Непристойная страсть.

ЧАСТЬ I.

Глава 1.

Молодой солдат стоял перед входом в отделение «Икс», с сомнением глядя на дверь в поисках какой-нибудь вывески. Ничего не обнаружив, он опустил вещмешок на землю и теперь размышлял, действительно ли он достиг конечного пункта своего назначения. Крайняя палата, сказали ему, с признательностью указывая на тропинку, ведущую в глубь территории госпиталя, — с признательностью, потому что все были по горло заняты, и он достаточно ясно показал свою готовность самому найти дорогу. Все его вещи, за исключением оружия — его накануне забрал батальонный мастер, — ему оставили, но он и не замечал этой ноши, к которой давно уже привык. Да, пожалуй, что так, это последний корпус, он все нашел правильно, но само отделение, если это действительно отделение, было уж очень маленьким. Гораздо меньше тех, мимо которых он проходил. К тому же здесь было очень тихо. Отделение тропических психозов. Неплохо закончить войну так! Хотя, впрочем, какая разница… Если все на самом деле кончится.

В окно своего кабинета сестра Онор Лэнгтри, незамеченная, пристально вглядывалась в пришельца, ощущая одновременно раздражение и острый интерес. Раздражение возникло потому, что его навязали ей на той стадии существования госпиталя, когда она уже не сомневалась, что новых пациентов больше не будет. К тому же она отлично знала, что появление новичка наверняка нарушит, пусть ненадолго, то хрупкое равновесие, которое ей удавалось поддерживать в последнее время в отделении «Икс». Интерес же был вызван тем, что ей теперь предстояло разгадать некую новую загадку, скрывающуюся под именем Уилсон М. Э. Дж.

…Сержант еще одного прославленного батальона, еще одной прославленной дивизии — на груди над левым карманом приколота полосатая красно-синяя ленточка медали «За боевые заслуги», которую очень высоко ценили и присуждали нечасто. Рядом еще три звезды — за участие в боевых действиях 1939–1945 годов, африканская звезда и звезда участника войны в Тихом океане. Сзади, на шляпе, было прикреплено выгоревшее почти добела пагри[1] — сувенир с Ближнего Востока. На светлой ткани выделялся окаймленный серым лоскуток — отличительные цвета дивизии. Он был в полинялой гимнастерке, очень чистой и тщательно отглаженной, мягкая фетровая шляпа надета именно под тем углом, который предписан инструкцией, резинка обхватывает подбородок, медные пряжки сверкают. Не слишком высокого роста, но крепкий, шея и руки загорели дочерна. Да, для этого война была долгой, но, глядя на него, сестра Лэнгтри никак не могла угадать, почему его направили в отделение «Икс». Пожалуй, в нем ощущалась некоторая нерешительность, даже бесцельность, но в конце концов любой нормальный человек, привыкший самостоятельно определять свои действия, чувствовал бы то же самое, осознав, что судьба ведет его в каком-то совершенно неизвестном ему направлении. С другой стороны, такая реакция совершенно естественна для человека, оказавшегося в новом месте. Что же касается более характерных признаков душевного расстройства — смятения, нарушения ориентации, патологических изменений в манере держаться, — то они отсутствовали. В действительности, заключила она, он выглядит как абсолютно нормальный человек, а это само по себе абсолютно ненормально для отделения «Икс».

В этот момент солдат решил, что пора наконец начать действовать, подхватил с земли вещмешок и двинулся по длинному скату, ведущему прямо ко входу в корпус. Одновременно с ним сестра Лэнгтри, обойдя стол, вышла из кабинета в коридор. Они встретились сразу же за занавеской, чуть не столкнувшись лбами. Занавеску сделал в свое время какой-то шутник, давным-давно выздоровевший и вернувшийся в свой батальон. На длиннющую леску были нанизаны крышечки от пивных бутылок, так что вместо мелодичного звона китайского бисера она издавала жестяное лязганье, внеся резкий диссонанс и их первую встречу.

— Приветствую вас, сержант, меня зовут сестра Лэнгтри, — сказала она с приветливой улыбкой, приглашая его вступить в мир отделения «Икс» — мир, давно уже ставший ее собственным. Но раздражение, вызванное нехорошими предчувствиями, по-прежнему шевелилось в ней, скрытое под доброжелательной улыбкой, и выразилось в быстром властном жесте руки, протянувшейся за документами. Какие же идиоты работают в медкомиссиях! Они даже не потрудились запечатать конверт. Уж конечно, он задержался где-нибудь и прочитал все, что там написано.

А он отдал честь, причем сделал это без всякой суеты, затем снял шляпу и только после этого передал ей конверт с документами, очень спокойно, не проявляя никакого недовольства.

— Прошу прощения, сестра, — сказал он, — мне не было необходимости читать, что тут написано. Я и так знаю.

Слегка отвернувшись, она наметанным глазом просмотрела бумаги за те несколько секунд, что потребовались ей, чтобы дойти от двери кабинета до стола. Вот так, пусть поймет, что она не собирается держать его по стойке «смирно» перед ней, в то время как сама будет копаться в его личной жизни. Она ознакомится с его историей болезни, когда для этого наступит подходящий момент, а пока ей предстоит устроить его и затем предоставить самому себе.

— Вы — Уилсон М. Э. Дж.? — задала она вопрос, с удовлетворением отмечая его невозмутимый вид.

— Уилсон Майкл Эдвард Джон, — ответил он, и в глазах его промелькнула едва заметная улыбка взаимной симпатии.

— Вас можно звать Майкл?

— Майкл или Майк, все равно.

«Он владеет собой, — думала она, — или, по крайней мере, производит такое впечатление. Во всяком случае, никаких признаков неуверенности в себе, это очевидно. Боже милостивый, сделай так, чтобы остальные восприняли его так же спокойно!».

— Откуда же вы взялись? — полюбопытствовала она.

— О, из дальних стран! — уклончиво ответил он.

— Ох, сержант, перестаньте! Война закончилась. Уже нет никакой необходимости соблюдать военную тайну. Вы с Борнео, я полагаю, но откуда именно? С Брунея, Баликпапана, Таркана?

— С Баликпапана.

— Вы очень вовремя появились, сержант, — дружелюбно заметила она и направилась по короткому коридору, в конце которого виднелась дверь в палату. — Ужин вот-вот будет готов, а каи здесь совсем неплохое.

Корпус, в котором размещалось отделение «Икс», наспех собрали из остатков, и, поскольку о нем вспомнили в самый последний момент, ему было отведено место на дальней границе территории, принадлежащей госпиталю. Он с самого начала не предназначался для больных, которые нуждались в сложном медицинском уходе. Отделение было рассчитано на десять мест, но в случае крайней необходимости могло вместить и двенадцать — четырнадцать, не считая веранды, где тоже можно было поставить немало коек. Сам корпус представлял собой деревянный дом прямоугольной формы, срубленный из неотесанных бревен, выкрашенных в светло-коричневый цвет, носивший у пациентов название «детской неожиданности». На пол были постелены толстые доски твердых пород древесины. Окна, а точнее широкие щели, были не застеклены — к ним просто привесили деревянные ставни, защищавшие от непогоды. В качестве крыши сверху были набросаны большие пальмовые листья.

В палате сейчас стояли только пять коек, причем четыре были расположены вдоль одной стены так, как это обычно принято в больничных палатах, пятая же странным образом казалась некстати, поскольку стояла особняком вдоль противоположной стены, а не под прямым углом, как предписывалось больничной инструкцией.

Это были обычные низкие койки, унылые в своей одинаковости. Все были тщательно застелены, но пи на одной Майкл не заметил одеяла или хотя бы покрывала — в этом влажном климате они были бесполезны, — только две простыни из небеленого миткаля, давно, впрочем, побелевшего от постоянных стирок, как белеют старые кости от непогоды. Над изголовьем каждой кровати на высоте шести футов было вбито кольцо наподобие баскетбольного обруча, и к нему прикреплялось несколько ярдов противомоскитной сетки. Складки у всех были сдрапированы и свисали столь элегантно, что даже Джек Фэт в свои лучшие времена не погнушался бы ими. Между кроватями стояли старые жестяные тумбочки.

— Бросайте свой мешок вон на ту кровать, — сказала сестра Лэнгтри, указывая на крайнюю в ряду койку, стоявшую у дальней стены, прямо под закрытым ставнями оконным проемом. Такой же проем находился и за изголовьем. Лучше не придумаешь места, чтобы схватить простуду, лежа на сквозняке. — Вещи разложите потом, — добавила она. — В отделении сейчас пять пациентов, И мне хотелось бы, чтобы вы познакомились с ними до ужина.

Майкл положил шляпу на подушку, высыпал содержимое вещмешка прямо на кровать, после чего обернулся к ней. Часть комнаты за его кроватью была отгорожена несколькими ширмами, и создавалось впечатление, будто с той стороны лежал при смерти какой-то таинственный больной. Но сестра Лэнгтри, невозмутимо поманив его за собой, проскользнула между двумя ширмами с легкостью, выдававшей ежедневные упражнения. Оказалось, что никто не умирал и никакой тайны нет вообще. Ширмы отгораживали длинный узкий обеденный стол, по обеим сторонам которого вытянулись скамейка, а у торца стояло весьма удобное на вид кресло.

По другую сторону стола виднелась дверь на веранду, которая, словно кокетливое кружево, обрамляла одну из стен корпуса. Длина ее составляла тридцать шесть футов, ширина — двенадцать. Сразу же под крышей были прикреплены бамбуковые шторы, которые во время ливня опускали вниз, но сейчас они были закатаны до самого карниза. Роль перил исполнял простой забор, составленный из столбиков с перекладиной, чуть-чуть не доходивший до пояса. На пол были постланы такие же доски, что и в самой палате, и когда Майкл вступил на них подкованными ботинками, они с глухим рокотом прогнулись. Вдоль стены, примыкавшей к палате, стояли, одна к другой, четыре койки, а вся остальная веранда была уставлена креслами самых разнообразных конструкций. Неподалеку от двери располагался стол — почти точная копия обеденного, только подлиннее. По обеим сторонам его также располагались скамейки. Стол окружали множество кресел, так что создавалось впечатление, что эта часть веранды была излюбленным местом всех обитателей отделения. Стена, отгораживающая веранду от палаты, сплошь состояла из оконных проемов, деревянные ставни которых были полностью открыты, чтобы даже малейший ветерок мог проникнуть внутрь, потому что, хотя веранда и была скрыта от муссона самим бараком, тем не менее случалось, что с ее стороны задувал вдруг юго-восточный пассат.

День угасал, но последние отблески света еще согревали землю. Расплавленное золото, перемежаясь с ярко-синими тенями, заливало все пространство вокруг веранды. Большая черная птица парила в потоках света, садясь время от времени на верхушки кокосовых пальм, и тогда они становились похожими на золоченую броню сказочной танцовщицы с острова Бали. Воздух искрился и колыхался вместе с ленивым танцем пылинок в лучах света, и казалось, мир медленно погружается на дно моря, пораженного солнечным ударом. Устремилась ввысь разноцветная ребристая клеть радуги, опоры небесного свода, но тут же была жестоко смята, переломленная надвое в самой вершине арки. Бабочки носились взад и вперед, появились ночные мотыльки — они встречались и разлетались в разные стороны, не видя друг друга, как молчаливые мерцающие призраки, а из-под пальмовых ветвей, пристанища бесчисленного множества птиц, доносились чистые жизнерадостные трели и звонкое щебетание.

«О Господи, сейчас что-то будет, — подумала сестра Лэнгтри, проходя впереди Майкла на веранду. — Никогда не знаешь, чего от них ждать, потому что, какими бы нормальными они ни выглядели, их поведение — за пределами разума, и только моя интуиция как-то помогает постичь ход их мыслей. И куда может завести их желчное раздражение? Да, конечно, где-то в глубине во мне сидит способность или, может быть, дар понимать их чутьем, но мой мозг не в состоянии понять, что же это такое».

Еще полчаса назад она сообщила им о прибытии нового пациента и сразу же почувствовала, как они забеспокоились. Впрочем, она другого и не ждала — они всегда воспринимали новичка, как некую угрозу, и до тех пор, пока его присутствие не становилось дли них привычным, пока внутреннее равновесие их мира не восстанавливалось, они чаще всего отторгали его. Причем их реакция непосредственно зависела от состояния, в котором поступал новый больной: чем больше времени у нее отнимал уход за ним, тем сильнее был их протест. Но в конце концов все утрясалось само собой, новичок потихоньку становился своим, но до того как это происходило, ей приходилось очень и очень нелегко.

За столом и поодаль сидели четверо мужчин, трое из них были по пояс голыми. Пятый, вытянувшись в полный рост, лежал рядом на кровати и читал.

Только один из них поднялся при виде вошедших — это был высокий худой человек на вид лет тридцати пяти. Светлые волосы его были выжжены солнцем почти добела, глаза голубые. На нем был надет вылинявший военный китель с поясом, прямые брюки и ботинки военного образца — такие носили те, кто воевал в пустыне. Три звездочки на погонах говорили о том, что человек этот имеет звание капитана. Вежливость, проявленная им, казалась вполне естественной, но на самом деле она относилась лишь к сестре Лэнгтри, и улыбка, с которой он приветствовал ее, предназначалась только ей и отнюдь не распространялась на стоявшего рядом новичка.

Майкл сразу же отметил, как они смотрели на сестру Лэнгтри — их взгляды были взглядами собственников, а вовсе не влюбленных. Но наиболее любопытным ему показалось их явное нежелание взглянуть на него, несмотря на то, что сестра Лэнгтри взяла его за руку и потянула за собой, так что теперь он уже стоял не у входа, а рядом с ней. Ухитриться не смотреть на него было довольно сложно, и тем не менее им это удавалось, даже тому тощему дохлику, развалившемуся на кровати.

— Майкл, разрешите представить вам Нейла Паркинсона, — объявила сестра Лэнгтри с ласковым нажимом, не обращая внимания на напряженную атмосферу, воцарившуюся на веранде.

Ответная реакция Майкла была совершенно безотчетной: увидев капитанские звездочки, он вытянулся по стойке «смирно» и замер, как солдат на карауле.

Эффект от его приветствия можно было сравнить разве что с пощечиной.

— Какого черта! — зашипел Нейл Паркинсон. — Мы все тут, в «Иксе», одним миром мазаны. А спятившим, слава Богу, званий пока еще не присуждают.

Военная выучка Майкла оказалась как нельзя более кстати выражение его лица не изменилось, и в ответ на столь очевидную грубость, он просто перешел от стойки «смирно» к положению «вольно». От его внимания не ускользнуло, что сестра Лэнгтри нервничает, потому что, хотя она и отпустила его руку, но продолжала стоять достаточно близко, и ее рукав касался его рукава, как будто тем самым она хотела как-то поддержать его. Майкл немного отодвинулся. В конце концов ему здесь жить, а значит, и устраиваться он должен сам.

— Говорите за себя, капитан, — послышался чей-то голос. — Не все тут одним миром мазаны. Вы можете считать себя спятившим, если вам так нравится, но я никакими тропическими психозами не страдаю. Меня посадили сюда, чтобы заткнуть мне рот, только и всего. Я слишком опасен.

Капитан Паркинсон отступил на шаг в сторону и обернулся к говорившему — полуголому молодцу, лениво развалившемуся в кресле, гладкому, самодовольному и необыкновенно красивому.

— Вот и заткнись, сволочь паршивая! — оборвал его Паркинсон с такой неожиданной ненавистью, что всем стало не по себе.

«Пора брать дело в свои руки, — думала сестра Лэнгтри, — пока еще не слишком поздно и в моей власти оставаться хозяйкой положения. Похоже, гостеприимство они ему обеспечат весьма сомнительное, если это вообще можно назвать гостеприимством. Судя по их виду, они разыграют встречу в притворно печальных тонах, и тогда управиться с ними будет трудно». А ей так хотелось гордиться ими — она искренне любила их и переживала за их трудности и неудачи.

Когда она заговорила, голос ее звучал спокойно, немного отстраненно, с насмешливыми интонациями, в нем слышались металлические нотки, которые, она надеялась, новичок не принял на свой счет.

— Извините, Майкл, — сказала она, — еще раз: это Нейл Паркинсон. Вон тот джентльмен в кресле, который уже успел внести свою лепту в общее дело, — Льюс Даггетт. На скамейке рядом с Нейлом — Мэтт Сойер. Мэтт слепой, причем он предпочитает, чтобы я сразу сообщала об этом, — это поможет в дальнейшем избежать неловкости. Вон там, подальше, в кресле — Бенедикт Мэйнард. На кровати лежит Наггет Джонс. Джентльмены, вот наш новенький, Его зовут Майкл Уилсон.

Итак, свершилось. Плавание началось, и хрупкая лодка человеческой судьбы, куда более хрупкая, чем это обычно бывает, — иначе этого человека здесь просто не было бы, — на всех парусах устремилась навстречу штормам, волнам и штилям бурного моря, именуемого отделением «Икс». «Помоги ему Бог, — думала сестра Лэнгтри. — Пока незаметно, чтобы с ним было что-то не в порядке, но ведь должно же быть. Да, он спокоен и похоже, что это его естественное состояние. В нем есть какая-то сила, которая и составляет его сущность, неповрежденное ядро. И за все время моего пребывания здесь, такое случается впервые».

Сестра Лэнгтри обвела всю компанию строгим взглядом.

— И, пожалуйста, не будьте такими чувствительными, — прибавила она. — Дайте бедному Майклу использовать свой маленький шанс.

Снова устроившись на скамейке, Нейл Паркинсон рассмеялся и развернулся боком, так что теперь он мог краешком глаза наблюдать за Льюсом, обращаясь при этом к новичку.

— Шанс? — переспросил он. — Ох, сестренка, бросьте вы это! Что за шанс вы имеете в виду, если человек заканчивает жизнь здесь? Отделение «Икс», это исключительно полезное для здоровья заведение, в котором вы, сержант Уилсон, в данный момент находитесь, на самом деле, — настоящее преддверие ада. Мильтон определяет понятие чистилища как рая для дураков, и это определение как нельзя лучше нам подходит. И вот мы бродим тут по нашему чистилищу, принося всему миру и нашей доблестной армии столько же пользы, сколько вымя — быку.

