Никита Изотов.

Глава четвертая. Университеты под землей.

Два события, горестное и радостное, отметили двадцатилетие Никифора Изотова, рослого парня с русым чубом, на которого заглядывались бедовые откатчицы. Годков с шестнадцати звали Никифора на Первом руднике и шахтарчуком, и шахтерским сыном. А в забой спуститься ему гак пока и не удавалось. Уж так получалось. Ну, во-первых, в кочегарке он был нужен, полезен, а во-вторых, как только заводил он речь о руднике — мать сразу в слезы, отец сердито ронял: «Погляди вон, скольких уже шахта схоронила», — неопределенно кивал в сторону поселкового кладбища.

Сильного парня — за двоих уголь в топки котлов кидал, и очень добродушного — никого зря не обидит, знали все на Первом руднике. Да и он частенько после смены заходил в шахтное здание, наблюдал, как садятся в клеть горняки с обушками и топорами за поясом, как стволовой бьет два раза по подвешенному рядом рельсу, давая всем понятный сигнал: осторожно, людей спускаю. И в шахтном здании лебедчицы, девки сноровистые, веселые, поблескивали в улыбках белыми зубами, пели:

Пойду в сад на самый зад, Где трава немятая. Не работа меня сушит, А любовь проклятая.

— Когда свататься придешь, Никита? — заигрывали с ним девчата.

— С шахтой наперед посвататься надо, — отвечал он, краснея от смелых девичьих шуток.

Весной 1922 года он решительно заявил родителям, что все, терпение его кончилось, хватит ему у топок уголек подбрасывать, что другие в забоях его рубят, пора самому попробовать. Мать Мария Павловна вдруг сказала:

— Мы, сынок, чего возражаем… В деревню надумали податься. Тянет родная сторонка. Землю крестьянам дают — соседи отписали, помогут и в другом. Может, и ты с нами? Сестра вон согласна, рада далее. Степь эта голая надоела, а у нас леса, речка чиста текет, — мечтательно говорила мать, и Никифор понял, что она видит сейчас их хату, все это в прошлом чужое, барское приволье. Даже его неграмотная мать понимает, что жизнь меняется на глазах, и уже своей, родной считает Малую Драгунку.

— Нет, мама, — возразил он решительно. — Вас неволить не стану, а от шахты никуда не пойду. Здесь люди нужны, всюду вон плакаты висят «В забой!». Что ж, в дезертиры себя записывать? Не-ет, не для того я с оружием за Горловку дрался.

— Ты же крестьянский сын, — пыталась урезонить его Мария Павловна, — и дед твой землю пахал. Чего ты под землю-то полезешь?

— Я сын трудового народа, — с улыбкой ответил Никифор популярной тогда фразой, не раз слышанной им на собраниях.

Проводив родителей, Никифор сразу же направился к Галицеву, нетерпеливому, горячему в работе, минуты не умеющему сидеть без дела. Потому его всегда можно было увидеть и в забое, и на шахтном дворе, и в кочегарке, только не в кабинете. Еще в двадцатом году, когда Горловка раз и навсегда перешла в руки народа и начала восстанавливать предприятия да заново отстраиваться, горняки единогласно избрали большевика Даниила Романовича Галицева председателем рабочего правления Первого рудника. Он уже выдвинул в главные инженеры Беликова, окончившего школу штейгеров, человека грамотного технически, правда, беспартийного, не очень разбиравшегося в текущем политическом моменте. Ему при выдвижении устроили экзамен рабочие.

— Как ты относишься к белым гадам и прочим оппортунистам? — задал вопрос забойщик Лука Зосим, красногвардеец, дравшийся за Петроград.

— Гады они и есть гады, — глубокомысленно ответил Беликов.

— В чем ты видишь главную задачу пролетариата, в том числе всемирного? — задан был следующий вопрос.

— Руководить по-справедливому и давать больше угля и иной продукции, — сказал кандидат в главные инженеры.

