Неандертальский параллакс.

* * *

На то, чтобы добраться от ближайшей дороги до места, где в мире Понтера стоял его дом, потребовалось больше времени, чем Мэри ожидала, и, разумеется, не меньшее время ушло на обратный путь. Когда они снова вернулись к машине, уже было семь вечера.

После дальней пешей прогулки они серьёзно проголодались, и Мэри предложила раздобыть чего-нибудь поесть. Так что когда они подъехали к маленькому деревенскому трактиру, рекламный плакат на котором гласил, что здесь подают оленину, Мэри притормозила возле него.

— Как тебе это место? — спросила она Понтера.

— Я вряд ли могу быть арбитром в этих делах, — ответил тот. — Чем здесь кормят?

— Олениной. — Би-ип.

— Что это?

— Мясо оленя.

— Оленя! — воскликнул Понтер. — Олень — это было бы здорово.

— Я сама никогда не пробовала оленину, — сказала Мэри.

— Вам понравится, — заверил её Понтер.

В трактире было всего шесть столиков, но ни одного посетителя. Мэри и Понтер уселись друг напротив друга; между ними на столе горела белая свеча. Главного блюда пришлось ждать почти час; но она хотя бы могла перебить голод ржаным хлебом с маслом. Мэри хотела было заказать салат «цезарь», но она стеснялась чесночного запаха изо рта, даже обедая с обычными людьми; для Понтера этот запах мог стать настоящим мучением. Так что вместо «цезаря» она взяла салат от заведения — что-то вроде винегрета с сушёными помидорами. Понтер тоже взял этот салат, и хотя гренки он оставил, всё остальное съел с видимым удовольствием.

Мэри также заказала стакан домашнего красного вина, оказавшегося неожиданно вкусным.

— Можно попробовать? — попросил Понтер, когда его принесли.

Мэри удивилась. Когда они ужинали в доме Рубена, он неизменно отказывался, когда Луиза предлагала ему вина.

— Конечно, — ответила она.

Мэри протянула ему стакан; он сделал маленький глоток, и его немного передёрнуло.

— Очень резкий вкус, — сказал он.

Мэри кивнула.

— Но со временем может понравиться, — сказала она.

Понтер вернул её стакан.

— Может быть, — ответил он. Мэри допила вино, наслаждаясь очаровательным деревенским интерьером трактира и обществом своего спутника.

Лысеющий трактирщик, очевидно, сразу узнал Понтера; в конце концов, его внешность бросалась в глаза, как и то, что Понтер разговаривал на своём языке, а перевод Хак доносился из его запястья. В конце концов любопытство взяло верх.

— Я прошу прощения, — сказал он, подойдя к их столику, — мистер Понтер, не могли бы вы дать мне свой автограф?

Мэри услышала гудок Хак, а Понтер вскинул бровь.

— Автограф, — повторила Мэри. — Это просто ваше имя, написанное от руки. Люди коллекционируют такие надписи, сделанные знаменитостями. — Снова гудок. — Знаменитости, — повторила Мэри. — Известные люди. Про которых все слышали. Вот как вы.

Понтер изумлённо смотрел на трактирщика.

— Я… я весьма польщён, — сказал он, наконец.

Трактирщик протянул Понтеру ручку, и перелистнул листки блокнота, в котором записывал заказы, открыв белую картонную обложку. Он положил блокнот на стол перед Понтером.

— Обычно в дополнение к своему имени пишут ещё пару слов, — сказала Мэри. — «Всех благ», например, или что-то такое.

Трактирщик кивнул.

— Да, пожалуйста.

Понтер пожал плечами, явно удивлённый странным обычаем, и изобразил на блокноте серию символов своего родного языка. Он протянул ручку и блокнот обратно трактирщику, который, удовлетворённый, тут же исчез.

— Он на седьмом небе от счастья, — сказала Мэри, когда он ушёл.

— На седьмом небе? — переспросил Понтер, не знакомый с идиомой.

— Я имею в виду, что благодаря тебе он запомнит этот день навсегда.

— Ах, — сказал Понтер, улыбаясь ей поверх горящей свечи. — А я навсегда запомню этот день благодаря тебе.