвоевременное появление в церкви, а он со смехом ответил, что его уже ничто не удивляет, поскольку такая уж я есть. И добавил, что его мать предвидела это и, зная о моих отношениях с Артуром, держала в тайне собрания тамплиеров. Она ожидала, когда он раскроет свои карты. Я почувствовала себя уязвленной. Получалось так, что все манипулировали мною. Перейдя в контрнаступление, я иронически высказалась по поводу его костюма — мантии и галстука.

— Такова традиция, — заверил меня Ориоль. — Именно такими хотели видеть нас наши деды.

— Почему столь далекий от условностей человек, как ты, дал вовлечь себя в такую игру?

— Я поступил так ради отца.

И мы умолкли. Довод был вполне основателен. По улицам шел плотный поток машин, и я не знала, куда везет меня Ориоль, но была с ним и считала, что и этого вполне достаточно.

— Имей в виду, что у меня нет никаких отношений с Артуром. — Не знаю, почему мне захотелось сказать это. — Он утверждает, что может продать предметы, составляющие сокровище, и будто имеет на них такое же право, но готов договориться…

— Это сокровище моего отца, — резко оборвал меня Ориоль. — Если отец не хотел идти ни на какие условия, не приму их и я.

Меня удивила его категоричность. Ориоль словно спрашивал меня: «Ты со мной или против меня?» Вникнув глубоко в ситуацию, я вспомнила слова Артура о кровавом долге. Подумав о том, что дело с сокровищем может завершиться очень скверно, я вздохнула. Я лишь надеялась, что трагедия не коснется семейств Бонаплата и Буа, как коснулась их много лет назад.

ГЛАВА 37.

Густой сосновый лес подошел прямо к пляжу, грунт здесь состоял из тончайшего песка и в отдельных местах был покрыт ковром из иголок, упавших с деревьев. Когда мы приехали, на песке у воды, в нескольких метрах от растительности, горел костер. На портативных столах стояли тарелки с пирожными, напитки и бумажные стаканчики, но стульев не было, и собравшиеся, человек шестьдесят, сидели на земле. Все они приветствовали Ориоля, он явно пользовался популярностью в этой среде. Люди пили, разговаривали, и Ориоль вступил в дискуссию, которую вела группа кричаще одетых людей. Они обсуждали план мероприятий в одном заброшенном доме, который, как мне показалось, захватили силой. Это называлось у них «окупар». Ориоль вел спор на повышенных тонах — как лидер. Даже не верилось, что этот человек лишь несколько часов назад был в костюме, галстуке и в белой мантии, украшенной красным крестом ордена тамплиеров. Поскольку я никого не знала и мне нечем было заняться, я сидела и слушала спор, хотя он мало интересовал меня. Если не считать того, что во мне заговорил адвокат, которому хотелось сказать им, что «окупар» — это уголовное преступление. Как это они не знали! Ерунда! Уж если вербена, по замыслу Ориоля, должна быть именно такой, я готова.

В этот момент девушка, сидевшая рядом со мной и принимавшая участие в разговоре, передала мне сигарету, казалось, уже побывавшую во многих руках, скрученную вручную, с дымящимся концом. Второй без фильтра, был измочален и обслюнявлен. Я изобразила приветливую улыбку и сказала:

— Спасибо, не надо.

Потом присмотрелась к девушке. Служба безопасности любого приличного аэропорта ни в коем случае не пропустила бы ее. На одной мочке уха у нее висели многочисленные сережки; на бровях, в носу и на подбородке был пирсинг. Мне подумалось, что, наверное, еще несколько таких металлических изделий украшают наподобие обойных гвоздей ее потаенные места. Но и девушка стала присматриваться ко мне. Это был взгляд сверху вниз. Она взирала на меня, подбоченясь, посасывая сигарету с марихуаной и табаком, которую удивительно ловко удерживала на губах. Окончив осмотр, девушка отнесла меня к совершенно определенной категории и, не ответив мне на улыбку, словно пикой пронзила вопросом:

— А тебя, тетка, откуда принесло?

Ориоль не предупредил меня, с какими людьми мы встретимся и как следует одеться. И мне стало ясно, что дисгармонию в празднество внесла именно я, а не моя неожиданная оппонентка. Она смотрела на меня так, как посмотрела бы на нее я, явись она на мой день рождения в квартиру на Манхэттене.

Мой «дружок» потерял интерес к ученой дискуссии и взглянул на нас с откровенной улыбкой. Казалось, Ориоль получал удовольствие, ибо, по его мнению, я получила заслуженное наказание за то, что навязала ему той ночью свое общество. Впрочем, если бы Ориоль и предупредил меня, я не отыскала бы в своих чемоданах ничего такого, что послужило бы для меня камуфляжем в столь необычной обстановке.

— Ну… — пришлось мне соврать, — я в Барселоне с визитом.

— Туристка! — воскликнула она. Ориоль между тем взял у нее окурок и намеревался дать ей нахлобучку. — Какого хрена нужно здесь этой трахнутой туристке?

Я довольно агрессивна, когда в этом бывает нужда или когда меня провоцируют, но в тот момент я испугалась и смотрела на Ориоля, хотя знала, что он не станет мне помогать. От этого мне захотелось испариться. Но в этот момент по другую сторону костра забарабанили сразу несколько индейских барабанов, вскоре к ним присоединились еще несколько, а потом еще. Моя оппонентка потеряла ко мне интерес и, отобрав у Ориоля свой окурок, занялась чем-то другим. Подобным же образом ученый спор относительно «окупар» министерством социального обеспечения дома, который раньше стоял пустым, а теперь был переполнен обитателями, прекратился из-за поднявшегося шума и неспособности докладчиков по этой причине донести до сознания остальных очередную утопию. Люди продолжали сидеть, и, к моему удивлению, появилось еще несколько ударных инструментов. Инструменты были почти у каждого, и все хлопали в ладоши, отбивая все ускоряющийся ритм, который в конце концов стал неистовым.

Из-за этого грохота не было слышно морского прибоя, а костер бросал вверх языки пламени, образуя венец из искр. Искры, устремляясь вверх, превращались в мимолетные звездочки, поддельный фейерверк из сосновой смолы. Это было красиво, и мне казалось, что я попала в иную цивилизацию, в иной мир. Одна девушка с несколькими косичками, в нижней сорочке и длинной облегающей юбке, поднялась и, словно в трансе, начала покачивать плечами и бедрами в такт бешеному ритму, который отбивали собравшиеся. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне пламени, и она походила на языческую жрицу, на танцующую морскую нимфу, которая по ночам заманивает моряков на огонь. Она напомнила мне мою подругу Дженнифер на наших нью-йоркских вечеринках. И подобно ей, эта девочка, задавая ритм своими бедрами, приводила празднество к апогею. Происходит одно и то же, — с удивлением думала я, — что в Нью-Йорке, что здесь, только здесь на каком-то пещерном уровне, без электрического освещения. Те, кто не отбивал ритм на барабанах, танцевали, и ночь превратилась в некий шаманский ритуал. Я заметила, что массовый психоз захватывает и меня и мое тело движется так же, как и у них. И тогда воздух прорезал пронзительный звук, который проникал внутрь, и если отбиваемый ритм заставлял двигаться мои ноги, то этот звук произвел какое-то движение в моей душе.

— Это «гралья», — пояснил мне Ориоль до того, как я вытащила его танцевать.

Мне было все равно, как назывался инструмент, — его звук был заразителен. Возбужденная, я далеко отбросила туфли, почувствовала себя троглодиткой и с восторгом присоединилась к танцу.

Не знаю, долго ли мы танцевали. Мои босые ноги тонули в песке, который казался мне холодным. Песок тормозил движение ног и одновременно массировал их. Лица сияли от света и тепла, исходивших от костра, а над нами торжественно и благосклонно простиралось звездное небо, время от времени расцвеченное огнями далекого фейерверка.

Постоянным партнером в танце Ориоль не был и переходил от одного к другому, танцевал как с мужчинами, так и с женщинами, как с отдельными людьми, так и с группами. Это была одна из форм общения. Внимательно наблюдая за ним, я видела, что постоянного партнера у него нет, ни мужчины, ни женщины (по крайней мере среди собравшихся). Хотя мне казалось, что перемещается мой приятель от одной группы к другой и поддерживает отношения с большим числом людей самого разного толка. Костер угасал, барабанный бой утихал, и я увидела, как Ориоль взял одного парня за руку и шептал ему что-то на ухо. Паренек улыбался Ориолю, и у меня екнуло сердце. Несмотря на выпитое белое шипучее вино, которое подавали в пластиковых стаканчиках, и эйфорию, порожденную ритмическим танцем, я не пропускала ничего из того, что там происходило, и замечала, как однополые и разнополые пары углублялись в сосняк с пляжными полотенцами, несомненно, служившими им подстилками на песчаном или хвойном брачном ложе.

— Что с тобой происходит? Глупая! — ругала я себя вполголоса. — Ты помолвлена с Майком. Любишь его. Ну и что, если Ориоль счастлив с мужчиной?

Тем не менее у меня перехватило горло, а на глазах выступили слезы, когда я видела, как они, взявшись за руки, направляются в лесок. Прощайте мои самые дорогие воспоминания — море, шторм, первый поцелуй, соленый вкус его губ…

— Моя мать права! — снова прошептала я. — Она с самого начала поняла все.

Но в этот момент они повернулись и, все еще держась за руки, побежали к костру и прыгнули. Приземлились они на самом краю и подняли целый фонтан искр. Потом, уже отойдя от огня, ударили друг друга по ладонями, со смехом отмечая совершенный пируэт. После этого за ними последовали другие пары. Ориоль снова начал прыгать в паре — как с мужчинами, так и с женщинами. Прыгали они каждый раз в одном и том же направлении — от леса в сторону моря. Я разобралась в логике этого: костер все еще горел, и в случае если бы двое столкнулись над его серединой, прыгая с противоположных направлений, то пострадали бы не только от столкновения, но и от сильных ожогов. Кроме того, если бы кто-то обжегся, то пара побежала бы к морю.

Ориоль, покинувший меня почти на всю ночь, подошел ко мне.

— Огонь символизирует очищение, обновление, сжигает прошлое, чтобы можно было начать новое. Пламя освобождает от всяческого дерьма, — со смехом объяснил он. — А прыгая с кем-то в ночь на Святого Иоанна, ты миришься с ним, забываешь все плохое, делаешь попытку укрепить дружбу. Или любовь. Заметь также, что люди бросают в огонь разные предметы. Эти предметы символизируют то, от чего ты хочешь освободиться, нечто лишнее.

— Прыгнешь со мной? — спросила я.

— Не совсем уверен, — подмигнул он мне. — Все, что прощают, все, о чем просят, делая прыжки в ночь на Святого Иоанна, ведьмы записывают в большую книгу. Это становится обязательством на всю жизнь.

— Боишься чем-то связать себя со мной? Или есть нечто такое, что я должна тебе простить?

— Об этом нельзя говорить заранее. Если скажешь, не сбудется.

Я искала свои туфли и думала: раз люди выходят из этого огня свободными и счастливыми, значит, стоит рискнуть. Мы взялись за руки и пошли к сосняку, где формировалась очередь из пар. Лишь несколько барабанов продолжали стучать, теперь в более низкой тональности и словно затухая. Я сделала глубокий вдох и, сжимая теплую руку Ориоля, почувствовала, что переживаю необыкновенный, уникальный момент. Захмелев от удачи, я заметила, как сильно бьется мое сердце. Все щедро питало мои ощущения — запах дыма и жженой смолы, чистое ночное небо, полное звезд, музыка. Я вспоминаю тот прыжок почти с таким же волнением, как первый поцелуй. Руки у Ориоля большие, и он держал мою, нежно, но твердо сжимая ее.

Мы пролетели над языками пламени. Я приземлилась немного позади Ориоля, на угли, но не задержалась на них и половины секунды, потому что разбежалась перед прыжком и благодаря тому, что он дернул меня вперед.

Мне хотелось спросить Ориоля, что он загадал, и поцеловать его так, как это делали после прыжка другие. Но Ориоль уже отвернулся и заговорил с кем-то.

Прыжки через костер еще продолжались, когда одна девушка подошла к огню и бросила в него пачку бумаг; потом какой-то парень кинул что-то похожее на деревянный ящик. Потом одалиска, которая начинала танец, сняла нижнюю сорочку и бросила ее в пламя, оголив полные груди. Не знаю, было ли это традицией сообщества или экспромтом, но ее пример оказался заразительным. Еще несколько женщин сняли с себя одежды, закрывавшие их тела от пояса и выше, хотя и с менее эффектным результатом.

Некоторые парни тоже сожгли свои нижние рубашки, и я заметила, что Ориоль сделал то же самое с какими-то бумагами. Это меня очень заинтересовало.

Когда горение того, что считалось излишним, прекратилось, барабаны снова ускорили ритм, и все, кто считал себя музыкантом, объединили усилия. Пытаясь попасть в ритм, они учинили невероятный грохот. Танец оживился, и девушка, отличившаяся в первой части, снова пустилась в пляс, потрясая на этот раз грудями. У нее была татуировка, покрывавшая одно плечо и часть спины. Ориоль, сидевший на песке, в отдалении от бурного веселья, созерцал языки пламени и силуэты танцовщиц на светлом фоне. Я села на песок рядом с ним.

— Что это ты сжег?

Он удивленно взглянул на меня, словно совсем забыл о моем и о собственном присутствии там. Его глаза, в которых отражалось пламя костра, увлажнились.

— Я не могу сказать, — ответил Ориоль с застенчивой улыбкой.

— Можешь! — Я взяла его большую руку в свои. — До прыжка было нельзя, а теперь можно. Разделенная боль — это половина боли. Помнишь, как мы, еще детьми, рассказывали друг другу все?

— Это было письмо, — признался он, помолчав.

— Какое письмо? — спросила я, подозревая, что услышу в ответ.

— Письмо отца, касающееся наследства.

— Но как же ты мог сжечь его? — встревожилась я. — Последнее письмо отца! Ты пожалеешь об этом.

— Уже сожалею.

— Но почему?

— Потому что хотел забыть. Или по крайней мере не вспоминать о нем так часто и с такой болью. Он сделал трагичным мое детство. Мне жаль, что он покинул меня.

Передо мной возник образ тех времен, когда мы были маленькими, а его отец приезжал в деревню. Ориоль бежал, чтобы поцеловать отца, потом хватал его за руку и тянул за собой как свою собственность, водил с одного места на другое. И смотрел снизу вверх с радостной улыбкой, словно говоря: «Это мой папа». Он восхищался им.

— У него на то были свои причины, — утешала я Ориоля. — Ты же знал, что он никого так не любил, как тебя. Энрик не хотел оставить тебя.

Ориоль ничего не ответил и сунул в рот сигаретку с марихуаной. Я тихо сидела рядом с ним, пока он вдыхал наркотик.

— Знаешь? — спросила я некоторое время спустя. Он молчал. — Помнишь о письмах? — продолжала я.

— О каких письмах? — Ориоль не понимал, о чем идет речь.

— О наших письмах! — Я начинала раздражаться. «Что это значит, какие письма? Какие письма в целом мире имеют большее значение, чем эти?» — О тех, что я писала тебе и которые ты писал мне!

— Ну?

— Теперь я знаю, почему мы не получали их.

Он снова замолчал. А я рассказала ему о любви моей матери к его отцу и о том, что мать боялась вспоминать то время. Опасалась, как бы то, что произошло с ней, не повторилось со мной. Поэтому она не хотела нашей взаимной любви и перехватывала почту, вследствие чего мы так и не получали писем. О том, что Мария дель Map считала и его гомосексуалистом, я говорить не стала.

— Жаль, — сказал наконец Ориоль. — Я вкладывал много чувств в письма к тебе, особенно когда умер отец. Это я помню хорошо. Я чувствовал себя очень одиноким и настойчиво писал тебе отчаянные письма, несмотря на то что не получал ответов. Я убеждал себя в том, что по крайней мере ты читаешь их, а мне было необходимо общение с тобой. Мне так хотелось поговорить с тобой! Но у меня даже телефона твоего не было!

Я подвинулась еще ближе к нему и сказала:

— Может быть, то, что мы писали и что оказалось утраченным, нам удалось бы повторить еще раз…

В это время танцовщица с великолепным торсом, теперь блестевшим от пота, подошла к нам и села рядом с Ориолем по другую сторону, взяла у него сигаретку, от которой остался лишь маленький окурок, и начала шептать ему что-то. Казалось, она жует ему ухо. Танцовщица улыбалась Ориолю, и он время от времени отвечал ей. Наконец она встала и взяла Ориоля за руку. Я вздрогнула. Эта чертовка хотела, чтобы он пошел с ней в лес. Они толкались, шутили, и наконец она его увела.

Представьте мое огорчение! Только что меня приводила в отчаяние мысль, что он гомосексуалист. Теперь мною овладевало то же чувство оттого, что Ориоль ушел с девицей. Мне нужно бы радоваться, что он не «голубой». Нет, это не должно касаться меня. Я помолвлена и, как только вернусь в Соединенные Штаты, выйду замуж за Майка, превосходного человека, которому все присутствующие здесь и в подметки не годятся.

Однако несколько минут спустя, когда я увидела, как Ориоль возвращается, и поняла, что за такое время ничего между ними произойти не могло, сердце мое радостно забилось. Какое счастье осознавать, что эта девица не добилась своего! Ничего, эта ящерица наверняка найдет себе там, в этом темном сосняке, какого-нибудь ползучего гада, который ее удовлетворит.

Ориоль опустился на песок в метре от того места, где сидел до этого, и начал низким голосом выводить какие-то рулады. У меня сразу же возник вопрос: гомосексуалист он, что ли? Конечно, так оно и есть. Только этим и объясняется, что мужчина не отдался такой бабенке! А потом подумалось: «Ты что, идиотка?».

По другую сторону костра еще звучало несколько тамбуринов, но никто уже не танцевал, а после сожжения вещей энтузиазм собравшихся постепенно угасал. Удары стали мягкими, задумчивыми, задушевными. Тогда Ориоль начал перебирать струны своей гитары и сыграл классическую пьесу, которую я не узнала. Потом он запел так, словно это предназначалось только нам двоим, аккомпанируя себе на гитаре.

Видя в его глазах слезы, я знала, что это не обычная песенка. Не ее ли слушал Энрик перед тем, как умереть? И прислушалась.

Пел Ориоль низким голосом, задушевно и сиротливо, и то один человек, то другой подходили ближе, пока не обступили его со всех сторон. Слушали Ориоля с уважением, и я догадалась, что кому-то известна некая неведомая мне тайна.

Когда он закончил, ему зааплодировали и хотели послушать еще, но он отказался петь. По-моему, Ориоль был недоволен тем, что ему не дали уйти в себя. Он настоял на том, чтобы гитару взял кто-то другой. Гитару взяла девушка, которая вступила со мной в конфликт в начале ночи. Девушка передала свою слюнявую сигаретку с марихуаной соседу и затянула веселую песню о доме некой Инес, которая просила делать с ней что угодно. Один парень аккомпанировал ей на барабане. На мой взгляд, исполнительница в точности соответствовала героине песни. Они были одного поля ягоды.

Воспользовавшись тем, что Ориоль перестал быть центральной фигурой празднества, я шепнула ему:

— Ты думал об Энрике, когда пел.

— Мой отец безумно любил эту песню. Он слушал ее перед тем, как умереть.

— Откуда ты знаешь?

— Пластинка с этой песней стояла на его проигрывателе, когда его обнаружили. Ты поняла, о чем она?

— Да, в ней говорится об Одиссее и его возвращении в Трою. Он плавал несколько лет, прежде чем вернулся на Итаку.

— Верно, в основе текста песни лежит стихотворение грека Константина Кавафиса, — пояснил Ориоль и медленно, словно вспоминая, начал декламировать: — поплывешь в сторону Итаки, проси, чтобы путь был длинным, не торопись, пусть твое плавание продлится много лет, а когда пришвартуешься у острова, уже старый и мудрый от того, что узнал в пути, не думай, что Итака обогатит тебя. Итака одарила тебя путешествием, и хотя оно не принесло богатств, она не обманула тебя, и поэтому, став мудрым, ты поймешь, что значат Итаки».

На меня Ориоль не смотрел; его взгляд был обращен на красные языки пламени.

— Мы живем, стремясь чего-то добиться, гонимся за иллюзиями, надеясь, что достижение этого даст нам счастье. Но это не так. Смысл человеческой жизни — это пребывание в пути, а не прибытие в конечную точку. Не важно, хорошо ли это с точки зрения духовной, важно то, к чему мы стремимся. Последняя остановка — это всегда смерть. Если мы не знаем, как быть счастливыми, лучшими, такими, какими хотим быть на жизненном пути, то не найдем этого и в его конце. Именно в этом смысл наслаждения сиюминутным. Жизнь полна сокровищ. Люди ищут эти сокровища, ищут то, что, по их мнению, принесет им счастье. Но, как правило, это всего лишь миражи, и порой, достигнув того, чего человек так страстно желал, он обнаруживает в своих руках лишь пустоту.

— Ты намекаешь на то, что твой отец обманывает нас с сокровищем? Что он втягивает нас в ту же самую игру, в которую мы играли детьми, только теперь в игру для взрослых?

— Не знаю. — Ориоль вздохнул. — Но уверен: в его философском понимании сокровище — это путь, эмоциональное настроение, сопутствующее поиску, напряженность желания, а не расслабленность от пресыщения. Отец верил в радость удачи в данный момент, в латинское выражение carpe diem [10]. Помню, играя, мы находили в конце лишь приятные безделушки. Главным были эмоции, пережитые мгновения поиска.

У меня отяжелели веки, моя речь стала замедленной, а сознание притупилось. Я засыпала. Это была ночь напряженных чувств, а теперь я отключалась. Мое незваное появление в церкви Святой Анны, то, как меня схватил Арнау д’Эстопинья, то, как меня представили тамплиерам, пляски троглодитов, прыжки через костер и мое беспокойство, когда Ориоль пошел в сосняк. Слишком много для одного ночного бдения. Неужели это и есть «лови момент»?

Ориоль прекратил разговор и стал внимательно слушать певицу. А я, сидя на песке и прикрывшись пляжным полотенцем, которое Ориоль принес из машины, пыталась защититься от ночной сырости и одолевающей меня дремоты.

Стрелок часов я не видела, но, как мне казалось, было около шести. Кто-то показал на горизонт над морем. Между черным небом и синим морем появилась серо-голубая линия. Оживились барабанщики и начали снова стучать по своим инструментам, пытаясь добиться отчетливого ритма. Когда забрезжил рассвет, все, кто имел хоть что-то, из чего мог извлечь звук, начали создавать шумовые эффекты, без всякого такта и ритма, но с чрезвычайным энтузиазмом. Потом горизонт осветили первые лучи солнца. Общая экзальтация усилилась, и все закричали, приветствуя светило. Я тоже закричала. Меня окружали троглодиты, поклонявшиеся своему божеству, и я была одной из них. Между тем солнце поднималось все выше, бросая на спокойные воды моря золотистые блики. В это время парень и девушка разделись донага и с воплями бросились в воду. За ними последовали другие. Я увидела, как Ориоль сбрасывает с себя одежду. И, окончательно избавившись от тяжкого дремотного состояния, я посмотрела на Ориоля и подумала, что мой дружок совсем неплохо сложен.

— Идешь? — спросил он меня.

Мне никогда еще не приходилось раздеваться на людях, но повторного приглашения я ждать не стала. Я небрежно бросила на полотенце свою одежду и побежала к морю рука об руку с Ориолем.

Вода казалась теплой, и мы долго шли по отмели.

По окончании водных процедур многие заснули на пляже, а мы решили вернуться в Барселону. Однако, одеваясь, я не нашла своих туфель. Занявшись поисками, я услышала у себя за спиной:

— А ты, блондиночка, что сожгла в костре?

Я обернулась, желая удостовериться, что это все та же Инес с металлическими инкрустациями. Она вытиралась полотенцем, и я с первого взгляда поняла, что мои ночные подозрения верны. Серьги висели у нее на сосках, на пупке и наверняка в более потаенных местах.

Проявив покладистость, я ответила:

— Ничего.

— Ошибаешься, — со смехом возразила она. — Ты сожгла роскошные туфли.

— Что?!

Я надеялась, что она шутит.

— То, что сегодняшняя ночь преподала тебе урок. Ходить по миру можно и без туфель по цене двести евро за пару. — Этот козел в юбке откровенно торжествовал. — Я кинула их в огонь, когда ты пошла в воду.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет, блондиночка. Теперь увидишь, что ходить разутой лучше.

Уверенная, что она потешается, я все же подошла к костру. Кое-где он еще горел, и стой стороны, где я оставила свою одежду, в пламени лежали мои туфли. Я едва верила своим глазам.

Эта негодяйка смеялась и, видимо, обсуждала этот подвиг со своей шайкой. Я признавала, что она права. Ходить можно и без туфель. И даже бегать. Не помню подробностей, но мое раздражение не знало границ, не помогли ни социальные условности, ни усталость, ни благоразумие. Такого от«блондиночки» та не ожидала. Она стояла спиной ко мне, болтая с приятелями, и когда я рванула ее за косу, рухнула на землю. Крепко ухватив Инес за волосы и обзывая сукиной дочерью, я поволокла ее по песку, несмотря на ее сопротивление. Не знаю, чем это закончилось бы, если бы Ориоль не оторвал меня от Инес. Мне было бы приятно бросить Инес в костер вслед за моими туфлями или хотя бы выдернуть у нее сережки из сосков. Но первый приступ ярости прошел, и я позволила Ориолю увести меня подальше от потасовки. «Перегруженная металлом» пришла в себя и, изрытая ругательства, смотрела на меня так, словно хотела раскроить мне череп.

По пути в Барселону Ориоль смеялся. Касаясь пальцами ног резины, покрывавшей пол автомобиля, я подводила итог случившемуся. Троглодитка. Я вела себя еще хуже, чем троглодиты.

— Теперь ты сможешь пройти по жизни без туфель по цене двести евро за пару? — смеялся Ориоль.

Я тоже рассмеялась. Приключение стоило того и даже больше. Carpe diem.

ГЛАВА 38.

Разбудило меня монотонное жужжание мобильного телефона. Надо прекратить это надоедливое нытье. Жужжание и без того уже надоело мне, а сейчас разозлило еще больше. Ну кто может звонить в такой час? Кому пришло в голову, что я проснулась? Звонил Артур Буа, желая узнать, хорошо ли я провела ночь. Ночь? Да она до сих пор и осталась для меня именно ночью. Разумеется, поздно легла! Как только рассвело. Нет, тамплиеры приняли меня хорошо. Пообедать вместе? Нет, к сожалению, нет. Что, уже час дня? Простите, но мне хочется спать, позвоните позже. Тут я вспомнила, что отправилась на вербену без мобильного телефона. Ведь Артур собирался позвонить мне и узнать, все ли у меня в порядке. Размышляя о рассвете, о плеске волн и о нагом Ориоле, я задремала. Но проклятый телефон опять зажужжал. И как я не догадалась отключить его? На этот раз звонил возбужденный Луис.

— Я нашел его! — кричал он.

— Что?

— Ключ, ключ, который поможет нам продолжить.

— Что продолжить?

— Этой ночью меня вдруг осенило! Я увидел его совершенно отчетливо. Объяснение этому содержится в письме Энрика. Я сейчас на Кадекес и направляюсь домой к Ориолю. Ты там?

— Да.

— Ну, тогда предупреди его, пока.

Подняв жалюзи, я увидела Барселону. Она купалась в лучах послеполуденного солнца и, как мне показалось, была погружена в более глубокую дремоту, чем в обычный праздничный день. Или это отражало мое собственное состояние. Я приняла душ, и когда спустилась вниз, было уже больше трех часов. Если бы не Луис, я все еще спала бы. Однако я не питала к нему благодарности за то, что он взял на себя роль будильника.

«Дорогой Луис,

Помнишь, когда мы играли с Ориолем и Кристиной в поиски сокровища, я прятал следы в саду дома на бульваре Тибидабо? Это те же самые поиски. Только теперь настоящие.

Будь счастлив вместе с Кристиной и Ориолем.

Твой дядя.

Энрик».

Только и всего. В письме, адресованном Луису, сообщалось лишь это. Он громко прочитал его и вручил нам, дабы мы воочию убедились, что читать он умеет. Мы с Ориолем по очереди и детально ознакомились с содержанием письма. В нем не было сказано ничего, кроме этого. Сидя за столом в саду, возможно, чтобы избежать присутствия Алисы или потому, что в детстве сад был нашей территорией, мы молча смотрели на Луиса. Он же взирал на нас так, словно знал или думал, что знает больше, чем мы.

— Не совсем ясно? — спросил он.

Я ничего не понимала, и Ориоль, казалось, тоже. Мы только молча пожали плечами.

— Следы. Он прятал следы в саду, — объяснил наконец Луис. — А какое у него было излюбленное место?

— Камень, образующий устье колодца! — воскликнули мы.

В нескольких метрах от места, где мы находились, есть участок, свободный от деревьев, а посредине этого участка — колодец. Его использовали по прямому назначению в конце девятнадцатого века, когда проточная вода в эту часть города не поступала. Мы же считали его чем-то декоративным. Впрочем, колодец имел некое магическое свойство — небольшой камень устья колодца, расположенный на уровне земли, отодвигался, открывая полость — главную составляющую многих наших игр, связанных с поисками сокровища. Из старших о ее существовании знал только Энрик.

— Думаешь, он оставил там след для нас? — спросила я.

— Конечно! В письме именно об этом и говорится.

— Ну да, — согласилась я. — В письме говорится об этом, если ты хочешь понять его именно так.

— Пошли? — предложил Ориоль, и от одного слова «пошли» у меня защемило под ложечкой. Точно также, как в детстве.

Мы вскочили и, как маленькие, примчались к колодцу. В таких случаях каждому из нас самому хотелось повернуть камень, и Луис, помня об этом, решительно заявил, что на этот раз право отодвинуть камень принадлежит ему. Никто этого права не оспаривал, и он осторожно начал выдвигать камень. У меня неистово колотилось сердце. Наконец, после долгих и досадных проволочек, камень был вынут. Луис сунул в полость руку и, посмотрев на нас, одарил обоих улыбкой. Мне хотелось убить его; многие люди не изменяются с возрастом, вот и он оставался тем же невыносимым толстяком и испытывал наслаждение, когда оказывался в центре внимания.