Он остановился, чтобы посмотреть, какой эффект произвело его красноречие на Майкла, который по-прежнему стоял рядом с сестрой Лэнгтри: славный парень в тропическом обмундировании смотрит с интересом, но нисколько не обескуражен. Обычно Нейл бывал полюбезнее и часто служил буфером именно в подобных ситуациях, когда новичка здесь принимали в штыки. Но Майкл Уилсон не вписывался в образ, характерный для пациентов отделения «Икс». Он не казался неуверенным или эмоционально истощенным, или же оцепеневшим в сумеречном состоянии — ничего в нем не было из тех разнообразных признаков, которые подходили бы для пациента психиатрического отделения. Крепкий, здоровый солдат, молодой, но уже побывавший в передрягах, явно в здравом уме и твердой памяти и уж никоим образом не требовавший тех забот и беспокойства, которые сестра Лэнгтри была склонна проявлять по его поводу.

С того момента, как несколько дней назад объявили о перемирии с Японией, Нейл не переставал терзаться мыслями о том, что время летит со страшной скоростью и он не поспевает за ним, что никаких конкретных решений он так и не принял, а также о вернувшихся душевных силах, до сих пор не испробованных. И сколько бы дней не было отпущено Базе номер пятнадцать и отделению «Икс», они принадлежат ему, целиком и полностью, ему дорога каждая секунда, и хорошо было бы сейчас обойтись без посторонних, чье появление неминуемо вызовет раскол.

— По-моему, у вас с мозгами все в порядке, — заметил он, обращаясь к Майклу.

— И по-моему, — с ухмылкой заявил Льюс и, наклонившись вперед, ткнул слепого Мэтта в бок слишком сильно и злобно, чтобы это можно было назвать дружеским тычком. — А тебе, Мэтт, как кажется — псих он или нет?

— А ну, заглохни! — рявкнул Нейл, тотчас переключаясь на Льюса.

Смешок перешел в хохот — Льюс откинул голову назад, и из его горла вырвался сплошной поток громких звуков, явно издаваемых без какого бы то ни было удовольствия.

— Хватит! — рассердилась сестра Лэнгтри. Взглянув на Нейла, она поняла, что с его стороны помощи ждать не приходится, и по очереди обвела взглядом всех остальных. Но они были единодушны в своем противодействии, явно решив показать себя во всей красе — как вздорных и привередливых психически больных отделения «Икс». В подобных случаях собственное бессилие просто убивало ее, однако опыт показывал, что слишком сильно давить на них не следует. Они никогда не пребывали подолгу в таком настроении, и чем хуже оно было вначале, тем сильнее они раскручивались в обратную сторону потом, когда все оставалось позади.

Сестра Лэнгтри переводила испытующий взгляд с одного на другого, пока, наконец, ее глаза не остановились на Майкле, и тут ей стало неловко, потому что, в отличие от большинства новых пациентов, которых ей приходилось принимать, в его взгляде она не увидела той преграды, которая всегда скрывала Что-то. Не было в нем и беспомощной мольбы о защите — он просто глазел на нее, как любой нормальный человек при виде изящной безделушки или щенка — словом, чего-то чрезвычайно трогательного, но начисто лишенного какой бы то ни было практической пользы.

— Садитесь же, — с улыбкой обратилась она к нему, стараясь, чтобы в ее голосе не чувствовалось раздражения, вызванного столь явным пренебрежением со стороны всех пятерых. — У вас, наверно, колени подгибаются от усталости.

Это был упрек остальным, а вовсе не сочувствие по отношению лично к нему, и он сразу же уловил смысл замечания, чего она не ожидала. Но все-таки ей удалось его усадить — лицом к Нейлу и остальным. Сама она тоже села таким образом, чтобы видеть сразу Нейла, Майкла, Льюса и Бенедикта, и немного наклонилась вперед, бессознательным жестом разглаживая серое полотно формы.

У нее давно уже выработалась привычка сосредоточивать внимание на тех из них, кто нуждался в постоянном наблюдении, и она сразу заметила, что Бен начал беспокоиться. В глазах его появилось характерное смятенное выражение. Мэтт и Наггет обладали счастливой способностью отключаться, когда Нейл и Льюс начинали препираться, что было, в сущности, обычным явлением в их жизни, но вот Бен очень реагировал на резкие голоса. Поначалу он просто вздрагивал, но потом, если ссору не удавалось вовремя остановить, переживания становились для него сущей мукой.

Льюс, полузакрыв глаза, не отрываясь смотрел на нее. На лице его застыла неприятная маска сексуальной развязности, оскорбительная для ее натуры, воспитания и образования. Впрочем, работая с пациентами отделения «Икс», она научилась подавлять в себе отвращение к определенным моментам, и теперь ее больше занимал вопрос: а что, собственно, заставляет мужчину смотреть на нее с выражением повышенного полового интереса. И все-таки Льюс — это особый случай. Сестре Лэнгтри никогда не удавалось найти к нему подход, и временами она чувствовала себя виноватой за то, что оставила всякие попытки установить с ним контакт, хотя оправдание этому у нее было. В свое время, когда Льюс только появился в отделении, ему очень ловко удалось ввести ее в заблуждение. И тот факт, что она вовремя сообразила, что к чему и все обошлось без неприятных последствий, как для нее, так и для него, не умалял первоначальной ошибки. Она не могла не признать, что в Льюсе была какая-то темная сила, он возбуждал в ней страх, и она ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать.

Ей потребовалось определенное усилие, чтобы отвести глаза от Льюса и снова взглянуть на Бена, и по его потемневшему изможденному лицу она поняла, что надо срочно принимать меры. Она посмотрел на часы, приколотые к форме слева, и сказала:

— Бен, вы не могли бы сходить на кухню и посмотреть, не пришел ли дневальный? Обед что-то запаздывает.

Бен судорожно дернулся, вскочил на ноги и, с серьезным видом склонив голову, легко выскользнул из палаты.

Льюс встрепенулся, словно движение в комнате направило ход его мыслей в другую сторону, широко раскрыл желтоватые глаза и медленно перевел взгляд на Майкла. Затем его глаза принялись блуждать от Майкла к Нейлу, затем опять вернулись к сестре Лэнгтри, на которой и остановились с выражением глубокой задумчивости. На этот раз в его взгляде не было и намека на сексуальные мысли. Сестра Лэнгтри откашлялась.

— Я смотрю, у вас много нашивок, Майкл. Когда же вы завербовались? В первый призыв?

Волосы его, очень коротко подстриженные, отливали металлическим блеском, и под ними ясно очерчивался прекрасной формы череп. Лицо его, пожалуй, могло напомнить стороннему наблюдателю скорее о костях, нежели о плоти, но не наводило при этом на мысль, как в случае с Беном, что человек стоит одной ногой в могиле. Под глазами его были заметны морщины, и две глубокие складки прорезали щеки. Да, конечно, не мальчик, но мужчина, однако эти морщины преждевременны… Вероятно, цельная личность. Глаза серые, и нет того изменчивого лживого оттенка, как в глазах Льюса, которые, по его желанию, могли быть то зелеными, то желтыми. Нет, это был беспощадно серый, древний, как мир, цвет, излучавший спокойствие, самообладание и мудрость.

Сестра Лэнгтри впитала все это в ту долю секунды, что потребовалось ему для вдоха, перед тем как ответить. До ее сознания все еще не доходило, что взгляды всех присутствующих сосредоточены сейчас на ней и что ее интерес к пришельцу не укрылся от их цепких глаз, даже от глаз слепого Мэтта.

— Да, я пошел с первым призывом, — ответил Майкл.

Наггет окончательно оставил потрепанный медицинский словарь, в который время от времени заглядывал, и, повернув голову, уставился на Майкла. Подвижные брови Нейла поднялись.

— Долгой же была для вас война, — отозвалась сестра Лэнгтри. — Целых шесть лет. И как же вы чувствуете себя теперь?

— Рад, что вырвался, — небрежно ответил он.

— Но ведь вы стремились пойти, как только война началась.

— Да, это так.

— Когда же ваши чувства изменились? Майкл бросил на нее взгляд, в котором явно чувствовалось, что вопрос ее он считает до крайности наивным, однако, пожав плечами, он вежливо ответил:

— Таков долг каждого из нас, не так ли?

— О Господи, долг! — презрительно фыркнул Нейл. — Да если хотите знать, долг — это самое чудовищное наваждение из всех, существующих на свете! Побуждаемые собственной глупостью, мы из чувства долга продолжаем участвовать во всем этом. Мне кажется, я был бы счастлив, если бы увидел, как человечество воспитывает в своих детях веру, что их главнейший долг — это они сами.

— Ну а что до меня, то будь я проклят, если бы стал внушать своим детям такую мысль! — резко ответил Майкл.

— Я не проповедую гедонизм и не призываю к всеобщей аморальности, — нетерпеливо возразил Нейл. — Я просто хочу увидеть, что человечество устроено не до такой степени склонным обрекать свою лучшую часть на тотальное уничтожение.

— Хорошо, я понял, — отозвался Майкл, более миролюбиво. — Допускаю это и полностью согласен. Простите, что неправильно истолковал ваши слова.

— Что само по себе неудивительно, — вмешался Льюс, никогда не упускавший возможности сцепиться с Нейлом. — Слова, слова, слова! Ты, наверно, таким способом уничтожал противника, да. Нейл? Заговаривал всех до смерти?

— Да что ты знаешь о том, как убивать, ты, ничтожный ублюдок? Это тебе не утиная охота! Когда они затащили тебя в армию, ты верещал, как резаный поросенок, но тут же быстренько нашел себе подходящую работенку за линией фронта, скажешь нет? Меня просто тошнит от тебя!

— А меня от тебя, самодовольная ты сволочь, — злобно зарычал Льюс. — Ну ничего, придет день, когда я наконец полакомлюсь на завтрак твоими яйцами!

При этих словах Нейл вдруг совершенно преобразился: злость его моментально испарилась, в глазах заплясали искорки смеха.

— Дружочек мой, ей-Богу, не стоит стараться, — растягивая слова, проворковал он. — Видишь ли, они такие маленькие.

Наггет сдавленно хихикнул, Мэтт фыркнул, Майкл громко рассмеялся, а сестра Лэнгтри резко опустила голову и с безнадежным видом принялась разглядывать колени.

Когда все успокоились, она сочла необходимым высказаться и положить раз и навсегда конец подобным обменам репликами.

— Джентльмены, вы сегодня до крайности несдержанны в выражениях, — заявила она спокойно и решительно. — Пять лет, проведенных в армии, возможно, повысили уровень моего образования, но я по-прежнему предпочитаю, чтобы с моими чувствами считались. Так что прошу вас проявить любезность и воздерживаться впредь от неприличных выражений, когда я нахожусь в пределах слышимости. — Она повернулась и бросила свирепый взгляд на Майкла. — Это касается и вас, сержант.

Ничуть не устрашившись, Майкл взглянул на нее.

— Слушаюсь, сестра, — покорно отрапортовал он и ухмыльнулся.

Ухмылка была настолько располагающей, настолько нормальной, что она вспыхнула.

Льюс неуловимым грациозным движением, в котором были одновременно и естественность и нарочитость, вскочил на ноги, проскользнул между Нейлом и пустым стулом Бена и, протянув вперед руку, нахально взъерошил Майклу волосы. Майкл не пытался отпрянуть, он не выказал ни малейшего гнева, но в нем вдруг ясно обозначилась мгновенная настороженность, готовность дать отпор. Возможно, это была просто тень, мелькнувшая и исчезнувшая в доли секунды, но сестре Лэнгтри хватило и их, чтобы понять, что с этим человеком нельзя шутить. «Не все так просто, как кажется, — размышляла она, — далеко не так просто».

— Вперед! — завопил Льюс и с издевательской усмешкой повернулся к Нейлу. — В самом деле, капитан Оксфордский Университет, у вас некоторым образом появился конкурент. Отлично! Правда, он не успел к старту, но ведь и до финиша еще далеко, не так ли?

— Проваливай, отсюда! — в бешенстве крикнул Нейл и сжал кулаки. — Убирайся, чтоб тебя, да поскорее!

Льюс метнулся мимо сестры Лэнгтри и Майкла и, извиваясь всем телом, устремился к двери, но тут он столкнулся с Беном и отступил назад, издав судорожный вздох, словно сильно обжегся. Однако тут же придя в себя, он презрительно вздернул губу, сделал шаг в сторону и напыщенно поклонился.

— Бен, а приятно чувствовать себя убийцей стариков и детей, скажи, а, Бен? — и с этими словами он исчез в глубине палаты.

Бен остановился и замер, такой одинокий, такой несчастный, что Майкл ощутил — в первый раз с того момента, как он переступил порог отделения «Икс», — что в нем шевельнулось что-то серьезное, выражение потухших глаз Бена тронуло его до глубины души. «Может быть, это потому, что я наконец увидел проявление настоящих чувств, — подумал он. — Эх, бедолага! Он выглядит так, как выглядел бы я, дай я себе волю. Похоже, кто-то внутри его выключил свет».

Бенедикт шаркающей монашеской походкой направился к своему стулу, скрестив руки на животе, а Майкл пристально следил за его темным лицом, стараясь понять, что происходит в душе этого несчастного. Оно было таким истерзанным, как будто что-то внутри глодало и мучило его, так что смотреть на него было тяжко. Майкл вдруг понял, что его лицо напомнило ему Колина, хотя внешне между ними не было ничего общего, и ему остро захотелось помочь. Он напряг всю свою волю и постарался внушить этим глубоко запавшим глазам посмотреть на него, и когда это произошло, улыбнулся.

— Не стоит обращать внимания на Льюса, Бен, — сказал Нейл, — он ведь попросту мелкотравчатый хам.

— Он — само зло, — Бенедикт произнес это слово так, как будто хотел выплюнуть его.

— Таковы все мы, если вдуматься, — успокоительным тоном возразил Нейл.

Сестра Лэнгтри встала. Нейл прекрасно действовал на Наггета и Мэтта, но с Беном ему как-то не удавалось найти верный тон.

— Бен, вы узнали, что там с ужином? — спросила она.

В одно мгновение монах снова превратился в мальчишку: глаза Бенедикта широко раскрылись и повеселели, и он взглянул на сестру Лэнгтри с нескрываемым обожанием.

— Вот-вот будет готов, сестренка, честно! — с готовностью доложил он и широко заулыбался, благодарный, что по каким-то соображениям она отправила по такому важному делу именно его.

В глазах ее, обращенных на Бена, засветилось что-то очень нежное; потом она отвернулась.

— Я помогу вам разобраться с вещами, Майкл, — сказала сестра Лэнгтри, отступая шаг назад. Однако, прежде чем уйти, надо закончить с компанией на веранде, — и добавила: — Джентльмены, поскольку ужин у нас сегодня запоздал, мне кажется, будет лучше, если вы все поедите в палате. Наденьте рубашки и опустите рукава. В противном случае вам не справиться с комарами.

Хотя Майкл предпочел бы остаться на веранде, посмотреть, как они будут вести себя в отсутствие сестры Лэнгтри, но ее предложение было, по сути дела, приказом, так что ему ничего не оставалось, как пройти за ней в палату.

Снаряжение, ранец и вещмешок лежали на кровати так, как он их оставил. Сложив руки на груди, сестра Лэнгтри стояла и смотрела, как он методично раскладывает свое имущество: сначала отстегнул небольшой пакет с провизией, затем на свет появилась допотопная зубная щетка, закопченный, но все равно бесценный кусочек мыла, табак, бритвенный прибор. Все это он аккуратно разместил в ящике тумбочки.

— А вы вообще-то имеете представление, куда попали? — спросила она.

— Знаете, сестра, — ответил он, — я видел немало ребят, у которых от джунглей мозги сдвинулись. А эти совсем другие. Но ведь это отделение тропических психозов?

— Да, — спокойно ответила она.

Майкл достал из ранца сначала туго свернутое одеяло вместе с подстилкой и раскатал их, затем носки, нижнее белье, полотенце, чистые рубашки и наконец шорты. Разбирая вещи, он продолжал говорить.

— Смешно, в пустыне дуреют раз в десять реже, чем в джунглях. Хотя это объясняется в общем-то довольно просто: в пустыне не чувствуешь, что ты окружен ею со всех сторон, пустыня не давит на тебя. Поэтому там намного легче жить.

— Отсюда и название болезни — тропический психоз. Состояние, возникающее у солдат в тропических джунглях, — она не сводила с него глаз. — В тумбочку положите только то, что вам постоянно нужно. Остальное закроем в шкафу. Ключ будет у меня, поэтому, если что-нибудь вам понадобится, крикнете… Они совсем не такие плохие, как кажутся.

— Они — отличные ребята, — легкая улыбка тронула уголки четко очерченного рта. Я побывал с психушках и переплетах почище.

— А вам не обидно?

Он выпрямился, держа в руках запасную пару ботинок, и посмотрел ей прямо в глаза.

— Война кончилась, сестра. Так или иначе, я скоро поеду домой, но сейчас я настолько сыт всем по горло, что мне безразлично, где дожидаться отправки, — он огляделся по сторонам. — В конце концов жизнь здесь куда приятнее, чем в военном лагере, да и климат получше, чем на Борнео. Господи, да я уже сто лет не спал в нормальной кровати. — Рука его потянулась к противомоскитной сетке, чтобы расправить складки. — Домашний уют в полном объеме. Даже мама присутствует. Чего же тут обижаться?

Замечание насчет мамы показалось ей достаточно колким, и она почувствовала себя уязвленной. Да как он смеет! Ну ничего, со временем он избавится от своего заблуждения.

Она продолжала допытываться.

— Однако странно! Не может быть, чтобы вы спокойно согласились с таким диагнозом. Я уверена, что вы совершенно нормальный.