— Главное — завоевать доверие народа, — не сдавался Галицев.

— Само собой, — согласился Беликов.

На руднике Никифор и попал к Беликову, поинтересовался, может ли он повидать председателя.

— По какому делу? — хмуро спросил главный инженер.

— По личному, насчет работы. Да я был у него месяц назад, обещал он…

— В больницу его увезли. В Юзовку, — устало ответил Беликов парню, которого видел впервые.

— Чего с ним случилось-то? — несмело выдавил сразу упавший духом Изотов.

— Так со всеми будет, кто себя не щадит. Геройство свое показывает, — горячо заговорил Беликов. — Кто в шахте по две упряжки отсиживает? Кто норовит за всех все сделать? «Сгорел за трудовое дело», — вот как о нем скажут. А зачем, скажи, нам сгоревшие, нам живые нужны, они и нам и делу нужны…

И Никифор с изумлением увидел слезы на глазах сурового, известного своим неуступчивым характером человека. Ни о чем они больше не говорили в тот день. А когда ночью протяжно взревел гудок Первого рудника, понял Никифор, что умер Галицев в юзовской больнице. Через несколько дней после похорон первого председателя рабочего правления Беликов велел разыскать кочегара Изотова. В кабинете сразу же сказал:

— В забоях люди нужны. В двадцатом году страна добыла четыре с половиной миллиона тонн угля. В нынешнем задача стоит дать поболе семи миллионов. Это указание самого товарища Ленина. Рабочих рук не хватает, это и сдерживает производительность. Понял? Но учти, шахта не прощает небрежности, лени, зазнайства. Постой, а ты не боишься?

— Чего не боюсь? — не понял Никифор.

— Шахта — не аптека, уголек свой подход любит. Ты к нему с пониманием, и он тебя согреет. В общем, посмотрим. Иди, я распоряжусь, коли тебе сам Даниил Романович обещал…

Не все понял тогда из этого разговора Изотов, но главное понял — берут его, станет он шахтером.

Техминимум в те годы был коротким. Десятник выдал новичку брезентовую робу, обушок казенный, но посоветовал держак самому сделать, по руке. Определил Изотова в девятый уступ. Да еще посоветовал держаться поначалу бывалых горняков, совета спрашивать, от людей в забое не отбиваться, пока сам все не изучит.

Эхма, вот оно, счастье-то, привалило… Залетел Никифор вихрем в кочегарку, с порога крикнул ребятам, что завтра в первую смену спускается. Окружили его, кто по плечу хлопает, кто жалеет, что от них уходит. Вечером пристал Никифор к ватаге парней на околице поселка, от самокрутки отказался, зато с готовностью подхватил слова шахтерской песни:

Через минуту над вагоном Уже стоял народ толпой, А коногона к шахтной клети Несли с разбитой головой… Прощай навеки, коренная, Мне не увидеться с тобой, Прощай, Маруся, ламповая, И ты, товарищ стволовой.

Песню о лихой и горькой шахтерской судьбе, сложенную, видно, удалыми коногонами в незапамятные времена.

После того, как уехала семья из Горловки, переселился Никифор на квартиру к забойщику Зубкову, благо жил тот рядом с рудником. Он-то и дал парню первые наставления, как вести себя в забое. Подержал обушок, неодобрительно покачал головой, посоветовал стеклом дерево зачистить. Пообещал со временем сделать Никифору особый держак, по руке. Вышли во двор, провел Зубков палочкой линию на сарае, поплевал в ладони, замахнулся обушком — рраз! Острие глубоко вошло в дерево.

— Тю, чумовой, — выглянула жена. — Митрич, ты никак умом тронулся.

— Показываю вот, — смущенно пояснил Зубков. — Ладно, шахта сама научит. Она, паря, умных лечит, а глупых калечит. Так-то.