— Здесь что-то есть. — Луис извлек пластиковый сверток и осторожно развернул его. Внутри были револьвер и записка: «Теперь это уже не игра. Воспользуйтесь им в случае необходимости».

У меня по телу побежали мурашки и возникло предчувствие беды. Это, видимо, было то самое орудие убийства, которое искал комиссар Кастильо. Из этого револьвера были убиты четыре человека, и он снился мне. И Энрик намекал на то, что он может быть снова использован.

Однако оружие не указывало направления поисков сокровища.

— А еще что-нибудь есть? — нетерпеливо спросила я.

Нам пришлось еще раз вынести церемонию поисков, и наконец Луис, рука которого все еще была в полости, произнес:

— Да.

— Ну так вытаскивай это, черт бы тебя побрал, нечего медлить, — взорвалась я.

Луис укоризненно посмотрел на меня, но сделал то, о чем его просили. Он вынул еще одну упаковку, но значительно меньшего размера. В ней находился лист бумаги с такой надписью:

TU QUI LEGIS ORA PRO ME.

— Это на латыни, — пояснил Ориоль. — Здесь сказано: «Ты, прочитавший это, помолись за меня».

— Как это соответствует культу рыцарства тамплиеров, — прошептала я.

Мы посмотрели друг на друга. На лицах моих друзей застыло выражение удивления и досады. Энрик просил, чтобы мы помолились за него. И мы исполнили эту просьбу — я со слезами на глазах. Я представила себе, как он прячет револьвер, возможно, испытывая душевные муки и зная, что скоро умрет. Его грехи были так велики, что он нуждался в наших молитвах. Какие чувства владели им, когда он обращался к нам со своей посмертной просьбой? Может быть, чувства безысходного одиночества и страха — из-за того, что сделал, из-за того, что собирался сделать, из-за того, что должно было последовать за этим. Но почему? Что привело его к самоубийству?

— Предлагаю пойти к обедне, — сказал Ориоль, прервав мои печальные размышления.

Когда мы вошли в церковь, еще светило солнце.

Я осмотрела в дневном свете интерьер церкви, которую покинула прошлой ночью. Религиозной экзальтации я не испытывала. Садовая площадка выглядела безмятежной. В ее конце, перед входом, ведущим с эспланады в крытую галерею, стоял крест. Сейчас от него остался только продолговатый обрубок камня. Верхнюю часть он, видимо, потерял во время одной из антиклерикальных смут, столь частых в Барселоне конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Как жаль! Хотелось бы узнать, сколько у него было концов. У креста, который красовался на листке с расписанием обеден, как и у других, высеченных на камне в различных местах церкви, их было четыре. Как и у крестов, изображенных на плащах новых тамплиеров.

— Бедные рыцари Христа использовали кресты двух типов, — пояснил Ориоль, когда я выразила недоумение. — Крест с четырьмя концами — это крест патриарший. Так его называют патриархи Иерусалима, Лотарингии и Калатравы. Возможно, он имеет еще несколько названий. Кроме этого креста тамплиеры использовали крест типа «печатка», все его стороны были равными, а концы раздвоены, как на твоем кольце.

— А почему в этой церкви преимущественно кресты тамплиеров?

— Потому что патриарший крест вызывал много споров. Его выставляли напоказ как рыцари ордена Гроба Господня, так и тамплиеры, а временами госпитальеры и, разумеется, рыцари Калатравы. Случилось так, что церковь Святой Анны была в Барселоне средоточием деятельности рыцарей Гроба Господня. Сейчас этот орден пользуется красным крестом, окруженным четырьмя мелкими, в память о пяти ранах Христа. И эта церковь по сей день — их официальная штаб-квартира в Каталонии.

— А неофициально?

— Ты уже знаешь. — Ориоль подмигнул мне.

Давно я не отдавалась богослужению с таким усердием. Просьба, содержащаяся в записке Энрика, тронула меня до глубины души. А револьвер вызвал глубокую и мрачную скорбь, связанную с самыми болезненными воспоминаниями моей жизни — убийством братьев Буа. Как мог Энрик, страстно любящий жизнь, кого-то убить и покончить с собой? Он, надо полагать, был в полном отчаянии. И очень одинок. И как он мог покинуть Ориоля? Большую часть мессы я тихо плакала и молилась за упокой души Энрика. Время от времени я бросала взгляд на своих друзей. Ориоль, казалось, был сосредоточен так же, как и я, а Луис смотрел по сторонам, но, несомненно, прилагал усилия к тому, чтобы сосредоточенно читать молитвы, если он их еще помнил.

Месса пошла мне на пользу. Когда она закончилась, мне стало значительно лучше. Я все еще вздыхала, но чувствовала себя отдохнувшей, почти счастливой. Я выполнила просьбу Энрика, молясь долго и усердно, и обещала себе периодически повторять это. Я надеялась, что помогла этим его душе не менее, чем себе самой.

Ориоль подал нам знак и повел к двери, выходившей на крытую галерею. Проход справа вел к входу из церкви в зал, где проходили собрания тамплиеров, и меня охватила дрожь, когда я вспомнила о своем приключении и встрече с Арнау д'Эстопиньей.

— Записка моего отца — это не только просьба помолиться за его душу, — тихо сказал Ориоль. — Уверен, наши молитвы помогли ему, но думаю также, что в этой записке он указал нам направление поисков.

— Направление поисков? — переспросил Луис. Я напряглась.

— Откуда тебе известно, что это след?

— Посмотрите направо.

Мы посмотрели и увидели у стены изваяние лежащего человека, Мигеля де Бореа, адмирал-генерала испанских галер, умершего много веков назад. Я вспомнила слова Артура о том, что эта церковь — еще и кладбище. Мы подошли ближе. Ориоль показал нам надгробный камень с надписью:

TU QUI LEGIS ORA PRO ME.

Мыс Луисом потеряли дар речи от удивления.

— Когда же ты догадался? — спросил наконец Луис.

— Сразу же. — На лице Ориоля заиграла лукавая улыбка. — Я хожу в эту церковь с детских лет. Знаю тут все до последней мелочи.

Мне нечего было сказать. Я до хрипоты молилась и плакала из-за этой записки, а она, выходит, всего-навсего очередной шаг в игре. И эта свинья Ориоль развлекался, глядя на мои душевные муки. Потом я подумала, что в молитве не было ничего плохого и что Ориоль тоже молился. Но за ним оставался должок.

— И что же нам делать теперь? — недоумевал Луис.

— Сейчас мы выйдем в крытую галерею. Если приходской священник заметит, что я шушукаюсь в церкви, он рассердится так же, как сердился тогда, когда я был еще ребенком.

И мы пошли обсуждать свой следующий шаг в закусочную на улице Святой Анны.

Мы с Луисом решили, что следует приподнять надгробный камень и посмотреть, что внутри. «Мертвец», — ответил Ориоль. «Ну и что, — возразили мы, — надо посмотреть, что там еще есть». Ориоль считал это осквернением могилы. Он пояснил, что вскрытие могил связано с целым рядом этических, правовых и религиозных норм. Луис заметил, что поскольку Ориоль захватывает жилые дома, то есть частную собственность других лиц, его не должна смущать такая акция. К тому же владелец могилы не подаст жалобу. На что Ориоль ответил, что владелец не подаст, а священник подаст.

— Ну и что, сделаем это ночью, когда его не будет в церкви, — настаивал Луис.

Ориоль отказался обманывать священника, члена их общества. «Раз он один из ваших, пусть поможет нам», — парировали мы. На том и порешили.

Когда мы пришли к священнику, тот завопил истошным голосом:

— Что? Вы хотите открыть могилу адмирала? Забудьте об этом. — Он обратился к Ориолю: — То же самое хотел сделать твой отец, но я помешал ему. Кроме того, под изваянием ничего нет. Оно экспонировалось много лет в Морском музее.

— Мой отец хотел открыть могилу? — удивился Ориоль.

— Так он мне сказал. Он хотел положить что-то внутрь. Я не позволил ему. И он отдал это мне с тем, чтобы я вручил это вам, когда вам тоже захочется открыть могилу.

И вот мы уже держали в руках связку бумаг того же вида и с такими же сургучными печатями, как бумаги из книжной лавки «Дель Гриаль».

Мы светились от радости. Вот оно, недостающее звено!

ГЛАВА 39.

Мы опять превратились в детей. В самом деле, вспоминая теперь те дни, я ясно вижу, что мы то и дело возвращались в детство.

Луис повез нас к себе домой, и все без устали возбужденно болтали. У него дома мы сломали сургучные печати, точно такие же, как на первой пачке документов. Бумага и почерк оказались теми же. Ориоль предложил читать с последних фраз первого документа. Луис так и сделал, и снова заговорил старый монах Арнау д'Эстопинья:

— «Однако мне братья Химено и Рамон оказали особую честь. Они хотели сохранить лучшее, что содержалось в каждой посылке. После того как все было собрано в Миравете, я, если положение ухудшится, должен был отправиться с сокровищем в Пеньисколу, перевезти его туда на „Санта-Коломе“, корабле, который не могла догнать ни одна королевская галера, и держать сокровище в надежном тайнике, пока не прояснится обстановка. Я поклялся спасением своей души в том, что никто, кроме доброго тамплиера, никогда не прикоснется к этим драгоценностям. Тогда Рамон Сагвардия подарил мне свое кольцо, рубиновое, с крестом, раздвоенным на концах, дабы оно напоминало мне о моем обещании и возложенной на меня миссии. Меня взволновало доверие этих высокопоставленных братьев. Ожидая прибытия сокровищ, я постился и молил Бога даровать мне необходимые качества для того, чтобы быть достойным великого предприятия.

Я отдал бы жизнь, отдал бы все ради успешного исполнения долга».

Луис сделал паузу и, взяв в руки первую страницу второй пачки документов, продолжал читать:

— «В пятый день ноября месяца брат Химено де Ленда встретился с нашим королем, чтобы попросить у него помощи. Тот заверил его в том, что не сомневается в нашей невиновности, однако ж примет решение о помощи нам только после того, как обсудит это на своем совете. Тем не менее Хайме II упрекнул нашего магистра в том, что мы укрепляем замки. Те, которые сам же и поручил нам охранять.

Свидание с монархом не упокоило брата Химено, и он распорядился, чтобы его заместитель и друг, брат Сагвардия, отложил свое возвращение в командорство Масдеу в Росельноне и оставался в штаб-квартире в Миравете. Магистр продолжал ходатайствовать перед королем о защите ордена, встретившись с ним еще раз 19 ноября в Теруэле. А нас в Миравете тем временем охватило смятение. Брату Сагвардии стало известно, что король затребовал к себе доминиканца Хуана де Лотгера, главного инквизитора, и что тот хотел взять нас под стражу. Сагвардия сразу же направил своему начальнику сообщение: «Мы думаем, что Вам, сеньор, и любому другому брату, находящемуся при дворе, грозит серьезная опасность». Однако собственная безопасность отнюдь не волновала брата Химено, его тревожила мысль о спасении нашего братства, и он решил, пренебрегая здравым смыслом, оставаться рядом с монархом.

После первой дневной мессы следующего дня и с благословения брата Сагвардии я направился в Пеньисколу в сопровождении многочисленного эскорта. Двигались мы так быстро, как позволяли наши двухколесные повозки, и я ощутил себя в безопасности, лишь почувствовав под ногами прочный настил своей галеры и погрузив на нее все сокровища. Я попросил у настоятеля Пеньисколы Пера де Сант-Жуста особую охрану на ночь, а с рассветом мы уже вышли в море. Много дней спустя я заступал на ночные вахты. Я был удовлетворен, хорошо исполнив поручение магистра, но опечален тем, что мне пришлось пожертвовать своими гребцами-сарацинами, которые помогали мне прятать сокровище. Некоторые мавры находились у нас в рабстве многие годы, и нам было очень больно обезглавить их».

— Подожди минутку! — попросила я Луиса.

Со мной это уже случалось, и я уже имела определенный опыт. Я закрылась в туалете и села на унитаз. Бог мой, опять то же самое! Сон об обезглавленных людях. Широкий песчаный берег, неспокойное море, бегущие по небу облака, шеи несчастных людей в кандалах. Какой ужас! И Арнау д’Эстопинья рассказывает об этом событии как о чем-то вполне естественном, не придавая этому особого значения. Я глубоко вздыхала, стараясь избавиться от душевных мук. Я посмотрела на слабо мерцавшее кольцо. Меня не удивляло, что свихнулся Арнау д'Эстопинья, автор бумаг четырнадцатого века. Поражало, что нынешний безумец отождествлял себя с ним. И не это ли порочное кольцо подтолкнуло Энрика к убийству и самоубийству? Я взглянула на кольцо еще раз. Внутри этого невинного вида, даже красивого, кольца сверкала шестиконечная звезда. Вспомнив предупреждение Алисы по поводу кольца, я решила, что она совершенно права. Война, насилие и кровь — вот что главное в этом кольце с мужским началом.

Когда я вернулась, Луис готовил кофе и говорил Ориолю, что Арнау должен был считать себя человеком милосердным, поскольку, согласно исламу, обезглавленные не имеют доступа в рай. Луис, надо полагать, считал себя остроумным, поскольку следующая его бесцеремонная шутка касалась моего посещения туалета. Ориоль улыбнулся мне.

— У тебя все еще болит пальчик? — Он указал на мою руку. Ориоль знал о кольце и интуитивно понял мои переживания.

Луис возобновил чтение, и мы снова услышали голос Арнау д'Эстопиньи, пришедший к нам из глубины веков:

— «Вернувшись, я узнал, что наш магистр, несмотря на опасность, решил последовать за королем до Валенсии, ибо не оставил намерения ходатайствовать за орден. И там, 5 декабря, в нашей столичной обители, монарх, вопреки своим прежним обещаниям, арестовал его. Впрочем, на этом дон Хайме не остановился. Два дня спустя он арестовал всех братьев монастыря Бурриана, потом захватил замок Чиривет, не оказавший сопротивления, затем проследовал в северном направлении к крепости Пеньискола. Обман короля Арагона, как и обманы презренного короля Франции, привели к тому, что многих братьев захватили врасплох и они не могли оказать сопротивления. Узнав об их приближении, я решил отплыть на юг. Время года было неблагоприятным, мне не хватало гребцов, но „Санта-Колома“ могла плыть под парусами, а мой экипаж оставался верен мне.

Вместе с тем такое бегство лишало меня возможности швартоваться в портах Каталонии, Валенсии, Майорки, да и вообще в христианских портах. Чтобы обеспечить свое существование, приходилось совершать пиратские набеги на королевства Гранады, Тримерсена и Туниса. Я никогда не пошел бы на содержание к маврам в ожидании, когда храмовникам вернут честь и свободу. Однако если папа Климент V действительно поддерживал монархов, объявивших меня бунтовщиком, ему следовало наказать меня отлучением от церкви. Так что мне и моим людям было уготовано судьбой либо нападать на корабли сарацин и искать смерти в бою, либо быть обезглавленными маврами, либо, что еще хуже, оказаться задушенными христианской петлей. Но я не страшился этого. Пират с такой галерой, как моя, и с такими знаниями мог бы завладеть огромными богатствами, и мало кто отважился бы противостоять мне. Вместе с тем я осознавал, что никогда не оставлю своих братьев в смертный час.

И что еще вам сказать? Я разговаривал с Пером де Сант-Жустом, настоятелем Пеньисколы. Он сказал мне, что уже очень стар и принял решение сдать крепость королю. Тогда я предложил ему отправиться со мной и с теми, кто пожелает это сделать, в крепость Миравет, где брат Рамон Сагвардия, я в этом был уверен, окажет сопротивление королю-предателю. С его благословения, мы, три сержанта, один рыцарь, семь мирян, а также несколько моряков и солдат, поспешно собрались и отправились в путь. Хотя, как нам было известно, еще за десять дней до этого король Хайме отдал приказ о нашем аресте и о конфискации имущества ордена, мы гордо носили наши одеяния, украшенные красным крестом Храма, и не прятали оружия. Ни солдаты, ни местная милиция не осмеливались задержать нас ни на одном из дорожных постов проверки.

Два дня спустя, 12 декабря 1307 года, после падения Пеньисколы, не оказавшей сопротивления, крепости и принадлежавшие им в округе владения, вся собственность нашего ордена в королевстве Валенсия были конфискованы, а все братья взяты под стражу.

Как я и ожидал, брат Сагвардия отказался выполнить приказ короля о сдаче крепости Миравет, и, когда мы прибыли туда, началась его осада. Милицейские Тортосы из соседних населенных пунктов, которые во исполнение королевского приказа отрабатывали последние детали осады, также не осмелились задержать нас.

Брат Сагвардия радостно приветствовал нас и обнял меня, явно довольный тем, что я выполнил возложенную на меня миссию. Он пожелал, чтобы я оставил кольцо у себя. При этом Рамон сказал, что никто не должен знать, почему я ношу его. В тот момент, несмотря на утрату своего любимого корабля, я чувствовал себя счастливым и понимал, что нахожусь там, где должно, а именно — сражаюсь вместе с моими братьями. В этой же крепости нашли убежище настоятели из Сарагосы, Граньены и Гебута. Все мы готовились к длительной осаде.

В конце года пришло сообщение о том, что Масдеу, владение брата Рамона Сагвардия, равно как и прочая собственность тамплиеров в Росельноне, Серданье, Монтпельере и на Майорке, конфискованы королем Хайме II Майоркским, дядей нашего короля Хайме II. Сопротивления никто не оказал, и хотя арестовали всех братьев, режим допускал некоторую свободу.

К началу 1308 года в Каталонии оказывали сопротивление только два замка — Миравет и Аско. В Арагоне все еще держались крепость Монсон и несколько замков. Один из них, Либрос, героически выдержал шестимесячную осаду. Оборону держали всего один тамплиер, брат Пер Ровира, и несколько верных ему мирян.

20 января король прислал письмо, предупреждая нас о том, что мы должны выполнить приказ папы, и брат Сагвардия просил решить вопрос путем переговоров, но монарх не ответил. Позднее Хайме II угрожал семьям солдат, которые защищали нас, обещал перевешать их и отобрать имущество. Брат Беренгер де Сант-Жуст, настоятель Миравета, предложил освободить от службы солдат, уплатив им жалованье по день увольнения. Сагвардия согласился и провел переговоры с офицерами короля о выводе этих войск без какого-либо ущерба, как морального, так и материального, для личного состава. Мы не хотели, чтобы ни в чем не повинные люди и их семьи пострадали за преданность нашему ордену. И я с грустью распрощался с моими последними моряками.

Тогда брат Сагвардия попросил короля направить в Рим гонцов, чтобы те оправдали орден в глазах святого понтифика. Хайме II ответил тем, что приказал строить осадные орудия, которые забрасывали бы камнями наш замок. Он также переместил из Барселоны подкрепления и попросил помощи у своего дяди, короля Майорки.

Так продолжалась осада, сопровождавшаяся нашими тщетными попытками вступить в переговоры, предательствами, истощением запасов продовольствия и все более нарастающим давлением короля. Ничего не дали попытки напомнить монарху о той службе, которую мы сослужили ему и его предкам, вернув их владения, а также о том, что мы оставались верными его отцу, когда папа отлучил его от церкви и организовал против него крестовый поход. В октябре мы добились того, что осаждающие согласились выпустить, без ущерба для них, молодых рыцарей и прочих новичков, которые еще не приносили духовных обетов. Они могли свободно вернуться к своим семьям.

Брат Сагвардия не доверял королю, но все еще верил папе. Наша община постоянно молилась о том, чтобы понтифик прозрел и, осознав нашу невиновность, снова взял бы нас под свое покровительство. При поддержке Климента V этот храбрый тамплиер вполне мог бы одержать победу над самим королем Арагона. Брат Сант-Жуст и другие настоятели полагали, что зло исходит от самого папы, и просили нас согласиться на условия, которые выдвигал на переговорах монарх.

В конце концов мнение большинства возобладало, и, к великому своему сожалению, наместник Сагвардия после более чем годового сопротивления был вынужден сдать Миравет и Аско. Это случилось 12 декабря. В то время продолжали сопротивляться Монсон и Чаламера, продержавшиеся еще несколько месяцев.

Поначалу наше заточение не было слишком суровым. Меня посадили вместе с четырьмя другими братьями: рыцарем, священником и двумя сержантами в командорстве Пеньисколы, куда я сам попросился, поскольку оттуда было видно море. Галеры «Санта-Колома» там уже не было, ее перегнали в Барселону.

Два месяца спустя меня вызвали на допрос к инквизитору. Перечень вопросов содержал, например, такие: не плевал ли я на крест, отрекался ли от господа нашего Иисуса Христа, целовал ли своих братьев в заднюю часть и не занимался ли прочими нечестивыми делами.

Что еще вам рассказать? Я уже знал о подобных вопросах, но они возмутили меня. Я видел смерть моих товарищей при абордажах сарацинских судов, видел, как египтяне сокрушали стены Акры, видел, как сотни братьев тамплиеров погибли, защищая истинную веру. Мое тело покрывали шрамы, результат кровопролитных сражений во имя Господа нашего Иисуса Христа. И я должен был отвечать на мерзопакостные вопросы этих доминиканцев, клириков, никогда не видевших собственной крови, если только случайно не наносили себе раны орудиями, применяемыми ими для зверских пыток христиан.

Мы, братья, противостоявшие королю, договорились с королем о том, чтобы к нам относились с уважением. Так вот, этот монарх-предатель опять не сдержал своего слова. Он не только поместил нас под более строгую охрану, чем тех, кто сдался добровольно, но на следующее лето еще и приказал заковать всех в цепи.

Что сказать? Тот, кто не пережил этого сам, не поймет, что чувствует человек, на многие месяцы закованный в цепи, лишенный возможности двигаться, человек, руки и ноги которого опухли и кровоточат от нарывов. Надо испытать все это. Епископы, собравшиеся в Таррагоне, обратились к королю с просьбой освободить нас от ножных кандалов, но доминиканские инквизиторы потребовали еще большего ужесточения нашего содержания под стражей.

Нас доставили в Таррагону на новый собор, и епископы снова обратились к королю с просьбой ослабить режим нашего содержания, но некоторое время спустя от папы пришло письмо с требованием подвергнуть нас пыткам. Нас привезли в Ллейду, и меня подвергли пыткам на кобыле. Это произошло одним сумрачным утром в ноябре».

На этот раз чтения Луиса я не прерывала, уверенная, что Арнау опишет пережитые пытки. Я закрыла глаза и, подавляя тревогу, внимательно слушала.

— «Мы знали, что нужно все вытерпеть, — читал Луис, не замечая моего подавленного состояния. — В течение этих бесконечных часов наши палачи отдыхали по два раза за смену. И каждому из братьев пришлось вытерпеть по три смены. Инквизиторы задавали мне те же непристойные вопросы, что и в первый раз, только теперь при этом присутствовали офицеры короля, желавшие знать, где мы спрятали сокровища, которых они так и не нашли. Лживый монарх, вор и убийца! Мы не утверждали, что соблюдали требования устава ордена, не отрекались от нашего Господа Иисуса Христа, не поклонялись нечистому, не прелюбодействовали со своими братьями. Мы отрицали также, что прятали какие-либо сокровища. Я скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы этому недостойному королю, трусливому и жестокому, и этим презренным инквизиторам завладеть тем, что принадлежало нам.

Все братья из Каталонии, Арагона и Валенсии выдержали истязания и заявили о своей полной невиновности. Некоторые умерли от пыток, других разбил паралич, а Хайме II, этот монарх-ханжа, чтобы снискать расположение тех, кто нас поддерживал, прислал врачей и лекарства. Лицемер!

Почти год спустя нас всех собрали в Барбера, и собор в Таррагоне объявил нас невиновными.

Однако Храма уже не было. Еще за несколько месяцев до этого Климент V издал буллу «Vox in excelso», согласно которой орден, вписавший столько славных страниц в историю христианства, запрещался на вечные времена. Кроме того, запрещалось под страхом отлучения от церкви «кому бы то ни было выдавать себя за тамплиеров». Нас даже лишили права именоваться тамплиерами!

Король назначил нам пенсии в зависимости от занимаемой должности. Мне, как сержанту, стали платить по четырнадцать динеро. Нам надлежало жить в домах, управлявшихся клириками, которые никогда раньше не были тамплиерами. Надлежало также соблюдать обет непорочности, бедности и послушания. Мы имели право отказаться от четвертого зарока — борьбы с неверными. Фактически же у нас и средств не было для борьбы.

Прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз стоял на палубе «Санта-Коломы», но всегда, закрывая глаза, я видел наполненные ветром паруса моего корабля с красным крестом посредине. Корабль направлялся на Альмерию, Гранаду, Тунис или Тримерсен, чтобы взять на абордаж или пустить на дно корабли сарацинов. Это видение преследовало меня за утренней молитвой, за трапезой, на прогулке, постоянно. Обретя свободу, я подумывал о том, чтобы вместе с некоторыми братьями достать галеру и вернуться к борьбе против неверных. Страстно желая этого, я строил планы вместе с несколькими братьями. Кое-кто из них никогда не поднимался на борт корабля. Но все мы желали снова стать полезными и вернуть свое честное имя. Однако мы так ничего и не сделали. Несбыточные мечты стариков! Мне было сорок пять лет, но меня истощили пытки и тюрьма. Я начал испытывать страх, а мысль провести остаток жизни в молитвах становилась все более привлекательной. Один брат обучил меня искусству рисовать. Моя пенсия позволяла мне приобретать доски, штукатурку, клей и краски. Мне казалось, что я угожу нашему Господу, если смиренно и непритязательно буду изображать его святых, чтобы люди молились им.

Тем временем до нас дошло известие о том, что папа и Хайме II, как стервятники, поссорились, не поделив между собой наше наследие. Король добился того, чтобы из буллы того года «Ad providam Christi», по которой папа передавал имущество ордена братьям госпитальерам, исключили испанские королевства. После этого он получил от папы разрешение учредить орден Монтеса, который был бы верен ему и унаследовал бы имущество тамплиеров в королевстве Валенсия. В конце концов он согласился, чтобы имущество в Каталонии и Арагоне перешло госпитальерам, кроме того, что должно было компенсировать потери, нанесенные ему нами. Он завладел таким количеством денег и драгоценностей, что в некоторых храмах было невозможно осуществлять церковные обряды из-за нехватки литургических предметов. Рента с наших владений, которыми король управлял десять лет, все это время споря с папой, также стала поступать в его личное распоряжение. Исключение составили некоторые замки стратегического назначения. И наконец, он заставил братьев госпитальеров платить нам пожизненные пенсии.

Мы не могли публично использовать имя тамплиеров, но никто из наших братьев не вступил ни в какой другой орден.

Почти через два года после нашего освобождения пришло известие из Франции. Презренный король Филипп, по прозвищу Красивый, поспешно отправил на костер магистра ордена тамплиеров Жака де Моле, а с ним еще двух важных сановников. Старик наконец восстановил свою честь, утраченную из-за тюремного заключения и пыток. Он во всеуслышание заявил о непорочности и неподкупности ордена, обвинив при этом и короля, и папу. Жак де Моле умер на костре, вопия о своей и нашей невиновности. Говорят, на костре он предрек, что короля Франции и понтифика ждет скорый суд Божий. И оба при странном стечении обстоятельств умерли в том же году.

Король Хайме прожил гораздо дольше и отправился на тот свет в монастыре Сантес-Креус, что неподалеку от монастыря Поблет. Рассказывают, что он испустил дух с наступлением ночи, когда зажигались лампады. В записи о его смерти сказано: Circa horam pulsacionis cimbali latronis. Я не очень горазд в латыни, но речь идет о сумерках. То есть о том времени, которое называют часом жулика.

И теперь, когда наконец восторжествовала справедливость и свершился суд Божий, завершается и мой рассказ. Я также надеюсь в скором времени предстать пред Ним и молюсь о Его милосердии. Я молю Его и о том, чтобы в будущем снова возник в какой-либо форме орден тамплиеров и продолжил борьбу за свет и добро.

В конце пути, подавив гордую надменность и тщеславие, после побед и поражений, страданий и страстей, я понял: тайна того, что я охранял, принадлежит Богу. Она схоронена в земле, по которой ходили святые, и в Божественной сущности Девы Марии. Да простит мне наш Господь мои грехи и пожалеет мою душу».

ГЛАВА 40.

Мы молча смотрели друг на друга. Рассказ тронул меня. Наконец заговорил Ориоль как знаток истории:

— Рассказ, видимо, подлинный. Кажется, будто настоящий монах-тамплиер поведал нам свою историю, но на современном языке. В частности, в нем использованы такие вопросительные формы обращения к читателю, как у Рамона Мунтанера, каталонского каудильо и хроникера эпопеи наемников в Турции и Греции, современника Арнау. Например: «Что вам сказать?» или «Что я скажу вам?» Возможно, этот текст — копия более древних документов. Возможно, кто-то изложил в письменной форме какое-то устное предание. Я склонен принять первый вариант. В документе много очень точных подробностей. Мне хорошо известна эта историческая эпоха: все происходило именно так, как об этом рассказывает Арнау. И хотя он изображает Хайме II подонком, тот был весьма способным правителем. Вместо того чтобы оказать сопротивление папе, как это сделали его отец и прадед, Хайме II повел себя с папой весьма правильно и добился того, что папа передал ему во владение Корсику и Сардинию. Он сделал вид, что ведет войну против своего брата, как того требовал Климент V, но, когда начал побеждать, отвел войска и позволил брату править Сицилией, которой раньше правил сам. Так этот остров остался владением семьи и был недосягаем для французской короны. При Хайме II возросло влияние правящей династии Барселоны и Арагона в Средиземноморье. Папе не удалось оставить за собой ни одного владения тамплиеров Арагона и Валенсии. Напротив, в выигрыше оказался Хайме II! Вполне разумно, что он укрепил оборону против своего французского конкурента, заработавшего огромное состояние за счет тамплиеров. Деньги всегда были и остаются самым существенным стратегическим фактором оснащения армий.