Он пожал плечами и вернулся к прерванному занятию, вытаскивая теперь из мешка книги, которых, как показалось сестре Лэнгтри, было не меньше, чем одежды. Судя по всему, у него просто выдающиеся способности к упихиванию большого количества вещей в маленький объем.

— Думаю, — продолжал он, — я очень долго подчинялся всяким бессмысленным приказам, сестра. Поверьте, мое назначение в отделение для душевнобольных куда менее бессмысленно, чем многие из заданий, которые я должен был выполнять.

— Так вы признаете себя душевнобольным? Он беззвучно рассмеялся.

— Ну что вы! С моими мозгами все в порядке. Сестра Лэнгтри почувствовала, что совсем сбита с толку — это был первый случай в ее практике, когда ей совершенно нечего сказать. Но, увидев, что он снова занялся вещами, она сообразила, как ей быть дальше.

— Вот хорошо! У вас отличные сандалии. Совершенно не выношу стука ботинок по дощатому иолу, — она протянула руку к книгам, разбросанным по кровати. Большей частью современные американцы: Стейнбек, Фолкнер, Хемингуэй.

— А английских нет? — поинтересовалась она.

— Я не могу в них въехать, — отозвался он, собирая книги в стопку, чтобы положить их в тумбочку.

Опять явный, хотя и слабый отпор! Она подавила в себе чувство раздражения, которое показалось ей на этот раз совершенно естественным.

— Почему же?

— Просто это мир, которого я не знаю. К тому же с англичанами я последний раз встречался на Ближнем Востоке, так что английских книг мне купить было не у кого. А с янки у нас много общего.

Поскольку ее собственное книжное образование было исключительно английским и она даже ни разу не открывала ни одной книги американского автора, то ей показалось, что предмет разговора следует сменить, и снова вернулась к прерванной теме:

— Вы сказали, что сыты всем по горло и вам все равно, где ждать конца войны. Что вы имели в виду?

Он снова затянул шнур на мешке и поднял снаряжение и пустую сумку.

— Все вместе, — ответил он. — Это чудовищная жизнь.

Она опустила руки.

— А вам не страшно возвращаться домой? — спросила она, направляясь к шкафу.

— С какой стати?

Она открыла дверцу шкафа и отступила назад, чтобы он мог разложить вещи.

— Просто дело в том, что я заметила, как в последние месяцы с людьми стали происходить странные вещи — и не только с больными, но и среди моих коллег, — они начали бояться возвращения домой. Будто за все эти долгие годы войны у них полностью утратилось ощущение семейной близости, принадлежности кому-то и чему-то.

Покончив с вещами, он выпрямился и посмотрел на нее.

— Здесь — да, пожалуй, такое может быть. Это ведь тоже своего рода дом, и за то время, что люди живут здесь, они привыкают к этой жизни… А вы тоже боитесь возвращаться домой?

Сестра Лэнгтри моргнула.

— Нет… Думаю, нет, — медленно произнесла она и, улыбнувшись, добавила: — А ведь вы — ох! и непростой тип, правда?

Он широко заулыбался в ответ. Казалось, эта улыбка шла из самого сердца.

— Мне уж об этом не раз говорили, — ответил он.

— Скажете, если что-нибудь понадобится. Я ухожу с дежурства через несколько минут, но в семь я вернусь.

— Спасибо, сестра, все будет в порядке.

Она внимательно посмотрела на него и кивнула.

— Да, я тоже так думаю, — сказала она.

Глава 2.

Наконец появился дневальный с ужином и теперь гремел посудой в комнате, приспособленной под кухню. Услышав шум, сестра Лэнгтри, уже совсем было собравшаяся пойти к себе в кабинет, передумала и зашла туда.

— Что у нас сегодня? — поинтересовалась она, выставляя тарелки из шкафа на стол.

Дневальный тяжело вздохнул.

— Должно быть, мясо с овощами, сестра.

— Овощей немного больше, чем мяса, а?

— И то и другое никудышное, я бы сказал. Но пудинг совсем неплох. Что-то вроде яблок, запеченных в тесте, а сверху такой золотистый сироп.

— Любой пудинг лучше, чем ничего, рядовой. Просто замечательно, как улучшился рацион питания за последние шесть месяцев.

— Ей-Богу, сестра! пылко поддакнул дневальный.

Сестра Лэнгтри совсем уже было повернулась к примусу, на котором она имела обыкновение разогревать еду, как вдруг краешком глаза заметила какое-то движение в ее кабинете. Она поставила тарелки на стол и, бесшумно ступая, вышла из столовой в коридор.

Около ее стола, пригнув голову, стоял Льюс. В руке он держал раскрытый конверт с бумагами Майкла.

— Немедленно положите!

Он повиновался, но совершенно спокойно, даже небрежно, как будто взял конверт случайно, проходя мимо. Если он и читал их, дело было уже сделано — она видела, что все бумаги благополучно пребывали на своем месте, внутри конверта. Но, как ни вглядывалась она в Льюса, ей так и не удалось ничего понять. В этом смысле с Льюсом всегда проблема: с ним никогда ни в чем невозможно быть уверенной, потому что он как бы обретался одновременно во многих плоскостях, так что и сам бы не смог с уверенностью определить, где кончается одна плоскость и начинается другая. Естественно, это означало, что он всегда мог уверить самого себя, что не сделал ничего, так сказать, не общепринятого. А ведь если подумать, то Льюс — настоящее воплощение мужчины, которому нет нужды в жизни что-то выслеживать или действовать исподтишка. Но только у него была другая история.

— Что вам здесь нужно, Льюс?

— Разрешение на выход.

— Прошу прощения, сержант, — холодно заявила она, — но вы уже израсходовали свои разрешения за этот месяц. Вы читали документы?

— Сестра Лэнгтри! Ну как же я могу?!

— Когда-нибудь вы попадетесь, — сказала она. — А пока что можете помочь мне с обедом, раз уж вы все равно в этом конце коридора.

Но прежде чем выйти из кабинета, она положила конверт с документами Майкла в верхний ящик и заперла его на ключ, мысленно проклиная себя за вопиющую небрежность, какой раньше с ней никогда не случалось за всю ее медицинскую практику. Она обязана была проверить, что бумаги заперты на ключ, а уж потом вести Майкла в палату. Наверное, он прав: война слишком затянулась. Вот и она начинает делать ошибки.

Глава 3.

— За пищу, которую даешь нам, благодарим тебя, Господи, — закончил Бенедикт почти в полной тишине и поднял голову.

Льюс, не обращая никакого внимания на молитву, продолжал есть все время, пока Бенедикт читал, как будто был совершенно глухой.

Остальные подождали до конца и только после тою, как прозвучали последние слова, подняли ножи и вилки и принялись ковырять сомнительного вида массу, лежащую на их тарелках. Незаметно было, чтобы религиозность Бенедикта или беспутство Льюса произвело на них хоть какое-то впечатление — вся процедура, наверно, давно уже утратила свою новизну, решил Майкл, чувствуя, как во рту начала выделяться слюна при виде еды, пусть даже испорченной армейскими поварами. К тому же здесь были деликатесы. Пудинг, например.

Делать собственные выводы о людях каждый раз, когда он попадал в новую компанию, стало для него уже привычкой, даже своего рода способом выживания — но и игрой тоже. Он даже нередко держал пари сам с собой на воображаемые суммы денег, что не ошибся в диагнозе. Во всяком случае, уж лучше заниматься этим, чем признаться самому себе, что в действительности все последние шесть лет истинной ставкой во всевозможных пари была его жизнь.

Компания, в которую он попал теперь, являла собой, бесспорно, весьма странное сборище, но при всем при том она не была более странной, чем многие из тех, с которыми ему приходилось сталкиваться до сих пор. В сущности, они всего-навсего люди, и им не хочется отличаться от других людей, и в этих своих попытках они преуспевают не меньше, чем все остальные. И если они похожи на него, значит, они просто сверх всякой меры уставшие от войны мужчины, давно уже никого, кроме других мужчин, не видевшие.

— Майк, скажи, Христа ради, что ты тут забыл? — неожиданно спросил Бенедикт, сверкнув глазами.

Майкл положил ложку на тарелку, потому что он все равно уже доел пудинг, и достал коробку с табаком.

— Я чуть не убил одного типа, — сказал он, вытаскивая листок рисовой бумаги из пачки. — И убил бы, — добавил он, — если бы вокруг не было столько народу. Они меня остановили.

— Полагаю, он был не из войск противника? — осведомился Нейл.

— Нет, конечно. Так, один чин из наших.

— И это все?!! — удивился Наггет, странно гримасничая во время еды.

Майкл с беспокойством взглянул на него.

— Послушай, с тобой все в порядке?

— А… это у меня грыжа, — сообщил Наггет тоном обреченной неизбежности. — Каждый раз, когда я глотаю, сильно отдает в пищеводе.

Это было произнесено с такой же серьезностью, даже с торжественностью, с которой Бенедикт произносил свою молитву. Майкл заметил, что все остальные, в том числе и Льюс, просто ухмыльнулись. «Ага, значит, любят этого тощего хорька», — подумал он.

Аккуратно скатанная сигарета весело задымилась во рту, и Майкл откинулся назад, заложив руки за голову, так как у скамейки отсутствовала спинка. Мысли его блуждали, переходя от одного объекта к другому в этой маленькой группе людей, — он пытался по первым своим впечатлениям определить, что они из себя представляют. Приятно находиться в незнакомом месте среди незнакомых людей. «Когда проведешь шесть лет в одном и том же батальоне, — угрюмо думал он, — до того доходишь, что знаешь, кто как пукает».

Вот этому слепому уже далеко за тридцать. Полная противоположность Наггету, который, видимо, у них что-то вроде символа. Ну что ж, в конце концов в каждой компании есть свой счастливый амулет, почему «Икс» должен быть исключением?

Льюс — тот вряд ли может понравиться, и, похоже, его здесь не любят. А что до Наггета, то, судя по всему, он настоящей атаки и не видывал ни разу. Естественно, Майкл никому не желал этого, но просто те, кто видели, как-то отличались от всех остальных. И такие понятия, как смелость, решительность, сила были здесь совершенно ни при чем. Война не рождает в человеке этих качеств, если их нет, как и не может убить их, если они есть. Сам ужас происходящего проникает под кожу и пронизывает тело до костей, и понимание этого ужаса становится все глубже, все усложненней. Только глядя смерти и лицо, можно осознать до конца, как дорога жизнь. И человек начинает понимать, до какой же степени он себялюбив, потому что благодарит небо за то, что на пролетевшей пуле было написано другое имя, И уже ничто, кроме суеверия, не играет роли — ужас доводит людей до язычества. А когда атака закончится, человек мечется в муках самоистязания, потому что к этому времени он уже стал зверем сам для себя и боевой единицей для тех, кто распоряжается его судьбой в этой войне…

Заговорил Нейл, и Майкл заставил себя прислушаться — Нейл был из тех, чье мнение нужно уважать. И он достоин уважения, ибо за его плечами тяжкий опыт войны. Пустыня сделала его тем, кто он есть, и держался он, как настоящий солдат.

— …я так рассчитываю, у нас еще есть недель восемь, не меньше, — говорил Нейл. Майкл, слушая вполуха, сообразил, что речь идет о том, сколько времени им осталось здесь жить.

Крайне заинтересованный, он переводил взгляд с одного на другого и постепенно до него начало доходить, что новость о неотвратимо приближающемся отъезде никого не приводит в восторг. А слепой Мэтт просто затрясся от ужаса. Да, сомневаться не приходится, они не рады. «И в самом деле странная компания», — думал он, вспоминая слова сестры Лэнгтри насчет боязни возвращения домой.

Сестра Лэнгтри… Так много времени прошло с тех пор, как он последний раз общался с женщиной. Поэтому сейчас он никак не мог разобраться, что же, собственно, чувствует, увидев женщину так близко. Война многие вещи поставила с ног на голову, и он не мог не признаться самому себе, что с трудом способен постичь женщин, облеченных властью, женщин, обладающих уверенностью в себе, чего, казалось ему, не было до войны. Сестра Лэнгтри, несмотря на свою внешнюю доброту и участие, привыкла к власти и не испытывала неудобства оттого, что осуществляет эту власть над мужчинами. Хотя надо отдать ей справедливость, непохоже, чтобы она получала от этого удовольствие. Нет, Лэнгтри, конечно, не дракон в юбке, пусть даже молодой. Но все-таки неловко как-то иметь дело с женщиной, которая совершенно спокойно допускает, что они разговаривают одними и теми же словами и в голове у них одни и те же мысли. Он не чувствовал себя вправе утешаться тем, что в его жизни было больше войны, чем в ее, потому что она порядком провела времени на передовой. Он заметил у нее на погонах звездочки капитана санитарных частей — звание высокое.

И мужчины из отделения «Икс» боготворили ее. Когда сестра Лэнгтри привела Майкла на веранду, он сразу же почувствовал их возмущение и ревность. Это была реакция владельцев, привыкших безраздельно обладать своей собственностью, на появление непрошеного пришельца, с которым придется делиться. «Вот почему, — решил он, они с таким свирепым ожесточением щеголяли своими странностями пациентов психиатрического отделения. Что ж, напрасно беспокоятся». Если Нейл не ошибается, они не задержатся здесь настолько, чтобы им пришлось потесниться и подпустить к кормушке чужака. Ему нужно только одно: чтобы все эти долгие шесть лет войны, жизни в армии наконец подошли к концу и он смог бы избавиться от тягостных воспоминаний раз и навсегда.

И хотя Майкл с готовностью воспринял свой перевод на Базу номер пятнадцать, сама идея провести оставшуюся пару месяцев, лежа на койке в больничной палате, не слишком привлекала его. Он в полном порядке, в здравом уме и твердой памяти и прекрасно знает это, как знали и те типы, что направили его сюда. А вот эти бедолаги из «Икса», они страдают по-настоящему. Майкл видел их страдания по выражению лиц, по звуку голосов. Со временем он узнает, почему и до какой степени, а пока ему вполне хватает, что все они здесь — с одним и тем же диагнозом: «тропический психоз». Или во всяком случае поступили сюда именно поэтому. И самое меньшее, что он может для них сделать, это приносить практическую пользу.

Поэтому, когда все наконец доели свой пудинг, он поднялся, собрал грязные эмалированные миски и отправился знакомиться с местностью, именуемой кухней.

Глава 4.

Как правило, сестре Лэнгтри приходилось ходить в корпус для медперсонала из отделения «Икс» раз шесть в день, не меньше. Причем последние два рейса она проделывала уже в темноте. Днем она с удовольствием пользовалась возможностью немного размяться, но ночью ей было всегда не по себе. В детстве она по-настоящему боялась темноты и требовала, чтобы в ее комнате всю ночь горела лампочка. И хотя, повзрослев, она выработала в себе достаточное самообладание, чтобы справляться с этими дурацкими, как ей казалось, совершенно беспочвенными страхами, тем не менее, когда ей приходилось пересекать территорию госпиталя в темноте, она старалась в это время сосредоточиваться на какой-нибудь определенной мысли и при этом освещала себе путь карманным фонариком. Если же ей не удавалось найти соответствующую мысль, тени угрожающе сгущались за ее спиной, и ей казалось, что вот-вот до нее кто-то дотронется.

В тот день, когда Майкл поступил в отделение «Икс», она ушла из палаты только после того, как они уже сели за стол, и вернулась в свой корпус, где ее ждал собственный ужин. И теперь она возвращалась по тропинке, освещая ее узким лучом фонарика, и предвкушала наиболее приятные, с ее точки зрения, минуты. Это был отрезок времени после очередного перерыва на еду и до того момента, как гасили свет. Сегодня она с особенным нетерпением ожидала этих минут — появление нового пациента обещало нечто интересное, так что ее мозг лихорадочно работал, возбуждая в ней желание побыстрее разгадать загадку.

Ее не оставляла мысль о том, как, в сущности, много на свете боли, как много причин, ее вызывающих. Кажется, так давно это было — когда она препиралась со старшей сестрой, с яростью возражая против назначения в отделение «Икс». Она кричала этой несокрушимой, как гранитная глыба, даме, что у нее нет абсолютно никакого опыта, она не знает, как обращаться с душевнобольными пациентами, и чувствует неприязнь и отвращение по отношению к ним. Ей казалось, что ее незаслуженно обидели, что она получила пощечину вместо благодарности со стороны армии за все эти годы, проведенные в полевых госпиталях. Там была другая жизнь — в палатках, на земляном полу, в пыли или грязи, в зависимости от погоды. Главное здесь было — не упасть, остаться на ногах, чтобы продолжать выполнять свой долг — сестры милосердия, — а климат и условия жизни безжалостно делали свое дело. Это был настоящий океан ужаса и боли, и в нем приходилось находиться неделями подряд, а все вместе растягивалось на годы. Но боль здесь была совсем иная, Странная вещь: можно было выплакать все глаза над беспомощным человеком, вернее, над липкой, распластанной по земле массой из костей и внутренностей, а сердце вдруг застывало, превращаясь в замороженный кусок мяса. Все-таки это был, так сказать, свершившийся факт. Дело сделано, и конец. Латаешь то, что можешь, оплакиваешь, если ничего не можешь, и забываешь, потому что надо идти вперед и вперед, останавливаться и думать тут некогда.

А в отделении «Икс» боль была другого рода — здесь страдают душа и мозг. Людей, терзающихся душевной болью, не понимают, над ними нередко смеются или отвергают. Да она сама восприняла свое назначение сюда как оскорбление ее заслуг, опыта, способностей, пренебрежение годами верной и преданной службы. И она вполне отдавала себе отчет, почему она так чувствовала. Телесная боль, физическое увечье, понесенное во время выполнения долга, неизбежно требовали от людей проявления их лучших качеств. Здесь можно было увидеть тот невероятный героизм, настоящее величие души, которые так часто разрывали ей сердце все эти долгие годы. А в нервных срывах не было никакого величия. Если человек не выдержал, значит, в его личности есть изъян, ему присуща слабость характера и больше ничего.