Проснулся Никифор до гудка, наскоро оделся, пошел к шахте. В ламповой у него спросили табельный номер, записали, выдали лампу. Вслед за другими степенно пошел Никифор к стволу. В железную коробку входило человек пятнадцать. Подошла очередь и Никифора. Стволовой крикнул: «Садись!», и он втиснулся в темную клеть, прижался боком к ее стальной стене. Прозвенел звонок, и вдруг пол под ногами стремительно ушел вниз. Никифор схватился машинально за стоящего рядом человека, тот поднял лампу, осветил лицо парня, тихонько сказал: «С ветерком пустили. Впервой, видно? Ничего, не робей. Я сам первый раз-то чуть «мама» не вскричал». От слов этих, неожиданного участия незнакомого горняка потеплело на сердце у Изотова. Может быть, в эти минуты, что падала клеть по стволу, вошло в его сознание понятие о шахтерском братстве — особом чувстве локтя, товарищества.

В первой же упряжке случился с Никифором конфуз. Бригада собралась в лаве, посидели для порядка, полезли друг за дружкой через лаз в пласте к лаве. В голове Никифора бились две цифры: двадцать и девять. Двадцатый участок, девятый уступ. Наверху уже начали отбойку, летели и в его сторону брызги штыба, мелкие куски угля. Вслед за другими карабкался Никифор вверх по лаве, цепляясь за крепежные стойки. Газовые лампы системы Вольфа тускло светили, Никифор с трудом различал лица товарищей, исчезавших в своих уступах. Спросил наугад у одного забойщика, какой это уступ, и услышав, что восьмой, залез повыше, устроился у забоя, взмахнул обушком. Выбил лунку, еще раз ударил, опять крошки угля посыпались вниз. Долбил-долбил упорно неподатливую твердь пласта, пока не услышал: «Ты чего тут, мать-перемать, рубишь?» — «Девятый уступ мой». — «Так уступ, а ты ножку гезенка подрубаешь. Давай за мной».

Потянулся Никифор за горняком. Тот показал ему уступ, объяснил, как держать обушок, сгонять стружку, куток как делать. Провозившись полчаса, хлопнул Никифора по спине: «Ну, давай, браток, а то я и конька не дам». — «Зовут тебя как?» — поинтересовался Никифор. «Какая разница? Ну, Федор…» Позже узнал Изотов: конек — это полкрепи, два конька — дневная норма.

Вот так наука шахтерская. Лупил-лупил обушком пласт Никифор, весь взмок. Рубаху скинул, присел передохнуть. На поверхности, глядя на полные угля вагонетки, никогда бы не подумал, что непростое это дело — уступ гнать. Проезжал мимо паренек, глянул, присвистнул: «Эх, паря, с гулькин нос нарубил. Ты зубок косо держи». Нижний забойщик, судя по голосу, немолодой, скрипуче бросил: «Что, пацан, природу надумал обхитрить?».

Обидно стало Никифору; взялся крепче за обушок, стал бить косо. Все одно худо выходило: тесал пласт, а не рубил. Так промаялся всю смену. Дома тоскливо сказал хозяину:

— Митрич, не выйдет из меня шахтера…

Зубков, отзывчивый по натуре, подробно расспросил, в каком уступе был да что делал, укоризненно покачал головой, объяснил, что паренек незнакомый подсмеялся над новичком, зубок ровно держать надо. А главное, пласт свой знать, где у него прослойки, попадешь верно — сразу пачка угля упадет. Глянул на обушок, ободряюще посоветовал хорошо выспаться, а уж завтра они вместе помозгуют.