И наконец, хотя Арнау характеризует своих товарищей как героев, выдержавших истязания, факт состоит в том, что в Арагоне лишь создавали видимость пыток. На самом деле пытали только для того, чтобы доставить удовольствие папе. Он постоянно сетовал на то, что местные палачи не применяют свои навыки в полную меру. Пытки были, не стоит заблуждаться: одни пытки вынести можно, а другие — нет. Король Хайме II, уверенный, что все это небылицы, распространяемые Филиппом Красивым, хотел сохранить с папой хорошие отношения. Напротив, французские палачи применяли наиболее изощренные пытки, добиваясь от узников признаний, угодных королю. «Если хотят, чтобы я признался, будто убил Христа, я сделаю это, — сказал один французский рыцарь-тамплиер, — но больше терпеть я уже не могу».

— Вся эта история очень хороша, — заметила Луис, — но она не дает нам никаких намеков на то, где искать сокровища.

— А может, и дает, — задумчиво ответил Ориоль.

— Предпоследняя фраза, да? — спросила я.

Луис снова взял документы и начал искать последнюю страницу.

— «…тайна того, что я охранял, принадлежит Богу. Она схоронена в земле, по которой ходили святые, и в Божественной сущности Девы Марии», — прочитал он.

— Земля, по которой ходили святые! — воскликнул Ориоль. — Под ногами святых и Девы Марии — вот где мы найдем тайные записи.

— Да, — согласился его кузен.

— Ориоль, — заговорила я. У меня возникла идея. — Мы не исследовали доски рентгеновскими лучами полностью.

— Конечно, исследовали, — возразил он. — Ты же видела рентгеновские снимки.

— Давайте снова посмотрим.

Ориоль показал нам снимки трех досок. Рисунки на них просматривались с трудом, и я спросила его:

— Правда ли, что чем менее доступны для рентгеновских лучей какой-либо участок, тем более светлым получается его изображение?

— Да.

— И если участок получается совершенно белым, то это значит, что на пути лучей находится металл?

Ориоль улыбнулся.

— Я понял, куда ты клонишь.

— Куда? — спросил нетерпеливый Луис.

— Это просто, — радостно ответила я. — В средней створке остается часть, недоступная лучам. Видишь совершенно белый участок на снимке?

— Корона Девы Марии! — вскричал Луис.

— Да, — вмешался в разговор Ориоль. — В тексте сказано: «…в Божественной сущности Девы Марии». Это и есть след. Там должно быть сказано: «Святость Девы Марии», поскольку Мадонна человек, а не божество. И в христианской иконографии святость изображается в виде круга над головой, который мы называем нимбом или ореолом. Когда он появился на снимке, я не придал этому значения, сочтя это нормальным. На некоторых картинах того времени, особенно итальянских, а также на ряде греческих икон нимб не из штукатурки с позолотой, а металлический. Из позолоченного олова, на котором предварительно гравировались узоры из цветов или делались надписи. — Ориоль пошел за ящиком с инструментами, а мы внимательно рассматривали ореол над головой Мадонны на нашей картине. Конечно же, он мог быть из олова. — Дурак я, — сказал Ориоль. — Если бы вместо того, чтобы использовать рентгеновские лучи, как рекомендовал отец в своем завещании, я применил бы лучи инфракрасные, то мы увидели бы под металлом либо рисунок, либо надпись. Но мы не станем ждать завтрашнего дня, чтобы воспользоваться рефлектографией…

Ждать никому не хотелось. Мы положили доску на стол, и Ориоль острым резцом стал зондировать края ореола. Вскоре он приподнял один край. Все правильно! Ореол был сделан из тонкого и гибкого слоя металла! Чрезвычайно осторожно он снял нимб, который сошел как единое целое. И под ним невооруженным глазом мы прочитали: Ilia Sanct Pau.

— Остров Святого Павла! — воскликнула я. — Сокровище в морском гроте на острове Святого Павла!

— Остров Святого Павла? — усомнился Луис. — Никогда не слышал о его существовании.

— Правда, — согласился с ним Ориоль. — Я тоже не слышал.

Улыбка застыла на моих губах.

Святой Павел. Неизвестный остров! Он, видимо, либо очень маленький, либо находится далеко. Мы искали его, я — по самым различным картам и атласам, а мои друзья опрашивали всех, кто мог хоть что-нибудь сообщить: от владельцев небольших судов до географов. Когда во второй половине дня мы снова собрались вместе, никто не знал, где находится этот остров.

— Никак не мог отделаться от размышлений об этом острове, — произнес Луис. — А не изменилось ли у него название? Может, тамплиеры называли острова именами святых, исходя из своих религиозных воззрений?

— Не исключено, — согласился Ориоль.

— На карте обозначены острова Святого Петра и Святого Антиоха у Сардинии, — сообщила я, заглядывая в свои заметки. — Дальше, рядом с Италией, есть еще один остров Святого Петра. Он входит в состав небольшого архипелага в Тирренском море, называемого Липарскими островами, а в заливе Таранто есть остров Святого Антико. Потом нам придется посмотреть Адриатическое море или Ионическое и поискать там других святых.

— Нет, это слишком далеко, — авторитетно заявил Ориоль.

— Кроме того, я искала по алфавитному указателю в одном атласе и не нашла ни одного острова с названием, похожим на Сан-Пабло, Сант-Пау, Сант-Пол, Сент-Пол или Сан-то-Паоло. Не нашла ни одного похожего названия, даже отбросив слово «святого», — деловито заключила я.

— Этот остров находится неподалеку от Пеньисколы, — заметил Ориоль.

— Почему? — заинтересовались мы.

— Даты, указанные в рукописи, дают нам направление поисков, — пояснил наш историк. — Арнау д’Эстопинья упоминает о беседе брата Химено де Ленда с королем Хайме II в Теруэле 19 ноября и называет это днем, когда приняли решение спрятать сокровища. Это очень поздняя дата для галеры. Период навигации для судов подобного рода продолжается с мая по октябрь. Эти весьма быстроходные, но с небольшой осадкой суда не были предназначены для выхода в бурное море. Кроме того, они обеспечивали слабое укрытие для экипажа. Гребцы жили на палубе и были почти полностью обнажены. Это обстоятельство сыграло решающую роль в сражении в заливе Лепанто почти через триста лет. Объединенный флот христиан напал в этом заливе на турецкие галеры, которые собрались там переждать зиму. Это случилось в начале октября, и часть членов оттоманских экипажей разошлась по домам.

Арнау, опытный капитан галеры, в такое время года не рискнул бы уводить корабль с грузом очень далеко. Кроме того, упоминается дата 5 декабря, когда король арестовал магистра. К этому времени Арнау уже вернулся. Иными словами, он находился в плавании дней десять. Я ограничил бы поиск радиусом двухдневного плавания на галере от Пеньисколы. В этот район входят берега, наиболее знакомые Арнау. Обратите на это внимание…

Ориоль пошел к карте Средиземного моря, которую мы расстелили на столе, и, взяв циркуль, поставил одну его ножку на Пеньисколу, а другую оттянул до мыса д'Агде и прочертил дугу, в которую попали Балеарские острова, а на юге — Мохакар.

— Не думаю, чтобы он приближался к мысу д'Агде. Корабль тамплиеров во французских водах подвергался опасности, да и северное направление сулило холод и бури. Поэтому такой опытный моряк, хорошо знавший свой корабль, ни за что не стал бы пересекать в это время года акваторию с господствующим северным ветром. Думаю, он пошел либо в восточном, либо в южном направлении. Это включает острова Колумбретес, которые находятся в непосредственной близости от Пеньисколы, Балеарские острова и все южное побережье, возможно, еще дальше Гвардамар до мыса Палос. А за этим мысом простирается район, контролируемый маврами.

— В архипелаге Колумбретес нет ни одного острова, названного по имени святого. Среди Балеарских островов — тоже. Как и у побережья, прилегающего к Валенсии и Мурсии, — подтвердила я. — Однако есть маленькие островки на подходе к мысу Гата: Сан-Педро, Сан-Андрес и Сан-Хуан.

— Слишком далеко, да и нашего святого там нет, — сказал Ориоль.

— На каталонском побережье есть один населенный пункт, который называется Сант-Пол, а в Аликанте — Сан-та-Пола, — вставил Луис.

— Напротив Санта-Пола есть остров, который может нам вполне подойти, — сообщила я. — Но именем святого он не называется. На карте он обозначен как Нуэва-Табарка (Новая Табарка), или остров Плана.

— Кое-что мне об этом известно, — заговорил Ориоль. — Карлу III, правившему в восемнадцатом веке, надоела постоянная база пиратов на этом острове, и он приказал построить поселок, окруженный стеной, и населил его христианами генуэзского происхождения. Те в свое время попали в плен к алжирцам и проживали на острове Табарка. Остров раньше принадлежал испанцам, которые занимались там добычей кораллов. Отсюда и его название.

— Итак, остров был пристанищем пиратов. Пиратов-сарацин? Так? — спросила я. — Что происходило на острове, когда он не был христианским?

— Согласно хроникам мусульман королевства Мурсия, которому принадлежал этот район до реконкисты, остров был необитаем, но имел хорошую естественную гавань. Ею и пользовались враги ислама, практиковавшие пиратство.

— Это относится и к Арнау д'Эстопинья?

— Разумеется, — подтвердил Ориоль. — Король Мурсии в середине тринадцатого века превратил короля Кастилии в своего вассала. Это продолжалось до тех пор, пока бунт мудехаров [11] не привел к тому, что в дело вмешался Хайме I, дед Хайме II, и оказал кастильцам помощь. Этот район окончательно был аннексирован арагонской короной по договору с Кастилией, подписанному в начале четырнадцатого века, за пару лет до поражения тамплиеров. Конечно же, Арнау хорошо знал остров, ибо использовал его для того, чтобы защищать христиан, или для нападений на мусульман с целью их ограбления.

Мы договорились, что Ориоль еще раз перечитает свои заметки по истории островов и поищет такой, который мог бы называться Сант-Пау, Сан-Пол или Сан-Пабло. И первым среди них был остров Новая Табарка.

На следующее утро Ориоль позвонил мне на мобильник.

— Запиши, — сказал он и, не дожидаясь, пока я схожу за карандашом, продолжал: — Историки Мас-и-Миральес и Льобрегат Консека считают, что остров Санта-Пола до арабов мог называться Сант-Пол, поскольку арабы переделывали мужской род местных названий в женский. Они писали «Шант-Бул», и это более всего подходит к названию «Сант-Пол». Имя этого святого остров получил в связи с предполагаемой его высадкой в 63 году нашей эры в Портус Илицитанус, как римляне называли Санта-Пола. Из-за близости названий остров стали называть Сан-Пабло. Согласно другим историкам, населенная часть Табарки долгое время фигурировала в приходских книгах как деревня Сан-Пабло.

У меня заколотилось сердце.

— Наконец мы нашли то, что искали.

ГЛАВА 41.

Мы увидели его на закате. Солнце освещало остров, раскинувшийся почти параллельно безоблачному горизонту. Он словно плыл по бескрайней морской лазури. На правой стороне острова, над морем, поднимается стена, за ней стоит поселок. Самое высокое здание в поселке — церковь, своим видом напоминающая крепость. Все постройки, стены и крыши, светились красноватым отблеском заходящего солнца. Поселок, с того места, откуда мы смотрели на него, казалось, пришел сюда прямо из пиратских времен. Длина острова в несколько раз превышает его ширину. В средней части он сужается, образуя с северной стороны, то есть со стороны континента, гавань. Левая часть была слабо освещенной и темноватой. Там стояли две башни, одна из них, как потом выяснилось, была маяком.

Мы стояли на вершине горы Санта-Пола, Луис привел нас к маяку. Виды открывались превосходные, и ярко освещенная часть острова контрастировала с покрытым тенью песчаным берегом. Он просматривался у подножия горы, которая здесь заканчивалась обрывом. При взгляде вниз начинала кружиться голова.

— Остров сокровищ, — подумала я вслух. — Какой же он красивый!

Пахло соснами. Вдруг со стороны обрыва бесшумно поднялась гигантская бабочка с многоцветными крыльями и поплыла по воздуху над нашими головами. Это была девушка на управляемом дельтаплане. За ней последовал парень, потом — другой. Они вылетали из тени к вечернему солнцу и купались в его лучах. Это было великолепно.

Луис разъяснил нам, что морской ветер, ударяясь о гору, создает почти вертикальный поток воздуха, что позволяет дельтапланеристам подниматься над утесом, обрывающимся в море. Почему-то я отождествила этих молодых людей, похожих на ангелов, с нами тремя. Они парили над пропастью на непрочных матерчатых крыльях, а мы ввязались в авантюру, положившись на рассказ из далеких времен. На них было страшно смотреть. Может, я интуитивно чувствовала опасность нашего прыжка? Мне захотелось обнять Ориоля. Он, как и Луис, молчаливо созерцал открывшуюся нам картину. Они стояли по обе стороны от меня, и я обняла их за талии, не желая делать между ними различия. Они положили руки мне на плечи, я почувствовала их тепло и доброту той дружбы, которая связывала нас в детстве, когда мы не ссорились. Вспомнив слова стихотворения поэта Кадафиса из его «Итаки», я поняла: этот момент иллюзорных ожиданий непременно следовало пережить; нужно насладиться каждым мгновением предстоящих дней. Потом я сосредоточилась на созерцании красот пейзажа, на нежности к моим друзьям и, наполнив легкие воздухом, попыталась навсегда удержать все это в памяти: свет, дружбу, возвышенные чувства, цвет моря, яркие стены поселка… и вздохнула.

— Что нам сулит эта авантюра?

Мои друзья промолчали. Может, они задавали себе тот же вопрос?

Мы увидели его, находясь на носу судна, курсирующего между Санта-Пола и Нуэва-Табарка. Небо было безоблачным, море спокойным, а солнце только что взошло, и его лучи играли на воде так, что остров словно купался в озере, излучающем свет. Когда мы приближались к острову, сначала появились подводные камни, потом показались островитяне, вскарабкавшиеся на крепостные стены, а чуть позже — громада церкви, подавившая все остальное. Ее четыре больших барочных окна возвышались над крышами прочих строений, напоминая амбразуры брига, в которых вот-вот появятся пушки. Над нашими головами кружили чайки, а в прозрачной воде была видна розовая медуза размером с добрый футбольный мяч.

На судне, доставившем не так много людей в столь ранний час, приехали туристы, чтобы провести здесь день. Моряки, прибыв в порт, специально для них набросали в воду хлеба, и вокруг него, почуяв корм, собрались сотни рыб, красивых, серебристых, прожорливых.

— Не обращай внимания на рыб, — сказал мне Ориоль. — Они нам еще успеют надоесть.

Мы сошли на берег и направились к поселку, миновали открытые ворота мощной крепостной стены, построенной из желтоватого известняка. И мною овладело такое чувство, словно я была маленькой девочкой, посетившей пиратский аттракцион в одном из парков Флориды. В проходе сквозь стену две ниши: в одной помещен образ Мадонны, в другой — образы нескольких святых и искусственные цветы. Оставив вещи в гостинице, мы поспешили совершить ознакомительную прогулку. Кузены знали остров, так как еще детьми пару раз посещали его с родителями.

Нуэва-Табарка вполне соответствует своему второму названию — Плана [12]. Она словно состоит из двух островов, протянувшихся в длину примерно на тысячу триста метров. В центральной части их есть равнинные места, приподнятые над уровнем моря на шесть — восемь метров. Самая меньшая равнина, расположенная в западной части, наиболее высокая. Именно на ней, окруженный крепостной стеной, и раскинулся поселок. Крепостные стены в основном воздвигнуты на краю скал, почти отвесно обрывающихся в море. На перешейке, самом низком участке, находятся: с южной стороны — пляж, а с северной — гавань, открывающаяся в сторону континента. Там мои друзья вполне оценили происшедшие перемены — урбанизированную зону с лестницами и ресторанами перед пляжем. На другой стороне острова, размером побольше, расположена оборонительная башня, построенная одновременно с поселком, но на фундаменте древнеримского строения, и маяк, а в самом дальнем конце — кладбище. Там же находятся развалины древней усадьбы. Кроме кустарников, здесь успешно произрастает лишь несколько страстоцветов. Мы порешили на том, что крутые берега и причудливые формы прибрежных скал гарантируют наличие пещер.

Разведка со стороны моря началась во второй половине дня. Наше снаряжение включало элементарные очки для ныряния, трубку и легкие туфли, которые не затрудняют плавание, позволяют ходить вдоль берега и защищают от ран, наносимых иглами морских ежей. Все такое же, как в детстве, только тогда мы надевали пластмассовые сандалии. Мы ничем не отличались от многочисленных туристов, наслаждающихся видами морского дна вокруг острова. Из поселка мы вышли через западные ворота в стене и обнаружили своего рода дамбу, почти соединявшуюся с отдельно стоящей в море скалой. Скала под названием Кантера была слишком низкой для того, чтобы под ней скрывались пещеры, поэтому мы не стали ее исследовать. Во второй половине дня, как это регулярно случается здесь в это время года, поднялся льеберг, юго-западный ветер, который вызвал волнение моря с южной стороны острова. Вместе с тем море с северной стороны острова оставалось спокойным, и там, под внешней стороной стены, возвышавшейся над нашими головами, мы начали плавать.

Мы были возбуждены и радостны. Мои друзья время от времени пускались наперегонки, оставляя меня позади. Ориоль, более высокий и подтянутый, выигрывал, хотя Луис казался более мускулистым. Один раз, когда они забылись, рассматривая стайку рыбок, сверкавших под лучами солнца, я начала потешаться над их медлительностью. Я чувствовала себя маленькой девочкой и, лишь увидев тела вполне сформировавшихся мужчин, осознала, как много времени минуло с тех пор.

Мы осмотрели около трехсот метров прибрежной полосы в восточном направлении и дошли до бухты. На этом отрезке мы отметили пару мест, где в стенах имелись пустоты на уровне поверхности воды. Они могли быть древними заваленными пещерами, и мы решили осмотреть их более тщательно позднее. В стороне от крепости мы обнаружили небольшой грот, не суливший ничего особенного. Но, находясь уже рядом с бухтой, мы осмотрели грот и пошли за волнорез.

Следующий участок начинался от скалы и берега, сильно изрезанного ответвлениями, уходящими в море, и откосом высотой в три-четыре метра, который отделял береговую линию от равнинной местности, лежащей выше. На участке, находившемся еще дальше, мы нашли подводный свод, отделяющий рифы от каменистой купальни с теплой водой, открытой в сторону берега. Остров предложил нам прекрасный подводный пейзаж: полные жизни каменные глыбы, зеленые и желтые актинии, красные морские звезды, ежи, метелки и кораллы. Все это внезапно появлялось на склонах, которые либо уходили в голубую бездну, либо в просторные заросли зеленой посидонии океанической, иногда ошибочно называемой на острове водорослями, хотя это настоящие растения с корнями, стеблями, листьями и плодами. Эти заросли располагаются на белом песке на небольшой глубине, а между ветвями растений проплывают бесчисленные рыбки. Стайки облад, сальп, дорадо и серебристых сарго [13]. Кроме того, зеленые и разноцветные рыбки юлии, которые по собственному почину время от времени подплывали и с любопытством разглядывали меня через мои же очки. Море было спокойно, и солнце проникало сквозь поверхность воды, рассеивая красные и желтые краски на большой глубине, но не меняя расцветки ближе к поверхности, то есть там, где мы плавали. День был превосходным. Не найдя больше никаких следов пещер и доплыв до скалы под названием Танда (это на самой западной оконечности острова), мы решили в тот день ничего не искать. Мы все были в отличном настроении.

Перед ужином в баре мы затеяли разговор со старым рыбаком, коренным жителем острова по фамилии Пианело. Фамилия рыбака соответствовала истории этого места. Он рассказал нам о пещере Кова-де-Льоп-Мари, расположенной под южной стеной оборонительного сооружения этого поселка-крепости всего в нескольких метрах от того места, где мы познакомились. Пианело поведал нам легенды, связанные с гротом, где в первую треть двадцатого века скрывался последний тюлень-одиночка, истории о пиратах, контрабандистах, рыбаках и похищенных девственницах, которые до сих пор ветреными зимними ночами громко оплакивают свою судьбу. Пещера, расположенная на уровне моря, на несколько метров уходит внутрь острова; Луис предложил направиться туда завтра с утра. Ориоль был сторонником систематического ведения разведки. Он хотел начать исследование от скалы Танда и двигаться вдоль южного берега к западному, пока мы не дойдем до упомянутой пещеры у крепостного сооружения. Решающий голос оказался моим, и мы приняли доводы Ориоля.

О том ужине у меня сохранились самые теплые воспоминания. Я чувствовала усталость, тело мое побаливало от напряжения, но мы хорошо поели и выпили, много смеялись, несмотря на сексуальные шуточки и намеки, которые Луис отпускал в мой адрес, а возможно, благодаря им. Он снова держался как заводила, вел себя вызывающе и, казалось, совсем исключил Ориоля из числа своих соперников. Похоже, Луис не сомневался в сексуальной ориентации кузена.

Я смотрела на Ориоля и с нетерпением ждала, что он скажет, как отреагирует на глупые выходки кузена, ждала его улыбки, которая появлялась на его лице, когда он смотрел на меня или на Луиса, ждала его смеха. Когда наши глаза встречались, меня охватывало странное чувство.

Перед тем как лечь спать, мы решили прогуляться, но Луис сказал, что должен на минутку подняться в свою комнату.

Мы с Ориолем пошли к двери, и я, уверенно переступив через порог, объяснила, почему не хочу дожидаться Луиса:

— Остров маленький, и он найдет его.

ГЛАВА 42.

Мы шли к северной стене по переулкам, огороженным заборами. За ними скрывались сады, где росли бугенвиллии и душистый жасмин. В уличном освещении они казались розовыми, желтоватыми и белыми пятнами на зеленом фоне. На небольшой площади у церкви распустились чудоцветы, а на фоне усыпанного звездами неба вырисовывались экзотические контуры пальмы. Это была теплая ночь начала июля, и остров, покинутый туристами, которые отправились обратно на последнем судне, производил впечатление места уединенного, укромного и далекого от цивилизации.

Я взяла Ориоля за руку. Сердце мое возбужденно билось: я испытывала удовольствие от того, что его большая и теплая рука сжимала мою. Мы прошли молча до дорожки, огибавшей самую высокую часть стены.

Перед нами простирались темные воды бухты. Время от времени их прорезали рыбацкие лодки, а стоящие вдоль берега фонари освещали их. Прямо впереди — Санта-Пола, справа — маяк, сооруженный на вершине горы, а еще дальше — город Аликанте.

Мы сели на перила чуть выше того места, где о стену мягко и равномерно разбивались волны.

Помолчав несколько минут, Ориоль заговорил низким голосом, словно продолжая наш разговор в ночь на Святого Иоанна.

— Я все еще горюю из-за смерти отца, из-за того, что он покинул меня.

— Уверена, он не хотел покидать тебя. Возможно, у него был долг чести. — Ориоль вопросительно взглянул на меня. — Может быть, какое-то обещание, данное другу. — Мне совсем не хотелось говорить ему о том, что его отец был полон решимости отомстить за своего любовника. — Ты же знаешь, — продолжила я, поскольку Ориоль молчал, — клятва тамплиеров, священного легиона Фив, о которой ты нам рассказывал… — Я вспомнила о том, что он сам говорил мне: «Хорошо ли это — любить кого-то так сильно, чтобы отдать за него жизнь?».

— Та история еще не закончена, — задумчиво отозвался Ориоль. — Мы и семейство Буа все еще можем пролить кровь. — Это потрясло меня. Точно такие же слова произнес в свое время Артур — Посмотри на этот покой, на эту удивительную красоту, — продолжал он. — Я ощущаю все это как затишье перед бурей. Артур Буа никогда не откажется от сокровища. Не знаю как, но я уверен: он наблюдает за нами. — Рука Ориоля сжимала мою, и, произнося эти слова, он стиснул ее еще сильнее. — Обет, обет тамплиеров. Ты дашь такой же обет вместе со мной?

Это предложение заставило меня задуматься. В историческом плане это был обет, который давали друг другу люди одного пола. Не намекал ли Ориоль на то, что именно в таком ракурсе видит меня? Я не знала, что ответить ему на это, поэтому решила поцеловать его. Мне так хотелось этого. И я потянулась к его губами, чтобы снова почувствовать вкус моря и отроческих лет.

— Так вот вы где!

Я много раз злилась на Луиса, но сейчас испытала к нему самую сильную ненависть. Ну почему он причиняет людям неприятности даже тогда, когда не желает этого? Луис был в конце дорожки и приближался к нам, но оставался еще довольно далеко, чтобы разобрать в темноте, чем мы заняты.

Расстояние до губ Ориоля сразу увеличилось, и я выпустила его руку. Мне не хотелось давать Луису пищу для шуточек.

Когда мы вернулись в наши номера, я все еще чувствовала на своей руке тепло руки Ориоля и сожалела о несостоявшемся поцелуе. Я вздыхала возле окна, выходившего на море, и смотрела на далекие огни какого-то судна, когда услышала тихое постукивание в мою дверь. У меня екнуло сердце.

Я решила, что это Ориоль. Наверное, он чувствовал то же, что и я, и появление кузена раздосадовало его. Я бросилась к двери и, открыв ее, увидела перед собой Луиса. Он улыбался — то ли шутливо, то ли призывно.

— Можно, я составлю тебе компанию? — спросил он.

— Пошел к чертовой матери! Кретин! — Я захлопнула дверь, надеясь, что ударю ею его по физиономии. Неужели этому придурку нравились его дурацкие шуточки?

Возмущение, крушение надежд, отвращение — вот что я испытывала в тот момент, но ярость быстро прошла. Я была удручена, ибо жаждала того поцелуя и почти не сомневалась, что несколько минут назад Ориоль с радостью ответил бы на него. Что-то во мне взбунтовалось. Нет, он не мог оставить меня наедине с неудачей. Я посмотрела на свои кольца. То, что с бриллиантом, поблескивало невинно, светом чистоты, напоминая мне о моих обязательствах перед Майком, а рубиновое, теперь отражавшее страсть, искрилось иронией. Я сняла оба кольца, положила их на ночной столик и сердито прикрыла подушкой. Мне не хотелось видеть их.

Я подумала о матери, о ее связи с Энриком. Она по крайней мере имела смелость сделать попытку. Получилось плохо, но в этом ее вины не было. А я что, трусиха?

Я открыла дверь и осторожно вышла в коридор. Луиса и след простыл. Я остановилась перед дверью Ориоля и подняла руку, чтобы постучаться. В этой позе я и застыла как чучело. Что я ему скажу? «Можно, я составлю тебе компанию? — как предложил мне его кузен. — Ты задолжал мне поцелуй». Я помнила о том, что именно этого Мария дель Map пыталась избежать последние четырнадцать лет. Вдруг мною овладел страх. Что подумает Ориоль? А что, если он в самом деле «голубой» и прогонит меня? А то еще хуже — сделает со мной то же, что Энрик с моей матерью. А как быть с Майком?

Стыдно признаться, но я со всех ног пустилась в свой номер. Опять подумала о матери. Чтобы пойти на такое, нужна смелость! Особенно если питаешь чувства к этому человеку и боишься все испортить. В ту ночь я оплакивала свою трусость, уткнувшись в подушку, а кольца пролежали в ящичке ночного столика.

Утро следующего дня выдалось безоблачным и солнечным. Море было спокойным, а когда я открыла окно, дурное настроение сразу же улетучилось. Я решила в полной мере насладиться предстоящим днем, и после хорошего завтрака, сопровождавшегося лучезарными улыбками, мы трое почувствовали, что преисполнены жизненных сил.

Утро стало продолжением незабываемой второй половины предыдущего дня. Солнце ласкало кожу даже под водой и освещало заросли зеленой посидонии на белом песке. Этот песок контрастировал со скалистыми стенами, почти отвесно уходившими к невидимому дну. Тут же, на разной глубине, в поразительно прозрачной голубой воде плавали миллиарды рыб. Соленый привкус на губах напоминал мне о первом поцелуе. Милое сердцу ласковое Средиземноморье уносило меня в прекрасные дни лета моего детства.

Обследование участка от крайней восточной части Табарки до пляжа не принесло никаких открытий. Однако юго-восточный участок под огромными скалами, на которых расположена оборонительная стена поселка, преподнес нам сюрприз. Там, где мы ожидали увидеть пещеру Кова-де-Льоп-Мари, оказался не один грот, а два, отделенных друг от друга небольшой бухтой. Попасть в них можно было только вплавь. Дно на протяжении нескольких метров находилось под водой, а потом поднималось выше поверхности моря, сменяясь каменистым полом. В обоих гротах местами стояли большие каменные глыбы. Мы были готовы к работе с фонарями, но дальнейшая разведка гротов не дала результата.

В следующие два дня мы обследовали все пещеры, раскапывая инструментами их дно, покрытое песком или галькой.

Наши надежды постепенно угасали. Мы уже не ожидали что-то найти. Воодушевление сменилось усталостью и разочарованием. Мы старались держаться, но все же пришли к горестному выводу, что наша авантюра закончилась.

ГЛАВА 43.

На обратном пути Ориоль хотел остановиться в Пеньисколе и посетить морскую базу тамплиеров, откуда Арнау д'Эстопинья наносил удары по неверным.

— Вдруг нам удастся обнаружить какой-нибудь след, — сказал он.

Но мы не были расположены к туристическим прогулкам, поскольку наш моральный дух упал. История о сокровищах и пиратах развеялась как дым после экспедиции по острову, ибо она не дала ничего, что привлекло бы наше внимание, хотя мы тщательно обследовали пещеры. Мы не нашли и намека на то, что Арнау спрятал свое сокровище именно там. Мы также не обнаружили ни одной новой пещеры, хотя заглядывали в каждую расщелину, отваливали камни, раскапывали песчаное дно. Все впустую. Происходило то же, что и с мыльными пузырями. На их поверхности сначала появлялась радуга, потом они быстро лопались, а наши лица выражали разочарование.