И вот в таком состоянии она пришла работать в отделение «Икс» — в состоянии глубокой обиды, с плотно сжатыми губами, почти желая в глубине души возненавидеть своих больных. И только полное осознание профессиональной этики и привычка к скрупулезному выполнению своего долга не позволили ей окостенеть во враждебной позиции к этим людям. В конце концов пациент есть пациент, и больной мозг точно так же нуждается в помощи и лечении, как и больное тело. И, полная решимости не допустить, чтобы кто-то имел основания обвинить ее в нарушении служебного долга, она приступила к своим обязанностям медицинской сестры психиатрического отделения.

Но по-настоящему она изменилась по отношению к своим пациентам, когда поняла, что на Базе номер пятнадцать ни одна душа не интересовалась людьми, находившимися в отделении «Икс». Пациентов такого рода никогда не бывало много в госпитале, который начал свое существование в непосредственной близости от передовой, так что приспосабливаться к нуждам больных, страдавших психозами, здесь не было ни времени, ни возможности. Большая часть тех, кто оказывался в отделении «Икс», были переведены из других отделений. Наггет, Мэтт и Бенедикт именно так и попали сюда. Пациентов с более сложными случаями психических повреждений отправляли сразу в Австралию. У тех же, кто оставался, заболевание протекало в менее ярко выраженной форме. Симптомы их скорее относились к скрытым. А в армии врачи-психиатры были наперечет, и никого из них не прикрепили к Базе номер пятнадцать, по крайней мере, на памяти сестры Лэнгтри.

И как раз именно эта неприкаянность больных людей, почти забытых в отделении «Икс», и заставила ее пересмотреть отношение фактически стороннего наблюдателя, пассивно выполнявшего свои функции, и полностью посвятить себя пациентам, не ограничиваясь уже никакими правилами и пунктами устава.

А поскольку собственно работы по уходу за больными здесь было немного, она направила весь свой ум, неукротимую энергию, благодаря которой она смогла стать действительно хорошей медсестрой, на решение проблемы «Страдания „Икс»«— так она это называла. И еще она убедилась, что осознание того, насколько сильно страдают пациенты с психическими заболеваниями, как болезненны их страдания, открывают неисследованную область в медицинской практике сестры милосердия, в ее собственной работе.

«Страдания „Икс»«— это муки больного духа, никак не связанные с мозгом, их невозможно определить, и оттого они еще коварнее, потому что лежат в области отвлеченных понятий. Но от этого они не менее реальны и губительно влияют на организм отнюдь не в меньшей степени, чем любая физическая боль или увечье. Тщетные и зловещие, тревожные и бессодержательные, они проистекают из всеобъемлющей болезни, и последствия их заходят куда дальше, чем последствия любого физического повреждения. И ничего о них не знают, по сравнению с любой другой областью медицины.

Сестра Лэнгтри обнаружила в себе страстный, фанатичный интерес к людям, ставшим пациентами отделения «Икс», она была очарована бесконечным разнообразием проявлений их болезни, а заодно поняла, что в состоянии облегчать самые сильные душевные муки, и делала она это последовательно и неустанно. Конечно, у нее случались неудачи — в конце концов, быть хорошей сестрой означает еще и то, что их нужно уметь признавать, при условии, что ты знаешь, что сделала все от тебя зависящее. Но при том, что она ощущала себя и неопытной, и невежественной, она тем не менее знала, что ее присутствие в отделении «Икс» — само присутствие — неизмеримо важно для большинства пациентов.

Она узнала, что растрачивание нервной энергии может в конечном счете оказаться куда более истощающим, чем самая тяжелая физическая работа, она научилась действовать по-другому, чем раньше, почувствовала необходимость сосредоточить в себе громадный запас терпения. И понимания. Но даже после того, как ей удалось преодолеть в себе некоторое предубеждение против «неустойчивых личностей», ей нелегко было совладать с тем, что могло показаться «эгоизмом в высшей степени» ее пациентов. Ей, чья сознательная жизнь до последнего времени представляла из себя последовательность поступков, направленных на полное радостно деловое самоотречение, пришлось заставить себя понять, что эта чисто внешняя углубленность в самих себя на самом деле свидетельствует лишь об отсутствии какой бы то ни было самодостаточности.

Практически все свои знания о психиатрии сестра Лэнгтри почерпнула из общения со своими пациентами, ибо вокруг не было никого, кто мог бы чему-то научить ее или подсказать, да и книг на эту тему было очень мало. Но не зря она была прирожденной сестрой милосердия, она не опускала руки и побуждала саму себя идти все дальше и дальше, увлеченная новыми задачами, влюбленная даже трудности своего дела.

Часто ощутимого результата не удавалось достигнуть значительно дольше, чем она надеялась или предполагала, не получалось доискаться до скрытой сути проблем больного мозга. Часто срыв, когда он случался, заставлял ее сомневаться, и она начинала думать, что все ее усилия были напрасны. И все-таки в глубине души сестра Лэнгтри знала, что помогает. Усомнись она в этом хоть на мгновение, ей бы здесь делать было нечего.

«„Икс» — это ловушка, — думала она, — и я в нее попалась. Более того, мне в ней очень нравятся».

Когда луч ее фонарика упал, наконец, на дорожку, ведущую ко входу, она выключила свет и осторожно вступила на деревянный настил, стараясь идти настолько тихо, насколько позволяли подметки ее армейских ботинок.

Кабинет ее располагался за первой же дверью налево по коридору — закуток шесть на шесть футов — и до жути напоминал бы внутренность подводной лодки, если бы не две внешние стены, затянутые жалюзи. Здесь с трудом помещался небольшой стол, за которым она работала, кресло для посетителей, ее собственное кресло по другую сторону стола и полки, сколоченные из деревянных планок в форме буквы L и совмещенные с двумя запирающимися ящиками — они служили ей в качестве сейфа для бумаг. В верхнем ящике пребывали в покое бумажные останки тех людей, что населяли отделение «Икс» с момента его зарождения — несколько папок с копиями документов тех, кто выписался из госпиталя. Во втором ящике она держала медикаменты, которые, по мнению старшей сестры и полковника Чинстрэпа, ей необходимо иметь под рукой: паральдегид для внутреннего применения и инъекций, фенобарбитал, морфий, раствор магнезии, касторовое масло, препараты опия, хлоралгидрат, дистиллированная вода, таблетки плацебо и большая бутылка «Шато Танунда», трехзвездочного коньяка, бывшего в ходу в госпитале.

Сестра Лэнгтри сняла шляпу, гетры и ботинки и аккуратно сложила все в углу за дверью, потом задвинула под стол маленькую плетеную корзинку, в которой она носила необходимые ей в течение дня вещи, после чего переоделась в сандалии. Поскольку территория, на которой размещалась База номер пятнадцать, была официально объявлена зоной, зараженной малярией, весь персонал в обязательном порядке после наступления темноты с ног до головы закутывался в одежду, что само по себе делало и без того невыносимое существование в условиях влажной жары еще более невыносимым. И хотя щедрые опрыскивания всей территории госпиталя раствором ДДТ фактически ликвидировали угрозу укусов малярийными комарами, тем не менее предписание осталось. Некоторые наиболее эмансипированные из сестер вообще не снимали свои серые куртки и брюки, будь то день или ночь, заявляя, что так им удобнее, чем в юбке. Но Онор Лэнгтри и многие другие сестры, которые провели почти всю войну в полевых условиях, где они в принудительном порядке были обязаны носить брюки, весьма высоко оценили условную роскошь Базы номер пятнадцать, позволявшую им придавать себе возможно более женственный вид.

К тому же у сестры Лэнгтри выработалась собственная теория, согласно которой пациентам ее отделения полезно видеть женщин в платье, а не в форме, точно такой же, как у них самих. И еще у нее была своя теория относительно стука, производимого ботинками, так что она запретила своим пациентам носить армейскую обувь в помещении.

На стене позади кресла для посетителей висела коллекция из пятнадцати карандашных портретов: Нейл увековечил всех тех, кто прошел через отделение «Икс» раньше, и тех, кто еще продолжал обитать в нем. Когда она поднимала глаза, ее взгляд падал прямо на эту великолепно иллюстрированную хронику жизни отделения. Когда человек покидал ею пределы, портрет перемещался из центра на периферию, и, таким образом, на данный момент в середине висели пять лиц, и оставалось вполне достаточно места для шестого. Хотя вообще-то она на этого шестого совсем не рассчитывала, притом что База номер пятнадцать неуклонно сокращалась, война закончилась, и грохот орудий уже не доносился до оставшихся здесь немногих пациентов, И все-таки он появился сегодня, этот шестой Майкл, новый объект пристального внимания Нейла. Интересно, что он заметит в Майкле… Хочется, очень хочется поскорее увидеть, каковы будут его выводы на бумаге, когда она прикрепит портрет к стенке напротив стола.

Сестра Лэнгтри опустилась в кресло и, положив подбородок на руку, окинула взглядом пять рисунков, висевших в центре.

«Мои», — с удовлетворением подумала она и тут же резко одернула себя. Самая опасная мысль — о себе и своей роли в отделении «Икс». Собственное «я» здесь — нежеланное явление, не приносившее добра людям с больным мозгом. Ведь в конечном счете она для них — если не вершитель их судеб, то, по крайней мере, их надежда и опора, пока они живут здесь. В этом и заключалась ее огромная власть над ними, ибо равновесие в отделении «Икс» — вещь очень тонкая, и именно от нее зависело, куда его сдвинуть в случае необходимости. Она всегда старалась сохранять свою власть, не пользуясь ею и не размышляя о ней слишком много. Но все же бывали случаи, как например сейчас, когда ощущение своей силы вдруг мощно внедрялось в сознание, и тогда она начинала чувствовать, как самодовольство постепенно наползает на нее, Но этого нельзя допускать! Опытная сестра никогда не позволит себе считать, что выполняет миссию, не станет тешиться мыслью, будто в ней — причина исцеления больных. Будь то умственное или физическое, оно — внутри самих пациентов, в их собственных возросших силах.

Действие — вот что действительно нужно. Она встала, вытащила связку ключей, приколотую к карману брюк с внутренней стороны, перебрала по очереди все ключи, пока не наткнулась на тот, что отпирает верхний ящик, открыла его и достала конверт с историей болезни Майкла.

Глава 5.

Когда Нейл Паркинсон вошел в кабинет, сопровождаемый отзвуком собственного стука, она откинулась на спинку кресла, устраиваясь поудобнее. Конверт с бумагами так и остался лежать, неоткрытый, на столе. Нейл сел в кресло напротив и серьезно посмотрел на нее. Сестра Лэнгтри, принимая его взгляд как нечто само собой разумеющееся, просто улыбнулась, ожидая, когда он заговорит.

Но глаза его, к взгляду которых она так привыкла, никогда не смотрели на нее с рассеянной фамильярностью, свойственной дружеской симпатии. Они расчленяли ее на составные части, а затем снова составляли воедино. Так происходило во время каждой их встречи, и делалось это без всяких сладострастных мыслей, скорее с тем восторгом, с которым очарованный ребенок ломает свою самую любимую игрушку, чтобы раскрыть ее секрет. Ощущение первооткрывателя никогда не покидало его, и каждый раз, приходя в кабинет, Нейл с неизменной радостью усаживался в кресло, предвкушая разговор наедине.

Собственно, сестра Лэнгтри вовсе не была неотразимой красавицей и не обладала фантастической чувственностью, нет. Она просто была молода, и у нее была особенно нежная кожа, такая гладкая и прозрачная, что сквозь нее туманно просвечивали вены, хотя постоянная работа с лекарствами лишила ее прежней белизны. Черты лица отличались правильностью, хотя, пожалуй, были чуть мелковаты, за исключением, впрочем, глаз, которые были того же теплого коричневого оттенка, что и волосы, большие и спокойные, если только она не сердилась, и тогда они яростно сверкали. И фигура у нее была, как у настоящей сестры милосердия, складная и стройная, но, увы! — плоскогрудая, зато ноги были хороши — длинные, стройные, мускулистые, с изящными ступнями и щиколотками — результат подвижного образа жизни и напряженной работы. Днем, когда она надевала платье, белые крахмальные складки ее косынки красиво обрамляли лицо. Вечером она надевала брюки и шляпу с широкими полями, в которой отправлялась куда-нибудь по делам, но в отделении она ходила с непокрытой головой. Ей удавалось сохранять изящную прическу благодаря некоторым манипуляциям со спиртом, который отпускался всем медсестрам в довольно значительном количестве. А в личном составе интендантской части служил один капрал, который в мирное время был парикмахером, и вот ему-то и уходила часть пайка в обмен на стрижку, шампунь и укладку. В госпитале все сестры пользовались его услугами.

Такова была сестра Лэнгтри, если смотреть со стороны. Но внутри — внутри было ядро, твердое, как закаленная сталь. Умная, начитанная — настолько, насколько это предусматривалось той шикарной школой для девочек, в которой она училась, — и исключительно проницательная. Она обладала решительностью, четкостью суждений и, несмотря на всю свою мягкость и понимание, была крайне обособленна. Сестра Лэнгтри принадлежала им, своим пациентам, она отдавала им все свое время и силы, но при этом самая глубокая часть ее натуры была скрыта от них. И вот эта самая ее недоступность и сводила с ума, но одновременно притягивала Нейла до крайности.

Вероятно, это было нелегко — установить с солдатами, для которых она являлась воплощением давно забытого понятия «женщина», тот способ общения, который был бы в одно и то же время и самым естественным, и при этом четко ограничивался бы определенными рамками. И она справилась с этим весьма достойно. Никогда никому она не давала ни малейшего намека на половой интерес, не позволяла смотреть на себя, так сказать, с романтической точки зрения, или как там еще это можно назвать. Она была — сестра милосердия, они называли ее сестренка, и именно так она себя и требовала принимать — как родную им всем, кого-то, всецело преданного и любящего, но не позволяя ни в малой степени вторгаться в ее личную жизнь.

Но вместе с тем между Нейлом Паркинсоном и сестрой Лэнгтри существовало определенное взаимопонимание. Они никогда не обсуждали этого, даже ни разу не коснулись этого вопроса в разговоре, но оба знали, что, когда война кончится, они снимут военную форму и вернутся домой, он возобновит отношения с ней, и она не будет против этого возражать.

Оба они вышли из очень хороших семей, и полученное воспитание позволяло им весьма тонко чувствовать нюансы, скрытые в понятии долга, так что каждый из них счел бы немыслимым отдать приоритет личному над своими обязанностями гражданина. Они встретились в то время, когда законы войны предписывали строгое соблюдение безлично-профессиональных отношений, и они твердо придерживались этих негласных правил. Однако после того как война кончится, кончится и действие ее законов, и необходимость сохранять бдительность отпадет сама по себе.

Именно к этому будущему Нейл и стремился, ожидая его с чем-то еще более мучительным, чем простое нетерпение. По существу, он мечтал о завершении этого круга своей жизни, потому что испытывал настоящую любовь. Он не был таким сильным, как она, или же, возможно, его чувства затрагивали в нем что-то большее, чем в ней, и были сложнее, поэтому, вероятно, ему было так трудно поддерживать их отношения в тех рамках, которые определила она. Он позволял себе нарушения, но они были незначительными — не более чем взгляды или какие-то замечания. Мысль о том, чтобы коснуться ее с любовными намерениями или поцеловать, приводила его в смятение, потому что он знал: стоит ему сделать что-то подобное, она немедленно отошлет его прочь, неважно, болен он или нет. Женщин неохотно допускали к участию в военных действиях, и оно было строго ограничено их обязанностями сестер милосердия, а сестра Лэнгтри занимала в армии достаточно высокое положение, которое ни в коем случае не могло быть нарушено эмоционально истощающими близкими отношениями с человеком, который одновременно является и солдатом, и пациентом госпиталя.

И все-таки он не сомневался в существовании пусть невысказанного, но настоящего взаимопонимания. Если бы это было не так, если бы она не разделяла его чувств или с трудом соглашалась их терпеть, она давным-давно избавила бы его от заблуждений, опять-таки считая это своим долгом.

Единственный сын состоятельных родителей, людей, весьма известных в Мельбурне, Нейл Лонглэнд Паркинсон испытал на себе влияние тех своеобразных процессов, которые происходили в то время в Австралии: воспитание, полученное им, сделало из него англичанина в большей степени, чем таковыми были сами англичане. В его произношении не чувствовалось ни малейшего австралийского акцента, и речь его была столь же обтекаемой и рафинированной, как если бы он принадлежал к классу высшей аристократии Соединенного Королевства. Окончив школу, он сразу же поступил в Оксфорд и блестяще окончил исторический факультет, получив диплом первой степени по двум специальностям сразу. С тех пор он провел на родине самое большее несколько месяцев. Теперь целью его было стать художником, так что после Оксфорда он осел на некоторое время в Париже, а затем переместился на Пелопоннес, где жизнь его приобрела оттенок занимательности и в то же время ни к чему не обязывала, лишь временами оживляясь во время бурных визитов одной итальянской актрисы, которая существовала в системе его ценностей в качестве любовницы, но явно предпочла бы стать его женой. А в промежутках между этими утомительными эмоциональными потрясениями он незаметно для себя научился говорить по-гречески так же бегло, как и по-английски, по-французски и по-итальянски, с жадностью писал маслом и привык считать себя скорее английским эмигрантом, нежели выходцем из Австралии.

Создание семьи не входило в его планы, хотя он понимал, что рано или поздно ему придется жениться, так же, как и то, что, в сущности, он склонен откладывать все планы на будущее, на потом. Впрочем, для мужчины, которому еще нет тридцати, естественно считать, что у него впереди вся жизнь.

А затем все переменилось, внезапно и катастрофически. Слухи о войне дошли даже сюда, на Пелопоннес, и вскоре он получил письмо от отца — жесткое, даже враждебное, в котором говорилось, что пора детских забав окончилась и что семья и положение в обществе обязывают его вернуться домой немедленно, пока еще это возможно.