Снова тот же, девятый уступ. Приладился Никифор, ударил обушком в прожилок — брызнул уголь под ноги, с шорохом покатился вниз. Еще ударил, еще… Когда отслоилась верхняя пачка, рубить стало легче. Вошел в азарт Никифор, а тут Зубков к нему в уступ пожаловал. Глянул, одобрительно причмокнул, взял обушок: «Гляди, как надо». Ударял вроде несильно, а угля отбивал вдвое больше. По ходу учил: «Вот он, прожилок. Ну-ка! А если сюда? Ага, поддалась». Отложил обушок, сменил зубок, предложил крепь ставить. Два-три удара обушком в почву — и лунка готова. Взял Зубков стойку, в лунку установил, а наверх обапол плоский — р-раз топором. Прижал стояк обапол к кровле. «Второй сам подбей. Да отмерь сначала, чтоб время зря не терять». Прикинул Никифор стояк, отсек топором лишнее, двумя ударами укрепил второй стояк под обапол.

— Вот и закрепил, — довольно сказал Зубков. — Не робей, шахта смелых да сноровистых любит.

В конце смены он еще раз наведался, весело присвистнул:

— Да ты, брат, вырубал седни конька. Бросай, а то руки обдерешь с непривычки. Знаешь, што скажу… Не поспешай. Давай так: с недельку по коньку в смену. А там поглядим. Нехай похихикают, есть тут зловредные старики. Не любят свои приемы показывать.

— Почему не любят? — удивился Никифор.

— Знаешь как раньше? Каждый за себя. Его, идола, не учили, так и он не хочет никому подмочь. Отрыжка прежняя, — пояснил Зубков. — Мозги им еще не проветрили хорошенько.

Не неделю, а целых три недели рубил без спешки Никифор, и десятник уже привычно выводил ему в ведомости конька. На одном наряде хохотнули: «Эй, парень, ты животом не маешься?» Другой подхватил: «На качелях бы тебе кататься в парке». Нет, не ленился Никифор. В кровь сбил ладони в первый день, с болью давался ему каждый удар обушком. Но смолчал, вытерпел, дружелюбно ответил: «Мышь тебе за пазуху, скоро на спор вызову». — «Это как понимать?» — «А так и понимай. Кто больше нарубит».

Нарядная грохнула хохотом.

К концу третьей недели десятник хмуро бросил на наряде:

— Изотов, тебе задание — полторы крепи. Понял? Кивнул Никифор, пошел к клети. Зубков бывал у него в уступе чуть не ежедневно, мало говорил, зато много показывал: куда бить, как бить, учил читать пласт. А сегодня даже не подошел за всю смену, хотя наказ десятника слыхал. Упряжка в шесть утра началась, в двенадцать дня закончилась. У Никифора всего крепь. Норму, в общем-то, дал, а задание не выполнил. Забойщиков не хватало, сменщика в девятом уступе пока не было. Остался Никифор, рубил уголь до четырех часов. Умаялся, а полторы крепи сделал. Зашел в нарядную, десятнику сказал негромко, что все, дескать, задание выполнено, идет домой. Тот глянул на парня, спросил, слыхал ли он что о Шубине?

— Не-а…

— Ладно, еще услышишь. Словом, Шубиным тебя не испугать?

Хитро прищурился, пожал на прощание руку. Как равному.

Дома, помывшись в тазу и выплеснув грязную воду в огород, поинтересовался у Митрича, кто это такой Шубин. Зубков заулыбался:

— Эт-то хозяин в шахте. Вроде домового, понял?

— Сказка, — догадался Никифор.

— Может, и сказка, — не стал возражать Зубков. — А история такая…

Сказывают, работящим людям Шубин помогает, а богатеев не жалует. Вот пропился как-то шахтер, попросился у подрядчика поработать в выходной. Тот согласился, только предупредил: «С похмельной-то головы много не нарубаешь. А ты еще и вагоны должен к стволу подогнать». Спустился парень в рудничный двор, глядит, старик какой-то с крючком в руках, каким вагонетки подтягивают, прохаживается. Подумал парень, что это новый стопорной или сторож. Полез он в лаву, рубит себе да рубит. Нарубал вагона два, спустился в откаточный, глядит, а весь состав уже нагружен. Ахнул он, пригляделся к старику, а у того глаза светятся. «Рубай, говорит, сынок, не бойся. Еще составчик катанем. Но предупреждаю, если и эти деньги пропьешь, никогда солнца больше не увидишь». Полез шахтер снова в лаву, трясется весь, а спросить старика боится. Недолго помахал обушком, вот и новый состав нагружен и уже под стволом стоит. Попрощались они так вежливенько, выехал парень на-гора. Его спрашивают, сколько нарубил, а он только вниз показывает, вымолвить ничего не может. Пришел в казарму, где одинокие жили, отмылся, ему друзья и говорят: «Ты чем голову намазал, медом, что ли?» Глянул парень на себя в зеркальце, а он весь седой. Сорок вагонеток за ним десятник записал, деньги сполна выплатил. Только парень тот зарекся водку в рот брать и вскоре с шахты ушел.