— Там мы ничего не найдем, — ответил Луис. — Давайте поскорее вернемся в Барселону.

Я была согласна с ним, но поддержала Ориоля. Мне хотелось угодить ему.

Мы прошли по старой части поселка и осмотрели крепость. Ориоль выглядел энергичным и был в хорошем настроении. Мы же с Луисом погрузились в уныние. Мы видели замок папы Луна, раскольника, жившего на двести лет позднее Арнау и старого командора Пера де Сант-Жуста, который 12 декабря 1307 года сдал крепость, порт и поселок войскам Хайме II, не оказав никакого сопротивления. После эпохи тамплиеров здесь появилось много новых построек, однако до сих пор сохранились архитектурные элементы тринадцатого века, те же самые камни, которые видел Арнау д'Эстопинья, если он вообще существовал.

Ориоль предложил нам осмотреть монументальный ансамбль со стороны песчаного берега, и мы с Луисом последовали за ним. Там, на берегу, глядя на далекую крепость, Ориоль сказал:

— Думаю, на пещеру мы натолкнулись.

— Что-о-о?! — одновременно воскликнули мы.

— То, что она у нас есть, — улыбнулся Ориоль.

— Но ведь мы ничего не нашли! — возразила я.

— Нашли. — Ориоль наслаждался нашим изумлением.

— Нашли что? — Луис предполагал, что его кузен смеется над нами.

— След. Важный след.

— Где он?

— Камни.

— Ну, ну, Ориоль. — Луис уже злился. — Мы видели миллионы камней. У меня руки ободраны из-за того, что я переворачивал их.

— Да, но мало камней гранитных или мраморных.

— Гранитных или мраморных? — переспросила я.

— Шарообразные камни. Что-то вроде валунов по три-четыре килограмма.

— Мы видели целые горы таких шарообразных камней, — заметила я.

— Но они должны быть гранитными или мраморными, — повторил Ориоль. — Шарообразные камни, гранитные или мраморные, на острове, где нет ни гранита, ни мрамора. Вам это о чем-нибудь говорит?

— О том, что они там не на месте, — ответила я, — что они не здешние.

— Возможно, их принесло течение, — предположил Луис.

— Полагаешь, течения опускают камни на дно моря и катят их, поднимая вверх?

— Возможно.

— Нет. Эти камни принес человек и закрыл ими вход в подводную пещеру.

Мы с Луисом удивленно переглянулись.

— Да, а шарообразную форму они имеют потому, что когда-то были снарядами, — продолжал Ориоль. — Снарядами для катапульт, они служили также балластом для галер.

— Расскажи нам все и сразу! — потребовал Луис.

— Хорошо. В южной части острова, с восточной стороны, напротив кручи, есть целая куча булыжников. Во время отлива они остаются под водой на глубине полутора метров. Эти камни очень похожи друг на друга — они обычно одного размера и относятся к породам, которых на Табарке нет. В этом районе есть только метаморфические темные горные породы, отдающие зеленоватым цветом с примесью охры. Это ископаемое в прошлом добывали на острове. Я обратил на это внимание при нашем первом исследовании и уточнил при последующих. Камни, о которых я говорю, доставил сюда человек. Кто мог доставить сюда однотипные камни различных структур? Логично предположить, что погружены они были отнюдь не случайно. Тот, кто пользовался этими камнями постоянно, решил избавиться от них по какой-то определенной причине. И я пришел к выводу о том, что это, видимо, была галера, на которой эти камни использовали как снаряды и балласт.

— Объясни мне насчет снарядов, — попросил Луис.

— На галерах имелось стандартное снаряжение в зависимости от их размеров. Инвентарные списки, дошедшие до наших дней, очень подробны: столько-то весел, запасных рулей, шлемов, кирас, копий, арбалетов, луков, стрел, катапульт… снарядов к ним. В конце тринадцатого века на венецианских галерах уже стояли артиллерийские орудия, но «Санта-Колома» скорее всего все еще была вооружена старыми катапультами. Шарообразными камнями, выпущенными из катапульт, разбивали вражеские корабли, а горшками с горящей нефтью поджигали их.

Желая замаскировать пещеру, вход в которую находится вблизи от поверхности моря, как в нашем случае, ты придвинешь к выходу большие камни. Таким образом, ты маскируешь пещеру, но имеешь возможность в любое время открыть ее, передвинув крупные камни. Что вы об этом думаете?

— Невероятно! — воскликнула я, пораженная услышанным. — Так что сокровище, возможно, все-таки существует?

— Ну да.

— И как только тебе удалось вытерпеть столько времени, прежде чем ты сказал нам об этом? — Луиса снова охватило возбуждение.

— Потому что я опасаюсь Буа и его людей. Я не терял бдительности в течение всего нашего путешествия и не заметил никого и ничего подозрительного, но я уверен, что за нами следили. Артур Буа так легко не сдастся. Поэтому я решил убедить их в том, что мы возвращаемся разочарованными. Странно, что я ничего не заметил, но убежден: Артуру известно о нас все. В частности и то, что в нашей машине установлены микрофоны. Вот почему мне и хотелось поговорить с вами об этом здесь, на пляже. И прошу вас больше не касаться этой темы, ни в автомобиле, ни дома.

— Но ведь рано или поздно нам придется вернуться на Табарку, — заметила я.

— Рано, — ответил Ориоль. — Мне нужно два дня, чтобы обдумать следующий шаг. А план таков: завтра мы будем вести обычный образ жизни, делая вид, что вернулись к нашим повседневным делам. Послезавтра ты, Кристина, возьмешь напрокат машину и поедешь в туристическую поездку на Коста-Брава. А ты, Луис, отправишься в Мадрид по делам. Так мы собьем со следа любого, кто вздумает следить за нами. Сведите багаж до минимума простой ручной клади. Я, сделав несколько крюков, поеду в Салоу, где позаимствую у приятеля сорокафутовое суденышко с лодкой типа «зодиак», и на этом судне направлюсь в Валенсию. Там, в спортивном порту, я возьму на борт Кристину. Тебе же предлагаю запарковать взятый напрокат автомобиль неподалеку от станции в каком-нибудь поселке, а ключи спрятать в машине. По Барселоне ты пойдешь пешком, до аэропорта доедешь на поезде, там купишь билет до Валенсии и воспользуешься посадочным талоном в самый последний момент, чтобы никто не узнал, куда ты направляешься, и не успел последовать за тобой. Луиса я подберу в порту Алтеа. Предлагаю тебе дважды использовать тот же прием, что и Кристина: один раз для полета из Барселоны в Мадрид и второй раз — из Мадрида в Аликанте. Если кто-то будет следить за вами, и только в непредвиденном случае, позвоните мне по мобильному телефону, чтобы я внес изменения в наши планы. Если такого звонка не поступит, значит, все в порядке. На судне будет оборудование для подводных работ. Это упростит дело.

— Ты не преувеличиваешь опасность, принимая такие меры предосторожности? — спросила я.

Ориоль посмотрел на меня своими огромными глазищами цвета морской волны. Взгляд был пронизывающим, и меня бросило в дрожь. Почему взгляд Ориоля все еще лишает меня покоя?

— Ты знаешь Буа, — сказал он, и я кивнула. — Нет, ты не знаешь его по-настоящему. Артур хитер и жесток, он преступник и считает, что за нами, семейством Бонаплата, остался должок перед его семейством, поэтому жаждет мести. Буа не откажется от своего намерения, не сдастся. Этот тип очень опасен, и никакую попытку держать его подальше от себя нельзя считать излишней.

Артур Буа, этот, по словам Ориоля, опасный человек, ухаживал за мной. А кавалером он был весьма приятным. Возможно, не для меня, имевшей обязательства там, в Нью-Йорке, но наверняка для многих других. И знал это.

Я заметила это во время предыдущих встреч с ним. Он использовал свою привлекательность и лоск светского человека для того, чтобы собеседник адекватно воспринимал его комплименты. С ним чувствуешь себя королевой.

Так было в начале ленча, на который он пригласил меня на следующий день после нашего возвращения с Табарки. Казалось, Артур ждал меня. Не упоминая об этом, мы оба вспомнили его прощальный поцелуй перед тем, как я тайно, через заднюю дверь, проникла в церковь Святой Анны.

Признаюсь, к тому времени, когда подали сладкое, меня уже влекло к нему. Этот тип — соблазнитель-профессионал. Нехорошо говорить такое, и я к этому времени должна была бы уже хорошо разобраться в своих чувствах. Но с момента прилета в Барселону я словно подчинилась ходу событий. Это объясняется моим странным здешним образом жизни: я попросту не успевала думать.

Обрученная с Майком, я мыслила здраво, но на меня оказывала влияние моя первая и за многие годы единственная любовь. Здесь я находилась с Ориолем, и это все меняло. Теперь за мной ухаживал этот новый соблазнитель, умеющий затронуть особые струны и пробудить в женщине нежные чувства. Об этом я и думала, когда Артур взял мою руку и поцеловал. Это прервало мои размышления. Я закрыла глаза, вздохнула и сказал себе: раз уж я в последнее время плохо управляю своими чувствами, можно оставить все как есть еще на несколько дней.

— Как дела с поисками сокровища на Табарке?

Этот вопрос насторожил меня, ибо я поняла, что интерес ко мне моего ухажера сугубо меркантилен.

— Откуда вы знаете, что я была на Табарке?

— Знаю, — улыбнулся он. — Своих дел я из вида не выпускаю. Часть этого сокровища принадлежит мне.

— Вы что, следили за нами?

Артур пожал плечами и одарил меня одной из своих чарующих улыбок.

— В таком случае вам уже известно, что мы ничего не нашли.

— Похоже на то. Но вы разочаровали меня, я возлагал на вас все надежды.

— На меня?

— Конечно. Ведь мы же компаньоны. — Он снова взял меня за руку. — И можем быть чем-то большим, если вы пожелаете. Мне полагаются две трети сокровища как законному наследнику двух створок, украденных Энриком у моей семьи. Третья створка — ваша. Но по поводу этой трети Ориоль никак не хочет договориться со мной. Он такой же, как его отец.

Я наблюдала за Артуром, пытаясь понять, нет ли у него дурных намерений, но ничего подобного не заметила.

— Давайте придем к соглашению, — предложил он. — Я готов уступить вам часть того, что причитается мне, если мы будем действовать заодно. Дам я кое-что и двум другим, чтобы не было войны.

— Это очень хорошо, — ответила я. — Но нет почвы для сделки, то есть сокровища.

Артур мне нравился. Артур мне нравился, но не предавать же Ориоля. Может быть, антиквар был прав и нам следовало прийти к соглашению. Нужно поговорить об этом.

— А что теперь вы собираетесь делать? — спросил он.

— Воспользуюсь возможностью и поеду на несколько дней на Коста-Брава. Завтра.

— Одна?

— Да.

— Я поеду с вами.

Я снова внимательно посмотрела на него. Хотел ли он соблазнить меня или подозревал, что на самом деле я отправлюсь в другом направлении?

— Нет, Артур, увидимся после моего возвращения.

Выходя из ресторана, он пригласил меня к себе домой.

Признаюсь, прежде чем ответить отказом, я колебалась.

ГЛАВА 44.

На этот раз остров предстал перед нами своей крайней восточной стороной. Выходили мы из порта Алтеа, где взяли на борт Луиса. Там, на воде, защищенной от непогоды, мы провели первую ночь. Судно было большим. Широкую кровать в носовой части галантные кузены уступили мне. Они спали у входа, в большом помещении, где находились камбуз и две койки. Ориоль заставил нас встать на рассвете и, имея лицензию яхтсмена-рулевого, произвел все необходимые маневры для того, чтобы выйти в открытое море. Через несколько минут мы шли курсом на юг.

Когда я увидела вдали землистого цвета остров, освещенный солнцем, у меня защемило сердце. Вот он снова, остров сокровищ. И теперь они станут нашими!

Мы встали на якорь с юго-восточной стороны, бортовой гидролокатор показал семь метров под килем, а до берега этих метров оставалось около двадцати пяти. Там, впереди, находилось место, где за снарядами катапульты, стоявшей на галере Арнау, скрывалось сокровище.

— Нам нужно надеть костюмы из синтетического каучука, шерстяные носки и перчатки. Они защитят нас от ударов, царапин и холода, — сказал Ориоль. — Ласты, напротив, станут помехой для ног. Пластмассовые сандалии поверх шерстяных носков послужат защитой от камней.

К работе мы приступили с энтузиазмом. Море было совершенно спокойно. Дно, покрытое такими камнями, о которых говорил Ориоль, то есть шарообразными и одинакового размера, находилось у подножия утеса, почти вертикально поднимавшегося метров на пять над поверхностью моря. Спрыгнув с судна и добравшись вплавь до берега, мы с Луисом сверили состав камней и убедились в том, что одни из них гранитные с вкраплениями базальта, другие — мраморные с вкраплениями кварца. Впрочем, там же были зеленоватые камни вулканического происхождения и желтовато-красные известковые камни, характерные для этой части острова. Хотя мы и не сомневались в словах Ориоля, то, что они подтвердились, принесло нам удовлетворение.

У нас были симпатичные, но порой слишком крикливые соседи. На крутом скалистом берегу гнездилось несколько чаек с белыми брюшками; они то улетали, то возвращались, деловито занимаясь рыбной ловлей.

При отливе камни находились сантиметрах в пятидесяти под водой, а во время прилива — погружались почти на метр. Мы начали отбрасывать камни к склону, расположенному неподалеку от нас, дальше от берега. Тем самым мы добивались того, чтобы волны не вернули их на прежнее место. Между частью дна, покрытой обработанными камнями, и более глубокой был небольшой риф. Он состоял из больших камней, видимо, доставленных сюда человеком.

Поначалу мы стояли на границе рифа и легко бросали камни на другую сторону, особенно при отливе. Нам было незачем дышать через трубки. Но при перемещении камней на большее расстояние, появилась необходимость ходить по этим камням, и мы сформировали цепочку. Один поднимал камень, передавал его другому, а третий сбрасывал его под откос поверх рифа. Вскоре у нас заболели руки, и мы вспомнили, что работаем уже несколько дней. Мы стали чаще отдыхать, при приливах — по несколько часов. Ориоль не терял бдительности, и его настороженность передалась нам.

— Едва ли Артура легко провести, — то и дело повторял Ориоль. — Он может появиться в любой момент. А стоит ему появиться, как все наши дела пойдут насмарку.

Мы с опасением смотрели на все приближающиеся суда. К счастью, выбранная нами акватория не была официальной якорной стоянкой. Все направлялись к южному песчаному берегу, расположенному метрах в четырехстах к западу от того места, где стояли мы, отделенные островком и скалой, выступающей из моря. Оттуда туристы на надувной лодке, а иногда вплавь добираются до прибрежных ресторанов или до поселка.

Подобно неверной мужу жене, я чувствовала себя виноватой в том, что не рассказала Ориолю о своей последней встрече с антикваром. «Это какой-то абсурд, — думала я. — Ни с кем из этих мужчин у меня ничего не было, и если перед кем-то мне и стоило чувствовать себя виноватой, так только перед Майком».

К полудню мы переместили стоянку судна к пляжу, спустили лодку и, как обычные туристы, отправились отведать вкусного табаркского блюда в одном из ресторанов.

— Мы не должны забывать об удовольствиях, нельзя допустить, чтобы тяжелый труд нанес вред нашему предприятию, — сказал Луис кузену, заказав себе еще одну кружку сангрии [14]. — Вспомни философию своего отца. Жизнью следует наслаждаться, пока находишься в пути. Когда же подойдешь к концу, для наслаждения мало что останется. Авантюра — вот наша цель, сокровище — это уж как повезет.

— Ты прав, — согласился Ориоль. — Но меня тревожит Артур. Боюсь, он вот-вот появится, и я не успокоюсь, пока не войду в пещеру.

Как обычная зрительница, я удивлялась странной перемене ролей между кузенами. «Захватчика», восстающего против системы, заботят вещи сугубо материальные, а капиталист, этот прозаичный поклонник золотого тельца, жаждал сиюминутных удовольствий. И это в тот момент, когда для того, чтобы заработать состояние, достаточно протянуть руку. Ну и дела.

На рассвете третьего дня подул мистраль, северо-восточный ветер, но поскольку мы стояли на юго-востоке, остров защищал нас и мы продолжали работу, не испытывая особых неудобств. В скале образовался проход, за ним открылся другой — в сторону центра острова, сантиметрах в семидесяти ниже уровня моря при отливе. Но предстояло удалить еще много камней. Мы менялись местами в цепочке, ибо усталость овладевала нами, когда мы подолгу находились в одной позе. Наконец мы достигли уровня дна, однако работать стало сложнее — трудиться приходилось с трубкой и в очках.

В тот день, пополудни, мы вкалывали, как никогда. Перед нашими глазами открывался туннель, и, несмотря на усталость, эмоциональное возбуждение заставляло нас освобождать проход от камней. Между тем ветер переменился, подул левант. Этот восточный ветер поднял волны, и они разбивались об утес. Нам оставалось лишь надеть жилеты, взять баллоны с кислородом, фонарики и заглянуть в открывшийся проход.

К заходу солнца туннель уже был достаточно протяженным для нашей цели, но мы решили подождать до утра. Мы слишком устали, чтобы в тот же вечер осуществить нашу авантюру, да и прибой усилился. Это было опасно для ослабевших людей.

— Говорят, что левант обычно дует три дня, — сообщил нам Ориоль. — И ветер будет нарастать. Давайте проведем веселую ночь. Самое благоразумное — укрыться в порту.

Мы не соглашались. Почти осязать сокровище и оставить его — это уж слишком.

Прогноз обещал волнение в два-три балла. Это доставляло неудобство, но не было опасно. Ориоль решил отвести судно еще на десять метров от берега, и якорь ушел на глубину одиннадцать метров. Я увеличила дозу пилюль от морской болезни. Поужинали мы одними бутербродами и больше молчали. Море изнуряет, особенно неспокойное. Мы как мертвые рухнули на койки.

Я не думала о том, что завтра осуществятся наши мечты. Завтра наступит день сокровища. Я заснула, моля Бога о том, чтобы ветер утих, волнение улеглось и нам удалось войти в пещеру. Но тревога не покидала меня. Что это — эмоции или предчувствие? Что-то должно было случиться.

Ночью послышался сильный удар. Вероятно, я спала чутко, поэтому мигом вскочила. Я искала выключатель и убедилась в том, что все двигалось гораздо интенсивнее, чем в тот момент, когда я ложилась спать. Что происходило? Мы столкнулись с чем-то? Перед сном мы проверили, надежно ли судно стоит на якоре. По натяжению якорной цепи было очевидно, что она не оборвалась. Из передней каюты не доносилось никаких звуков, и я решила посмотреть, все ли там в порядке. Я раздвинула створки двери и, включив свет, увидела, что Луис сидит на полу и пытается понять, где находится. Он упал с кровати в результате удара о борт. Заспанный и ошеломленный, он очень напоминал толстяка из моего детства. Ориоля не разбудил даже мой хохот.

ГЛАВА 45.

Восточный ветер не стихал, хотя сместился слегка к югу и развеял туман. Поэтому рассвет был солнечным.

Я посмотрела в сторону острова. Волны бились о скалистый берег. Они были не слишком большими, но опасными, и я разочарованно подумала, что нам не удастся спуститься к пещере.

Меня удивило, что в такой ранний час в этой части острова появились туристы. В рабочие дни здесь, несмотря на открытие сезона, мы никогда не видели такое множество людей. Мы работали на большом расстоянии как от поселка, так и от пляжа, поэтому посещали их редко. Но я не обратила особого внимания на туристов.

Я приняла еще одну таблетку от морской болезни и решила вернуться в кровать. Но почему-то снова выглянула наружу. Прямо на нас шли два судна примерно такого же размера, как наше. За счет скорости казалось, что они скользят по гребням волн. Я не понимала, что происходит, пока не узнала одного из членов команды — это был Артур.

— Нас берут на абордаж, — закричала я. — Это Артур!

Кузены отреагировали вяло, а те, другие, стремительно приближались. Они сделали ловкий маневр, и судно Артура слегка ударилось о нашу корму.

Поняв, что происходит, Ориоль вскочил, схватил багор и, поднявшись на палубу использовал его для того, чтобы воспрепятствовать абордажу. Одному человеку он угодил по голове, да так удачно, что тот упал в воду. Но, находясь на корме, Ориоль не мог помешать двум другим людям со второго судна высадиться у нас на носу. Мы пропали.

— Вызывайте полицию! — крикнул Ориоль.

Я поспешила к радиопередатчику, но Луис, бросивший кузена в потасовке, потянул меня за руку и спустил с мостика.

— Не делай этого, — сказал он мне. — Если появится полиция, мы останемся без сокровища. Лучше договориться с ними.

— Договориться? — удивилась я. — Как ты можешь…

Я не успела закончить фразу. Один из головорезов Артура обошел каюту по правому борту и напал на Ориоля со спины.

— Обернись! — крикнула я ему. Быстро обернувшись, он замахнулся багром, однако тот тип навалился сверху и отвел удар. Артур и еще один человек спрыгнули позади Ориоля. Тот, увидев своего врага, ударил его в зубы. Это удивило меня. «Захватчик пустующих домов», похоже, был знаком с боевыми искусствами. Несмотря на свой пацифизм, Ориоль проделал это весьма ловко. Два других типа, почти такого же роста, как и он, но более мощного сложения, крепко держали его и предлагали успокоиться. Удар, нанесенный антиквару, был не очень сильным, но Артур поднес руку к губам, желая убедиться, что они не кровоточат. Губы не кровоточили, и Артур, вспомнив о светских манерах, одарил меня улыбкой.

— Коста-Брава находится значительно севернее. Разве вы этого не знали, дорогая?

— Знала, дорогой, — ответила я, — но планы изменились.

Артур слегка склонил голову.

— Сеньор Касахоана, — обратился он к Луису. — Как вижу, вы человек слова и свои обязательства выполняете.

Луис! — подумала я. — Луиса с Артуром связывают какие-то обязательства. Как это случилось?

— Соглашения следует исполнять, — отозвался Луис. — Теперь дело за вами, и вы должны начать переговоры с моими друзьями и прийти к соглашению, которое устроит всех.

— Я уже пытался сделать это раньше, но безуспешно. Полагаете, что теперь они проявят сговорчивость? — Артур издевательски улыбался, явно наслаждаясь победой.

— Уверен, они выслушают вас. — Луис умоляюще взглянул на меня.

— Как ты пошел на это? — воскликнула я. — Почему предал нас?

— Я считаю, что сеньор Буа имеет право на часть сокровища. — Луис вздернул подбородок.

— Так ты согласен с этим? — осведомилась я.

— Да, и кроме того, он продал мне свою часть, — пояснил Артур. — Несколько месяцев назад ваш приятель вложил большие средства в предприятия, связанные с Интернетом. Потеряв много денег, и не только своих, он оказался в крайне стесненных обстоятельствах. Мы заключили сделку, и я купил у Луиса его часть сокровища. Сегодня он выполнил свое обещание.

— Но как ты мог?..

— Мне пришлось сделать это! — Луис начал злиться. — Он угрожал убить меня!

— А теперь он убьет нас всех, — вступил в разговор Ориоль. — Неужели ты не отдаешь себе в этом отчета, придурок? Не понимаешь, что, даже если мы придем к какому-то соглашению, у него никогда не будет возможности перепродать сокровище по частям, поскольку три свидетеля могут разоблачить его?

— Думаешь, ты очень умный? — Артур повернулся к Ориолю, которого держали за руки те два уголовных типа. — Надеялся провести меня. Считал, что преступление, совершенное твоим отцом-дегенератом, останется неотомщенным и ты завладеешь всем… И ты еще имел наглость ударить меня…

Артур поднял руку и ударил Ориоля кулаком в зубы. Я ринулась вперед и встала между ними, но Артур оттолкнул меня.

— Не суйтесь! — рявкнул он. — Это наше с ним дело…

Как адвокат, я никогда и никому не посоветовала бы попадать в подобную ситуацию, тем более провоцировать ее, но если женщине предстоит сделать выбор между двумя мужчинами, нет лучшего способа разобраться в своих чувствах, чем увидеть обоих претендентов в схватке… Сердце само и тотчас же сделает выбор. Видеть Ориоля, которого держат двое громил, видеть, как кровоточат его губы, видеть, как Артур бьет беззащитного человека, пусть даже затеявшего драку, вполне достаточно для того, чтобы проникнуться нежностью к парню с широко раскрытыми глазами и ненавистью к его противнику. Поэтому мое сердце, как этого и следовало ожидать, предпочло Ориоля, и как бы походя я вспомнила изученные когда-то приемы самообороны. Не имея противника, я никогда не пользовалась ими, но подчинилась инстинкту. Я нанесла удар между ног, самый точный из всех возможных. За этим жестким ударом последовали хрип и долгий гортанный крик Артура. Он упал и скорчился на полу.

Воспользовавшись замешательством, Ориоль вырвал правую руку, которую удерживал один из головорезов, и ударил его локтем в лицо. Тот упал навзничь, а мой друг тем временем нанес удар кулаком второму головорезу. Пытаясь уклониться от удара, тот выпустил его. После чего Ориоль, не раздумывая ни минуты, прыгнул за борт. Я сразу же поняла, что он задумал, и меня охватила паника. Ориоль поплыл без снаряжения и подстраховки к входу в пещеру, о который бились волны. Это было самоубийство. Мы не знали, что происходит по другую сторону. Пещера могла быть завалена обвалом или затоплена. Ориолю, изнуренному борьбой и плаванием по бурному морю, либо не удастся преодолеть сифон, либо волны разобьют его о каменную стену. С ним могло случиться все, что угодно. Выжить в подобной ситуации — чудо.

После ночного разговора с ним в поселке я думала об обете тамплиеров. Тогда Ориоль предложил мне принести такой обет вместе с ним, но нас прервал его кузен. Обет священного легиона Фив, рыцарей храма, которые клялись не покидать товарища и жертвовать ради него жизнью. Обет, заставивший Энрика убить четырех человек, чтобы отомстить за убийство возлюбленного.

Я испытывала то же чувство и прилив сил, что побудило меня броситься на защиту друга и ударить между ног Артура, не заботясь о последствиях. И в тот момент, видя, как борется с волнами Ориоль, тот, кто впервые поцеловал меня, я воскликнула:

— Клянусь тебе!

Предыдущей ночью я свалилась от усталости, не выполнив основного правила обращения с водолазным оборудованием, то есть не разобрала и не почистила его. Где-то лежали мой костюм из синтетического каучука и шерстяные носки, а также жилет с баллоном и регулирующим устройством. Я только перекрыла воздушный вентиль. Воспользовавшись замешательством и тем, что все сосредоточили внимание на Ориоле, я поспешила к снаряжению и, открыв вентиль, убедилась: давление в баллоне оставалось на уровне ста атмосфер. Достаточно для того, чтобы спасти нас обоих. Я надела носки, жилет и баллон, повесила очки и трубку на шею. Времени на то, чтобы натянуть костюм, не оставалось. В этот момент послышались выстрелы. Я затрепетала. Они собираются убить его! Мерзкие подонки! Они стреляли по беззащитному человеку, боровшемуся с волнами.

— Остановитесь, дурачье! — крикнул Артур, и я порадовалась, что не поддала ему еще сильнее. — Не шумите! Черт бы вас побрал! Не видите, что ему не уйти? На острове полно людей.

Меня смутила его уверенность в том, что мы попали в ловушку. Оказывается, Артур распорядился не стрелять только из-за шума. Но это ничего не меняло. Мой обет оставался в силе. Перед тем как прыгнуть, я посмотрела в сторону берега и увидела, что там в самом деле толпятся люди и наблюдают за происходящим.

Тут я заметила, что кто-то держит меня сзади. Прозвучал ехидный вопрос:

— А ты, красотка, куда собралась? Это был один из головорезов.

Я попыталась высвободиться, но этот тип крепко держал меня. Я поняла, что мне не вырваться. В отчаянии я попыталась лягнуть его. Но он еще крепче обхватил меня.

В детстве меня часто посещала одна и та же мысль — я нравлюсь Луису. Более того, он влюблен в меня. Сейчас я увидела, как он приближается ко мне с правой стороны, держа в руках один из тех буев, которые защищают борта суден от ударов. И этим буем Луис ударил типа, державшего меня.

— Прыгай, маримандона! — крикнул Луис, помогая мне со снаряжением. И я прыгнула.

Плывя, я испытала удовольствие от поступка Луиса, от того, что к нему вернулось достоинство. Я не знала, поможет ли нам его поступок, считая, что мы все уже приговорены к смерти, но толстяк пережил момент славы. И этот благородный, героический поступок полностью искупил его вину. Нас с Ориолем ждали неприятности, но теперь и Луису будет не лучше. Он остался один в руках этих пиратов без надежды на спасение.

ГЛАВА 46.

Я все плыла и плыла. Плыть со снаряжением без ласт утомительно, и мне пришлось выпустить часть воздуха из жилета, чтобы было легче двигать руками. В какой-то момент мне 3 показалось, что я вижу Ориоля, поднятого волной в нескольких метрах впереди. Он должен был находиться прямо перед рифом. Больше я не видела его. По мере приближения к берегу я изучала ритм прибоя, более сильного, чем в предыдущую ночь. Следовало воспользоваться напором волны и погрузиться до того, как течение потянет меня обратно. Глубина была небольшая, она значительно уменьшилась из-за сильного волнения, и мне, возможно, удалось бы успешно выплыть к туннелю. Я спустила из жилета весь воздух, выбросила трубку, взяла регулятор в рот и вдохнула успокоительный глоток «консервированного» воздуха. Получилось! Нырнув под самую высокую волну, я приложила все силы, чтобы спуститься вниз. Внизу царил хаос. На каменистом дне обрывки погибших водорослей и сотни иных взвешенных частиц смешивались с пеной и пузырьками воздуха, которые я выпускала. Меня подхватило обратное течение и стало уносить в море. Я двигалась то вперед, то назад, почти ничего не видя. Подумала об Ориоле. У него не было ни воздуха, ни возможности рассмотреть что-либо. Он, наверное, не прошел!