И таким образом, в середине тысяча девятьсот тридцать восьмого года он отплыл в Австралию — страну, которую он почти не знал, и встретился с родителями, показавшимися ему отчужденными и не испытывавшими к нему вообще никаких родственных чувств, как если бы они принадлежали к дворянству эпохи королевы Виктории, кем они, собственно, и являлись — только не эпохи, а штата Виктории.

Возвращение в Австралию совпало с его тридцатилетием — событием, воспоминания о котором даже сейчас, спустя семь лет, снова пробуждали в нем тот кошмарный ужас, который терзал его тогда, с того самого мая. Его отец! Этот безжалостный, обаятельный, коварный, невероятно энергичный старик! И почему только он не произвел на свет целый полк сыновей? Невероятно, что у него только он один, да еще поздний. Невыносимое бремя — быть единственным сыном Лонглэнда Паркинсона. И хотеть быть равным, даже превзойти его самого.

Конечно, это невозможно. Понимал ли только сам старик, что причиной неспособности Нейла дотянуться до него был он сам? Лишенный возможности принадлежать к тому классу, к которому принадлежал его отец — классу простых людей с присущими ему горькой злостью и вызовом плюс к тому обреченный на изысканную утонченность матери, Нейл почувствовал, что побежден уже с того времени, как начал осознавать мир вокруг себя и делать собственные выводы.

Он был подростком, когда понял, что любит отца гораздо сильнее, чем мать. И это при том, что отец, в сущности, был к нему безразличен, в то время как любовь и покровительство матери не знали границ. Для него оказалось огромным облегчением уехать из дома в школу и оттуда, издалека, продолжать поклоняться своему кумиру и следовать его примеру, начиная с самых первых месяцев в «Джилонг Граммер» до дня своего тридцатилетия. И при этом задаваться вопросом: зачем? Зачем бороться с тем, что, очевидно, невозможно победить? Не лучше ли уйти от борьбы, не думать о ней? Деньги его матери принадлежали ему с момента его совершеннолетия, и их больше, чем он когда-либо сможет истратить. Ему надо жить своей жизнью и тогда, вдали от Мельбурна и родителей, он отыщет для себя нишу в человеческом биоценозе.

Но война была неминуема, и обо всем остальном надо было забыть. В конце концов, на свете есть такие вещи, которых нельзя избежать, которыми невозможно пренебречь.

Обед, посвященный его тридцатилетию, был устроен великолепно, в соответствии со всеми правилами этикета. Список гостей пестрел юными дебютантками — истинными леди, по мнению его матери, подходящими претендентками на роль жены ее сына и будущей хозяйки дома. Были приглашены также два действующих архиепископа, один от англиканской церкви, другой от католической, один министр на уровне штата и один федеральный, модный терапевт, специальный Полномочный представитель Великобритании и французский посол. Естественно, приглашениями занималась его мать. Нейл во время обеда вообще не заметил ни юных леди, ни важных особ, да и едва ли вспомнил о матери. Все его внимание было сосредоточено на отце, который сидел в конце стола и с насмешливым видом переводил голубые глаза с одного гостя на другого, делая про себя выводы, весьма далекие от какой бы то ни было почтительности. Нейл и сам толком не мог сказать, каким образом ему удавалось разгадывать мысли отца, но ему стало по-настоящему тепло, и он проникся острым желанием поговорить наконец с хрупким стариком, на которого Нейл был совсем непохож, разве что цветом и разрезом глаз.

Позже Нейл осознал, насколько незрел он был тогда, в своем относительно позднем возрасте, но, почувствовав руку отца на своем локте, в тот момент, когда мужчины наконец поднялись из-за стола, чтобы присоединиться к дамам в гостиной, он до нелепости обрадовался этому простому и естественному жесту.

— Обойдутся без нас, — насмешливо фыркнул старик. — По крайней мере, если мы исчезнем, твоя мать сможет спокойно на что-нибудь пожаловаться.

В библиотеке Лонглэнд Паркинсон опустился в кресло среди книг, которых он никогда не открывал, не то что читал, в то время как его сын предпочел устроиться на скамеечке у его ног. Свет в комнате был неярким, но и полумрак не мог скрыть следов нелегкой жизни на изборожденном морщинами лице старика, как и ослабить пронзительное сверкание его глаз, свирепых, ожесточенных, хищных. За ними скрывался независимый ум, эмоциональная недоразвитость, глубоко укоренившиеся предрассудки. И внезапно Нейлу стало ясно, что же в конечном счете он чувствовал к своему отцу, понял, то чувство — это любовь, и удивился своему упорству: почему выбираешь и любишь кого-то, кто не нуждается в любви?

— Не слишком-то ты был похож на сына, — начал старик, и в голосе его Нейл не услышал злобы.

— Я знаю.

— Если бы я думал, что письмо может заставить тебя вернуться, я давно бы его уже написал.

Нейл вытянул вперед руки и долго смотрел на них — длинные, с тонкими, нежными, как у девушки, пальцами, — в них не было мужественности. Так бывает, когда человек не заставляет их работать над чем-то, имеющим для него глубокий смысл и значимость, как для души, так и для разума, определяющего их действия. Занятия живописью не были для него чем-то подобным.

— Не письмо заставило меня вернуться, — медленно произнес он.

— Что же тогда? Война?

— Нет.

Бра, висевшее за головой отца, ярко освещало розовый безволосый череп, а лицо скрывалось в тени, только глаза продолжали гореть, но твердая линия решительно сжатого рта оставалась неподвижной.

— Ничего не вышло, — сказал Нейл.

— Не вышло из чего?

Это было так похоже на отца — заставлять развить мысль до конца, а не размышлять самому.

— Никудышный я художник.

— Почему ты так решил?

— Мне сказал один человек, который понимает, — ему вдруг стало легче говорить. — Я собрал свои работы для большой выставки — мне всегда хотелось начать именно так, разом показать себя, а не то что одна работа висит там, две — здесь. Во всяком случае, я написал в Париж своему другу — владельцу той галереи, где я хотел выставляться. Ну и поскольку ему понравилась идея провести несколько дней в Греции, он приехал посмотреть мои работы. Они не произвели на него никакого впечатления, вот и все. «Очень мило, — сказал он. — Да-да, просто прелестно, в самом деле. Но ничего своего, ни мощи, ни энергии, ни естественного, чувства меры». А потом предложил, чтобы я обратил свои таланты на коммерческое искусство.

Если старик и был тронут душевной болью, терзавшей его сына, он никак не показывал этого, только сидел и напряженно вглядывался в него.

— Армия, — произнес он наконец, — вот то, что тебе сейчас нужно больше всего. Она сослужит тебе добрую службу.

— Ты хочешь сказать, сделает из меня человека?

— То, о чем ты говоришь, подразумевает обтесывание снаружи, чтобы проникнуть вглубь, — заметил отец. — А я говорю о том, что все, что накопилось у тебя внутри, должно получить шанс выйти наружу.

Нейл вздрогнул.

— А если там ничего нет? Но старик только пожал плечами, чуть улыбнувшись с безразличным видом.

— Тогда уж лучше узнать об этом сразу, разве не так?

Ни слова не было сказано о том, что он мог бы подключиться к делам фирмы, — Нейл знал, что подобные беседы с отцом начисто лишены смысла. Собственно, он догадывался, что отец мало беспокоится о будущем. Что будет после того, как его руки разожмутся и выпустят дела, никоим образом не интересовало его. Лонглэнд Паркинсон никогда не лелеял мысль о династии, о преемственности поколений, да и семейные соображения не волновали его. Он не нуждался в том, чтобы сын как-то проявил себя и был равнодушен к тому, что Нейл не может сравняться с ним самим. Ему не надо было подогревать свое тщеславие и требовать от сына великих достижений. Он, разумеется, знал, когда женился на матери Нейла, что за потомство она может принести, но ему это было безразлично. Своим браком он утер нос обществу, в которое стремился войти при помощи жены. В этом, как и во всем остальном, Лонглэнд Паркинсон действовал ради своих интересов, добивался своих целей.

И все-таки, сидя перед отцом и глядя ему в глаза, Нейл видел в них нежность и жалость, и именно это больше всего уязвило его. Старик просто не считал его способным на что-то серьезное, а он никогда не ошибался в людях.

Вот так Нейл и оказался в армии, естественно, в офицерском составе. И когда разразилась война, его вместе с батальоном отправили в Северную Африку, от которой он был в восторге и чувствовал там себя как дома, чего никогда не мог сказать об Австралии. Арабский он постигал с невероятной легкостью, и, в общем, ему удавалось быть там полезным. Солдат он был добросовестный и умелый, к тому же оказалось, что он способен проявлять выдающуюся храбрость. Подчиненные любили его, начальству он тоже нравился, и, наконец, впервые в жизни он начал нравиться самому себе. Он торжествующе повторял, что в нем все-таки есть что-то от старика, и с нетерпением ожидал конца войны. Он уже видел себя вернувшимся домой, закаленным, с той самой суровой безжалостностью в характере, которую вытачивает в человеке тяжкий опыт войны и которую, он знал, отец непременно разглядит и восхитится наконец своим сыном. А Нейл больше всего в жизни хотел увидеть признание в ястребиных глазах старика.

Затем последовала Новая Гвинея, потом острова — война там оказалась совсем другая, и она нравилась ему куда меньше, чем та, что была в Северной Африке. И тогда Нейл понял, что, предполагая, будто процесс становления его личности близок к завершению, он заблуждался глубочайшим образом. Все предшествующее было просто детскими игрушками по сравнению с тем, что он увидел теперь. Джунгли давили на него, обволакивали его душу, в то время как пустыня освобождала ее. Они высасывали из него все соки, лишали жизнь всякой радости. Но он не сдался, окреп еще больше, в нем выработалась упрямая стойкость, на которую он даже не считал себя способным. Он перестал играть роль, его больше не интересовало, как он выглядит в глазах других — слишком много сил отнимала простая необходимость выжить — ему и его солдатам.

Все кончилось во время бессмысленной в своей незначительности, но невероятно кровавой операции в начале сорок пятого года. Он допустил просчет, а заплатили за него солдаты. Как следствие, весь его драгоценный запас прочности улетучился в одно мгновение и окончательно. Ему казалось, что он бы еще как-то пережил это, если бы его упрекали, бранили, оскорбляли. Но его все простили, все, начиная от оставшихся в живых после бойни солдат и кончая командирским составом. Но чем больше они говорили ему, что это не его вина, что никто не застрахован от ошибок, что идеалов не бывает, тем угнетеннее становилось его состояние. Не с чем было бороться, он дрогнул, сорвался и покатился в пропасть.

В мае сорок пятого года Нейла направили в госпиталь, в отделение «Икс». Все это время он плакал, настолько оцепенев в своем отчаянии, что даже не обратил внимания, куда он попал. На несколько дней его оставили в покое. Он мог делать все, что хотел, а хотел он только одного: сжаться в комок, чтобы ему не мешали дрожать, плакать, горевать. Но вскоре фигура человека, женщины, поначалу смутно маячившая на горизонте его сознания, начала активно вторгаться в горестные мысли, которыми он окружил себя, как коконом. Она не давала ему покоя, изводила его по всякому, даже насильно кормила и никак не хотела признавать, что в его состоянии было что-то особенное, не такое, как у остальных. Она заставляла его сидеть вместе со всеми, когда ему хотелось закрыться в своем закутке, давала какие-то поручения, дразнила и втягивала в разговоры, сначала обо всем подряд, а потом и о себе самом, что было намного предпочтительнее.

Способность воспринимать окружающую его жизнь возвращалась к нему сначала постепенно, затем все быстрей и быстрей. Он столкнулся с явлениями, непосредственно его не касающимися, начал замечать рядом с собой других больных, таких же, как он сам, воспринимать предметы обстановки, быта. И наконец, его заинтересовало собственно отделение «Икс» как таковое, а в нем — сестра Лэнгтри.

Он начал отождествлять имя и личность. Не то чтобы она сразу ему понравилась, нет — она показалась ему слишком прозаичной и совсем не прониклась сознанием его исключительности. Но как раз тогда, когда он окончательно решил, что она — самая обычная сестра милосердия, каких полно в армии, она начала раскрываться, в ней обнажились новые качества: нежность, мягкость, такие необыкновенные, они были так чужды всему тому, что он видел за последние несколько лет, что он готов был раствориться в них, если бы она ему позволила. Но этого не было. И только когда он осознал себя полностью излеченным, он начал прозревать, как в сущности тонко и незаметно она его подталкивала в том направлении, куда он должен был двигаться.

Ему уже не нужно было ехать в Австралию для дальнейшего лечения. Но и обратно в часть его не отправили. Очевидно, командование предпочитало, чтобы он оставался здесь. Активных военных операций не производилось, так что на данный момент в нем не нуждались.

Во многих отношениях этот навязанный ему продолжительный отдых в отделении «Икс» устраивал его, поскольку позволял ему постоянно находиться рядом с сестрой Лэнгтри — а она в последнее время обращалась с ним скорее как с равным, чем как с больным. Он даже начал потихоньку создавать почву для отношений совсем другого рода, никак не связанных с отделением «Икс». Но при этом его одолевали сомнения. Он здоров, в состоянии приступить к выполнению воинского долга. Почему же они не хотят, чтобы он вернулся? И ответ был найден: они больше не доверяют ему, потому что, если по какой-то причине война вспыхнет снова, он может оказаться непригоден, и доверенные ему люди погибнут.

И хотя все это отрицали, Нейл знал, что истинная причина его пребывания пленником отделения «Икс» в течение уже пяти месяцев, — именно в этом. Но вот чего он по-прежнему не мог понять, так это своей болезни — невылеченного пока еще невроза, проявление которого как раз и состояло в терзающих его, хотя и кратковременных сомнениях. Вспыхни война на самом деле, его, скорее всего, вернули бы в часть, в крайнем случае дали бы испытательный срок, и он, скорее всего, справился бы. Но трагедия Нейла в том и состояла, что война действительно закончилась и ему негде уже было выполнять свой долг.

Нейл вытянул шею, чтобы прочитать имя на конверте, лежащем на столе перед сестрой Лэнгтри, и поморщился:

— Неприятная неожиданность под конец, правда?

— Да, просто удар, я бы сказала. И не в бровь, а в глаз. Хотя я не назвала бы его беспокойным.

— О да, конечно. Исключительно льстивый. Прямо дрессированный попугай.

Изумленная, она отвернулась от окна и посмотрела на него. Нейл никогда не судил о людях с такой тупой прямолинейностью, никогда не бывал так враждебно настроен.

— А мне кажется, он настоящий человек, — возразила она.

Неожиданное и необъяснимое раздражение бросилось ему в голову.

— Ну, сестра Лэнгтри! — воскликнул он, удивляясь самому себе не меньше, чем она. — Так вы увлечены? Вот уж не предполагал, что он в вашем вкусе!

Она перестала хмуриться и рассмеялась.

— Причем здесь я, Нейл! Недостойно так говорить, дорогой мой друг. Вы делаетесь похожим на Льюса, а это уж вовсе не комплимент. Почему вы так накинулись на беднягу?

— Я просто ревную, — с томным видом протянул Нейл и достал из кармана портсигар — массивный, вылитый из чистого золота, он выглядел очень дорогим. В углу на крышке были выгравированы его инициалы. Никто в отделении, кроме него, не курил настоящие сигареты, но и никто, кроме него, здесь на данный момент не был офицером.

Он щелкнул замком и протянул ей портсигар, держа в другой руке зажигалку.

Сестра Лэнгтри слегка вздохнула, но взяла сигарету. Нейл поднес ей зажигалку.

— Мне никак не следовало поддаваться вашему дурному влиянию, Нейл, и курить тайком на дежурстве, — сказала она, — начальница узнает — повесит, колесует и четвертует меня. К тому же я собираюсь через три секунды выгнать вас вон. Мне еще предстоит одолеть историю болезни Майкла, прежде чем заявится полковник Чинстрэп.

— О Господи! Неужели нам придется сегодня терпеть еще и его?

Она с любопытством взглянула на Нейла.

— Ну, вообще-то это мне придется терпеть, а не вам.

— И что же заставляет нашего доблестного военачальника отправиться в столь дальний поход по территории госпиталя, да еще в темноте?

— Майкл, конечно. Я позвонила ему и попросила прийти, потому что у меня нет никаких указаний насчет сержанта Уилсона. Я не знаю, почему он здесь на Базе номер пятнадцать, почему его хотят запереть в отделении «Икс». Я просто озадачена. — Сестра Лэнгтри вдруг вздохнула и быстро потянулась. — Какой-то день сегодня… приятным не назовешь.

— Насколько я могу судить, в отделении «Икс» приятных дней не бывает, — угрюмо заметил Нейл и протянул руку, чтобы стряхнуть пепел в ракушку, которую она использовала как пепельницу. — Я уже пять месяцев сохну здесь, сестренка. Другие приходят и уходят, но я сижу тут, как лилия в дерьме, ветеран психиатрического отделения.

Вот они, «страдания „Икс»«, и в нем, и в ней. Так больно смотреть, как они мучаются, и знать, что ты не в силах им помочь, потому что причина их страданий — в них самих, она коренится в тех небольших различиях, которые тем не менее мешают им быть нормальными людьми. Тяжело было сознавать, что польза, которую она приносила им во время острой стадии болезни, здесь и кончалась, а долгий период выздоровления они должны были пройти сами, без всякой помощи.

— Но у вас же действительно был нервный срыв, — мягко заметила она, отдавая себе отчет в том, насколько, в сущности, тщетны ее попытки утешить его. Сейчас разговор пойдет снова по тому кругу, по которому он уже много раз повторялся — бесконечное самобичевание с его стороны, ее почти всегда тщетные усилия разубедить его, доказать, что не так уж он слаб и ничтожен.

Нейл сердито фыркнул.