— Что это за старик был? — не выдержал Изотов.

— Шубин и был. А если он осерчает на хозяев, то дождется, когда люди с забоев выедут, спустится сам в клети. К утру, глядь, а шахта водой затоплена или обвал случился.

— Ну да, побасенки это, — не согласился Никифор.

— Эт-та верна, — не стал спорить Зубков. — Только люди байки-то от тяжкой доли придумывали. Бог, он не дюже помогает, так Шубина придумали. Защитник от богатеев.

— Чертознай, — догадался Никифор.

— И чертознай тоже, — отозвался Зубков. — Но наш, из рабочего класса, видно.

Трудовой успех, тем более в забое, редко приходит случайно. Дивились опытные шахтеры, как Никифор сноровисто рубит уголь, крепит, регулярно перевыполняет нормы. Видели, но помалкивали. По неписаным горняцким законам хвалить — значит портить. Да Никифор и не ждал похвал. Жила в нем радость движения, ощущения себя в работе, своей ловкости и силы. На вид увалень, а в лаве преображается. Глаз острый, бьет зубом обушка точно в прослойки. Зря силы не расходует, все с умом, и крепит быстро, с примером. Все же десятник не выдержал, похвалил: «Вижу, стараешься, — высказался на наряде. — Так и дальше давай». Тогда Никифор, осмелев, попросился в другой уступ. Левша он, несподручно рубить с этой стороны.

— Вот дурья голова, — оживился десятник. — Чего молчал? Давай на пласт «Сорока» завтра выходи, там как раз забой под левую руку.

Оживился опытный десятник не зря: понимал, если парень приноровился в неудобном уступе, больше нормы дает, то в правом уступе, где замах сильнее будет, он вполне может отличиться. В первую же смену работы на «Сороке» вырубил Никифор две крепи, затем две с половиной, а там и пошел ровненько, без снижения. Раз Денисенко привел к нему в уступ молчаливого человека. Тот присел на глыбку угля, достал блокнотик, стал что-то черкать карандашом.

— Это для чего? — изумился Изотов.

— Ты руби давай, вроде меня тут нету, — отмахнулся хронометражист. — И ничего не спрашивай до конца смены. Понял?

Разъяснил все Денисенко. Об успехах Изотова начальство прослышало, вот и поручило зафиксировать время на все операции, которые он, Никифор, затрачивает в уступе за смену.

— Почему меня? — вновь не понял Никифор.

— Поручили опыт ударников изучать, — ответил Денисенко.

Во-от как, выходит, он в ударники попал. Интересно!.. Польстили эти слова молодому шахтеру. Слыхал он про ударников, считал их людьми вроде как необыкновенными, а тут — и он с ними в одном ряду. Так получил Изотов еще один предметный урок: что вовремя сказанное доброе слово, моральная поддержка куда дороже лишнего червонца. А зарабатывал он теперь за месяц, между прочим, больше всех на шахте № 1. По сему случаю на доске объявлений появилась «молния» с фамилией Изотова крупными буквами. Даже покраснел Никифор от смущения, когда мимо проходил. Зубков его первым поздравил, посоветовал:

— Учиться тебе надо.