Охваченная отчаянием, я поплыла вниз и вперед, гребя одной рукой и выставив вперед вторую, чтобы не удариться обо что-нибудь. Рука моя коснулась лежащих на дне камней. Продолжая плыть брассом, я увидела очертания входа в пещеру. Странно: только тогда, впервые в тот день, я испытала настоящий страх. А что, если Ориоль не проник в грот? Или, что еще хуже, я столкнусь с его трупом внутри грота? На миг я представила себе, как его тело закрывает проход, держась на плаву под потолком туннеля. Я содрогнулась. Но возвращаться не стала и увидела, что впереди тьма. Черт побери! Ведь я забыла взять фонарь! Но это не задержало меня. Вскоре я заметила течение внутри тоннеля: оно то относило меня назад, то увлекало вперед. Тем не менее я, хотя и с трудом, продвигалась вперед. Обратное движение воды свидетельствовало о том, что где-то есть воздушный карман.

Менее чем через полметра я за что-то зацепилась. Плыть дальше я не могла. Я толкала себя назад, упершись руками в дно, но и это ничего не давало. Меня охватил панический страх. Я прилагала все силы, но тщетно. Вам никогда не приходилось испытывать клаустрофобию? Это ужасно. Я отдала бы все, чтобы выбраться из этой темной, холодной и сырой могилы. Я попала в ловушку, двигаться не могла, а руки мои упирались в стены. Ну и положение! Я снова сделала усилие в надежде продвинуться вперед. Пустое дело! То же самое при попытке поплыть назад. Я задыхалась, хотя воздух у меня еще был. После очередного истеричного и безуспешного движения я начала молиться. Вспомнила совет подводным пловцам: никогда не заплывать под водой в закрытое место без специальной тренировки. А у меня такой тренировки не было.

У меня был только обет, данный несколько минут назад, — умереть, но не покидать человека. Я была готова исполнить его. Даже приступила к его исполнению. Я умерла бы одной из самых страшных смертей, находясь в западне и ожидая скорой смерти. Эта мысль подвигнула меня на очередную отчаянную попытку вырваться. Попытка закончилась тем, что я стала задыхаться еще сильнее, не продвинувшись ни на один сантиметр в этой мрачной гробнице и выпуская многочисленные пузырьки. Выходя, они отнимали у меня последние секунды жизни.

Сколько мне еще оставалось? Воздуха, возможно, на полчаса. Я уже начала умирать. Скоро воздух закончится.

И я решила, когда это случится, не бороться за жизнь, а просто выпустить изо рта патрубок и сделать глубокий вдох…

Странно! Мысль о том, что я встречу смерть достойно, приму предначертание судьбы, успокоила меня. Дыхание! Чем меньше я двигаюсь, тем меньше потребляю воздуха. Мало-помалу я начинала контролировать ситуацию. Я в ловушке. Точнее говоря, зацепилась за что-то своим снаряжением. Без него я наверняка продвинулась бы вперед. Можно сбросить ремни, набрать в легкие хорошую порцию воздуха и поплыть. Выход на другом конце сифона безусловно недалеко. Если это не так, то попасть туда никому не удалось бы, тем более без снаряжения. В тринадцатом веке сюда попадали, пользуясь только легкими. Тут я вспомнила, что прошлым вечером мы работали дотемна. Пользовались фонарями. Куда я дела свой, перед тем, как вернуться на судно? Может, он все-таки у меня был… В кармане жакета! Я похлопала по нему, и с правой стороны рука натолкнулась на что-то твердое. Свет! Первое, на что я посмотрела, был индикатор давления. Семьдесят атмосфер! На жизнь у меня еще кое-что оставалось! Далее следовало уточнить, что со мной случилось. Здесь, в окружении камней, видимость была лучше, чем снаружи, и я обнаружила, что всего в нескольких сантиметрах от меня потолок туннеля поднимался. Мне даже показалось, что на другой стороне что-то светится. Проблема состояла в том, что мы, видимо, не убрали с прохода все камни и мой баллон с воздухом зацепился за выемку в потолке. Мое снаряжение не позволяло мне опуститься на несколько сантиметров, чтобы продолжить движение Я выработала план. Повторила его про себя несколько раз, рассматривая возникновение возможных помех, и наконец решила действовать. Расстегнула все пряжки жилета, сунула светящийся фонарь в трусы, сделала глубокий вдох и, бросив патрубок, поплыла вперед и вниз. Жилет я сняла относительно легко. Через каких-нибудь пару метров стала видна поверхность на другой стороне.

Мне не хотелось бросать снаряжения. Оно все еще могло сохранить мне жизнь. Поэтому, обретя пространство для маневра, я развернулась, проникла в проход и высвободила жилет, потянув его вниз. Казалось, на это ушло бесконечно много времени, но наконец я нашла трубку, чтобы надуть жилет. Держа одну руку вытянутой вверх, чтобы не удариться головой о потолок, я выплыла на поверхность, которая оказалась на удивление близко. Спасена! Временно.

Место было очень своеобразное. Я находилась в пещере с относительно высоким потолком. Он словно поднимался и опускался соразмерно движению воды, тоже поднимавшейся и опускавшейся под воздействием течения в тоннеле. Это течение было следствием эффекта сифона, который передавал колебание уровня воды на море. Откуда-то сверху сюда проникал скудный лучик солнечного света, вызвавший у меня неизъяснимую радость. В одной стороне этого потайного озерка я разглядела твердую, постепенно поднимающуюся породу. Вскарабкавшись на нее, я сняла жилет.

Тут же я увидела его. Он лежал вне досягаемости воды. Рот у него был открыт. Я ликовала. Ориоль жив, хотя и неподвижен! Но раз уж ему удалось добраться до этого места, значит, он жив. Я посветила на него фонарем, но Ориоль не отреагировал. Это огорчило меня. Рядом с его кровоточащей нижней губой виднелись многочисленные синяки. Удивительно, как ему удалось добраться сюда! На нем почти не было одежды: одна из штанин кальсон порвана. Я опустилась рядом с ним на колени и погладила его по лбу.

— Ориоль, — тихо сказала я.

Никакой реакции. Я с ужасом подумала, что он не дышит.

— Ориоль! — позвала я громче.

Не знаю, от холода или от страха, но я задрожала как осиновый лист. Ориоль не реагировал. Уж не умер ли он от перенапряжения? Я попыталась прощупать пульс на сонной артерии, но не нашла его.

— Ориоль! — закричала я.

И снова меня охватила паника. Начав делать ему искусственное дыхание, я опять ощутила вкус моря на его губах. Как в тот штормовой день, только теперь они еще пахли кровью.

Но Ориоль дышал. Дышал! Какая радость! Возблагодарив Бога, я обняла Ориоля и легла рядом с ним, чтобы согреть его и согреться самой.

И снова ощутила вкус его губ.

Может быть, мои ласки вернули ему силы, но через некоторое время Ориоль открыл глаза, которые мне так нравились и которые в полутьме я скорее угадывала, чем видела. Я молчала и ждала, прижавшись к нему.

— Кристина! — воскликнул он наконец.

— Да, это я.

Ориоль огляделся и, словно сразу же оценив обстановку, спросил:

— Но что ты здесь делаешь?

— Нахожусь с тобой.

— Но как ты проникла сюда?

— Через туннель, как и ты. — Откинув со лба его волосы, я снова погладила Ориоля.

— Ты с ума сошла?

— А ты не сошел?

— Я поклялся, что именно я, а не этот Артур, найду сокровище моего отца.

— Ну, а я дала обет, как молодые фиванские воины из священного легиона, как рыцари Храма, не покидать своего товарища.

— Ты поклялась в этом?

Ориоль слегка ослабил объятия, пытаясь разглядеть мои глаза.

— Я поклялась в этом, когда увидела, как ты прыгнул с судна.

— Спасибо, Кристина, — сказал Ориоль дрогнувшим голосом. — Все равно он убьет нас, так или иначе. Но умереть вот так — это прекрасно.

Я поцеловала его снова. На этот раз он ответил. И опять соль, бурное море, его губы, даже грот и холод, как в тот, первый раз. Только теперь появился еще привкус крови, предвещавший несчастье. Меня это не волновало, и я предалась воспоминаниям о том, что было. Думала я и о том, чего не было, но могло бы быть в прошлом и уже никогда не произойдет в будущем. Мои девичьи сны о том, как мы вдвоем, взявшись за руки, идем открывать мир, письма, отправленные тогда и оставшиеся без ответа. Они уже никогда не придут. Ничему не суждено осуществиться. Ориоль прав: Артур убьет нас.

И тут я вдруг вспомнила о сокровище. Сокровище! В пещеру я проникла вовсе не из-за него. Только из-за Ориоля.

Ориоль, казалось, тоже не очень торопился отыскать клад. Когда нам грозит смерть и вероятность выжить крайне мала, наша система ценностей меняется. Зачем нам с ним сокровище? Наша дружба, наши нежные чувства, оставшиеся нам минуты жизни — вот то единственное, что имело хоть какой-то смысл в этой пещере. Возможно, Ориолю все еще хотелось отыскать сокровище. Но только ради отца.

Не знаю, долго ли мы находились в этом состоянии. Мы ласкали и целовали друг друга, вкладывая в это столько эмоций, сколько вкладывает человек, знающий, что это в последний раз. Поскольку мы были на сухом месте, ласки немного согрели меня. И тут произошло неожиданное. Я ощутила знакомое давление на низ живота.

— Ориоль! — воскликнула я. Он ничего не ответил, но давление продолжало возрастать. — Ориоль? — повторила я и приподнялась над ним, чтобы видеть его глаза. В нашей ситуации, при всем ее трагизме, появилось нечто забавное.

— Силы мои начинают восстанавливаться, — ответил он.

— Не думала, что у тебя хватит на это сил. Ты уверен? — спросила я.

— В чем?

— В том, что это ради меня.

— Абсолютно.

Мы завершили наш диалог поцелуем, забыв о кровоточащей губе Ориоля, об ушибах и даже о смерти, ожидавшей нас за пределами этого приюта любви. Мы не замечали, что под нами камни. Холод? Я перестала мерзнуть, как только сняла мокрую одежду.

Мы занимались любовью со страстью. Я не помнила ничего подобного в своей жизни. Если у меня еще оставались какие-то сомнения относительно сексуальных предпочтений Ориоля, то в то утро они рассеялись, было ясно, что чрезвычайность нашей ситуации не имела к этому никакого отношения и Ориоль отнюдь не в первый раз занимается любовью с женщиной. Он был опытным любовником.

Мы занимались этим отчаянно и поспешно, ибо ждали этого четырнадцать лет. Все было словно впервые. Все было словно в последний раз. Мы не соблюдали никаких предосторожностей, понимая, что завтра для нас не наступит.

В такое неистовство я впадаю не часто. Скорее — редко. Может быть, критические ситуации доводят меня до предела? Ведь именно так это произошло у меня с Майком 11 сентября. Или это присущая нам реакция, реакция животного, которое, почуяв запах смерти, стремится продлить жизнь, обеспечить выживание своего вида? Или это была лишь попытка заглушить страх, убежав от него в любовь, в страсть?

И так мы лежали, прижавшись друг к другу и дрожа от страсти. Вспыхнувший в нас огонь мало-помалу угасал, и мы начали чувствовать, что наши тела покрыты ссадинами. Я снова искала в губах Ориоля вкус моря, вспоминала детство, сменявшееся отрочеством, первый поцелуй. Несколько мгновений я была необычайно счастлива, но потом страдание усилилось. Я коротко вздохнула, почти всхлипнула, и едва сдержала слезы. Да, умереть ужасно, но еще ужаснее сделать это, не прожив жизни. Я уже никогда не смогу насладиться этой любовью. Какая чудовищная несправедливость — осознать, что наша любовь имеет будущее в такой момент, когда у нас этого будущего уже не было. Но я поклялась себе насладиться каждым мгновением из тех, которые нам еще оставались.

ГЛАВА 47.

Несколько минут мы не ослабляли объятий. Потом Ориоль прошептал:

— Нужно посмотреть, нет ли другого выхода из пещеры.

Мы поднялись и осмотрели грот. Внутреннее озеро то поднималось, то опускалось. Это означало, что волнение в открытом море не унимается. До нас доносился бесконечный рокот волн.

Мы находились на сравнительно ровной платформе, хотя и усыпанной камушками. Солнечный луч, проникавший с земли сквозь трещину метрах в трех над нашими головами, опустился ниже, проделав путь слева направо.

И там, на метр дальше освещенного места, был изображен крест с раздвоенными концами, такой же, как на моем кольце.

— Взгляни, — показала я Ориолю.

— Он расположен так, чтобы свет падал на него в полдень, — сказал Ориоль, осмотрев крест. — Эта пещера превосходный тайник.

В это время луч надежды погас, и мы со страхом уставились на щель.

— Это чайки, они гнездятся в расщелине, — пояснил Ориоль, разобравшись, в чем дело. — Здесь у них хорошее убежище. — Последовавший за этим взмах крыльев подтвердил правоту его слов. Обняв меня за плечи, он добавил: — Не беспокойся. Они не посмеют проникнуть внутрь. Во всяком случае, при таком бурном море. Они подождут, пока мы не выйдем. — Ориоль заглянул мне в глаза. — Жаль, очень жаль, что втянул тебя в это.

— Это сделал не ты, — возразила я. — Я уже совершеннолетняя и отвечаю за свои поступки.

Я обняла его, и наши обнаженные тела снова обрели энергию. Потом у нас возродился интерес к тому, как выбраться из пещеры. Щель, сквозь которую поступал свет, находилась на почти гладкой стене выше уровня воды. Она была недоступной и слишком узкой. Выйти через нее никому не удалось бы. Слева от выступа, на котором мы находились, грот закрывали огромные каменные глыбы. Правее, если следовать путем, которым предстояло пройти лучу, дно пещеры, покрытое обработанными камнями, спускалось под воду и метра через два снова поднималось над водой. В этом направлении, на высоте полутора метров над поверхностью воды, открывалась более глубокая параллельная консоль. Я посветила туда своим фонарем. Там стоял сундук!

— Сокровище, — произнесла я без особого энтузиазма. Ориоль промолчал, и мы пошли искать выход. Каменная стена продолжалась, а дно все поднималось, пока не остался короткий проход, закрытый большими камнями. Идти дальше было некуда.

— Это все, — вздохнул он. — Пути для отхода нет.

— Мы, сокровище и смерть, — задумчиво пробормотала я.

— По крайней мере умрем мы богатыми, — усмехнулся Ориоль.

— Не хочешь взглянуть на него?

— Пожалуй.

Я направила луч фонаря на сундук. Он удивительно хорошо сохранился. Сундук был средних размеров из дерева, с заклепками из металла.

— У него нет ни внутренних, ни висячих замков, — заметил Ориоль.

— Они и не нужны ему.

Он протянул руку к крышке и легко поднял ее.

В свете фонаря мы увидели… камни. Обыкновенные камни. Целую гору камней, простых булыжников… таких, каких в этой части острова было полно.

Ориоль начал вытаскивать их и бросать на землю, он словно сошел с ума.

— Сокровища нет! Нет! — кричал он, добравшись до дна и не обнаружив ничего, кроме обычных камней.

Он повернулся ко мне, радостно улыбаясь и держа что-то в руке.

— Мы спасены! Сокровища нет!

— Артур? — выдохнула я. — Он не убьет нас?

— Теперь — нет! Зачем? Артур благоразумен, он человек деловой. Нет, нет, он не станет этого делать, не станет подставлять себя, ни на что не рассчитывая. Ему, возможно, хотелось бы убить нас, но это для него игра вероятностей и компенсаций. Коли нет выгоды, рисковать он не станет.

У меня такой уверенности не было. Для антиквара это нечто большее, чем простая сделка. Припомнились его слова о кровавом долге, но я не стала разочаровывать Ориоля.

— Что у тебя в руке?

— Кажется, какая-то записка. Записка, завернутая для сохранности в полиэтиленовую пленку.

Записка была от Энрика, и в ней говорилось:

«Дорогие мои. Жду и верю, что однажды вы прочитаете это. Нашли сокровище? Вы уже слишком взрослые, чтобы вознаграждать вас карамельками и шоколадками. Но уже не такие молодые и еще не такие взрослые, чтобы не насладиться подобным приключением. Если вы добрались сюда, значит, прожили дни, которых никогда не забудете. Вот в чем сокровище жизни. И сумейте прожить ее.

Любящий вас Энрик».

Мы молча размышляли. Все это была игра, шутка. Все то же, что и во времена нашего детства, только масштаб крупнее.

— Carpe diem, — прошептала я.

Благословенна игра, которая спасла нам жизнь. Теперь уже можно думать о том, что находится за этими каменными стенами, за морем и за океаном. Пока я еще была не очень уверена в реакции Артура, но то, что мы выживем, казалось вполне вероятным. И все начало меняться. Я осознала, что, кроме шерстяных носков, на мне ничего нет, и почувствовала стыд. Поискала свою одежду в свете фонаря и попросила Ориоля прикрыть меня. Мне стало совестно. Ведь это я начала ласкать Ориоля и соблазнила его. Это я-то, с обручальным кольцом на пальце! Да, все это плохо, очень плохо. Одно дело желать этого, а другое — совершать. Ориоль, видимо, заметил мое смущение. Взяв мою руку, он привлек меня к себе и поцеловал. И мы снова занялись любовью. Не вызывало сомнений — это ему нравилось. Это было хорошо, но не так, как в первый раз, ибо я заметила, что под нами камни.

Мы сидели рядом, ласково обнимая друг друга, а когда прошел второй порыв страсти, я почувствовала холод.

— Было несколько весьма необычных деталей, — начал Ориоль, размышляя. — Но я, ослепленный поисками приключений, не хотел их замечать. Древние тайные послания под рисунком. Какая глупость! Это из романа, отнюдь не оригинального и далеко не реалистичного. Сегодня, в двадцать первом веке, у нас есть средства, чтобы легко увидеть рисунки отвергнутые, а позднее покрытые новыми рисунками. Однако в тринадцатом веке никому и в голову не пришло бы скрывать послание таким способом, если ты не хотел, чтобы это послание осталось тайным навеки. — В его голосе звучало разочарование.

«Странные мы создания, — подумала я, — только что пережили взрыв радости, узнав, что все это было подстроено и мы спасены, а теперь Ориоль, позабыв о страхе, испытывает сожаление».

— Но ведь доски-то настоящие. Правда?

— Да, настоящие. Но мой отец, отличный реставратор, поработал над ними. Он сделал надписи, так хорошо сохранив стиль, что обманул всех, кто эти надписи видел. Много он потрудился и над созданием пачки документов.

— Они фальшивые?

— Обман со створками дает основание для подобного предположения. И хотя там есть на удивление реалистичные детали, а написанное в бумагах точно соответствует историческим фактам, вполне возможно, что все это сочинил он.

— Полагаешь, что Арнау д'Эстопинья — лицо вымышленное? — Теперь и меня охватило разочарование. — Ну, а кольцо? Откуда кольцо-то появилось?

— Откуда появилось кольцо, не знаю. Но Арнау существовал на самом деле, потому что его имя упоминается в документах командорства тамплиеров Пеньисколы и в докладах инквизиции. Чего я не знаю точно, так это того, какая часть истории правда, а какая вымысел моего отца.

— Но Энрик верил в существование сокровища. Он убил людей из-за этого.

— Не думаю, что отец мог убить из-за денег. Возможно, он сделал это, исходя из своего особого понимания этики, своего кодекса чести. Я знаю, что он охотился за каким-то сокровищем, но все указывает на то, что так и не нашел его. Вместо этого он придумал одну из своих игр, посмертных. — Помолчав, Ориоль воскликнул: — Я должен был понять!

— Что?

— Отец неоднократно привозил нас на этот остров, очарованный красотой местного морского дна. Он хорошо знал остров. Занимался подводным плаванием с дыхательной трубкой и в водолазном снаряжении. Слишком много совпадений.

— И какое значение это имеет теперь?

Солнце освещало крест на стене, и в этом свете его можно было разглядеть без фонаря. Я улыбнулась Ориолю:

— Мы будем жить! Понимаешь?

Страшно хотелось пить, а это означало, что нам следует выйти из этого ирреального места, из этого грота чудес, прежде чем мы потеряем силы. На море, судя по колебаниям уровня воды внутри, продолжалось волнение. Ориоль хотел выйти первым без специального снаряжения, но я убедила его подождать полчаса после того, как выйду я. Артур доверял мне больше и принял бы известие с меньшим раздражением, если бы принесла его я. Я надеялась, что боль от моего удара у него прошла и что он не слишком злопамятен.

Выйти мне удалось легко. Мы спустились вместе, неся с собой жилет со спущенным воздухом до уровня подводного туннеля, дыша по очереди из одного баллона. Когда я уже находилась практически снаружи, Ориоль передал мне жилет. Я оставила ему фонарь. С этого момента я ориентировалась по свету, который шел извне.

Дышалось хорошо, и я, выплыв в море, начала бороться с волнами. Я слышала, как они разбиваются о берег. Удалившись на достаточное расстояние, я надула жилет и поднялась на поверхность. Начала дышать наружным воздухом через трубку и ориентироваться. В нескольких метрах от меня находились судна. И я поплыла к ним, думая о том, как меня примет Артур.

Принял он меня плохо, очень плохо, хотя вел себя вежливо и держался элегантно. Вот с Луисом обращались крайне скверно. Мой спаситель в полной мере испытал на себе ярость этих людей. Мертвенно-бледный, он по крайней мере остался жив. Луис счастливо улыбнулся, увидев меня, и еще счастливее, когда понял спасительный характер принесенного мною известия.

Догадка Ориоля подтвердилась. Артур скрыл разочарование, хотя поверил мне. Он согласился послать надувную лодку, пришвартованную к одному из суден, с двумя людьми и водолазным снаряжением. Ориоль оставил записку своего отца там, где нашел ее, и его подобрали без проблем.

Нас насильно превратили в гостей Артура, и это продолжалось до тех, пока его люди не вернулись из пещеры, обыскав ее до последнего камушка, то есть до середины утра следующего дня.

Время мы провели не без пользы. Теперь Ориоль согласился пойти на переговоры. Он признал, что между семействами Буа и Бонаплата существует неоплатный долг, однако убеждал всех оставить этот долг мертвым. Им предстоит держать ответ перед Богом. А кто мог заплатить по долгам, так это живые, и он, Ориоль Бонаплата, подтверждает, что его отец украл две боковые створки триптиха. Он выразил готовность купить их. Цена же должна включать сумму долга его кузена антиквару. Средняя доска триптиха всегда была собственностью Энрика, а теперь моей, и по этому поводу Ориоль не собирался вступать в дебаты. Я не заметила, что обсуждаемая цифра весьма высокая. Тем самым предполагалось, что Артур откажется от мести. Эти трудные переговоры продолжались до следующего утра. На меня произвело большое впечатление, что, обсуждая окончательный текст договора, Ориоль не придавал материальной стороне дела особого значения. Поразила меня и его доброта к кузену.

На обратном пути я не знала, как держаться с Ориолем. Мы оба вели себя так, словно в гроте ничего не произошло. У меня даже возникло сомнение, случилось ли все это на самом деле или приснилось мне. Только боль в спине и синяки от камней свидетельствовали о том, что все это было в самом деле.

Словно невзначай я сказала, что, вернувшись в Барселону, начну упаковывать свои чемоданы, поскольку мне пора в Нью-Йорк. Я наблюдала за реакцией Ориоля. Он молчал и был не слишком внимателен, будто его занимали какие-то другие, более важные дела. Я ожидала, что он по меньшей мере любезно пригласит меня погостить у них еще несколько дней. Не сделав этого, Ориоль задел мое самолюбие. И я пришла к выводу, что происшедшее с нами не произвело на него впечатления. Более того, вероятно, ему хотелось забыть этот эпизод.

Ориоль не хотел слушать извинений Луиса: Сказал ему, что между ними мир, и обнял его.

ГЛАВА 48.

На следующий день я поняла, что все кончилось. Ориоль исчез в предыдущий вечер, не пожелав мне доброй ночи. Возможно, он опасался, что я последую за ним в его спальню. Я спустилась пораньше к завтраку, надеясь увидеть Ориоля, но Алиса сказала, что он уже позавтракал и ушел. Какая жалость! Мне пришлось вступить с ней в разговор и отвечать на многочисленные вопросы, которые остались без ответов во время вчерашнего ужина. Эта женщина была крайне любознательна. Я, разумеется, утаила от нее то, что произошло между нами в пещере. Но Алиса, которую считали ведьмой, кажется, обо всем догадалась. Возможно, этому способствовал унылый тон моего рассказа. В какой-то момент у меня навернулись на глаза слезы, и я ушла к себе, сославшись на головную боль. Но обмануть Алису не удалось. Неужели я так мало значила для Ориоля, что он даже не явился проводить меня?

Я поняла, что пора собирать чемоданы. Я открыла шкаф, почти желая, чтобы они исчезли, но чемоданы были там. Увидев их, я всхлипнула и повалилась на кровать. Это был конец. Авантюра с сокровищем завершилась. Любовь умерла в подводной пещере, и только синяки не позволяли мне думать, что это был сон. И тут я заметила, что кто-то, наверное ночью, оставил на моей тумбочке две старые виниловые пластинки. На одной был «Путь на Итаку», а на другой песня Жака Бреля. Я задрожала. О Боже! Эти пластинки слушал Энрик перед смертью! Кто их там оставил? Ориоль, Алиса?

Наверное, Ориоль. Это было послание мне. Урок путешествия, опыт поиска. Именно об этом шла речь. Я не усвоила урока. Главной целью было движение, а жизнь — целью конечной. Мне с большим трудом удалось принять это.

Когда я поселилась в этой комнате, меня удивило то, что, кроме современного музыкального центра, в ней стоял еще и старый проигрыватель для виниловых пластинок. Он был автоматический, и я поставила обе пластинки. Проигрыватель работал превосходно, и я легла на кровать, чтобы послушать. Очень хотелось найти смысл в той авантюре, значение, которого я никак не могла уловить. Я прижала к себе конверты от пластинок и, вытянувшись на кровати, закрыла глаза. Фоном для музыки служили звуки ветра и моря. Передо мной возник мысленный образ обширных зарослей посидонии на белом песке Табарки, а среди них стайки рыбок, чьи бока, освещенные солнцем, отливали золотом и серебром. Море, спокойное и приятное поначалу, стало бурным в последние дни. Я вновь проникла в пещеру и опять встретилась с Ориолем, который лежал на полу. И все началось снова. Об этом шла речь? Нет? О том, чтобы ловить момент? И вспоминать его потом. Всегда, постоянно, всю жизнь. Как первую любовь. Шторм, соль, первый поцелуй.

Но советовался ли с кем-нибудь Константин Кавафис, поэт и мудрец, относительно практики саrре diem, которая приносит потом сердечную боль? Думаю, всхлипывать я перестала, только заснув.

И снова сон.

— Полиция. Говорите, — произнес энергичный голос.

— Добрый день, — ответил я.

Я словно окаменел, превратился в сгусток эмоций, у меня сдавило горло, но я был полон решимости прожить оставшиеся минуты со всей доступной мне интенсивностью.

— Добрый день. Говорите же, — настаивал полицейский.

— Я собираюсь застрелиться. — Последовала тишина, и я постарался представить удивленное лицо молодого полицейского.

— Что? — пробормотал он.

— Я сказал, что собираюсь покончить с собой.

— Вы это всерьез?

— Разумеется, — улыбнулся я. Меня забавляла растерянность этого парня. Похоже, он забыл пункт устава, толкующий о том, как вести себя с самоубийцами.

— Но почему? Почему вы хотите покончить с собой? — В его голосе звучала тревога.

Я выдохнул клуб дыма от сигары «Давыдофф». В тот солнечный весенний день из моего кресла, через настежь открытые двери балкона, были видны темно-зеленые листья платанов. Как и в прежние годы, я радовался прозрачному воздуху, щебету птиц и возвращению природы к жизни.

Жак Брель пел свою прощальную песню:

Прощай, Эмилио, я умираю. Трудно умирать весной, знаешь?..

Да, в такой день, когда в старой Барселоне все дышит жизнью — голуби, бриз, деревья на бульваре, гуляющие там люди, — умирать трудно.

Но тот день был днем моей смерти.

— Я отправил на тот свет четверых.

— Что?!

— То, что слышите. Убил их, застрелил.

— Черт побери! — воскликнул полицейский и, помолчав, добавил: — Хватит шутки шутить. Я не верю вам.

— Даю слово.

— Тогда скажите, где и когда это произошло, чтобы мы могли проверить.

— Несколько дней назад, а сейчас нет времени на проверку. И кроме того, если я расскажу все, ваша работа покажется вам слишком скучной.

— Нет, вы не хотите умирать. — Молодой человек, видимо, взял себя в руки. — Вы звоните, чтобы попросить о помощи. Если бы вы действительно хотели убить себя, то уже давно сделали бы это.

— Я звоню для того, чтобы вы никого не обвиняли в моей смерти, — сказал я, а сам подумал, что звоню, возможно, потому, что нуждаюсь в собеседнике — умирать в одиночестве не хотелось. Я отпил глоток коньяка, и мой взгляд остановился на картине Рамона Касаса. Мужчина и женщина из буржуазной каталонской семьи конца девятнадцатого века. Оба в белых летних костюмах, они пьют прохладительный напиток под виноградной лозой. Это мои дед и бабка. Они были красивыми. Игра переливающихся пятен света, тени, пастельные, мягкие тона. — Это разумнее, чем писать записки, — добавил я.

— Назовите ваше имя и адрес. Давайте поговорим. В каком бы сложном положении вы сейчас ни находились, уверен, что из него есть выход.

Я задержался с ответом, слушая в последний раз песню, которую мог слово в слово повторить по памяти.

Хочу, чтобы смеялись, Хочу, чтоб танцевали, Когда меня будут опускать в могилу…

— Энрик Бонаплата с бульвара Грасия, — наконец ответил я. — И если вы поторопитесь и спешно направите наряд, то напротив улицы Яблоко Раздора услышите выстрел. — Потом ласково спросил: — Сколько тебе лет, мальчик?

— Двадцать.

— Какого цвета у тебя глаза?