— Срыв у меня был давным-давно, и вы это прекрасно знаете, — вытянув перед собой руки, он стиснул кулаки с такой силой, что жилы под кожей напряглись буграми, а мышцы затвердели, как камни. Если бы он знал, как сильно притягивает ее именно в такие моменты, когда в нем вдруг проявляется физическая сила, если бы только он это осознал, то сумел бы найти в себе мужество сделать решительный шаг, и их отношения пошли бы по совсем другому пути, и он мог бы поцеловать ее, а она не стала бы возражать против того, чтобы они занялись любовью. Но он не сможет этого понять, потому что слишком редко случалось, чтобы сестра Лэнгтри теряла контроль над своими мыслями и позволяла чувствам отразиться на ее лице.

— Возможно, я больше не смогу быть хорошим солдатом, — продолжал он, — но я не сомневаюсь, что на свете существуют дела, которые я мог бы делать и делать хорошо! Сестренка, как же я устал, ужасно устал от отделения «Икс»! Я не душевнобольной!

Это был крик о помощи, и он тронул ее, как всегда трогали их крики и мольбы. Она опустила голову, чтобы избежать его взгляда.

— Недолго уже осталось. Война кончилась, и все мы скоро поедем домой. Я понимаю, дом не решит тех вопросов, которые перед вами стоят, я даже понимаю, почему мысль об этом страшит вас. Но попытайтесь все-таки поверить мне, когда я скажу, что вы почувствуете под ногами твердую почву сразу же, как только сменится обстановка, и поймете, как много вам предстоит сделать в этой жизни.

— Да не могу я ехать домой! Там теперь живут женщины и дети, которые стали вдовами и сиротами из-за меня! А вдруг я встречу кого-нибудь из них? Я убил тех людей! И что я смогу сказать? Или сделать?

— Вы все скажете и сделаете как надо. Ну же, Нейл! Вы вызываете на свет призраки, чтобы изводить себя, потому что просто не знаете, чем занять свое время. Мне ужасно не хочется вам это говорить, но приходится. Вы должны перестать жалеть самого себя, а именно этим вы постоянно занимаетесь.

Он не был расположен слушать, впадая в слезливое настроение с каким-то извращенным удовольствием.

— Моя некомпетентность привела к гибели более двадцати человек, сестра Лэнгтри! И их вдовы и сироты отнюдь не призраки, уверяю вас, — упрямо настаивал он.

Уже несколько недель она не видела его в таком неистово мрачном состоянии. Вероятно, тут дело в появлении Майкла. Она достаточно хорошо знала его, чтобы приписывать его сегодняшнее поведение целиком самой себе. Прибытие нового человека всегда расстраивало больных. А Майкл к тому же был особый случай — он не из тех, кто послушно идет в стаде, и не подчинится власти Нейла. Ведь Нейл действительно стремился руководить ими, определять, если можно так выразиться, политику больных отделения «Икс».

— Забудьте об этом, Нейл, — решительно сказала она. — Вы замечательный человек и были хорошим офицером. За пять лет никто не делал свое дело лучше, чем вы. А теперь послушайте меня! Ведь это даже не установлено, что именно ваша ошибка привела к потерям людей. Вы солдат и отлично знаете, как много сложностей возникает во время операции. И она была проведена, дело сделано! Ваши солдаты погибли. И уж конечно, самое большее, что вы можете теперь для них сделать, это жить, жить полноценной жизнью, продолжать делать свое дело. Что хорошего вы принесете их вдовам и сиротам, если будете сидеть здесь, у меня в кабинете, изнемогая от жалости к самому себе, а вовсе не к ним? Никто никогда не поручится нам, что жизнь наша пойдет именно тем путем, которого мы хотим, Мы просто должны смотреть в лицо действительности, какая бы она ни была, плохая ли, хорошая. Вы же знаете! И хватит об этом.

Настроение его явно начало улучшаться, он усмехнулся, протянул руку и, взяв ее за кисть, прижался к ней щекой.

— Ладно, сестренка, принял к сведению. Постараюсь быть пай-мальчиком. Вам всегда удается облегчить боль. Не знаю, как это у вас получается, но думаю, это ваше лицо, а не то, что вы говорите. Если бы вы только знали, как много значит для меня ваше присутствие! Без вас мое пребывание здесь… — он замолчал и пожал плечами. — Не могу даже себе представить, что было бы с отделением «Икс» без вас.

Он говорит, что ей всегда удается облегчить боль. Но как, почему? Ей было недостаточно просто знать, что она приносит облегчение, ее ум требовал объяснить, как это происходит. А именно это и ускользало от ее понимания.

Нахмурившись, она сидела и смотрела на него. Благоразумно ли с ее стороны поощрять его? О, если бы можно было полностью отделить личные чувства от выполнения долга! А вдруг, позволяя Нейлу приблизиться к ней, она наносит ему вред, а вовсе не пользу? К примеру, не был ли весь этот спектакль придуман как уловка с целью привлечь ее внимание? Думая о нем, как о мужчине, а не как о больном, она вынужденно искажала правильное видение, начинала мысленно устремляться в будущее, вместо того чтобы управляться с настоящим, а ведь именно настоящее требовало от нее всей ее энергии и силы воли. Конечно, нельзя не согласиться, что в мирное время отношения ее с Нейлом могли бы развиваться в приятном направлении и, ощутив вкус его первого поцелуя, она, пожалуй, поразмыслила бы о замужестве, но сейчас, здесь, сосредоточиваться на этом нельзя. Нельзя ни в коем случае!

Сестра Лэнгтри не могла не признать, что как мужчина он очень привлекателен, интересный собеседник, она восхищается им. Его мир близок к ее собственному, так что завязавшиеся между ними дружеские отношения совершенно естественны. Ей нравится, как он выглядит, его манера держаться, образование, воспитание, полученное в семье. Больше, чем нравится — если бы не эта его злополучная навязчивая идея, с которой ничего нельзя сделать. Когда он снова и снова возвращался к событиям, повлекшим за собой кровопролитие, заставляя ее выслушивать подробности, много раз уже слышанные, она начинала сомневаться в жизнеспособности зародыша нормальных отношений, который только-только начал развиваться. Слишком уж глубоко траурные тона пронизывают всю его жизнь, за ними он не в состоянии увидеть других оттенков. А ей не хотелось потратить запас своих чувств на человека, эмоционально изуродованного, неважно, как хорошо она понимает сущность его увечья. Ей нужен кто-то, кто воспринимает ее как равную, а не опирается на ее плечи, одновременно делая из нее кумира.

— Но ведь для того я здесь и нахожусь, чтобы облегчать боль, — бодро сказала она, осторожно высвободив руку, так чтобы не обидеть его. Бумаги Майкла лежат рядом, по-прежнему непрочитанные. Она взяла конверт. — Нейл, простите, что сегодня все получается коротко, но мне надо еще поработать.

Он поднялся, с беспокойством глядя на нее сверху вниз.

— Вы ведь зайдете к нам попозже? Не может быть, что дела нового больного помешали вам?

Она с удивлением посмотрела ему в глаза.

— Ничто не может помешать мне! Разве было хоть раз, чтобы я пренебрегла последней чашей в отделении «Икс»? — с упреком сказала она и, улыбнувшись, склонилась над бумагами Майкла.

Глава 6.

Полковник Уоллес Доналдсон пробирался по территории госпиталя, освещая себе путь карманным фонариком, и кипел праведным гневом. В самом деле, какое безобразие! Сейчас мирное время, и затемнение уже отменили, а начальство даже не сочло нужным повесить хотя бы пару фонарей. Корпуса госпиталя тонули в кромешной темноте, поскольку большинство из них пустовало, и лишь изредка наружу проникал луч света от одиночных лампочек, горевших в тех строениях, где еще обитали люди.

За последние шесть месяцев военный госпиталь общего типа Базы номер пятнадцать катастрофически сокращался по числу людей, оставаясь все таким же обширным по занимаемой им территории; как внезапно похудевший толстяк, обреченный носить одежду прежнего размера, он представлял собой жалкое зрелище. Построили его американцы немногим более года назад, по почти сразу же ушли, оставив многочисленные недоделки и только частично оборудовав его. Госпиталь перешел австралийцам, которые продвигались значительно западнее, через Ост-Индию.

В самые горячие дни в госпиталь ухитрялись втиснуть до пятисот коек, плюс к тому здесь проживали тридцать человек старшего медперсонала да сто пятьдесят сестер, загруженных до такой степени, что о свободном времени старались даже не вспоминать. Теперь же действовали лишь несколько отделений, и, само собой разумеется, отделение «Икс» размещалось дальше всех, на краю пальмовой рощи, обогатившей когда-то одного голландца — торговца копрой. Из тридцати офицеров медицинской службы осталось всего пять хирургов, как широкого профиля, так и узких специалистов, и пять врачей, включая единственного патологоанатома. А в огромном жилом корпусе для сестер едва ли можно было насчитать тридцать женщин.

Как невропатологу полковнику Доналдсону вменили в обязанность надзирать за отделением «Икс», когда База номер пятнадцать перешла к Австралии, и ему теперь постоянно приходилось возиться с кучками эмоционально неустойчивых людей — печальным наследством войны. Не все выдерживали шестилетнее вываривание в этом котле, какая-то часть пеной поднималась наверх, и вот ее-то и приходилось снимать полковнику и отправлять в отделение «Икс».

Перед войной жизнь полковника Доналдсона была подчинена задаче самоутверждения себя на Мэкери-стрит — самом престижном, но и самом капризном районе, выбранном медицинскими кругами Сиднея для достижения своих целей. Удачная операция с ценными бумагами в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда весь мир напрягал усилия, чтобы выползти из Великой депрессии, позволила ему купить практику на Мэкери-стрит, и наконец-то на его счет в банке потекли крупные гонорары от самых известных клиник. Но тут Гитлер ввел свои войска в Польшу, и с этого момента все круто изменилось. И теперь Доналдсон со страхом думал: а вернется ли когда-нибудь жизнь в то прежнее, довоенное русло? Во всяком случае, отсюда, с этой чертовой дыры, именуемой Базой номер пятнадцать, худшей из всех существующих дыр, это казалось маловероятным. Да и сам он вряд ли сможет стать тем, прежним.

Собственно, его положение в обществе по-прежнему оставалось блестящим, хотя во время Депрессии средства его семьи сильно распылились. К счастью, у него был брат — биржевой маклер, благодаря которому семья устояла в кризисной передряге. Как и Нейл Паркинсон, полковник говорил безо всякого австралийского акцента; закончил он Ньюингтон, затем университет в Сиднее, но вся его последующая медицинская практика проходила в Англии и Шотландии, где он окреп и встал на ноги как врач. И теперь он предпочитал думать о себе как об англичанине, а не об австралийце. Не то чтобы он по-настоящему стыдился, что он австралиец, нет — просто англичанином быть лучше.

Но уж если кого он и ненавидел от души, так это женщину, с которой ему предстояло встретиться. Сестра Онор Лэнгтри. Паршивая задавака, еще и тридцати нет, скорее всего; профессиональная медсестра, скажите на милость. Армейской выучки у нее нет, хоть она и была в армии с сорокового года. Не поймешь, что за баба; говорить умеет, и видно, что с образованием и с манерами, да и училась она в хорошей клинике — одной из лучших, где готовят сестер. А вот отдраить бы ее не мешало — не хватает ей чувства изящной почтительности, потому что не знает своего места. Собственно, будь полковник Доналдсон до конца честен с самим собой, он бы признал, что попросту боится ее до смерти. Каждый раз, готовясь встретиться с ней, ему приходилось собираться с духом, да что толку? Ей все равно удавалось накрутить его так, что он потом несколько часов не мог прийти в себя.

Даже занавеска из пивных крышечек раздражала его. Уж где-где, но только не в отделении «Икс» висеть такой штуке. Но старшая сестра, какая бы невоспитанная дубина она ни была, в этом отделении ходила на цыпочках. Это еще было в самом начале, когда отделение «Икс» только заселили. Когда Старшая в очередной раз выступала перед сестрой Лэнгтри и одному из больных наконец надоело слушать ее нападки, он управился с ней потрясающе простым и действенным способом: неожиданно протянул руку и разодрал ей форму сверху донизу. Ясно, что субъект был безумный, как мартовский заяц, и его немедленно отправили на континент, но с тех пор Старшая была тише воды, ниже травы, и не дай Бог чем обидеть больных из отделения «Икс»…

Лампочка, висевшая в коридоре, осветила высокую фигуру полковника Уоллеса Доналдсона, щеголеватого человека лет пятидесяти, с лицом, будто покрытым тифозной сыпью, как это обычно бывает у любителей спиртного. Над верхней губой у него топорщились аккуратно подстриженные усы военного образца, в то время как щеки и подбородок были тщательно выбриты. Он снял кепку, и в том месте, где край ее врезался в череп, на слипшихся седых волосах образовалась круговая вмятина, потому что они давно уже потеряли свою густоту и жесткость. Глаза его были выцветшего голубого оттенка и слегка навыкате, но чувствовалось, что когда-то полковник был красивым мужчиной, к тому же он сохранил хорошую фигуру, плечи его были по-прежнему широкими, а живот почти плоским. В безупречно сшитом костюме строго покроя он когда-то выглядел весьма внушительно, теперь же в столь же безупречно сшитой форме он был похож на маршала в большей степени, чем сами маршалы.

Сестра Лэнгтри тотчас вышла ему навстречу, провела в свой кабинет и проследила, чтобы он удобно устроился в кресле. Сама она при этом осталась стоять. «Очередная уловка, — возмущенно подумал он. — Еще бы, это единственный способ для нее смотреть сверху вниз».

— Прошу простить меня, сэр, за то, что вытащила вас сюда, но дело в том, что этот парень… — она подняла повыше документы, которые уже держала в руке, — поступил сегодня, и, поскольку вы ни о чем мне не сообщили, я предположила, что вы не в курсе его прибытия.

— Садитесь, сестра, да садитесь же, наконец! — сказал он тоном, каким обычно призывают к порядку непослушных собак.

Она уселась в кресло, не возражая и не меняя выражения лица. В своей серой куртке и серых штанах она была похожа на курсанта на дежурстве. Первый раунд закончился в пользу сестры Лэнгтри: ей удалось вывести его из себя и первым проявить грубость.

Она молча протянула ему бумаги.

— Нет, я не буду смотреть сейчас его документы! — брюзгливо отмахнулся он. — Просто расскажите вкратце, о чем там идет речь.

Сестра Лэнгтри взглянула на него внимательно, но безо всякой обиды. Давно еще Льюс, впервые увидев его, прозвал его полковник Чинстрэп.[2] Кличка подошла как нельзя лучше и так и осталась за ним. «Любопытно, — думала она, — знает ли он о том, что весь личный состав Базы номер пятнадцать называет его так за спиной. Скорее всего, нет. Простить издевательское прозвище не в его характере».

— Сержант Майкл Эдвард Джон Уилсон, — ровным тоном начала она, — которого я в дальнейшем буду называть Майкл, двадцати девяти лет, находился в действующей армии с самого начала войны. Он воевал в Северной Африке, Сирии, Новой Гвинее, на островах. Участвовал во многих крупных операциях, но не проявлял никаких признаков душевной нестабильности, вызываемой личными переживаниями. В действительности, это прекрасный солдат, мужественный и смелый человек. Был награжден медалью «За боевые заслуги». Три месяца назад в тяжелой схватке с врагом был убит его единственный близкий друг, после этого он замкнулся в себе.

Полковник Чинстрэп испустил долгий страдальческий вздох.

— О Боже, сестра, давайте побыстрее! Не моргнув глазом, она продолжала:

— Предполагается, что Майкл повредился в рассудке после сомнительного инцидента, имевшего место в лагере неделю назад. Между ним и другим сержантом состоялась драка, что было весьма необычно для обоих. Если бы вокруг не присутствовали люди и не оттащили Майкла, похоже, тот, другой, был бы мертв. Единственное, что сказал Майкл по этому поводу, это, что он хотел убить и убил бы этого человека. Он каждый раз повторял это, но больше ничего не говорил.

Когда командир попытался выяснить подоплеку всего этого дела, Майкл отказался что-либо объяснять. Но его противник поднял большой шум. Он обвинил Майкла в попытках склонить его к гомосексуальным действиям и настаивал на трибунале. Похоже, что погибший друг Майкла имел явные гомосексуальные наклонности, но что касается самого Майкла, тут мнения разделились. Пострадавший и его сторонники утверждали, что те двое были любовниками, но подавляющее большинство в части настаивало с такой же твердостью, что Майкл проявлял к погибшему исключительно дружеские чувства и защищал его в случае необходимости.

Командир батальона прекрасно знал всех троих, так как и Майкл и двое других уже давно находились под его командованием: Майкл и его погибший друг — с момента формирования батальона, а сержант — с Новой Гвинеи. По его мнению, Майкла не следовало отдавать под трибунал ни при каких обстоятельствах. Он предпочел думать, что с ним случилось временное умопомешательство, и отдал приказ об освидетельствовании его на медицинской комиссии, которая пришла к выводу, что действительно имело место душевное расстройство, — голос сестры Лэнгтри зазвучал заметно печальнее и строже. — Так что они засунули его в самолет и отправили прямиком сюда, а уж здесь его, конечно, ждало отделение «Икс».

Полковник Чинстрэп поджал губы и пристально посмотрел на сестру Лэнгтри. Снова она принимает чью-то сторону, и это еще одна ее весьма нежелательная черта.

— Я осмотрю сержанта Уилсона завтра утром у, себя в кабинете. Вы можете сами привести его, сестра. — Он взглянул на лампочку в голом патроне, слабо освещавшую стол. — Заодно и бумаги просмотрю. Не понимаю, как вы можете читать при таком освещении. Я бы лично не смог.

Ему показалось, что кресло под ним стало вдруг невыносимо жестким и неудобным; он поерзал, откашлялся и рассерженно нахмурил брови.

— Случаи с сексуальной подоплекой мне отвратительны! — вдруг заявил он.

Сестра Лэнгтри бесцельно вертела в руках карандаш, но, услышав эти слова, судорожно стиснула его пальцами.

— У меня сердце кровью обливается за вас, сэр, — сказала она, не пытаясь даже скрыть издевку. — Сержант Уилсон не относится к больным профиля отделения «Икс».