К концу 1922 года на шахту № 1 прибыло немало новых людей. Одни возвращались, сняв солдатскую шинель и сдав винтовку. Другие, получив письмо от свояка или земляка, что рассылали по просьбе партийной организации горняки, собирали нехитрые пожитки, отправлялись в Горловку из Смоленщины, Курщины, Орловщины, Брянщины… Деньги были обесценены, поэтому правление шахты ввело в расчет свои боны — по ним отпускали продукты и промтовары. А забойщикам еще доплачивали хлебом, учитывая тяжелую физическую нагрузку.

Но и в эти трудные месяцы большевики думали о завтрашнем дне. И не только думали. Еще на I съезде Советов Горловского района, в 1920 году, депутаты решили образовать пятнадцать школ ликбеза. На шахте № 1 такую школу возглавила П.Е. Белая, жена штейгера Г.Д. Белого, погибшего несколько лет назад во время взрыва метана на пласте «Толстый». Он проявил тогда геройство, спасая рабочих, посмертно избрали его почетным депутатом в Горловский Совет. Помимо школы, на шахте работали кружки по ликвидации неграмотности и малограмотности. Вели занятия инженеры, техники. Учились по программе школы, но попутно объясняли и азбуку горного дела. Среди тех, кто никогда не пропускал занятия, был и Изотов. Он так объяснял свое прилежание Денисенко, человеку прямому, но душевному, всегда находившему пару добрых ободряющих слов для новичков:

— Понимаешь, дядя Гавриил, хожу я на уроки, а с глаз словно темень сходит. Грамота — это само собой. Тут еще узнаешь, откуда уголь взялся, как он в земле залегает, весь путь его от забоя до эстакады видишь. Прямо душа радуется, мышь им за пазуху.

Денисенко смеялся:

— Гляжу, Никиша, ваши-то орловские гнут по-матерному в три дуги, а от тебя слова бранного не слыхал. Небось дома хорошо было, родители себя блюли. Ты не из духовных?

— Скажешь, дядя Гавриил. Не угадал. Дома отец бранился пуще всех в деревне. С пеленок матерки только и слышал. Противны мне эти слова до сих пор. Как увижу материны глаза, сестренку испуганную, так и застывают на губах матюки эти.

— Во-от как бывает, — удивился Денисенко. — Это хорошо, добро. Уйдут и матюки из шахтерской жизни. Да-к с нее-то раньше завыть можно было, не то что ругнуться… «Шахтер рубит, шахтер бьет, под землею ход ведет. Шахтер радости не видит, с горя песенки поет», — прочитал Денисенко. — А песенки какие? «Распроклятый рудник пятый, где ты милого запрятал?» Погиб, значит, — пояснил он. — «Я надену бело платье, прицеплю семнадцать роз, пойду лягу под машину, пусть задавит паровоз…» Вот какие песни пели, — закончил он.

— Новые теперь песни шахтеры запоют, — догадался Никифор.

— Запоют, да не скоро. Вишь, сколь еще прорех у нас, не ладится пока дело. То того нет, то другого. Верить важно, что будет лучше — сами теперь хозяева. Без такой веры не выкарабкаться, — заключил Денисенко, довольный этим разговором.

Катилось время, неделя за неделей, и каждая, словно экзамен на пролетарскую зрелость. И плотники, и слесаря спускались в шахту, нередко уже отработав смену, чтобы вытянуть на плечах еще и подземную упряжку. Опытные забойщики брали над ними индивидуальное шефство, учили рубить уголь. И все же людей в забоях остро не хватало.

Никто не роптал. Понимали, что новую жизнь с маху не построишь. Чтобы вытянуть задание по добыче угля, приходилось забойщикам делать в месяц по пятьдесят-шестьдесят выходов. Да нередко еще после работы собирать в отвалах и на поверхности крепежный лес, помогать в котельной кочегарам. Не хватало лошадей, и забойщики вручную гнали вагонетки с топливом к подъему.