— Что вам это даст? Почему вы спрашиваете?

— Чтобы продолжить разговор с тобой. Вы разве не попытаетесь отследить, откуда я звоню? Так какого они цвета?

— Зеленые.

— Хм… — Я снова затянулся сигарой и представил себе красивого мальчика с кошачьими глазами. Вполне подходящее дополнение к бокалу коньяка и сигаре.

— Зеленоглазый мальчик, ты видел, как умирает человек?

— Нет.

— Так вот, сейчас ты услышишь это.

— Подождите!

— Живи долго и счастливо, дружок. Извини, что прекращаю разговор, но разговаривать с полным ртом неприлично.

— Подождите, подождите минутку!

Я положил телефонную трубку на столик рядом с дымящейся сигарой и прислушался:

Трудно умирать весной, знаешь? Но я уйду к цветам с миром в душе…

Мира в душе, о котором пел Брель, я не чувствовал; в моей груди бурлили эмоции, а в уме — образы минувшей жизни. Но я должен был сделать это ради своей семьи, ради чести. Я посмотрел на картину Пикассо, висевшую на стене: окно, выходящее на средиземноморский населенный пункт, возможно Барселону. Вид с возвышенности — дома, пальмы, буйная зелень… и море…

Сделав последний глоток коньяка, я задержал его во рту, посмаковал вкус и запах. Потом вставил холодный ствол револьвера в рот, направив его в нёбо. Увидел двух молодых парней: один из них был мертв, другому предстояла долгая жизнь — это был мой сын Ориоль. Бог мой, помоги ему пройти через это! Сделал глубокий вдох. Мне хотелось, чтобы мои глаза, смотрящие на бульвар, до предела наполнились светом этой неуемной силы — энергией жизни, весны. Это должно стать последним образом.

Молодой полицейский Кастильо, услышав по телефону звук выстрела, вскочил со стула. Голуби на бульваре взлетели, все сразу, соединившись в стаю, похожую на облако, словно они ожидали выстрела. Прохожие встревоженно посмотрели на красивый дом в стиле модерн с настежь открытыми дверями балкона.

Я открыла глаза и посмотрела на потолок. Жак Брель пел следующую песню. Я вскочила. Опять! Это снова произошло! Мало того что я подавлена из-за Ориоля, это проклятое кольцо заставляет меня снова и снова видеть историю смерти! Охваченная гневом, я сняла с пальца кровавое кольцо и положила его рядом с обручальным на ночной столик. Не понимала, какое из них тяжелее.

Потом я нашла Алису, рассказала ей о том, что со мной случилось, и она отвела меня в свой кабинет. Там, глядя на залитый солнцем город, я поведала ей все.

— Это избавит тебя от дурных впечатлений. — Алиса предложила мне коньяк и внимательно посмотрела на меня.

— У него… — пробормотала я после первого глотка. — У него вкус коньяка из моего сна.

— Да. Я пью тот же коньяк, что и Энрик. — Почувствовав себя подопытным кроликом, я поднялась, чтобы уйти. — Прости, — сказала она, — это не нарочно, я ни о чем не догадывалась, пока не увидела твоего лица. — Я не верила ей и стояла у двери, решая, уходить или нет. Алиса встала и, взяв меня за руку своей теплой и большой рукой, напоминавшей руку ее сына, посадила меня в кресло. — Сожалею, дорогая, — заговорила она своим глубоким голосом. — Останься со мной, и я расскажу историю, которая интересует тебя. Ты заслуживаешь этого.

Я напряженно ждала, опасаясь, что она снова выкинет какой-нибудь номер. Но тут Алиса начала рассказывать:

— Ты наверняка знаешь, что Энрику не нравились женщины, а мне — мужчины. Мы объединились из-за семейных связей и потому, что хотели иметь ребенка, а в те времена это был единственный возможный путь. Каждый из нас жил своей жизнью, но мы оставались друзьями. Ориоль оказался достойным этих усилий. — Алиса улыбнулась. — Не правда ли? Он поразительный мальчик, — продолжала она, не дожидаясь моего ответа. — И если у тебя еще есть какие-то сомнения, то он — гетеросексуал. В конце концов, — покорно вздохнула она, — никто из нас не совершенен. — И снова улыбнулась. — Мы с Энриком многое рассказывали друг другу, и он добился изменения устава ордена тамплиеров, чтобы в него приняли и меня. Орден основал его дед и твой прадед; они были к тому же масонами. Однако когда появился Арнау со своей историей о триптихе и сокровище, все усложнилось. Энрик был романтиком, и возрождение традиции тамплиеров стало его страстным увлечением. Представь себе, какие чувства овладели им, когда он узнал о сокровище. Это превратилось в навязчивую идею. Именно тогда и возник спор с семейством Буа. Энрик также добился, чтобы в орден тамплиеров приняли Мануэля, его тогдашнего партнера, которого он безумно любил. Их объединял обет тамплиеров. — Алиса посмотрела на меня, словно пытаясь угадать, известно ли мне об этом обете. Я понимающе кивнула. — Когда Мануэля убили, Энрик впал в отчаяние. Помню, как безутешно он плакал, вот здесь, в кресле, в котором ты сейчас сидишь. Опасаясь, как бы не произошло что-то страшное, я умоляла его успокоиться. Меня удивило, когда несколько дней спустя он сообщил мне, что убил четырех человек и Мануэль отомщен. Твой крестный не был профессиональным убийцей. Ему, по-видимому, просто повезло.

Ничего не ответив, я подумала о том, что эта часть известна мне, как никому другому.

— Но полиция начала сжимать кольцо вокруг него. Многие знали о враждебных отношениях Энрика и его конкурентов, знали и о его дружбе с Мануэлем и о жестокой расправе с ним. Одно время я перестала получать известия об Энрике, а полиция звонила и даже приходила сюда, чтобы допросить его. Ордера на арест у них не было, но стало очевидно, что они подозревают его. Энрик ничего не рассказывал мне о том, что делал в эти дни, но думаю, он безуспешно искал сокровище. Однажды вечером Энрик пришел домой, поужинал с нами, поговорил с Ориолем, а когда тот лег спать, мы поднялись сюда, чтобы выпить коньяку. Он попросил меня погадать ему на картах. Я согласилась. Когда-то меня развлекало это. Но в тот вечер с первых же карт сложилась комбинация смерти. Прямо на Энрика смотрела смерть со своей косой. Послание было совершенно ясным, но я сказала ему, что знаки противоречивы. Он лишь молча посмотрел на меня. Я перетасовала карты, потом дала перетасовать и снять ему. Меня затрясло, когда выпало примерно то же самое. Череп улыбался Энрику. Встревоженная, я собрала карты и молила Бога, чтобы в третий раз выпали другие. Та же комбинация! Как упрямы карты, когда хотят сказать тебе что-то! Я не плакса, но когда собрала эту чертову колоду, на глаза мне навернулись слезы. Я не знала, что сказать, и мы посидели молча. Энрик отхлебнул коньяка, улыбнулся мне, просил не брать все это близко к сердцу. Он считал, что карты не врут и что он скоро умрет. При этом Энрик казался очень спокойным. Признался, что у него СПИД и он начинает чувствовать симптомы упадка сил. В те годы лекарства от этого недуга не было, а медицина не могла обеспечить пациенту приличные условия существования. Энрик рассказал, что по его следам идут полиция и мафия, занимающаяся контрабандой произведений искусства. К мафии принадлежало и семейство Буа. Они угрожали похитить Ориоля или причинить ему вред. Энрик заявил, что не собирается умереть в тюрьме или жить на свободе с револьвером под подушкой. Если им будет некого шантажировать, Ориоль избавится от опасности. Полагаю, что именно тогда Энрик задумал для вас эту последнюю игру с сокровищем. — Подумав, Алиса продолжила: — Энрик был человеком строгих принципов. Он жил и умер в соответствии с выработанной им самим жизненной позицией и в свойственной ему манере. Думаю, что он жил в полном согласии с самим собой.

Алиса с тоской посмотрела на город и отпила коньяк. Я размышляла о том, что произошло несколько лет назад.

— Когда Энрик жил в этом доме, он занимал мою нынешнюю комнату? — спросила я.

— Да.

— Это ты положила мне на тумбочку эти пластинки?

— Да.

— Хотела, чтобы со мной случилось то, что случилось? — Надеюсь, в моем голосе не прозвучало ничего, кроме любопытства.

Алиса молчала и, потягивая коньяк, смотрела на город. Потом спросила меня:

— Ведь он умер в мире с собой, правда?

— Да, — солгала я.

ГЛАВА 49.

В городе мне больше было нечего делать, и мною овладело уныние. Я вошла в свою комнату и открыла окно. Опершись на подоконник, я еще раз оценила свое положение и поняла, что у меня осталось одно дело и мне следует завершить его, прежде чем навсегда покинуть Барселону. Я никогда не вернусь обратно, как и моя мать.

Арнау д'Эстопинья. Чтобы отыскать его, я расспрашивала людей. Но в последние дни монах исчез.

Алиса должна знать, где его найти!

На этот раз наши роли поменялись, и я вела наблюдение из телефонной будки напротив входа в его дом. Эта узкая улочка старой Барселоны находилась в районе, который когда-то называли Китайским кварталом, потом Десятым округом. Теперь он называется Раваль. Жилье здесь дешево, и в этом квартале селятся иммигранты. Процветает бизнес сдачи внаем мест в ночлежках, отчего улицы постоянно заполняет разноязыкая толпа людей в национальных одеждах. Алиса сказала мне, что Арнау снимает здесь часть комнаты. При этом я подумала, что сумма, которую она платит этому человеку, не так уж велика. Увидела я его метров за пятнадцать от входа в дом. Как всегда, Арнау был во всем черном. Он шел, выпрямив спину, твердой поступью военного. Казалось, избегая встречи с ним, люди сходили с тротуара. Арнау подстриг бороду и седоватые волосы.

Я быстро пересекла улицу, но когда подбежала к нему, он уже стоял ко мне спиной и вставлял ключ в замочную скважину своей двери.

— Арнау! — Я положила руку ему на плечо.

Он повернулся. Лицо его исказила ярость. Арнау нащупывал кинжал, висевший у него на боку. На меня смотрели его поблекшие голубые глаза. Меня снова охватил страх от этого безумного взгляда.

— Брат Арнау. Это я, девушка с кольцом.

Когда он узнал меня, выражение его лица несколько смягчилось.

— Что вам надо? — спросил он хриплым голосом.

— Поговорить с вами.

Его взгляд скользнул по моей руке, и я вспомнила, что мое кольцо для Арнау символ власти. Не получив ответа, я сказала ему:

— Брат сержант д'Эстопинья. Приглашаю вас на обед.

Он колебался. Его взгляд встретился с моим, потом снова скользнул по кольцу, после чего Арнау дал согласие.

Это был семейный бар-ресторан с комплексными обедами, бутербродами с кальмарами и с запахом жареного мяса. Выбор в этом районе был ограничен. Мне удалось занять место подальше от телевизора, игрального автомата и от звяканья тарелок и ложек, доносившегося из-за стойки бара, но и это не позволило мне как следует побеседовать с монахом.

Когда нам принесли хлеб, Арнау благословил стол и начал вслух молиться. Потом прервал молитву и посмотрел на меня, ожидая, что я присоединюсь к нему. Так что мне пришлось последовать его примеру. Завершив молитву, Арнау начал есть хлеб; он не ждал, когда подадут первое блюдо. Я попыталась занять его пустой болтовней, но он давал лишь односложные ответы. Арнау не отличался словоохотливостью и, видимо, редко говорил с людьми. Меня удивила его прожорливость. Похоже, к обильным обедам он не привык. Не знаю, чем это объяснялось: религиозными убеждениями или скромным достатком. Вино Арнау пил с удовольствием, и я, надеясь, что оно развяжет ему язык, заказала вторую бутылку. Внезапно Арнау заговорил:

— Я из сумасшедших монахов. Я хорошо знаю, почему магистр Бонаплата покончил с собой. — Я смотрела на него. Эти две фразы он произнес одну задругой без перерыва. — Не верьте в то, что вам говорят. Брат, желавший, чтобы я унаследовал кольцо, тоже убил себя, и значительно раньше. Все братья моей конгрегации считали его безумцем. Кроме меня. Он доверил мне кольцо, после чего все решили, что я тоже сумасшедший. Начинается это с видений. Вас пытали? Вас допрашивали инквизиторы? Вы видели, как обрушились стены Сан-Хуан-де-Арсе? Чувствовали, как сарацины наносят вам раны холодным оружием? Сколько убийств вы совершили, чтобы увидеть это кольцо? Сколько получили, увечий? Много жизней, много боли — вот что содержится в этом кольце. А потом они входят в вашу жизнь и не оставляют вас ни ночью, ни днем.

— Кто они? — спросила я.

— Кто? — Арнау удивленно таращился на меня, очевидно, полагая, что я должна это знать. — Души братьев. Они в кольце. И при каждом их появлении в тебя входит какая-то часть этих душ. Я уже не тот, кем был. Однажды мне приснился иной сон. Ко мне являлось множество видений брата Арнау д'Эстопиньи, но в тот день его скорбящая душа вселилась в меня. Навсегда. С тех пор я — Арнау. Эта душа явилась из чистилища и страдает из-за преступлений, которые совершила.

Но не это ее главная печаль. Она знает, что ее миссия до сих пор не завершена — сокровище не возвращено рыцарям Храма. — Он смотрел на меня своими выпученными глазами, и я не смела противоречить ему. — Я Арнау д'Эстопинья, — повторил он, повысив голос. — Последний из тамплиеров. Последний по-настоящему, — добавил он и посмотрел мне в глаза, возможно, ожидая, что я возражу. А возразить очень хотелось. Потом он тихо продолжил:

— Будьте осторожны, сеньорита. Кольцо опасно. Случайно столкнувшись с новым орденом тамплиеров и познакомившись с магистром Бонаплата, я понял, что нашел свой дом. А передав ему кольцо, испытал великое облегчение. Говорят, папа Бонифаций VIII носил кольцо, очень похожее на это, и будто французский король Филипп IV Красивый утверждал, что в нем поселился дьявол. Король хотел оклеветать папу и пользовался любым предлогом, лишь бы обвинить его. Имея хорошую шпионскую сеть, он основывался на точных данных. Что-то поселилось в этом камне, в его звездочке о шести концах… Никому не дано сохранить это кольцо и при этом не пострадать…

— Не передавали ли вы сеньору Бонаплате еще и связку бумаг? — прервала я Арнау.

— Нет. Я поведал магистру о жизни брата сержанта Арнау д'Эстопиньи. Кое-что из этого рассказал мне мой предшественник, владелец кольца, а все остальное я сам пережил в видениях.

Арнау продолжал смотреть на меня, допивая свой стакан вина. Я, и так опасавшаяся кольца, еще больше напугалась. Одержим ли этот умалишенный духом прежнего Арнау, меня мало волновало. Сейчас он был для меня Арнау д’Эстопиньей, последним из настоящих тамплиеров.

— А триптих? — спросила я.

— Триптих, кольцо и устное предание об Арнау, передававшиеся в течение сотен лет от брата к брату, были похищены в 1845 году, когда в результате антиклерикальных выступлений разграбили и сожгли Поблет. Мы знали, что они не сгорели, поскольку братья вышли вслед за теми, кто их украл, однако толпа не дала догнать их. В те дни были сожжены многие произведения искусства, но не триптих. Возможно, тот, кто унес их, был знатоком истории.

— Почему вы следили за мной?

— Магистр Алиса приказала мне докладывать ей о том, что вы делаете. Потом, узнав, что вы владелица кольца, я следил за вами, чтобы охранять вас. Так и случилось, когда на вас напали.

— Если вы следили за мной, чтобы охранять меня, почему я не видела вас в последние дни?

— Потому что вы покинули город. А опасность подстерегает вас именно здесь. Поэтому я и не следил за вами.

— О чем это вы?

— Она здесь, в Барселоне.

— Что здесь? Какая опасность?

Арнау не ответил. Взгляд у него стал потерянным, а заметив за стойкой бара людей североафриканского происхождения, он процедил сквозь зубы:

— Не видите этого? Они возвращаются. — В его голосе слышалась злость. — Однажды они обезглавят кое-кого. — Арнау снова умолк.

Я задрожала. Монах говорил вполне серьезно.

ГЛАВА 50.

Вернувшись домой во второй половине дня, я вновь наткнулась на свои чемоданы. Их вид удручал меня, и я подумала, что лучше всего собрать их и перестать беспокоиться. Но тут я кое-что вспомнила. Зная, что Ориоля нет дома, я подошла на цыпочках к двери его комнаты, отделенной от моей только стеной. Проверила дверную ручку-кнопку. Замок не был закрыт, и я проскользнула внутрь.

Здесь пахло им. Не потому, что Ориоль пользовался духами или от него пахло как-то особенно, но мне хотелось так думать. Комната была пропитана им. Я внимательно посмотрела на его кровать, на шкаф, на рабочий стол, придвинутый к окну, откуда также открывался вид на город. Я понимала, что нельзя задерживаться здесь, поскольку меня могут застать врасплох, однако начала просматривать выдвижные ящики конторки. В этих ящиках меня заинтересовали фотографии, запечатлевшие Ориоля с подружками, в том числе и с той девчонкой с пляжа, а также с друзьями. Мне следовало уйти, но я осмотрела ночной столик, перешла к шкафу… и сначала не обнаружила ничего. Револьвер его отца оказался в ящике для нижнего белья. Тот самый, из которого Энрик прикончил семейство Буа, тот самый, который мы отыскали в устье колодца.

Сунув его за пояс, я направилась на чердак. Там без особого труда нашла картину. Ту, на которой воспроизводилась моя створка. Поцарапав бристольский картон, прикрывавший обратную сторону картины, я увидела, что внутренняя часть не такая плотная, как у моей створки, хотя и более толстая, поскольку состоит из боковых планок. Я положила револьвер в углубление, где он хорошо помещался. Он держался и не падал, даже если сильно потрясти картину. Однако револьвер было легко вынуть, если потянуть за рукоятку. Я вспомнила мой сон об убийстве семейства Буа. Все правильно. Так оно и было. Я разрешила проблему комиссара Кастильо, хотя он никогда не узнает этого. Впрочем, это открытие не улучшило моего душевного состояния. Напротив. Не желая, чтобы меня посещали жуткие видения, я решила вернуться к неприятной работе.

Перед этим я позвонила в свою контору в Нью-Йорке и попросила включить меня в рабочий план следующей недели. Мой шеф сказал, что это следует обсудить на совете директоров. Коллегам по адвокатской конторе мое длительное отсутствие не нравилось. Впрочем, по доброжелательному тону шефа я интуитивно почувствовала, что место остается за мной.

Потом я позвонила Марии дель Map и сообщила, что возвращаюсь, чем привела ее в восторг. Но когда я сказала ей, что собираюсь порвать с Майком, она вскрикнула. Я рассказала матери о том, что произошло у меня с Ориолем. Она не очень удивилась и заметила, что само по себе это не повод к разрыву с таким парнем, как Майк, и что в любом случае обручальных колец по телефону не возвращают. Просила меня подождать немного и ничего не решать до возвращения, а там видно будет.

Приключение подошло к концу. Оно было прекрасно, но моей жизни предстояло продолжиться в Нью-Йорке. С Майком или без него. Я совершила путешествие во времени, в пространстве и по своей душе.

Я утолила подавляемое многие годы чувственное влечение к Ориолю. Рана, полученная в прошлом, затянулась и теперь стала легким недугом. Я вернулась в Барселону, в свое детство, прерванное, когда мне было тринадцать лет, обрела это детство еще на несколько мгновений и внесла в него кое-какие изменения.

Эти путешествия — в пространстве, во времени и по своей душе — изменили мой взгляд на мир и на людей, населяющих его. Нет, я не осталась такой же, как тогда, когда прилетела. Я научилась ходить по жизни босиком.

Несправедливо, что теперь, подходя к порту, я сожалела о том, что Итака оказалась такой жалкой. Я многое постигала в пути, радовалась каждому моменту движения. Именно это и есть суть жизни.

Здесь меня больше ничто не задерживало; мое будущее в Нью-Йорке.

Когда Ориоль постучался в мою дверь, в комнате царил беспорядок: на кровати валялись предметы одежды, на полу стояли два открытых чемодана, а по всей комнате были разбросаны самые разные вещи.

— Мать сказала мне, что ты уезжаешь.

— Да. Приключение кончилось, нужно возвращаться. Ты же знаешь — семья, обязательства…

Он взглянул на мои руки. После разговора с матерью я снова надела кольцо Майка.

— Где кольцо моего отца?

— Я оставила его на ночном столике. Оно пугает меня.

— Алиса уже говорила мне… Когда уезжаешь?

— Завтра.

— Я хочу купить твою створку триптиха.

— Створка не продается — это подарок человека, которого я очень любила.

— Назови любую цену.

Его настойчивость задела меня.

— Я уже знаю о твоей щедрости, Ориоль. Ты доказал это, вызволяя Луиса из затруднительного положения. — Мне хотелось плакать. — Но деньги мне не нужны, и я тоже умею быть щедрой. Если створка необходима тебе — она твоя. Я дарю ее.

Лицо его озарила широкая улыбка.

— Большое спасибо.

— Если это все, я продолжу упаковывать чемоданы.

Мне хотелось, чтобы Ориоль ушел, хотелось всплакнуть в одиночестве.

— Почему не отложишь возвращение?

— Ради чего? Здесь больше ничто не удерживает меня.

— Такой ценный подарок я принять не могу, и если ты не хочешь продать свою створку, то станешь моей компаньонкой, в связи с чем тебе придется задержаться здесь на несколько дней.

Его уверенный взгляд и властный тон уязвили меня. Однако во мне вспыхнуло любопытство, и я не выказала обиды.

— Твоей компаньонкой в чем?

— В поисках сокровища тамплиеров!

Я посмотрела на Ориоля, пытаясь понять, не смеется ли он надо мной. Но он начал возбужденно рассказывать мне:

— Оставшись один в пещере на Табарке, я начал размышлять и размышляю по сей день. Мой отец оставлял ложные следы на створках триптиха, но это отнюдь не свидетельство того, что створки фальшивые, а рассказ о сокровище не соответствует действительности. Если же триптих настоящий, знаки должны быть на виду, хотя разглядеть их может только посвященный. Мы не обратили на них внимания лишь потому, что искали знаки, скрытые под краской, не заметив настоящих. Пойдем! — Ориоль взял меня за руку и повел в свою комнату.

ГЛАВА 51.

Там, на комоде, прислоненные к стене, стояли створки.

— Посмотри на них внимательнее, — сказал Ориоль.

Я увидела то же, что и всегда. Левую створку, разделенную на два прямоугольника — около пятнадцати сантиметров в основании и тридцати в высоту. Вверху, под аркой, из гроба выходит Иисус Христос, а внизу изображен Святой Иоанн Креститель в козлиных шкурах, предсказавший приход Мессии. На центральной доске, под стрельчатой аркой, изображена Мария, Матерь Божия, а у нее в ногах — надпись на латинском языке готическими буквами: Mater. Она смотрит прямо перед собой печальным взглядом и держит на коленях Младенца. Металлическая часть нимба приподнята, и все еще видна надпись: Ilia Sanct Pol. Младенец, с радостным выражением лица, благословляет правой рукой. На третьей створке, в верхнем квадрате, под странной аркой, изображен Христос на кресте, по сторонам от него стоят святой Иоанн и Дева Мария. Внизу святой Георгий попирает дракона.

— Для начала, — продолжал Ориоль, — сегодня я проверил надписи у ног святых под нимбами. В красках, которыми они нанесены, и в той, что покрывала их, есть синтетические компоненты. Эти добавления относятся к нашему времени, так как в Средние века их не существовало. Итак, ясно: скрытые надписи сделаны совсем недавно, и я уверен, что сделал их мой отец. Тем не менее этот весьма странный элемент, кольцо на руке Девственницы, относится к Средним векам. Все остальное на створках, несомненно, относится к концу тринадцатого — началу четырнадцатого века.

— И это подтверждает, что история имеет основание.

— Точно. Это первый достоверный знак, нечто такое, что находится на поверхности и сейчас кажется нормальным, но в свое время сразу же бросалось в глаза. Девственница — классическая Мадонна, на ней нет королевской короны, только торжественное облачение. Но кольцо не сочетается с нимбом вокруг ее головы. Как я уже тебе говорил, христиане не одобряли этого. Кольца носили только высшие иерархи церкви.

— Это необычно, но кольцо — неподдельное, — заметила я.

— Верно. Таким образом, у нас есть два знака, дошедших к нам из той эпохи. Как можно предположить, триптих и кольцо аутентичны. Только в них Арнау д'Эстопинья или кто-то другой мог передать свое послание потомкам.

— А что скажешь об истории Арнау? Тебе не кажется, что в ней тоже есть элементы реальности?

— Конечно! От некоторых культур сохранились лишь устные предания, и порой удивляешься тому, как эти предания, насчитывающие много веков, передаются от поколения к поколению. Поскольку в данном случае речь идет о тайне, связанной с жизнью ее носителей, до нас вполне могло дойти подлинное повествование с небольшими отступлениями и добавлениями.

— Но нам никогда не удастся понять, что реально, а что выдумано.

— Ты права. Но я верю в интуицию, хотя ее нельзя считать рациональным источником знания. Не всякое познание — продукт научного исследования. — Я задумалась. Вспомнила, как была потрясена, обнаружив выемку для револьвера в фальшивом триптихе на чердаке. Но Ориоль снова заговорил о картине: — Для посвященного знак Храма на створках очевиден. Хотя изображение Девы Марии вполне обычно для художников той эпохи, укоренение культа Богоматери у тамплиеров и изображение их святых покровителей на боковых створках свидетельствуют о том, что этот портативный алтарь принадлежал монахам-воинам. Кроме того, здесь два креста, которые использовали храмовники: патриарший, на посохе Иисуса Христа, и крест в виде буквы Т, или со слегка расширенными концами, на одеяниях святого Георгия. Вот это последнее — настоящая редкость. Крест святого Георгия имеет две поперечины — красную и тонкую, вроде тех, что мы видим в гербе Барселоны. Святого никогда не изображают с патриаршим крестом.

— Значит, мы убедились в том, что триптих настоящий и принадлежал тамплиерам. И о чем же это говорит?

— О том, что если в нем заключено какое-то послание, то оно находится там, где его можно увидеть. Тебе не кажется?

— Наверное, это так, — ответила я. — Мне не верится, чтобы какой бы то ни было знак содержало кольцо. Поверхность у него гладкая, на нем нет ни рисунка, ни гравировки.

— Хорошо. У нас остается история Арнау, если в ней хоть чему-то можно верить, и…

Мне не хотелось прерывать Ориоля, хотя я имела основания считать правдивой большую часть повествования.

— …рисунки, — заключил Ориоль, внимательно разглядывая триптих. — Нужно только смотреть на них глазами детектива конца тринадцатого или начала четырнадцатого века. Что привлекло бы внимание легавого той эпохи?

— Ты специалист по Средним векам, — сказала я, пожимая плечами. — Боюсь, исследовать улики предстоит тебе.

— Помимо того, что было уже сказано, меня удивляет эта надпись — Mater —у ног Девы Марии…

— И это?..

— Это свидетельствует о том, что слово «мать» написано на латыни и что оно излишне. Всем известно, что Дева Мария — мать Иисуса. Зачем художник написал «мать», когда это и так всем ясно? Надписи для идентификации святых — довольно обычное явление, особенно когда художнику не удавалось изобразить их так, чтобы они отличались друг от друга. Это часто случалось в романской живописи. Однако на наших створках всякий узнает Деву Марию, святого Георгия, повергающего дракона, и святого Иоанна Крестителя, одетого в шкуры и держащего пергамент. Пергамент этот намекал на Ветхий завет, в котором предсказывалось появление Иисуса. Все святые вполне различимы, ошибиться невозможно, поэтому в надписи нет никакой необходимости.

— Может быть, художник хотел подчеркнуть этим значение Девы Марии?

— Едва ли. Образ Девы Марии доминирует на картине. Кроме того, в древней живописи образы довольно часто повторяются, и я никогда не видел надписи, называющей Деву Марию «матерью». О Деве Марии художник написал бы Mater Dei, то есть Матерь Божия.

— И что, по-твоему, из этого следует?

— То, что Mater не относится к Mater Dei.

— К кому же в таком случае?

— Раз это слово написано на средней створке, значит, оно относится к тому, кто изображен на этой створке. И если это не мать Младенца, то…

— Мать его матери!

— Да. А мать Девы Марии была…

Я не была сильна в религии, однако ответ пришел ко мне с быстротой молнии… возможно, сыграла роль моя память или интуиция.

— Святая Анна! — Мы удивленно смотрели друг на друга. — Святая Анна! — воскликнула я. — Церковь Святой Анны!

Святая Анна. Храм, где встречаются неотамплиеры Энрика и Алисы. Имела ли надпись на створке какое-то отношение к этой церкви или нам просто хотелось поверить в это? Слишком много случайных совпадений. А может быть, это еще один ложный знак, размещенный Энриком на триптихе? Эту гипотезу мы отвергли. На сей раз Ориоль серьезно исследовал красители, использованные во всех местах, где лежали краски. Красители, использованные для надписи, оказались действительно средневековыми.

Интуиция подсказывала мне, что церковь Святой Анны — ключ к разгадке тайны. Хотя, возможно, меня привлекала эта идея за отсутствием лучших направлений поиска, привлекала как единственная надежда на продолжение приключения.

— Примем это как рабочую гипотезу, — заключил Ориоль после долгих споров.

Я упрекала его в том, что несколько минут назад он защитил интуицию, называя ее одним из источников знания, а теперь обратился к языку науки. Я знала, что Ориоль прав, — ибо для всякой работы нужен метод. Однако дебаты — одна из моих сильных сторон, и мне импонировало, что я на некоторое время завладела инициативой в обсуждении беспредметного плана.

Способная, как и многие женщины, думать одновременно о двух вещах, я рассматривала триптих и спрашивала себя, что удивляет меня в этих створках.