Голос ее дрогнул, она нетерпеливо провела рукой по волосам и слегка растрепала аккуратно уложенные каштановые локоны.

— По-моему, это недостойный спектакль, когда совсем еще молодому человеку ломают жизнь из-за какой-то драки и наспех сфабрикованного обвинения. Он и так достаточно перенес, когда погиб его друг. Я не могу не думать о том, каково ему сейчас. Уверена, он чувствует себя так, будто заблудился в жутком тумане и никак не может найти выхода. Вы не говорили с ним, а я говорила. Он абсолютно нормальный и умственно, и сексуально, и не знаю, что вы там еще себе думаете. Уж кого надо отдать под трибунал, так это медицинского чиновника, который направил его сюда. Лишить сержанта Уилсона возможности очистить себя от грязных подозрений, вместо того чтобы запирать в такое место, как отделение «Икс» — это позор для всей армии!

Как и всегда в таких случаях, полковник чувствовал себя совершенно неготовым иметь дело со столь непреодолимой наглостью, потому что обычно людям, занимающим высокие посты в медицинских учреждениях, не приходится сталкиваться с подобными выходками. Черт побери, да она разговаривает с ним так, будто считает себя равной ему и по образованию, и по уму! Ясно как день, это офицерский статус дает основания армейским сестрам вести себя так вызывающе. Да еще слишком большая самостоятельность, которой они пользуются на Базе и в других подобных местах. И эти проклятые косынки, которые они носят, совершенно не помогают. Только монахиням следует носить такие косынки, и только к ним можно обращаться как к сестрам.

— Ну-ну, сестра Лэнгтри, успокойтесь! — он пытался сдержаться и сохранить благоразумие. — Я полностью согласен, что обстоятельства немного необычные, но война закончилась. Этому молодому человеку придется пробыть здесь не больше нескольких недель. А он мог оказаться и в более неприятном положении, сами знаете.

Карандаш взлетел в воздух, ударился о край стола и отскочил с глухим клацканьем к ногам полковника, размышлявшему в этот момент о причинах этого разговора. Строго говоря, ему следовало бы поставить в известность старшую сестру. Как начальница над младшим медицинским персоналом, она и только она имеет право подвергать наказанию сестер. Вот только вся беда в том, что после того случая с разорванной формой старшая сестра воспринимала сестру Лэнгтри не иначе как с благоговейным трепетом. Господи Иисусе, вот шум-то поднялся бы, если бы он пожаловался!

— Отделение «Икс» — это настоящий ад! — с возмущением крикнула сестра Лэнгтри. Такой он еще ни разу не видел ее. Это уже становилось любопытно. Должно быть, ситуация с сержантом Уилсоном и в самом деле произвела на нее такое потрясающее впечатление. Даже интересно будет взглянуть на него завтра.

Она продолжала, разгорячившись от своих же собственных слов:

— Отделение «Икс» — это ад! Больных, с которыми не знают, что делать, запихивают сюда и забывают навечно. Вы — невропатолог, я — обычная медсестра. Ни опыта или квалификации ни на волос! А вы-то знаете, что делать с этими людьми? Я не знаю, сэр! Я бреду наощупь. Я делаю все, что в моих силах, но при этом отдаю себе отчет в том, что, к сожалению, не в состоянии помочь им. Каждое утро я заступаю на дежурство и молюсь, да-да, молюсь, чтобы не произошло ничего такого, что могло бы нарушить равновесие этих хрупких и сложных людей. Мои больные в отделении «Икс» заслуживают большего, чем вы или я можем дать им, сэр!

— Ну все, сестра, достаточно! — лицо полковника побагровело.

— Да, но я еще не закончила, — возразила она, не собираясь сдаваться и не обращая никакого внимания на его тон. — В конце концов мы можем вообще оставить сержанта Уилсона в покое. Почему бы нам не заняться остальными? Скажем, Мэттом Сойером. Переведен в «Икс» из неврологического отделения, потому что они не смогли найти органическое повреждение, объясняющее его слепоту. Диагноз — истерия. Ваша подпись там тоже стоит. Далее. Наггет Джонс поступил из общей хирургии после двух операций на брюшной полости и историей болезни, где описывается, как он свел с ума все отделение своими жалобами. Диагноз — ипохондрия. У Нейла, то есть капитана Паркинсона, обычный нервный срыв. На человеческом языке это называется горе. Но его командир считает, что подобным образом он ограждает его от других потрясений, в результате Нейл продолжает сидеть здесь, месяц за месяцем с диагнозом — затяжная депрессия. Бенедикт Мейнард действительно сошел с ума, после того, как его рота открытым огнем уничтожила целую деревню, а потом выяснилось, что в ней вообще не было японцев, а только местные жители, женщины, дети и старики. Из-за того, что он получил небольшую травму черепа именно в то время, когда у него началось развиваться душевное расстройство, он попал в неврологию с сотрясением мозга, после чего переведен сюда с диагнозом — вторичное слабоумие. Я, кстати, согласна с диагнозом. Но он означает, что Бена должны обследовать специалисты в Австралии и назначить соответствующее лечение и уход. А что касается Льюса Даггетта — почему он здесь? В его истории болезни вообще не указан диагноз. Но мы с вами знаем, в чем тут дело. Льюс устроил себе интересную жизнь и шантажировал своего командира, который позволял ему делать все, что тому заблагорассудится. Но обвинение они ему предъявить не могли и, не зная, что с ним делать, не нашли ничего лучше, чем спихнуть его в такое место, как отделение «Икс», пока шум не затихнет.

Полковник, пошатываясь, встал на ноги, малиновый от долго сдерживаемой ярости.

— Да это просто наглость, сестра! — зарычал он.

— Вы находите? Прошу прощения, сэр, — сказала она, вновь обретая то железное спокойствие, которое всегда было ее отличительной чертой.

Уже положив руку на дверную ручку, полковник Чинстрэп задержался и посмотрел на нее.

— В десять утра у меня в кабинете. И не забудьте привести сержанта Уилсона лично, — глаза его метали молнии, и он лихорадочно раздумывал, что бы такое сказать обидное и побольнее уязвить эту неуязвимую особь женского пола. — И еще я нахожу нечто странное в том, сестра, что сержант Уилсон, такой образцовый солдат, неоднократно отмеченный наградами и все шесть лет пребывавший исключительно на передовой, тем не менее не сумел подняться выше звания сержанта.

Сестра Лэнгтри улыбнулась и пропела сладким голосом:

— Но, сэр, не всем же быть великими полководцами с чистыми руками! Кому-то надо делать и грязную работу.

Глава 7.

После его ухода сестра Лэнгтри продолжала неподвижно сидеть за столом. Гнев ее прошел, уступив место легкому отвращению, отчего ее лоб и верхняя губа покрылись холодным потом. Глупо и бессмысленно связываться с этим человеком. Это ничего не дает и только раскрывает ее истинные чувства по отношению к нему, а она предпочитала, чтобы он оставался в неведении на ее счет. И куда делась ее сдержанность и самоконтроль, которые всегда помогали ей выигрывать сражения с полковником? Пустая это трата времени — разговаривать с ним об отделении «Икс» и его жертвах. Она даже не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь раньше так выходила из себя, разговаривая с полковником. Все дело, конечно, в этой печальной истории, которую она прочитала. Не появись он так быстро, она успела бы успокоиться и взять себя в руки. Но он вошел почти в ту же секунду, как она положила бумаги Майкла на стол.

Кто бы ни был этот эксперт из медицинской комиссии, который описывал случай Майкла, он, без сомнения, не лишен литературного дарования. Она читала историю его болезни, и перед ней, как живые, вставали участники событий. Особенно это касалось, конечно Майкла, с которым она уже познакомилась. Короткая встреча в отделении вызвала в ней много размышлений, но они были ничто по сравнению с тем, что она узнала. Как ужасно все это, должно быть, для бедняги! Как несправедливо! Он, наверно, сейчас страшно несчастен. Безотчетно, она привносила в этот рассказ свои собственные чувства, им же и вызванные. Она так переживала за Майкла, ощущая потерю его близкого друга, как свою собственную, что с трудом могла проглотить комок в горле, унять боль в груди. А тут как раз полковник Чинстрэп и подвернулся под руку.

«Работа в отделении «Икс» даром для меня не проходит, — думала сестра Лэнгтри. — За несколько минут я успела совершить массу должностных преступлений: сначала позволила себе проявить эмоциональные пристрастия, а теперь — грубое нарушение субординации».

И все это потому, что она не могла забыть лицо Майкла. Он в состоянии справиться с собой, и справлялся, несмотря на то что его поместили в психиатрическое отделение. Раньше причиной ее огорчений всегда были отклонения в ее больных, их явная неполноценность, но теперь-то она потрясена положением человека, который явно не нуждался в ее поддержке. В этом было своего рода предупреждение.

Прежде ее всегда ограждала от личных привязанностей мысль о том, что ее пациенты — это больные люди, подверженные меланхолии, с ранимой психикой, люди, чье состояние не позволяет воспринимать их как мужчин. И дело тут не в том, что она боялась мужчин или личных привязанностей. Это нужно было ей самой, потому что выполнять свой долг сестры милосердия можно только оставаясь беспристрастной. Но не от чувств следует ограждаться, а от отношений «мужчина — женщина».

Когда такое случалось, до добра это не доводило ни сестру, ни больного, но в случае с душевнобольными катастрофа просто неминуема. Отношения с Нейлом и так не давали ей покоя, и она по-прежнему не была уверена, что поступает правильно, позволяя себе думать о возможности их встреч, когда они вернутся домой. Она убеждала себя, что это нестрашно, поскольку он уже почти выздоровел, потому что отделению «Икс» приходит конец и потому что она все так же остается хозяйкой положения и в случае необходимости всегда может снова отойти на прежние позиции и относиться к нему как к несчастному, скорбному, ранимому человеку.

«Я ведь всего лишь живое существо, — думала она. — И никогда не забывала об этом. А все так трудно».

Она вздохнула и потянулась, заставляя себя выбросить из головы мысли о Нейле. Да и о Майкле тоже. В отделение идти пока нельзя — к ней все еще не вернулся естественный цвет лица и не восстановилось дыхание. Куда делся карандаш, который она швырнула в полковника? Господи, до чего же он невероятно туп! Он и представить себе не мог, что еще немного, и на него обрушилась бы шестифунтовая ракушка — это могло произойти тогда, когда он высказался насчет низкого звания Майкла. Где был этот человек в последние шесть лет? Сестра Лэнгтри слабо представляла себе положение дел в армиях союзников, но за годы работы в австралийской армии она узнала, что, по крайней мере, в этой стране есть немало людей умных, одаренных, обладающих всеми качествами, необходимыми офицеру высшего ранга, и упорно возражающих против продвижения выше звания сержанта. Вероятно, это ощущение принадлежности к определенной социальной группе, но никоим образом не в негативном смысле. Просто они довольны тем, что они есть, и не видят пользы в еще одной звездочке на погонах. И если Майкл не относился именно к таким людям, значит, ее опыт общения с солдатами ничего ей не дал и все ее выводы и умозаключения попросту неверны.

Неужели полковник никогда не встречал таких людей? Или ничего о них не слышал? Очевидно, нет, если только он не пытался таким способом ужалить ее. Да пропади он пропадом, чертова лямка! И слова он произносит так сочно, округло, прямо как Нейл. Глупо злиться на него, скорее, его нужно пожалеть. В конце концов, База номер пятнадцать так далеко от Мэкери-стрит, и он совсем еще непохож на слабоумного старика. К тому же он не урод, и под щегольской формой скрываются все те же человеческие потребности и жалобы. Ходят слухи, что у него роман с Хитой Конноли, операционной сестрой, причем уже давно. Что ж, многие из начальства здесь в госпитале устраивают себе маленькие радости, и с кем же, как не с сестрами? Дай Бог им здоровья!

Карандаш оказался под дальним концом стола. Сестра Лэнгтри сползла со стула, но чтобы достать его, ей пришлось встать на четвереньки. Она положила карандаш на прежнее место и снова села. Бог ты мой, и о чем только Хита Конноли может с ним разговаривать? Они же все-таки, вероятно, разговаривают. Невозможно все время заниматься только любовью. В мирное время все интересы Уоллеса Доналдсона как практикующего невропатолога лежали в области спинного мозга и его заболеваний, в особенности сложных, неизученных случаев с совершенно непроизносимыми названиями иностранного происхождения. Может быть, они об этом и разговаривают между собой, скорбя об отсутствии таковых заболеваний здесь в госпитале, где, если и занимаются позвоночниками, то только в случае грубых, окончательных, страшных поражений, нанесенных пулей или снарядом. А может, они говорят о его жене, которая осталась сторожить дом от пожара где-нибудь в Воклюзе или Бельвю-Хилл. Мужчины вообще не прочь поговорить о женах со своими любовницами, например, обсудить достоинства одной подруги по сравнению с другой и при этом поплакаться об отсутствии возможности познакомить их. Почему-то они уверены, что и та и другая были бы в восторге и стали бы большими друзьями, вот только социальные предрассудки этого не позволяют. Пожалуй, здесь есть определенный смысл, поскольку, если предположить обратное, их самооценка сильно пострадала бы и они уже не смогли бы быть так уверены в выборе женщин.

Так делал тот, другой, и она с болезненной отчетливостью помнила это. Он беспрерывно рассказывал ей о своей жене, и все сожалел, что условности не позволяют им встретиться, уверенный, что они были бы в диком восторге друг от друга. Он не успел и трех фраз произнести, описывая свою жену, как Онор Лэнгтри уже не сомневалась, что возненавидит эту женщину, но у нее, конечно, хватило здравого смысла не сказать об этом вслух.

Как же это было давно! Время… Оно измеряется не тиканьем часов, отщелкивающих минуты и секунды, а двигается вперед скачками, перерастая самое себя, как гигантское насекомое, разрывая одну за другой сковывающие его пелены и всегда появляясь в ином облике и с иными ощущениями в мир иных образов и эмоций.

Он тоже был консультантом в той больнице, откуда началась ее жизнь и судьба медицинской сестры. Единственной в Сиднее, где ей пришлось работать. Высокий, смуглый, красивый, ему еще не было сорока. Специалист по кожным заболеваниям, он принадлежал к новому поколению врачей. Естественно, женат. Тут все очень просто: если не успеешь подцепить молоденького, пока он еще живет, неприкаянный, при больнице, считай, никогда уже не подцепишь. Но она была тогда не в их вкусе: они предпочитали что-то более кукольное, смеющееся, пушистое и пустоголовое. И только достигнув зрелого возраста, они начинали понимать, как сильно промахнулись в выборе в молодые годы.

Онор Лэнгтри была тогда серьезная молодая женщина, одна из лучших на курсах медсестер. Она принадлежала к тому типу, который всегда вызывал размышления, а почему, собственно, она не выбрала медицину своим поприщем, хотя общепринятое мнение отрицало широкие возможности для женщин в этой области. Она выросла в состоятельной фермерской семье и получила образование в одной из лучших женских школ в Сиднее. Причина же, по которой она выбрала себе занятие, заключалась в том, что ей просто это нравилось, быть медсестрой, а почему, она поняла позже. Пока же она знала только одно — ей хотелось быть рядом с людьми, физически и эмоционально, и она чувствовала, что такая работа даст ей это ощущение близости. А поскольку подобное занятие для женщины и леди всегда приветствовалось в обществе и было достойно восхищения, ее родители были вполне удовлетворены и не возражали, когда она отклонила их предложение получить высшее медицинское образование, если вдруг она захочет.

Даже в то время, когда она только-только закончила курсы и пришла работать — это называлось стажировка, — она не надела очки и не заносилась от сознания собственного умственного превосходства. Раньше — и дома и в школе — она всегда была в центре общественной жизни, но никогда не привязывалась слишком сильно к представителям противоположного пола. Точно так же складывалась ее жизнь и теперь, в эти четыре года стажировки. Она часто бывала на вечеринках, причем всегда ее приглашали танцевать, она не скучала, днем она обязательно заходила с кем-нибудь в «Репинс» попить кофейку, а вечером шла в кино, опять-таки не одна. Но ей и в голову не приходило серьезно кем-то увлечься. Ее все больше и больше захватывала работа.

После окончания стажировки ее направили в одно из женских отделений больницы, где она и познакомилась со своим дерматологом, недавно принятым сюда в качестве консультанта. Они как-то легко поладили с самого начала. Ему понравилось, что она очень быстро ответила ему, — она сразу поняла это. Значительно больше времени ей потребовалось, чтобы понять, насколько глубоко притягивает его, по тогда она уже была сильно влюблена.

Он снял у своего приятеля — неженатого адвоката — квартиру в одном из небоскребов на Элизабет-стрит и предложил ей, чтобы они встречались там. И она согласилась, хотя ей было совершенно ясно, что это будет означать. Он приложил достаточно усилий, чтобы объяснить ей со всей прямотой и откровенностью, которые она сочла достойными восхищения, что никогда не разведется с женой, чтобы жениться на ней. Но при этом он настойчиво повторял, что любит ее и хочет, чтобы они имели возможность встречаться часто.

Честно начавшись, роман точно так же честно закончился через год. Они встречались всегда, когда ему удавалось изобрести подходящий предлог, что временами было не так-то легко: у дерматологов в их практике не бывает непредвиденных случаев или критических положений, как, например, у хирургов или врачей-акушеров. Как он сам замечал, смеясь, никто еще не поднимал дерматолога в три часа ночи с постели, чтобы срочно заняться очисткой кожи от угрей у какого-нибудь чрезмерно развитого подростка. Ей было тоже нелегко найти время для встреч — она все еще оставалась на положении младшей медсестры, по сути, девочки на побегушках, и, естественно, не могла требовать себе льгот по сравнению с другими, когда речь шла об очередном дежурстве… Но все-таки они сумели подстроиться так, чтобы встречаться не реже раза в неделю, хотя иногда это получалось раз в три недели или даже в месяц.