Но работали все споро, азартно: не ныли, не жаловались. Твердо верили: со временем все изменится, и они, горняки, заживут по-иному. И когда новый председатель правления рудника Коробкин запаниковал, поддался шепоткам старых служащих из конторы, что не верили ни в победу мирового пролетариата, ни в новую власть, то кузнец Семен Яковлевич Бескаравайнов публично выразил ему недоверие. Тот самый кузнец, на квартире которого когда-то нелегально проживал организатор знаменитой Морозовской стачки Петр Моисеенко. По просьбе кадровых горняков вопрос о работе правления шахты № 1 изучила Горловская рабоче-крестьянская инспекция. Коробкина отстранили от должности председателя. Руководитель инспекции Франц Клиппе посоветовал ветеранам:

— Каждый из вас должен стать хозяином рудника. Увидел непорядок — собери товарищей, устрани своими силами.

Новый быт постепенно входил в сознание и семей горловчан. Закрылись все питейные заведения в поселке, и не горланили теперь в рощицах с получки подпившие горняки, не затевали драк чубатые коногоны. На шахте № 1 уже складывался прочный коллектив, более тысячи рабочих и служащих значилось в штатном расписании. Ну хорошо, кабаки закрыли, а они были привычным местом, где собирались, обменивались мнениями. Что взамен людям дать, куда им свободное время девать? Ведь даже собраться негде — лишь небольшой садочек у белого дома бывшего управляющего остался. Комсомольская ячейка объявила ударный фронт: «Даешь молодежный парк!».

На пустыре высадили деревья и кустарник, разбили клумбы. Соорудили летний театр на четыреста мест. Все споро, быстро. Днем здесь политкружки работали, школы ликбеза, а вечерами на сцене выступали самодеятельные артисты: и пели, и плясали, и распевали озорные частушки, и устраивали состязание силачей.

Когда Никифор Изотов больше всех выжал двухпудовик да еще вдобавок им перекрестился, то заслужил бурные аплодисменты зала. Зато после вечера секретарь ячейки сделал ему замечание: мол, крестился гирей зря, отрыжка это проклятого прошлого. «Да я ж шутя, — оправдывался Никифор, — в цирке раз такое видел, когда в Юзовку ездил». — «То цирк, а тут комсомольский театр», — парировал секретарь, «заостренный» на наступательное безбожие: такое уж было время.

За два года работы в шахте окреп Никифор физически, набил себе в забое стальные мускулы, а еще более созрел духовно. Вместе с мастерством пришла уверенность, гордость за свою профессию. Он, Изотов, нужен шахте, его безоговорочно приняло подземное братство, распознав в нем и чуткую душу, и желание помочь товарищу. Его имя не сходило с доски ударников. И немало пригожих дивчин, чернооких украинских певуний заглядывались на статного парня с русым чубом и добрым лицом.

Не ходил на вечеринки Никифор, не влекли его и ватаги парней, допоздна ходивших с гармонией по улицам, сдвинув набекрень фуражки с лакированным козырьком. Денисенко называл его домоседом, спрашивал, не пора ли остепениться, пустить прочно корни на донецкой земле, подразумевая под этим семью, свой дом. Неохотно отвечал на такие вопросы Никифор даже ему, которого считал скорее за отца, чем за наставника, хотя никогда не говорил об этом. Да Гавриил Семенович и сам догадывался, что выделяет его Изотов, тянется к нему, хоть и стал ударником. Значит, живет в нем благодарность за те первые уроки труда, значит, и сам от того отзывчивей стал. Не пропадают добрые семена, внесенные в хорошую почву.