— Арки! — внезапно воскликнула я. Ориоль недоверчиво посмотрел на меня. — Арки, — повторила я. — Они не одинаковы в верхней части боковых створок. Не так ли? Это несколько странно.

— Да, эта дольчатая арка на правой створке сразу привлекла мое внимание.

— Она так необычна?

— Весьма… Полагаю, пора снова посетить нашу старейшую церковь, церковь Святой Анны. Ты пойдешь со мной?

Я закрыла глаза, пытаясь зафиксировать в.памяти этот момент своей жизни. Мы с Ориолем находились в его комнате и рассматривали створки, содержащие, по всей вероятности, ключ к разгадке тайны сокровища. Рядом, в моей комнате, меня ждали предметы одежды, беспорядочно разбросанные во время укладки чемоданов. Потом служанке предстояло отправить эти чемоданы обратно в большой жилой блок. И именно сейчас Ориоль задал вопрос: пойду ли я с ним завтра, в день моего отъезда, разгадывать эту тайну. Ну что я могла ему ответить?

— Да, — сказала я.

Сделав это, я поняла, что, как сказала бы моя мать, только что сама лишила себя будущего. Ни недавняя договоренность с адвокатской конторой, ни прежняя — с Майком не удержали меня от этого рокового слова «да». Мне снова, вместо замужества, захотелось удариться в авантюру. Но кто устоял бы перед подобным искушением?

ГЛАВА 52.

Наступило очень приятное солнечное утро. Оно обещало один из тех дней начала лета, когда средиземноморский бриз дарит Барселоне чистый воздух и умеренную температуру. Солнце заглянуло в мое окно, и я, сладко потянувшись, вспомнила рассвет после ночи Святого Иоанна, всеобщую неразбериху и прочее… Повторения мне не хотелось. Подо мной деловито шумел город, раскинувшийся на фоне голубого моря и неба. А вверху я увидела сверкающий самолет, напомнивший мне о Нью-Йорке и «моих обязательствах». Я чувствовала себя как девочка, прогуливающая уроки. Нужно сполна насладиться этим, — сказала я себе, поспешая в душ и предвкушая завтрак с Ориолем в розарии. Ароматный кофе, от которого идет пар, круассаны, тосты, масло, мармелад… и он. Прямо слюнки текут. «Carpe diem!» — прокричала я, избрав это выражение как противовес угрызениям совести.

Мы вошли через колоннаду, обращенную на юг от поперечного нефа, короткой стороны латинского креста, формирующего план строения. В отличие от моих прежних посещений, когда я совсем не обращала внимания на арки, теперь они стали объектом моего особого внимания.

Мы разместились под куполом, и сразу же стало ясно, что в церкви есть только один вариант из трех капелл такой же формы, какие изображены на створках триптиха, если смотреть в сторону апсиды. Клирос, находящийся в центре, на самом деле значительно больше боковых капелл, как и на створках.

Слева расположена капелла Гроба Господня, а справа — капелла евхаристии.

— Вспомни створки, — шепнул Ориоль. — Их три, и каждая из них, соответствуя определенной эпохе, имеет в верхней части арку, как в молельне. В первой капелле, той, что слева, с воскресшим Иисусом Христом, пустая стрельчатая арка, типичная для периода перехода от романского к готическому стилю. Арка опирается не на консоль, а на колонну, отчего ее основания не видно.

— Точно так же, как мы видим здесь слева, — возбужденно заговорила я. — Заметь, как это совпадаете названием церкви! Гроб Господень на рисунке и гроб Господень на месте, соответствующем церкви.

Ориоль улыбнулся и, кивнув, продолжил:

— На центральной створке есть еще одна похожая арка, но она опирается на небольшую реборду, а сверху есть еще одна, стрельчатая.

— Они тоже совпадают!

— И наконец, вспомни, что на правой створке изображена странная арка с перемычкой посредине. Арки с перемычками характерны для картин той эпохи, таких же, как наши, но перемычки у них иные и нет ни одной, похожей на арку, изображенную на рисунке. А что мы видим справа?

— Капеллу евхаристии, но до этого есть еще пара перекрытий, образованных пологими арками, которые покоятся на консолях, опирающихся, в свою очередь, на толстые боковые стены и на центральную, разделяющую их и более тонкую стену.

— Но если бы кто-то пожелал изобразить их спереди, то эти арочные перекрытия предстали бы в виде пологих арок, а центральная стена — в виде колонны. И ни одна из них не похожа на ту, что изображена на рисунке. Так?

— Да.

— Так вот, если убрать среднюю колонну, получится что-то очень похожее на то, что мы имеем как в церкви, так и на триптихе.

— Значит, речь шла не об арке с единственной перемычкой посредине, а об общей опоре двух арок, опиравшихся на одну консоль. Кроме того, вспомни, что на картине вертикальная часть креста в точности совпадает с тем местом, где в церкви стоит колонна. Фактически она представляет собой эту низкую стену.

— Это случайность?

— Нет, черт побери! — воскликнул Ориоль. — Никакой случайности! Художник сделал это осознанно. Створки триптиха — как бы карта этого храма! Капеллы на картине воспроизводят подлинные капеллы церкви, если смотреть со стороны нефа в сторону апсиды. Это здесь, Кристина!

Мы решили вооружиться более солидными знаниями о церкви Святой Анны. Предстояло исследовать самую незначительную деталь. Мы разделили работу. Я должна была собирать информацию по современным источникам, а Ориоль, соответственно своей профессии, исследовать древние документы.

Я собирала все печатные материалы, содержащие данные об этом здании и его истории, от туристических путеводителей по городу до солидных томов по каталонской готической архитектуре. Ориоль, поскольку его семейство было связано с этим храмом, уже многое знал о нем и передал мне одну весьма ценную вещь — недавно опубликованную небольшим тиражом книгу о святой Анне. В ней было все, что мы хотели знать. Еще немного, и я стану знатоком церкви!

Иронические слова, которыми Ориоль отреагировал на мое опрометчивое утверждение, обидели и обрадовали меня. «Как ты красива и как педантична», — сказал он.

Все последующие дни я посвятила чтению и посещениям церкви. Там я довольно часто встречала Арнау д'Эстопинью. Порой он вовсе не отвечал на мои приветствия, порой делал это ворчливо и никогда не позволял втянуть себя в разговор.

Не стану утомлять читателя, перечисляя все то, что почерпнула из прочитанных материалов. Документированная история святой Анны, похоже, началась в 1141 году, когда арагонский король Альфонсо I пожертвовал свое королевство духовно-рыцарским орденам тамплиеров, госпитальеров и Гроба Господня. В тот год некий каноник Карфиллиус вел переговоры от имени рыцарей Гроба Господня с наследником королевства, графом Рамоном Берингером IV Барселонским. Тот обещал трем орденам вернуть королевство в обмен на имущественные уступки.

В результате орден Гроба Господня завладел множеством материальных ценностей в Каталонии и Арагоне, в том числе церковью Святой Анны, расположенной за городскими стенами и, разумеется, существовавшей еще до этого. Там было решено основать монастырь, который оставался под покровительством этой святой. Он получил владения не только в Каталонии, но также на Майорке и в Валенсии. За свою бурную историю церковь прошла путь от первоначального величия и богатства к столетиям упадка, когда перестала быть монастырем и превратилась в соборную, а потом в приходскую церковь. Ее владения распродавались, в частности земельные участки, на которых сейчас стоят высокие здания, окружающие остатки былого величия. Ограбленная церковь прекратила свою деятельность во время нашествия Наполеона. Оскверненная вооруженными людьми, она была закрыта для прихожан в 1873 году, во времена Первой республики. В период Второй республики, когда она стала новой церковью, ее подожгли и взорвали. От здания, стилизованного под неоготику, остались лишь стены, стоящие на площади Рамона Амадеу. Их можно видеть и сейчас.

Ориоль чередовал исследования с работой, и мы встречались либо по вечерам, либо на короткое время днем для того, чтобы сопоставить результаты наших штудий.

На нашей первой встрече я с энтузиазмом рассказала об одной фотографии интерьера церкви после пожара. В развалинах алтаря виднелся крест с расширенными концами. До пожара он, несомненно, был скрыт алтарем.

— Наши деды встречались здесь, — заметил Ориоль, — и в отличие от ордена Гроба Господня наш культ всегда был тайным.

Нынешний комплекс создавался в течение нескольких веков. Документы свидетельствуют о том, что клирос и поперечный неф строились между 1169 и 1177 годами. Центральный неф и одна из капелл были возведены в тринадцатом веке, крытая галерея и зал капитула — в пятнадцатом веке, капеллу Святых даров построили в шестнадцатом веке и модернизировали в двадцатом.

Но вскоре я поняла, что есть хронологическая неточность между картиной и сооружением. Если капеллы Святых даров не существовало вплоть до шестнадцатого века, то откуда на правой створке взялась молельня? Мы перепутали церкви? Кроме того, хотя святые дары есть на картине и в храме, эта капелла относится к четырнадцатому веку, что слишком поздно для художника, создавшего триптих; кроме того, ни в одной из других капелл изображения святых даров нет. На клиросе большого алтаря, как это и должно быть, поклоняются святой покровительнице Анне, которая простерла руки, словно защищая дочь и внука. Это именно то самое место, где она и должна быть. И хотя образы современные, что логично, если принять во внимание пожар, такими же они были и раньше. Главный алтарь посвящен святой покровительнице. Кроме того, в капелле справа, современной и посвященной святым дарам, нет распятия. Я поняла, что, несмотря на совпадения, обнаруживается значительно больше несоответствий, и мною овладело уныние. Мы опять шли по ложному следу.

— Мы уверовали в собственные фантазии, Ориоль. — При встрече я объяснила ему все вышеизложенное.

— Строения, такие старые, как это, не всегда выглядели так, как сегодня, да и предметы интерьера находились не там, где сейчас, — заметил он. — С другой стороны, церковь Святой Анны недостаточно хорошо изучена.

— Считаешь, что книги о церкви содержат ошибки?

— Кое в чем. Начать с того, что клирос и поперечный неф — не самые древние части храма. Документально подтверждено только существование самого храма. Когда орден Гроба Господня вступил во владение церковью Святой Анны, храм уже существовал. В ином случае церковь назвали бы обителью Гроба Господня, а не Святой Анны. Согласна? — Я кивнула. — На каком месте располагалась бы древняя церковь Святой Анны? — Я пожала плечами. — Пошли! — Мы направились в церковь, и Ориоль, взяв меня за руку, повел к клиросу. — Ничего странного не видишь в окнах?

В стене апсиды, за главным алтарем, наверху, расположено большое застекленное окно в готическом стиле, а ниже — два узких окна со стрельчатыми сводами. Они находятся на той же высоте и похожи на три окна в стене справа, с южной стороны.

— Вижу окна в правой стене и не вижу в левой.

— А что еще?

Я внимательно все осмотрела.

— Кроме большого окна сверху, ни одно из других окон клироса не выходит наружу, два нижних сообщаются с ризницей, а три правых с капеллой Святых даров.

— И на какую мысль это тебя наводит?

— Когда строилась ризница, все окна выходили наружу, и раз с северной стороны, слева, окон нет, это значит, что там было какое-то другое строение. Может быть, изначальная церковь Святой Анны.

— Совершенно верно. Нынешняя капелла Гроба Господня была изначальной церковью, которую собирались построить в одиннадцатом веке в романском стиле.

— Почему же современные исследователи относят ее к четырнадцатому веку?

— Они не знают по-настоящему, что произошло, и оценивают строение по тому, что видят сейчас. Старая романская капелла рухнула в результате пожара 1936 года, как многие другие части церкви и купола, который взорвался и превратился в огромную трубу. То, что было восстановлено, представляет собой стрельчатый арочный свод, такой же, как в клиросе и поперечном нефе. Но первый не должен был быть стрельчатым. Более того, я обнаружил планы церкви, подписанные в 1859 году архитектором Мигелем Гарригой. На них изображена конструкция стен в капелле Dels perdons, как она тогда называлась, и они совсем не похожи на другие стены церкви. Они были толще и имели ниши, в которых наверняка стояли изваяния святых.

Что же касается правой стороны клироса, то капеллы, называемой ныне капеллой Святых даров, в тринадцатом веке вообще не существовало, поскольку окна выходили наружу. В шестнадцатом веке там построили ризницу. И напротив, там были две молельни под двумя готическими сводами. Они представлены на триптихе пологой аркой, положенной прямо над крестом; у нее, как мы считали, есть небольшое закругление. Но на самом деле она представляет собой те самые две молельни. Главный вход с его колоннадой находится сбоку. Он датируется 1300 годом, и поскольку его готический стиль, похоже, совпадает со стилем молелен, следует предположить, что они построены в одно и то же время.

— Так что Арнау, если мы все еще верим в его существование, должен был видеть четыре арки, а не три, как мы видим их на створках.

— Именно так. Триптихи типичны для готической живописи, и картин, состоящих из четырех частей, не существует. Поэтому он разместил их на трех створках. Капелла, расположенная слева, воссоздает капеллу Гроба Господня с Иисусом-триумфатором, выходящим из гроба с посохом и патриаршим крестом на его верхнем конце, то есть крестом тамплиеров. В средней части, соответствующей по размерам клиросу, мы видим Деву Марию, однако слово mater напоминает нам о святой Анне. Если следовать в этом же направлении, то появляются две молельни, оставшиеся таковыми до пожара 1936 года. В первой в то время находилась Богоматерь Эстрельская, готическое изваяние, напоминающее Мадонну на центральной створке, а из второй молельни можно было попасть в ризницу. И угадай, кому посвящалась эта последняя молельня. — Я молчала, ожидая, что Ориоль ответит сам. — Распятому Иисусу! — произнес он с улыбкой. — Тут был большой крест с его образом в натуральную величину.

— Как на створках! — прошептала я.

Мы вышли из церкви, чтобы свободно поговорить, и пока мы направлялись по улице Святой Анны к Рамблас, Ориоль рассказывал:

— Допустим, что некто Арнау в самом деле имел отношение к твоему кольцу и к картинам, которые описал мой отец. Они, как мы полагаем, основаны на устном предании. Примем как данность то, что колоннада и молельни построены примерно в 1300 году. В этом случае Арнау видел бы церковь Святой Анны такой, какой она изображена на створках триптиха. Тамплиеров начали преследовать лишь в 1307 году, а согласно письменным документам, Арнау д'Эстопинья дожил по крайней мере до 1328 года, то есть пережил Хайме II на один год.

— Все совпадает, — отозвалась я. — Кто-то из тогдашних художников знал эту церковь и мог бы узнать ее на картинах.

— Истории было суждено развиваться так, — продолжал Ориоль. — Арнау, вместо того чтобы плыть на юг, направил свою галеру на север. В отличие от ордена госпитальеров, тамплиеры всегда поддерживали хорошие отношения со своими братьями из ордена Гроба Господня. Этот значительно меньший по составу орден не давал повода для соперничества, как в случае с орденом святого Иоанна Иерусалимского. Кроме того, в это время орден Гроба Господня не имел своего военного представительства в Каталонии, там были только обычные клирики. Братья Ленда и Сагвардия уже договорились с командором ордена Гроба Господня в Барселоне о взятии под охрану своих сокровищ, и Арнау д'Эстопинья высадился на побережье недалеко от города, подальше как от штаб-квартиры храмовников, располагавшейся очень близко от верфей и, несомненно, находившейся под наблюдением, так и от порта Кан-Тунис к югу от горы Монтжуик. Этот порт был защищен замком-крепостью, а его гарнизон составляли солдаты короля. Кому Арнау передал груз, видели только рабы-сарацины, которых он обезглавил на обратном пути в Пеньисколу. Арнау имел основания опасаться того, что агенты инквизиции или короля подвергнут допросу членов его экипажа. Братья Гроба Господня под подозрением не находились. Они переправили сокровище в свой монастырь и хранили его в принадлежавшей им церкви, уже в те времена называвшейся церковью Святой Анны. Монастырь находился вне стен Барселоны и имел собственную систему обороны. Однако как раз в ту пору вокруг города воздвигалась вторая стена, и церковь Святой Анны оказалась внутри городской черты. Не знаю, находилось ли в те времена под защитой указанной стены командорство Гроба Господня, однако достоверно известно, что братья имели в этой стене либо свои ворота, поскольку их монастырь должен был находиться на внешнем обводе городских оборонительных сооружений, либо право доступа в город без пошлин и досмотра. Поэтому им не приходилось давать никаких объяснений.

— А может, это было совсем не так, — возразила я.

— Да, возможно, от замка Миравет они переправили сокровище по суше. Впрочем, конечный результат оказался таким же.

— Согласна. Сокровище тамплиеров находится в церкви Святой Анны. А теперь что будем делать?

Ориоль задумчиво почесал затылок. Мы находились посреди бульвара Цветов в окружении света, красок и разноцветной толпы. Ориоль задержался у одного из цветочных киосков и, купив красивый букет, преподнес его мне и поцеловал меня в губы. Я напряженно ждала этого, но поцелуй все равно удивил меня, поскольку в последние дни Ориоль проявлял ко мне полное безразличие. Впрочем, я быстро обняла его за шею, прижалась к нему и начала страстно целовать.

— Нужно искать его, — ответил он, когда мы разжали объятия. — Как ты думаешь? — Он улыбался, и его большие голубые глаза сияли от счастья.

— Нужно, — согласилась я.

Взявшись за руки, мы шли по бульвару, болтая о том о сем, смеялись без видимой причины, возможно, радуясь тому, что живем и только что испытали счастливое мгновение. «Ну что нам до сокровища? — спрашивала я себя. — И что это за сокровище? О каком сокровище мы говорим?».

Мы насладились днем, городом и ночью. На рассвете мы сидели нагие на развороченной постели Ориоля у открытого окна, за которым простирался погруженный во тьму и тишину город. Мы рассматривали створки триптиха, освещенные парой свечей.

Прервав размышления Ориоля, я сказала:

— Мы знаем, что набор картин представляет собой план церкви. Теперь нам нужно по этому плану определить маршрут.

— Да, — задумчиво согласился он.

— Мы должны найти что-то такое, что встречается не часто…

— Положение младенца Иисуса с правой стороны. Я уже говорил тебе, что это далеко не обычно. Подавляющее большинство готических Девственниц того времени как в живописи, так и в ваянии, держат Младенца на левом колене. Но только не на этой.

— Еще один след!

— Точно. Кроме того, Младенца, как правило, изображают действующим: он держит книгу, играет с птичками, предлагает матери фрукт. Чаще всего благословляет.

— Именно это он и делает на моей створке.

— Нет! Присмотрись получше! Не благословляет. Благословляют двумя приподнятыми пальцами, указательным и средним правой руки. Как это изображено на левой створке, когда Иисус Христос выходит из гроба.

— Младенец поднимает только указательный палец.

— Правильно. Он не благословляет, а показывает.

— Но на что? Он поднял палец к небу и слегка влево. Ни на что конкретное, — сказала я и задумчиво добавила: — Он, наверное, обещает верующим царствие небесное…

— Ничего подобного! Присмотрись! Я сам только что увидел!

Ориоль повернул створку с Гробом Господним на несуществующих петлях и совместил ее с основной створкой.

— Где теперь палец Младенца?

Я представила себе направление, возникшее при совмещении двух створок.

— Он показывает внутрь саркофага Гроба Господня.

— Внутрь саркофага в капелле, которая находится слева от главного алтаря церкви Святой Анны в Барселоне, — проговорил Ориоль. — В капелле Рыцарей ордена Гроба Господня, называемой Dels perdons!

Все это казалось мне очень мудреным. Но в этом была логика. Я постаралась вспомнить церковь.

— Ты уверен, что сокровище находится там? — спросила я его наконец.

Ориоль пожал плечами:

— Это единственный вариант, который у нас остался.

— А как мы добьемся разрешения взломать церковный пол?

— Я поговорю с матерью. Уверен, ей удастся убедить прихожан позволить нам исследовать эту капеллу. Мать и братство, которым она управляет, — основные жертвователи церкви. А ты окончательно отменишь свое возвращение. Ты же не оставишь меня одного со всеми этими делами… Помни, мы поклялись не покидать друг друга.

Оставить его одного? Даже если бы в благословенной церкви вот-вот рухнули арки, своды, склепы, колонны, консоли, я не отказалась бы в тот момент от авантюры. Это было выше моих сил.

ГЛАВА 54.

Те восхитительные ночи мы провели в его комнате, исследуя сокровенные тайны тела и душевные свойства друг друга, поскольку тайны створок уже не были предлогом. В моей же комнате, в хаотичном состоянии, оставались чемоданы, которые следовало собрать… или разобрать.

И мы говорили о первом поцелуе, о море, о наших непрочитанных письмах… и о том, что произошло с нами в последние дни. Одалиска, отвергнутая Ориолем в ночь на Святого Иоанна, оказалась его студенткой, и он сказал мне, что, поскольку я была рядом с ним, ему показалось невежливым кувыркаться с ней в лесу. Сузи, трансвестит, после ухода из бара «Пастис», стал участником благотворительного фонда одной из групп социальной акции, к которой принадлежит Ориоль. Группа размещается в одном из захваченных зданий в их районе. Он подыграл ему, когда тот предложил составить трио, потому что его забавляло выражение испуга на моем лице. Он заверил меня, посмеиваясь, что трансвеститы в сексуальном отношении не привлекают его. Потом Ориоль серьезно сказал, что даже если бы ему это нравилось, с Сузи он не пошел бы, поскольку у того СПИД, а цель благотворительного мероприятия его группы — помощь бедным людям, пораженным этим вирусом. Он делал это в память об отце. Я возмущенно спросила, как может заниматься проституцией больной человек, подвергая опасности других. Ориоль, пожав плечами, ответил, что, возможно, я права, но, несмотря на «это», Сузи остается личностью со всеми своими правами. Он свободен, страдает и нуждается в работе, чтобы жить и любить. Я согласилась, что все это правильно. Но Ориоль не убедил меня. Каждый из нас — раб своих страхов. Не удовлетворило меня и его объяснение по поводу шутки, и я, не стесняясь, заявила, что мне не нравится такой юмор.

Дни, отданные подготовке к нашим изысканиям в церкви, незабываемы. Мы наслаждались блистательной Барселоной, недавно наступившим летом и любовью. Именно любовь и делала все остальное таким чудесным. Я перестала пользоваться телефоном, полностью отключившись от Соединенных Штатов. Перед этим я еще раз позвонила, почти не надеясь на положительный ответ, и попросила оставить за мной на некоторое время место в адвокатской конторе. Вторым звонком я предупредила Майка о том, что наши отношения закончились и я возвращаю ему кольцо через службу посыльных. Это был долгий разговор, и Майк так и не признал своего поражения.

И наконец, я переговорила с Марией дель Map, удрученной и смирившейся с беспощадными поворотами судьбы, от которых простому смертному никуда не уйти, как бы он ни старался. Просила ее не беспокоиться, если я не буду звонить ей нескольких дней, сказала, что дела у нас с Ориолем идут превосходно. Со мной все будет хорошо. Очень хорошо.

Мы часто посещали церковь Святой Анны и изучили ее до самых мельчайших деталей.

— У церкви есть крипта, — сказал мне Ориоль однажды утром.

— Крипта? — переспросила я. — Подземная часовня?

— Да, уверен. Должна быть. Первая церковь Святой Анны, надо полагать, была построена в середине одиннадцатого века, через несколько лет после того, как Альмансор сровнял с землей Барселону, унес с собой все, что было ценного в городе, и увел тысячи рабов. Набеги мавров, нередкое в ту пору явление, вызывали страх перед повторениями разбойных нападений. Поэтому церковь, расположенная за пределами городской стены, должна была иметь для защиты не только собственные стены, но и тайник для предметов культа и ценностей на случай подобного нападения.

— Но ведь это всего-навсего предположение.

— Нет, не предположение. Я обнаружил очень древние документы, в которых упоминается о крипте Святого Иосифа.

— И где же она находится?

— Под капеллой Гроба Господня, — уверенно ответил он.

— Почему?

— Потому что эта часть — самая древняя и некогда наиболее почитаемая. В прошлом молельня Гроба Господня с внешней стороны имела несколько кабинок для пилигримов, высеченных в каменных стенах. В этой капелле отпускали грехи так же, как пилигримам в Иерусалиме. Представь себе, какое значение для монастыря имела подобная индульгенция в духовном и экономическом отношении. После пожара 1936 года, когда рухнул старый потолок, кабинки и прочие структурные части капеллы исчезли. Но вероятно, то, что сохранилось под полом, осталось там до сих пор. Сегодня никто не знает ни о существовании крипты, ни о том, где она находилась. Ни пожар, ни обрушение потолка не могли причинить ей вреда. Худшее следствие пожара — завал входа. Уверен, где-то под этими каменными плитами скрывается тайная крипта, и готов биться об заклад, что она расположена точно под древней капеллой Dels perdons.

С помощью приходского священника, железных рычагов и небольшого подъемного устройства, из тех, что применяются при мелкомасштабных строительных работах, нам удалось сдвинуть с места надгробную плиту капеллы. Результат оказался плачевным. Кости. Блестящее теоретическое построение Ориоля рухнуло. Он хотел рыть землю, но священник не позволил ему. То, что братство новых тамплиеров Алисы составляло важнейший источник доходов церкви, решимости святому отцу не прибавляло. Несколько лет назад под полом центрального нефа установили систему отопления. При этом обнаружили множество останков людей. Это смутило прихожан. Нет, выемку грунта он не допустит.

— Если через эту капеллу и существовал вход, то его, видимо, замуровали, когда здесь проводили ремонтные работы, — сказал Ориоль.

Поэтому мы попытались сделать то же самое в клиросе.

Нам предстояло сдвинуть каменную облицовку абсиды. При этом мы обнаружили четыре плиты по разные стороны от главного алтаря с крестами о двух поперечинах с кардинальской символикой. Предполагалось, что это могила кардиналов, которые в свое время были приходскими священниками в этой церкви, однако после подъема первых двух плит, находившихся ближе всего к капелле Гроба Господня, мы обнаружили, что под ними ничего нет. Однако когда мы взялись за третью плиту, наши надежды возросли, ибо перед нами открылась узкая, уходившая в темноту лестница с высокими ступенями.

— Вход в крипту! — воскликнула я.

Ориоль зажег свечу и решил спуститься. Мне это показалось наивным архаизмом. Я заметила, что гораздо удобнее воспользоваться фонарями, приготовленными нами заранее.

— Это из-за кислорода, — пояснил он. — Многие погибли, спускаясь в колодцы или подземные помещения, потому что не приняли мер предосторожности. Углекислый газ или другие газы, которые тяжелее воздуха, обычно скапливаются в подземельях. Пламя свечи расположено на уровне пояса, и если свеча погаснет, значит, внизу дышать нечем и пора спасаться бегством.

Я была посрамлена и, решив, что мой возлюбленный человек сведущий, последовала за ним, прихватив фонарь. Ориоль спускался первым, опираясь о стены и хватаясь за потолок, но лестница была такой узкой и крутой, что мне пришлось держаться руками за ступеньки. Я не желала скатиться в эту зловещую темноту.

Это было закрытое помещение несколько меньших размеров, чем апсида, с округлым сводом, опиравшимся на низкие стены. Максимальная высота потолка достигла примерно двух с половиной метров. На полу стоял только один каменный алтарь, а дальше за ним на стене был нарисован красной краской патриарший крест. Тот, который использовали и тамплиеры, и рыцари Гроба Господня. Свеча Ориоля продолжала гореть, и он водрузил ее на алтарь, на котором стояло несколько шкатулок.

— Возможно, это мощи святой Анны, святой Филомены и lignum cruces [15], хранившиеся в церкви до войны, — предположил мой друг. — Тогдашний приходский священник и несколько священнослужителей были убиты. Тайну они унесли с собой в могилу.

— Не похоже, чтобы здесь были сокровища, — сказала я.

Ориоль молча исследовал фонарем пол в поисках могильных плит. Время от времени он задерживался, словно разбираясь в каких-то непонятных мне знаках на камнях.

— Здесь должны быть похоронены кардиналы. — Он указал на плиту у своих ног. Казалось, Ориоль был разочарован.

К нам спустились священник и пономарь, также с фонарями, и подключились к осмотру помещения, но не нашли ничего существенного. В саркофагах крипты были только кости. Это означало конец поисков.

Ориоль предложил смириться с ситуацией и попросил, чтобы священник разрешил нам продолжить исследование крипты ночью. Он обещал, что к заутрене следующего дня все будет на своих местах. Старик священник, сделав множество предупреждений, нехотя согласился. Думаю, материальная помощь Алисы храму содействовала этому. Ориоль предложил мне выйти и перекусить. Есть мне не хотелось. Удовлетворять любознательность, заглядывая под могильные плиты, не так уж приятно. Меня подташнивало. Ориоль утверждал, что нам следует восстановить силы.

— Кабина. Ты заметила ее? — сразу же спросил Ориоль в ресторане. — Там была кабина пилигрима, вырезанная в каменной стене той крипты, что слева. Камень почти такой же большой, как могильная плита, и человек вполне мог бы пройти сквозь выемку.

— И о чем это свидетельствует?

— Вспомни, это признак капеллы Dels perdons, капеллы Гроба Господня. — В глазах Ориоля светился энтузиазм. — Они находились с внешней стороны молельни и исчезли в результате реконструкции после гражданской войны.

— И?..

— С какой целью вырезали одну кабинку пилигрима в крипте под апсидой, не имеющей никакого отношения к соседней капелле Dels perdons?

— Хотели предупредить, что они как-то связаны? — предположила я.

— Разумеется! — Ориоль торжествующе улыбнулся. — Вероятно, она служит входом в первую крипту, еще более древнюю. Ту, которую нам не удалось найти с поверхности. Это должно быть там!

Мы быстро покончили с ужином и вернулись на улицу Риваденейра, проникнув сквозь проход у дома приходского священника в крытую галерею. Приходский священник дал нам ключи от деревянной решетки, отгораживающей этот узкий проход. Когда мы пересекли зал капитула и увидели темную галерею, я вспомнила, как встретилась здесь с Арнау д’Эстопиньей несколько дней назад, и задрожала.

На этот раз нам вдвоем, с третьей попытки и с помощью рычагов, удалось отодвинуть плиту. Из черной дыры повеяло затхлыми испарениями, и Ориоль сунул в отверстие одну из свечей. Помедлив, он посмотрел на меня и улыбнулся. Сердце у меня неистово билось, я замирала от волнения. Найдем ли мы в этом подземелье легендарное сокровище тамплиеров? Ориоль сделал учтивый жест, предлагая мне войти первой, но, несмотря на любопытство, входить туда мне не хотелось. Посмотрев на свечу, которая спокойно горела у моих ног, я попросила Ориоля войти со мной и взять меня за руку. Перед собой я несла свечу. То, что она не гасла, успокоило меня, и я подняла ее над головой, желая осмотреть подземелье. Ориоль же пришел мне на помощь, включив фонарь. Это была небольшая камера. Потолок, имевший вид полукруглой арки, опирался на три, стоявшие посредине, колонны. Как потом пояснил мне Ориоль, они скорее всего относились к вестготскому типу. Но в тот момент это не имело никакого значения. Оглядевшись, Ориоль воскликнул:

— Сокровище!

ГЛАВА 55.

Я была потрясена. В самом деле, мы находились в центральной части крипты, в открытом, но загроможденном ящиками помещении. Кроме них, у стены стояла горка ларцов. Некоторые из них в свете фонаря поблескивали металлом. Поставив свечу на один из ящиков, я спросила Ориоля, будем ли мы что-нибудь открывать. Он направил свет на ящик, стоявший возле меня, и я потянула крышку. Ящик был пуст! Ориоль открыл еще один… то же самое! Пусто, пусто, пусто… шесть ящиков оказались пустыми.

— Ничего нет! — в отчаянии воскликнула я.

— Подозреваю, что все-таки есть, — ответил он. — Нет золота и серебра, но думаю, что более драгоценное для тамплиеров сокровище находится здесь. Взгляни на ларцы. — Их было много, красивых, украшенных металлом и инкрустированных слоновой костью, покрытых деревянной резьбой, напоминающей рисунки на моей створке. — Уверен, эти до сих пор заполнены… — заверил меня Ориоль.

Я открыла один из ларцов, ожидая увидеть блеск золота и драгоценных камней, но нашла лишь череп с остатками волос.

— Бог мой! — вскричала я с отвращением. — Да это человеческие останки!

Ориоль, который уже открыл несколько других ларцов, направил луч фонаря на меня:

— Это мощи. Организовать нелегальную торговлю мощами было нелегко.

Он взял деревянный ларец с рисунками святых в романском стиле. На крышке его был изображен крест — такой же, как на моем кольце. Я осветила его, и мне показалось, что кроваво-красный камень странно засверкал.

— Сомнения нет, мы нашли потерянное сокровище тамплиеров, — сказал Ориоль перед тем, как открыть ларец. Но в нем опять оказались кости. — В хрониках церкви говорится, что в пятнадцатом веке орден Гроба Господня был распущен, а монастырь ордена стал соборной церковью августинцев. Теперь в нем уже обитали не братья, а обыкновенные каноники, не дававшие обета безбрачия. Они часто несли дисциплинарные взыскания за легкомыслие и транжирство, неприемлемое для нищенствующего ордена. Ни фруктовые сады, ни арендная плата и подаяния, которые получала община, не покрывали и сотой доли этих расходов. Прочитав об этом, я убедился: сокровище находилось здесь и его материальная часть была промотана лет через сто после смерти Арнау. Однако мощи святых тамплиеры ценили выше, чем серебро и злато, и каноники-августинцы, обитавшие здесь, относились к ним с уважением и даже со страхом. Поэтому едва ли они торговали ими.

— Давай уйдем отсюда! — взмолилась я. — Ведь это же кладбище.

Меня тошнило. Этого я не ожидала. А вскоре я почувствовала суеверный страх, словно мы надругались над могилой и заслуживаем наказания. Я не раз упоминала о том, что не отличаюсь робостью, но старая мрачная церковь, крипта с ее тошнотворным запахом и останки усопших в ящиках вызывали у меня не только отвращение, но и чувство страха.

Я хотела уйти, но только вместе с Ориолем, чтобы вновь не оказаться одной в темной церкви наверху.

Но наверху нас ожидал не мрак, а свет, направленный прямо в глаза, и знакомый голос.

— Ну и ну! Кристина, а я думал, что вы уже в Америке. — Я узнала циничный тон Артура. Он любезно подал мне руку и помог выйти из катакомбы. — Или на Коста-Брава… — Я сосчитала его головорезов — один, два, три. Каждый с фонарем и револьвером в руках. Ориоль, который следовал за мной, тоже показался в узком проходе. — Задумал провести меня, не так ли? — обратился Артур к Ориолю и язвительно усмехнулся. — Я никогда не верю тому, кто постоянно переплачивает. Особенно если он знает рыночную цену предмета. Неужели ты подумал, что я попадусь на эту удочку?

— Никакого золота там нет, только мощи, — вмешалась я.

Я надеялась, что, возможно, нам снова удастся выкрутиться, поскольку цена находившегося внизу не так высока, чтобы пойти на риск и убить нас.

— Нет, дорогая, — возразил Артур. — Я слышал довольно много из вашего разговора. Десятки ларцов, реликвий двенадцатого-тринадцатого веков. Металлические изделия, покрытые рисунками, ларцы с резными украшениями из слоновой кости. Это целое состояние. Для тогдашнего короля эти вещи не представляли ценности, хотя и были почитаемыми мощами для монахов. Но для антиквара двадцать первого века — это неимоверное богатство. Вещей, относящихся к той эпохе, мало, и платят за них хорошо.

— И что ты собираешься делать с мощами? — поинтересовался Ориоль.

— Эту падаль оставим там, где она находится, в том числе и тебя самого.

Я поняла, что на этот раз мы пропали. Кого подкупил Артур, чтобы получить доступ сюда? Или у него были ключи? Не важно, кто помог ему, нам-то он уж наверняка не поможет. И я начала лихорадочно обдумывать, как нам освободиться. Представила себе свой труп рядом с трупом Ориоля, лежащий в темном подземелье поверх останков святых, вытряхнутых из ларцов и навеки запертых в тайной крипте.

— У меня есть деньги, если это то, что тебе нужно, — сказал Ориоль.

— Не нужно мне твоих денег. — Артур сделал вид, что его унизили. — Не понимаешь? Это станет самым сенсационным открытием века в области средневекового искусства. Кроме того, хищение — не мой метод ведения дел.

— А убивать — ваш? — возмутилась я. — Странно, что сначала вы показались мне привлекательным. Но эта самовлюбленность, чванливость…

— Сожалею, милая, но порой это неотъемлемая часть товарного лота.

— Артур, наверняка есть какое-то другое решение, — заметил Ориоль. — Возьми все, что хочешь, удерживай нас где-нибудь, пока здесь ничего не останется. Никто не знает ни о существовании крипты, ни о том, что в ней находится, поэтому никто ни в чем не обвинит тебя. Мы же клянемся, что ни о чем и словом не обмолвимся. Бери все.

Антиквар поднял голову, притворившись, что обдумывает предложение.

— Очень жаль, действительно жаль. Не из-за тебя, а из-за нее. Но как только ваш страх рассеется, вы сразу же донесете на меня. Мне не удастся воспользоваться этими произведениями искусства. И дело не только в деньгах. Лучшие произведения я оставлю себе, чтобы любоваться ими. Я буду получать наслаждение оттого, что владею этими вещами.

Артур говорил тихо; казалось, все испытывали почтение к храму.

Смерть. Он собирался убить нас. Я начала бы умолять его, если бы не была уверена, что это нам не поможет. Но я чувствовала благодарность к Ориолю за то, что он такую попытку сделал. Мне хотелось верить, что он сделал это больше из-за меня, чем из-за себя. Может, я и сказала бы что-нибудь, если бы мне пришло на ум что-то разумное, но ужас уже объял меня, и я в панике смотрела на мрачное отверстие, ведущее в катакомбу.

— Увы, у меня нет больше времени на разговоры. Будьте любезны спуститься вниз. Если вы не устроите сцены, никому не придется страдать понапрасну.

А я-то думала, что меня опустят туда уже мертвой! Я поискала руку Ориоля, и он крепко сжал ее. Мне всегда нравилась его рука, большая и теплая. Но сейчас она была почти такая же холодная, как моя. Я понимала: нужно что-то делать. Умирать просто так не стоит.

— Спускаться мы не станем. — Голос Ориоля звучал твердо и напряженно.

— Пойми меня, Бонаплата, — заявил Артур, словно сожалея о несговорчивости Ориоля. — Это только из-за того, чтобы не осквернять церкви.

Деваться больше некуда, — сказала я себе, оценив обстановку. Очень испуганная, я не видела никакого выхода. Фонари образовали вокруг нас прямоугольник света, и он перемещался по мере того, как головорезы высвечивали предметы интерьера. А на наши лица падал свет фонаря Артура.

Наверное, антиквар хочет, чтобы мы спустились с его подручными: ему неприятно присутствовать при нашем убийстве. Возможно, у него еще сохранились крупицы совести…

Но в тот момент, когда, как мне казалось, Артур прикажет убить нас прямо на месте, послышался крик со стороны нефа. Кричал один из головорезов. На него направили свет фонарей, и они высветили страшную картину. Не бросив ни фонаря, ни револьвера, он пытался оказать сопротивление человеку, который схватил его сзади за горло. Сверкнуло стальное лезвие, и из его шеи хлынула кровь. Револьверный выстрел прогремел в замкнутом пространстве подобно разрыву бомбы. Этот тип стрелял не целясь, в пустоту, в смерть, витавшую у него над головой. Я узнала нападавшего, его седые коротко подстриженные волосы и сумасшедший блеск в глазах. Арнау д’Эстопинья только что перерезал горло наемному убийце, и тот рухнул на пол, истекая кровью. Бог мой! Арнау обезглавливает людей так, как я видела это во сне. Но для раздумий времени было мало; двое других головорезов начали стрелять в старика. Ориоль, выпустив мою руку, набросился на одного из головорезов и попытался выхватить у него оружие. Артур что-то искал в своей куртке. Наверное, пистолет. Не раздумывая, я ударила его между ног. Бац! Точно так же, как на Табарке. Артур взвыл. Между тем Арнау попытался схватить пистолет своей жертвы, но упал, сраженный пулями. Ориоль вцепился в пистолет своего врага, но тот держал его очень крепко. Фонарь Ориоля упал на пол.

— Беги, Кристина! — крикнул он мне. — Беги сейчас же!

Увидев, как противник ударил его головой в лицо, я вспомнила клятву тамплиеров и поняла, что не смогу оставить его одного. При этом я догадывалась, что если мне удастся уйти из церкви, они не посмеют его убить. Поэтому почти в полной темноте я побежала к двери, выходившей на крытую галерею. Я надеялась, что обе решетчатые двери, ведущие на улицу Риваденейра, открыты. Через них мы входили сюда. Добежав до середины нефа, я вспомнила, что решетки мы закрыли и оставили открытой только ту дверь, которая сообщалась с галереей. К тому же ключи были у Ориоля. А как они вошли сюда? Через ризницу, как это сделала я сама в первый раз? Возвращаться было уже поздно.

— Следите, чтобы она не вышла, — произнес Артур слабым голосом.

Луч фонаря головореза поискал меня, и в этом святом месте прозвучал еще один выстрел. За мной гналась смерть.

— Стой. Стрелять буду! — прокричал человек и снова выстрелил.

Волосы зашевелились у меня на голове. Ноги подкашивались, но я продолжала бежать к ловушке, в которую превратилась закрытая галерея. Я вспомнила: попасть из пистолета в движущуюся цель крайне трудно, даже для хорошо подготовленного стрелка и даже с расстояния в несколько метров, особенно если убегающий меняет направление. Поразить такую цель — скорее дело случая, чем сноровки. Тьма в церкви была мне выгодна, и я снова подумала, что, пока меня не схватили, мы оба останемся в живых. Но я не долго тешилась этими мыслями. Несмотря на темноту, мне удалось достичь двери, значительно опередив моего преследователя. Однако, быстро миновав небольшой вестибюль и выйдя в галерею, я столкнулась лицом к лицу с человеком, который тут же схватил меня. Артур поставил в потемках еще одного из своих наемников!

В тот момент разочарование возобладало над страхом. Какой печальный финал! Я сделала отчаянную попытку высвободиться, но мужчина закрыл мне рот рукой. Потом я увидела и других людей в темной галерее. И тогда тот, кто держал меня, велел мне успокоиться, заверив меня, что мне ничто не угрожает и что он из полиции.

Прислонившись к стене, я увидела, что нахожусь у одного из окон между галереей и ритуальным залом тамплиеров. Я начала сползать на пол.

Потом все произошло очень быстро. Наемный убийца, который преследовал меня, угодил в объятия того же полицейского. К полицейскому присоединились коллеги, которые приставили к голове мерзавца пару пистолетов.

Из тьмы вышли Алиса и священник. Это она вызвала полицию, которая сейчас пыталась проникнуть внутрь церкви через Порта-дель-Анхел, через задние дворики и через вход со стороны улицы Святой Анны.

Казалось, всеми командует Алиса. Меня всегда удивляла ее властность. Капитан, руководивший операцией, несколько раз просил Алису утихомириться, но все, в том числе и он сам, выполняли ее указания. Она точно знала, что нужно делать в тот или иной момент.

Ориоль был избит, из носа текла кровь. Мы обнялись. Наемный убийца, который оставался в церкви, поняв, что происходит, далеко забросил свой револьвер. У Артура тоже не нашли оружия. Мне неприятно, что он остался на свободе и провел в полицейском участке всего одну ночь. Суд над ним еще впереди.

Трупы лежали там, где упали, — в центральном проходе храма, неподалеку от поперечного нефа. К ним запретили прикасаться до появления судьи.

Там же находилось тело Арнау д'Эстопиньи, а рядом его окровавленный кинжал, пистолет, который он вырвал у своей жертвы, и мобильный телефон, плохо сочетавшийся с обликом старого тамплиера. Позднее я узнала, что телефон ему дала Алиса, попросив предупредить ее, если у нас возникнут проблемы. Она пояснила, что церковь для Арнау была чем-то вроде дома и он провел в ней не одну ночь в покаянии и молитвах.

Его смерть не была мгновенной. Арнау успел нарисовать на полу своей кровью патриарший крест, такой же, какой мы видели повсюду в церкви. Смерть застала его в тот момент, когда он целовал этот крест. Меня преследует желание отождествить его с историческим Арнау. Я воспринимала их как одного человека. То, что Луис прочитал нам, остается для меня правдивым повествованием об Арнау, одержимом всегда одним и тем же. Много раз меня приводили в ужас его безумный взгляд и фанатический вид, но когда я увидела Арнау, лежавшего в луже крови, у меня сжалось сердце и я не сдержала слез. Этот человек, не способный адаптироваться, родившийся не в том веке, маргинальный, одинокий и легко дававший волю рукам, был последователен в своем безумии, в своей вере, в своих идеалах. Он не раздумывая отдал бы жизнь за то, во что верил. Возможно, Арнау не собирался спасать нас, но сделал это и, не сомневаясь, отдал жизнь, единственное достояние бедного рыцаря Христова, за то, чтобы сокровища Храма не попали в руки нечестивых.

Последнее его существование, как и предыдущее, семисотлетней давности, не было ни сладким, ни прекрасным, ни даже поучительным. Это тяжелое время ознаменовалось для Арнау насилием и нищетой. Но последние моменты жизни тамплиера были прекрасными. Он умер в борьбе с неверными, спасая жизнь товарищей по оружию и защищая мощи мучеников. О чем еще мог мечтать бедный рыцарь Христа?

Алиса устроила похороны, достойные этого героя. В зале капитула была проведена заупокойная служба, а у гроба с телом Арнау стоял почетный караул из четырех рыцарей в белых плащах с красными патриаршими крестами на правом плече. Того самого креста, который он целовал перед смертью. Арнау посмертно произвели в рыцарское достоинство, и Алиса ударила плашмя шпагой по плечу мертвого. Я получила титул дамы Храма. Кольцо давало мне право на это, хотя я стала считать себя членом ордена с того момента, когда поклялась не бросать Ориоля. Впрочем, все ритуалы, к которым присутствующие относились с такой серьезностью, казались мне опереточными. Подлинным было лишь тело Арнау, последнего из настоящих тамплиеров. По злой иронии судьбы человек, посвятивший жизнь этой утопии, имел при жизни право носить только черный плащ, который по чину полагался сержантам. Между тем люди дворянского сословия, не обладавшие никакими достоинствами, красовались в плащах белых.

И все же, присутствуя вместе с Ориолем на церемонии похорон, я была опечалена. Тогда же мне подумалось о том, что наш корабль наконец достиг Итаки. Приключение закончилось.

ГЛАВА 56.

Не стану задерживаться на этой части, потому что она печальна. Так же печальна, как велика дистанция, отделяющая реальность от сновидений.

Остались позади дни нашего второго детства, приключений, которые нам подарил Энрик. Нередко друзья, товарищи, возлюбленные, ведущие себя достойно в чрезвычайных обстоятельствах, резко меняются, когда приходит время строить планы дальнейшей жизни. Я все еще люблю его, а он — меня. Мы сделали усилие, но любовь, видимо, была не очень сильной, и нам не удалось перекинуть мост через бездну, разделявшую нас.

Думаю, наше приключение несколько стерло эти различия. Я уже не была той наивной девочкой, которая не знала, что можно ходить босиком, когда в этом возникает жизненная необходимость. Я приняла как должное то, что разные Сузи и прочие развратные существа тоже имеют право на жизнь и любовь. Признала, что есть люди, способные во имя любви отдать все, хотя сама не принадлежала к их числу.

Ориоль тоже изменился и теперь уже не столь радикален, анархичен и противоречив. Он нашел сокровище отца и заплатил по старому долгу. Я до сих пор не знаю, кто из них был кредитором, а кто должником — отец или сын. Но уверена, закончив эту главу, Ориоль заключил мир, хотя также не знаю, с кем или с чем — с окружающими, с самим собой или с воспоминаниями.

К сожалению, этих перемен оказалось недостаточно. Мы все еще находимся далеко друг от друга. Жизнь заставила нас идти разными путями и никогда, как бы ни хотелось этого, не возвращаться назад. Время движется только в одном направлении. Коста-Брава, шторм и поцелуй погребены в песках прошлого.

Как жаль.

Вы спросите, а что же произошло с сокровищем. Я до сих пор не знаю, чем все завершилось, и меня это мало интересует. По крайней мере в личном плане. Мне не нужно ничего из этих вещей, независимо от их художественной, исторической или материальной ценности. Тем более я отвергаю их содержимое. При мысли о том, чтобы выставить какую-нибудь из этих вещиц в своей нью-йоркской квартире, я трепещу от ужаса. Хватит с меня этого кольца, столь же жуткого, сколь и красивого, с его инкрустацией из человеческих останков.

Сомневаюсь и в том, что Ориоль, несмотря на пристрастие ко всему средневековому, мечтает завладеть какой-нибудь из этих реликвий. Он хочет только изучать их.

Ориоль убежден в том, что истинное сокровище, оставленное в наследство его отцом, — это пережитое приключение, и только оно. Никто и ничто в мире не способно отнять его у нас. И я согласна с ним.

Как говорит Кавафис:

Итака подарила тебе прекрасное путешествие,

И ей больше нечего тебе дать.

И если ты найдешь ее в бедности,

Став мудрым благодаря опыту,

Ты поймешь, что означают Итаки.

Но так думают не все.

Вмешательство полиции привело к тому, что об открытии узнала широкая общественность, разразился скандал. Барселонская епархия считает, что подобная находка, сделанная внутри какой-либо церкви, должна принадлежать этой церкви. Но в свое время этот храм был частью монастыря Святой Анны, принадлежавшего монашескому ордену Гроба Господня. Он до сих пор существует в Каталонии, и его права… Но мощи и ларцы, содержащие их, принадлежат ордену тамплиеров, который был упразднен папой. Согласившись с королем Арагона, папа передал собственность этого ордена (то немногое, что осталось после грабежа, учиненного королем) ордену госпитальеров, дожившему до нынешних времен под названием мальтийского ордена, его правопреемника.

Однако речь идет о сокровищах, представляющих художественную и историческую ценность, и Испания обладает всеми правами на это сокровище. С другой стороны, это сокровище — культурное наследие Каталонии, и право на него было дано Каталонии центральным правительством, так что каталонский парламент может многое сказать по этому поводу…

Что еще добавить об истинных преемниках бедных рыцарей Христа? Существуют сотни обществ, называющих себя подлинными наследниками Храма. Включая и общество Алисы.

Конечно, сокровище принадлежит только одной провинции тамплиеров, той, в которую входят королевства Арагон, Майорка и Валенсия. И это ограничивает количество возможных наследников тамплиеров. В Валенсии, по капризу Хайме II, правопреемником тамплиеров стал орден Монтеса, который и был создан по его повелению. Однако королевство Майорка в то время не зависело от двух других и простиралось на каталонские и провансальские территории, сейчас принадлежащие Франции. Следовательно, французские общества неотамплиеров также могут претендовать на наследство…

Алиса очень сообразительна. Она не пожелала ввязываться в споры о духовном наследстве тамплиеров… ворошить осиное гнездо. Алиса подала заявку от имени людей, нашедших сокровище, то есть от имени Ориоля и моего. По-моему, она проявляет повышенный интерес к мощам и куда меньший — к красивым, сугубо материальным ларцам, в которых они хранятся. Не хочу выяснять почему…

Как адвокат, я очень хотела бы узнать, чем закончится эта история. Впрочем, кое в чем я уже уверена: Алиса получит хорошую долю того, что желает. Ей это всегда удавалось.

И вот к чему я пришла: сижу и смотрю на свои пальцы без колец, лечу в Нью-Йорк. Кто сказал, что жизнь легка?

Свое обручальное кольцо с эффектным бриллиантом я отправила Майку, когда наши отношения с Ориолем достигли апогея. Другое, рубиновое, символ мужского начала, обладающее жестокой силой, кольцо, внутри которого светит шестиконечная звезда, я отдала Алисе.

В своем письме Энрик говорил, что это кольцо предназначено тому, кто, по моему мнению, больше всего его заслуживает. Не исключая и меня. «Это должен быть человек очень сильный духом, — говорилось в письме, — потому что кольцо обладает собственной волей и жизнью». Сначала я не придала значения этим словам, но потом понемногу осознала, что несет с собой кольцо. Оно внушает мне страх. И человек, достойный его, — Алиса. Она достойна кольца более, чем кто-либо другой из известных мне людей. Алиса заслуживает того, чтобы быть Великим магистром новых тамплиеров. Она уже была им и без кольца, а теперь получит исторический символ власти. Кроме того, Алиса лучше всех знает, что это ей сулит.

Получив от меня кольцо, она улыбнулась. Не сказала «спасибо», не возразила: «Нет, нет, что ты. Энрик дал это тебе, и держи его у себя, оно твое». Просто взяла и надела на палец. Так, словно всегда владела им. Впрочем, Алиса поцеловала и обняла меня. Уверена, она не раз видела себя во сне древним тамплиером-мужчиной: на боевом коне, в шлеме и кольчуге, направляющимся на битву. А позади нее следовал оруженосец с запасным боевым конем. И этим оруженосцем мог быть любой из нас. Или любая. Но не было никого столь же благородного и властного, как она.

— Спасибо, — сказала наконец Алиса, внимательно посмотрев на кольцо.

Так кольцо, символ нашей авантюры, покинуло мой палец, знаменуя тем самым завершение периода, самого чудесного в моей жизни. Это время закончилось.

А теперь я возвращаюсь самолетом в Нью-Йорк, чтобы продолжить карьеру адвоката, переходя от одного судебного дела к другому. Родители обещали встретить меня в аэропорту и… Вот так сюрприз! Там же я встречусь с Майком. Он счастлив, что я преодолела свалившиеся на меня трудности. Майк принесет свое кольцо, баснословный солитер, излучающий сияние незапятнанной чести. Это кольцо — залог шикарной жизни с отпрыском одного из самых богатых семейств Уолл-стрит. Такие вот дела. Это не совсем то, что происходит в конце кинофильма. Реальность, к несчастью, такова, какова она есть.

Как только было найдено сокровище, как только похоронили Арнау в церкви Святой Анны, безумное счастье сменилось здравомыслием и размышлениями о будущем.

Я предложила Ориолю поехать со мной. Он предложил мне остаться. Я сказала ему, что меня ждет блестящая карьера в Нью-Йорке. Он ответил, что у него работа в Барселоне. «Такую работу, как здесь, можно найти в любом месте, и ты наверняка найдешь что-то лучшее в Америке». «Исследователь Средних веков в Нью-Йорке? — невесело засмеялся Ориоль. — А вот ты могла бы сделать блестящую карьеру адвоката в Барселоне». Я возразила, что в моей нью-йоркской конторе работают лучшие адвокаты мира и нигде больше я не узнала бы так много и не достигла таких высот. «Поедем, пожалуйста. Прояви смелость, стань мужем своей жены. Брось. Не строй из себя мачо. Я никак не ожидала от тебя такого».

Он ответил со слезами на глазах: «Дело не в этом, Кристина. У тебя есть крылья, у меня — корни. Здесь моя земля, моя культура. Я живу ради нее. Я не могу уехать. Останься и поднимись вместе со мной в Барселоне на такую высоту, на какую только сможешь».

Ориоль приехал в аэропорт проводить меня, и у нас состоялся последний разговор. Мы все еще пытались убедить друг друга. Но все кончилось словами:

— Прощай, Ориоль. Скоро увидимся, — солгала я и до сих пор не знаю почему. — Будь счастлив.

— Прощай, любовь моя. Лети на своих крыльях, удовлетворяй свои амбиции. Долети туда, куда никому не удавалось долететь.

Как это печально, правда? Я всю дорогу проплакала, израсходовала все свои бумажные салфетки и всю туалетную бумагу в уборной.

А теперь я иду по проходу международного аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке. Там, за пунктами паспортного и таможенного контроля, меня ожидают родители и Майк. Они счастливы, что увидят свою овечку, отбившуюся от стада.

А позади осталось то, что могло быть, но чего никогда не будет. Великая любовь. Не «романчик». Любовь. Ориоль был у меня первым и, если бы моя семья осталась в Барселоне, почти наверняка стал бы последним. Но нужно быть разумной. Нужно быть практичной.

Разумной? Практичной? Ради чего?

Почему я не могу позволить себе второй попытки прожить эту параллельную жизнь? Сердце умоляло меня вернуться, разум не позволял мне отказаться от карьеры в Нью-Йорке. Может, я в самом деле добилась бы профессионального успеха в Барселоне? Почему не попытаться? Осталась бы на всю жизнь с грузом сомнений, сожалений?

Сагре diem. Я так ничему и не научилась? Я проиграла в споре с Ориолем, но порой своевременное признание поражения ведет к победе. Нужно было попытаться.

И я сделала поворот на 180 градусов. Оставила свой багаж, оставила все. Все. Пошла в кассу и купила билет на ближайший рейс в Барселону.

— Молодого сеньора Ориоля нет дома, — ответила горничная.

— Не знаете, когда он вернется? — нервничая, спросила я.

— Не знаю. Его не будет ни сегодня, ни завтра. Он уехал путешествовать и не сказал, когда вернется.

Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног, и мне захотелось, чтобы этот чертов аэропорт провалился вместе со мной. Какое разочарование! Барселона, всегда такая многолюдная, сейчас превратилась в пустыню. Ей не хватало того единственного, чего я желала от нее. Я чувствовала себя опустошенной, покинутой, человеком без будущего.

Как же быстро утешился Ориоль за время моего недолгого отсутствия! Путешествие. С какой-нибудь подружкой?

Может, с той одалиской с пляжа? И я, вернувшаяся для того, чтобы удивить его, чтобы предложить Ориолю свою жизнь, отдать ему все, свою профессиональную карьеру, свою любовь… Как же я глупа! У меня к горлу подкатил комок, и я стояла, онемев, у телефона.

— Кажется, он сказал, что собирается лететь в Нью-Йорк, — заметила горничная.

Я поблагодарила ее и повесила трубку.

«Нью-Йорк. Бог мой! Нью-Йорк», — повторяла я, ища скамейку, чтобы сесть, ибо мои ноги ослабли. Он тоже готов пожертвовать всем ради меня!

Несколько секунд я смотрела на свои руки, теперь уже без колец. Это означало свободу, которая, как я поняла, стоит значительно меньше, чем любовь. Глубоко вздохнув, я закрыла глаза, откинула голову, и мои губы сложились в счастливую улыбку.

Я увидела, как наш корабль покидает Итаку, как раздулись от ветра паруса. Мы отправляемся вместе, чтобы пережить приключение своей жизни, перенести испытания и преодолеть преграды, завещанные нам богами. В моих ушах звучали стихи Кавафиса и музыка Льача. Я видела полуденное голубое море у побережья Коста-Брава и Табарки; косяки рыб, сверкающих на солнце серебром и золотом чешуек между зеленью водорослей и белизной песка. Я почувствовала вкус соли на губах и вспомнила свой первый поцелуй и тот самый шторм. Вспомнила его, свою первую любовь. Последнюю.

Но неуместный внутренний голос добавил:

— А что, если…

Примечания.

1.

О Боже! (англ.) — Здесь и далее примеч. пер.

2.

Маримандона — своевольная женщина (катал.).

3.

Первый этаж в Испании не имеет нумерации, и счет, по российским понятиям, начинается со второго.

4.

«Отсутствие новостей — хорошая новость» (англ.).

5.

В испанском языке слова «сибирская язва» и «карбункул» звучат одинаково: «carbunco».

6.

Альмогавары — наемники (исп.).

7.

Кобыла — орудие пыток.

8.

Слова «Эпаминонд» и «свинка» (паперас) в испанском языке звучат одинаково необычно.

9.

Ночное веселье.

10.

Лови момент, пользуйся возможностью (лат.).

11.

Мудехар — мавр, оставшийся вассалом христианских королей.

12.

Плана — плоский (исп.).

13.

Местные названия различных морских рыб.

14.

Сангрия — освежающий напиток из вина с лимонадом.

15.

Части Животворящего Креста (лат.).