Весь нараспашку был Никифор, а одного не знали о нем ни Денисенко, ни другие: почему не глядит на девчат, сторонится вечеринок. Во время болезни оказался Никифор в Малой Драгунке, там и встретился ненароком с Надеждой, Надюшей. Родом она из соседней деревни, а познакомила их сестра. Темно-русая девушка с неброской русской красотой сразу вошла в сердце восемнадцатилетнего юноши. Голос у нее — говорит, словно песню играет, а сама приветлива, дружелюбна. О себе охотно рассказала. Отец железнодорожник, привыкла она к перестуку поездов, паровозным гудкам. Но и в поле работает, в огороде, и еще вышивать любит, наверное, это у нее от матери, искусной рукодельницы. Несколько раз всего и встречался-то Никифор с Надеждой, но важно разве время, важно душой человека почувствовать, сердцем его понять. Ни о чем не говорили они на прощанье. Одно лишь сказал дома Изотов-младший родителям, что жениться приедет сюда, домой. Твердо сказал, с тем и уехал. Наверное, дошли эти слова до Надежды.

Встретились они еще раз уже в 1924 году. Приехал Никифор в Малую Драгунку по письму родителей — отсюда надлежало ему идти служить в Красную Армию. Провожали в Орел новобранцев всей деревней, пришла и Надежда. Робко протянула Никифору три платка носовых с вязью вышивки: «Не забывай». Как же забудешь ее, такую?

В Орловском военкомате Изотов попал на собеседование к немолодому человеку в очках, который говорил, с трудом сдерживая постоянный кашель. Выяснилось, что военный — шахтер из Горловки, партизанил, потом воевал, так и остался в армии. Он с интересом расспрашивал Никифора о знакомых, удивлялся новостям. Под конец сказал:

— Вот что, земляк, направлю я тебя в столичную воинскую часть. Почетно это, в самой Москве службу проходить. Узнаешь многое, вернешься — будет о чем порассказать.

Он и провожал до вокзала команду новобранцев, что отправлялась в Москву.

В Москве Изотов попал в артиллерийскую часть, которая размещалась в казармах на Покровском бульваре.

— Красноармеец Изотов, определяем вас в школу артиллерийских наводчиков, — сказал командир части после того, как новобранцы приняли присягу. — К навыкам нужны и знания. — И уже по-свойски попросил: — Смотри, шахтер, не оплошай, учись. Я за тебя поручился.

Вспоминал позже Никифор, с каким трудом постигал он простые и десятичные дроби, как одолевал уставы. Но прошло время, и отправил он в Малую Драгунку письмо. Сообщая родителям о здоровье и службе, передавая приветы родственникам и знакомым, не без хвастовства щегольнул: «Не могу уже дня прожить, не прочитав газеты».

Служба есть служба. Построения, дежурства, политзанятия, выезды на полигон. Однажды дежурил Изотов по кухне. Столовая после завтрака опустела, повар готовил продукты к обеду, ворчал, что опять мясо привезли с мослами, а ему хочется угостить красноармейцев макаронами по-флотски, так вот теперь надо выкручиваться… В середине этой тирады вдруг отворилась дверь, вошел командир части и еще несколько военных. Один из командиров, невысокий, в щегольском тонкого сукна френче с четырьмя ромбами на петлицах, принял рапорт дежурного, осведомился, из каких Изотов краев. Узнав, что из Донбасса, принялся расспрашивать о добыче на шахте, о снабжении. Командиры молча переминались с ноги на ногу. Наконец визитер обернулся и к ним.

— Товарищ Ворошилов, продукты не всегда качественные привозят, — доложил командир части.

У Никифора, видимо, глаза округлились: еще бы — сам командующий Московским округом!

А тот, с отработанным дружелюбием большого начальника, похлопал бойца по плечу:

— Что, земляк, растерялся? Комокруга тоже красноармеец, такую же присягу принимал. Ты кто по армейской специальности? Наводчик? Молодец. — И добавил назидательно: — Учиться надо, всегда учиться, как можно больше. Так-то, дорогой товарищ!

Осенью 1926 года расставался с сослуживцами старшина батареи Никифор Изотов. Взгрустнулось, когда на Курском вокзале сел в поезд. Когда-то попадет он теперь в Москву, с которой сроднился, которую полюбил?