Любопытно, что осознание себя в роли чьей-то любовницы было приятно сестре Лэнгтри. Конечно, с одной стороны, замужество означало спокойную и стабильную жизнь, по, с другой — положение любовницы всегда сопровождалось каким-то неуловимым таинственным ореолом очарования, даже магии. Реальная действительность, однако, не совсем совпадала с романтическими представлениями. Встречи их были слишком короткие и оставляли ощущение чего-то постыдного, что нужно было скрывать. К тому же почти все время уходило на секс, для каких-то более интеллектуальных форм общения его уже не хватало. Не то чтобы ей не нравилось заниматься любовью или она считала это ниже своего достоинства, нет. Она быстро всему научилась и была достаточно сообразительна, чтобы развиваться в этом направлении, тем самым удовлетворяя его потребности, а значит, и доставляя удовольствие себе. Но одного этого ей было недостаточно, ей хотелось проникнуть в тайну его личности, то есть побольше узнать о нем самом, и как раз на это времени и не хватало.

А потом она ему надоела. Он сразу же сказал ей об этом, ничего не объясняя и не ища себе оправданий. Она приняла отставку очень спокойно, не допуская ни слез, ни упреков, просто взяла шляпу и перчатки и ушла из его жизни. Как кто-то, кто смотрит на жизнь и чувствует иначе.

Ей было больно, очень больно. И самое болезненное то, что невозможно было понять, почему, за что? Почему он тогда все начал, и что заставило его порвать? Временами она носилась с мыслью, что он решил прекратить их отношения, потому что уже не мог дальше сдерживать себя, привязываясь к ней все больше, так что уже не в состоянии был примириться с мимолетностью их встреч. Но она была слишком честна с собой, чтобы закрыть глаза на истину: тщательно спрятанное от самого себя ощущение однообразия в сочетании с чисто бытовыми неудобствами начало прорываться на поверхность и делало их дальнейшие встречи невозможными. По всей вероятности, похожая причина двигала им в самом начале, когда отношения их только завязывались. И еще она знала, что была и другая причина: ее собственное отношение к нему начало меняться, ей все труднее становилось скрывать свое возмущение и обиду, что сама по себе она так мало значит для него, что ему уже почти безразлично, она ли рядом с ним в постели или другая. И чтобы удержать его возле себя, ей пришлось бы посвятить ему все свое время и силы, только ему одному. Так, скорее всего, поступала его жена.

Что ж, для нее все эти женские уловки, возведенные в крайнюю степень, исключены. Дело просто того не стоило. В жизни есть вещи более важные и интересные, чем пляски вокруг эгоистичного самовлюбленного мужчины, хотя, похоже, большинство женщин предпочитают прожить свою жизнь именно так. Но для Онор Лэнгтри это не подходило. В ней не было ненависти или отвращения к представителям противоположного пола, просто она так устроена, что выйти замуж за одного из них стало бы ошибкой на всю жизнь.

И она продолжала заниматься своим делом, находя в нем те удовольствие и удовлетворение, которых ей по-настоящему не хватало в любви. Честно говоря, она обожала работу медицинской сестры. Ей нравилась больничная суета, постоянная занятость, нравился нескончаемый поток лиц, сменяющих друг друга. Вокруг нее постоянно возникали проблемы, которые поглощали все ее внимание. Ее друзья — а их было немного, но зато все настоящие — смотрели друг на друга и покачивали головами, Без сомнения, бедная Онор совсем помешалась на своей больнице.

Безусловно, у нее могли бы быть другие романы, и, возможно, кто-то увлек бы ее настолько глубоко, что она переменила бы свои планы в отношении дальнейшей жизни и склонилась бы к замужеству, но вмешалась война, и двадцати пяти лет от роду, она добровольно ушла на фронт одной из первых сестер милосердия. С этого времени ее жизнь исключала всякие попытки размышлений о себе самой. Северная Африка сменилась на Новую Гвинею; затем на острова, и с каждым новым пунктом назначения в ее памяти все больше сглаживались всякие воспоминания о нормальной жизни. Какое это было время! Изматывающий труд, отнимавший столько сил, он требовал знаний, всецелой самоотдачи, был непохож ни на что другое. Все, что было потом, уже не могло сравниться с ее жизнью в эти годы. Они составляли дружную команду — сестры действующей медицинской службы, и Онор Лэнгтри принадлежала ей душой и телом.

Однако война сделала свое дело. Впрочем, физически она выдержала эту жизнь лучше, чем многие другие, ибо была крепкой и благоразумной. Психика ее тоже пострадала в меньшей степени, ко на Базу номер пятнадцать она была рада приехать и восприняла свое назначение туда со вздохом облегчения. Собственно, ее хотели отправить домой, в Австралию, но она не согласилась, так как считала, что ее опыт и крепкое здоровье принесут больше пользы в таком месте, как База, чем где-нибудь в Сиднее или Мельбурне.

Спустя шесть месяцев, когда напряжение начало наконец спадать, на смену ему пришли размышления, а что же она намеревается делать со своей жизнью дальше. Тогда она и начала сомневаться, принесет ли ей возвращение к прежней работе в обычной больнице удовлетворение и полноту жизни. И еще она почувствовала, что не может больше отрешать себя от всего личного, обеднять свою жизнь отсутствием глубоко интимных переживаний, ограничиваясь одной лишь работой.

В сущности, если бы не Льюс Даггетт, вряд ли она дошла бы до состояния готовности ответить на чувства Нейла Паркинсона. Но когда Льюс появился в отделении, Нейл находился еще в тяжелейшем состоянии, и она не могла относиться к нему иначе, чем как к больному, требующему постоянного ухода. Но Льюс что-то сделал с ней, она даже толком не могла определить, что именно. Просто, когда он прошествовал в отделение, такой красивый, здоровый, в совершенстве владевший собой и ситуацией, в которой оказался, у нее захватило дыхание. За два дня он совершенно околдовал ее, заполнил собой все ее мысли, заставил чувствовать себя так, как она давно уже не чувствовала красивой желанной женщиной. Но, будучи тем, кем он был, Льюсом Даггеттом, он сам же все и разрушил. Трогательная, маленькая сестричка, рядовая, пыталась покончить с собой. Причиной был Льюс и то, что он с ней сделал, измучил и истерзал ее. Колосс оказался на глиняных ногах, и крушение иллюзий чуть было не заставило ее бросить все и уехать куда-нибудь подальше. Позже она признавалась самой себе, насколько глупо с ее стороны было так бурно реагировать на всю ситуацию, но тогда это потрясло ее, К счастью, Льюс так и не догадался, какое впечатление он па нее произвел, и получилось, что сестра Лэнгтри оказалась одной из тех немногих, без сомнения, женщин в его жизни, над которыми ему не удалось взять верх. Но тогда все для него было новым: отделение «Икс», лица, его окружавшие, и он опоздал с решающим шагом всего на один день. А когда он наконец попытался воздействовать на нее с помощью своего неотразимого обаяния, она резко высмеяла его, нимало не заботясь о предполагаемой хрупкости его нервной системы.

Однако это весьма незначительное отклонение в ее линии поведения ознаменовало собой начало перемен. Возможно, свою роль здесь сыграло осознание, что война выиграна, и той своеобразной жизни, которую она вела все это время, пришел конец, А может быть, все дело было в том, что Льюс, изобразивший в своем лице Прекрасного принца, разбудил ее от глубокого сна, в который она сама себя погрузила. Но как бы там ни было, с того момента Опор Лэнгтри начала подсознательно освобождать место в мыслях для других чувств, помимо чувства глубокой преданности своему долгу.

Таким образом, когда Нейл Паркинсон очнулся наконец от депрессии и начал проявлять к ней явный интерес, она смогла уже заметить, насколько привлекателен он как личность и как мужчина, и ее прежняя стойкая приверженность своим принципам, касающимся отношений медсестры и больного, начала ослабевать. Поначалу Нейл ей только очень нравился, а теперь она почувствовала, что начинает любить его. Он не был себялюбив, эгоистичен, восхищался ею и доверял всецело. И он любил ее. Мысли об их совместном будущем после окончания войны наполняли ее ощущением блаженства, и по мере приближения этой жизни нетерпение ее росло.

Но пока она призвала на помощь всю силу воли и запретила себе думать о Нейле как о мужчине, заставляла себя не смотреть на его губы, руки, не разрешала представлять себе, как целует его или занимается с ним любовью. Если бы это было теперь возможно, это бы уже случилось. Но тогда всему пришел бы конец. База номер пятнадцать — не то место, где можно начинать что-то, чему придаешь значение и хочешь продлить на всю жизнь. И она знала, что он это понимает, иначе все бы уже давно случилось. Но так странно было ходить по туго натянутому канату чувств над пропастью подавленных желаний, страстей, влечений, притворяться, что не замечаешь этого в нем…

Очнувшись, она посмотрела на часы: уже четверть десятого. Если она не поторопится, они подумают, что она не придет.

Глава 8.

Сестра Лэнгтри вышла из кабинета и направилась по коридору к палате, не чувствуя, что равновесие в отделении «Икс», уже слегка нарушенное, продолжает сдвигаться все дальше.

Из-за ширм, отгораживающих кровать Майкла, доносились негромкие голоса. Она проскользнула между двумя ширмами и очутилась возле стола. На скамейке около ее кресла сидел Нейл, рядом с ним Мэтт. Бенедикт и Наггет примостились на скамейке напротив. Она тихонько заняла свое обычное место во главе стола и окинула взглядом всех четверых.

— А где Майкл? — спросила она, и почувствовала, как в груди зашевелился страх — Господи, как глупо, неужели она уже не в состоянии правильно оценивать положение вещей? Как она могла подумать, что ему не угрожает опасность душевной болезни! Война пока еще не закончилась, и отделение «Икс» по-прежнему здравствует. Обычно сестра Лэнгтри никогда не оставляла новичков так долго предоставленными самим себе в их первые часы пребывания в отделении. Что за несчастье преследует Майкла? Сначала она, заговорившись, оставила на столе его документы, а теперь — пожалуйста — даже не сумела уберечь его самого…

Она должно быть сильно побледнела, да и голос, судя по всему, тоже выдал ее беспокойство, потому что все четверо с любопытством посмотрели на нее. Если бы это было не так, слепой Мэтт ничего бы не заметил.

— Майкл в столовой готовит чай, — сказал Нейл, доставая портсигар и предлагая всем четверым закурить. Она знала, что он не допустит неосторожности и не предложит ей сигарету вне пределов ее кабинета.

— Похоже, наш новичок стремится приносить пользу, — продолжал он, поднося зажигалку всем по очереди. — Вот собрал грязную посуду после обеда и помог дневальному помыть ее. Л теперь готовит чай.

У нее пересохло во рту, но она побоялась усилить впечатление странности всей сцены и не рискнула облизнуть губы.

— Куда делся Льюс? — проговорила она. Мэтт беззвучно рассмеялся:

— Мартовский кот отправился по своим кошачьим делам.

— Надеюсь, он до утра не вернется, — высказался Бенедикт, скривив губы.

— Надеюсь, что вернется, иначе ему не миновать неприятностей, — отозвалась сестра Лэнгтри и осмелилась наконец сглотнуть комок, стоявший в горле. Появился Майкл с большим старым чайником, знававшим лучшие времена — он был весь во вмятинах и ржавых пятнах в тех местах, где облупилась эмаль. Он поставил чайник на стол перед сестрой Лэнгтри и снова ушел. Вернулся он, держа в руках доску, заменявшую им поднос. На доске стояли шесть облупленных эмалированных кружек, единственная погнутая чайная ложка, старая консервная банка из-под сухого молока, в которой они держали сахар и другая, такого же вида — со сгущенным молоком. Еще на доске была красивая чашка с блюдцем эйнслейского фарфора, позолоченная, с ручной росписью, и витая серебряная ложечка.

Ее позабавило, что Майкл занял место рядом с ней, напротив Нейла, как будто ему и в голову не могло прийти, что, возможно, место оставлено для Льюса. Вот и отлично! Поделом Льюсу, пусть не думает, что ему попалась легкая добыча. Хотя с какой стати Майклу бояться Льюса? Чем Льюс может устрашить его? С ним все в порядке, у него нет беспочвенных страхов, и он не страдает искаженным восприятием действительности, как это свойственно большинству больных, поступающих в отделение «Икс». Так что Льюс покажется ему смешным, а вовсе не опасным. «Что само по себе означает, — думала она, — что, если считать Майкла за образец нормального человека, как я склонна это делать, то в таком случае и я тоже слегка со сдвигом, потому что Льюс не дает мне покою. И так было с самого начала, как только я пришла в себя после того потрясения. Он оказался в своем роде моральным уродом, психопат. Я боюсь его, потому что ему удалось провести меня, ведь я чуть было не влюбилась. Мне тогда показалось, что он нормален, и я с радостью поверила в это. А теперь мне кажется, что Майкл нормален, и я точно так же готова этому верить. Неужели мое первое впечатление опять неверно?».

— Я так понимаю, кружки для нас, а чашка и блюдце ваши, сестра, — сказал Майкл, вопросительно посмотрев на нее.

Она улыбнулась.

— Да, они в самом деле принадлежат мне, — подтвердила она. — Мне подарили их на день рождения.

— А когда у вас день рождения? — тут же спросил он.

— В ноябре.

— Так вы следующий будете уже праздновать дома. А сколько вам исполнится?

Нейл угрожающе напрягся. Мэтт тоже, Наггет в страхе затрепетал, а Бенедикт интереса не выказывал. Сестра Лэнгтри настолько не ожидала такого вопроса, что даже не успела возмутиться, но прежде чем она ответила, в разговор вмешался Нейл.

— Не твое дело, сколько ей лет! — отрезал он. Майкл заморгал.

— По-моему, это ей решать, приятель. Она ведь не настолько старая, чтобы делать из своего возраста государственную тайну.

— «Она» — это кошки на мамаша, — перебил Мэтт, — а для тебя это сестра Лэнгтри.

Голос его дрожал от возмущения.

— Сколько лет вам исполнится в ноябре, сестра Лэнгтри? — спросил Майкл, хотя и без вызова, но с явным намерением не обращать внимания на их чрезмерную обидчивость.

— Мне будет тридцать один, — легко ответила она.

— И вы не замужем? И не вдова?

— Нет. Я старая дева.

Он рассмеялся, отрицательно качая головой.

— Нет, этого не может быть. Вы не похожи на старую деву.

Напряженность возрастала, их бесило его нахальство и то, что она так спокойно это ему позволяет.

— У меня в кабинете спрятаны вкусняшки, — неторопливо сообщила она. — Никто не хочет принести их сюда?

Майкл с готовностью вызвался сходить.

— Скажите, где они лежат, и я с удовольствием сбегаю.

— Посмотрите на полке за книгами. Там стоит банка из-под глюкозы, на крышке написано «печенье». Вам с молоком?

— Нет, спасибо, просто два кусочка сахара. После его ухода за столом воцарилась гробовая тишина. Сестра Лэнгтри с безмятежным видом разливала чай, остальные с такой яростью дымили сигаретами, как будто это был лучший способ выпустить пары.

Вернулся Майкл с печеньем и, не садясь на место, принялся обходить стол, протягивая банку каждому из присутствующих. Выяснилось, что все берут по четыре, так что, когда дошла очередь до Мэтта, Майкл сам вынул из банки четыре штуки и подложил их под ладони неподвижно сложенных на столе рук, а потом пододвинул поближе кружку с чаем, чтобы слепой мог ощутить ее тепло. Проделав все это, он присел на скамейку, опять-таки рядом с сестрой Лэнгтри, улыбаясь ей с нескрываемым удовольствием и уверенностью, которые она нашла очень трогательными и совсем не такими, как у Льюса.

Остальные четверо по-прежнему молчали с отрешенным видом, но при этом зорко наблюдали за происходящим, хотя в первый момент она не заметила этого — она улыбалась Майклу, поглощенная мыслями о том, какой он симпатичный и как приятно, что в нем совершенно нет всех этих страхов и сомнений, которыми они без конца сами себя мучают. Невозможно было представить, чтобы он как-нибудь использовал ее в своих собственных глубоко скрытых целях — так, как это делали другие.

Наггет вдруг издал громкий стон и схватился за живот, с отвращением отталкивая кружку с чаем.

— О Господи, меня опять скрючило! — заныл он. — Ой-ой-ой, сестренка, мой дивертикул разыгрался! Кишечная непроходимость обеспечена!

— Нам больше останется, — неприязненно бросил Нейл и, забрав у Наггет а чай, вылил его себе в кружку, а затем выхватил у него печенье и проворно, как будто сдавая карты, разложил перед остальными.

— Но, сестренка, меня на самом деле скрючивает! — жалостно захныкал Наггет.

— Если бы ты не валялся целыми днями на кровати, уткнувшись в свои справочники, так давно бы уже выздоровел, — осуждающе заметил Бенедикт. — Это вредно.

Он обвел глазами стол и поморщился, словно увидел кого-то, крайне ему неприятного, чье присутствие невыносимо для него.

— Здесь и воздух вреден для здоровья, — добавил он, поднялся и побрел на веранду.

Наггет опять принялся стонать, на этот раз вдвое громче прежнего.

— Бедняга Наггет! — принялась утешать его сестра Лэнгтри. — Послушайте-ка, а почему бы вам не отправиться ко мне в кабинет и не подождать меня там немножко? Я постараюсь прийти как можно скорее. А вы, если хотите, можете пока посчитать пульс и дыхание, хорошо?

Он с готовностью встал, держась за живот с таким видом, как будто из него вот-вот вывалятся внутренности, и, победно сияя, посмотрел на остальных.

— Поняли? Сестренка знает! Она понимает, что я не прикидываюсь. Это мой язвенный колит опять разыгрался, точно вам говорю, — закончил он и поспешил к двери.

— Я надеюсь, это не очень серьезно, — с беспокойством сказал Майкл. — У него больной вид.

— Ха! — хмыкнул Нейл.

— С ним все в порядке, — совершенно невозмутимо ответила сестра Лэнгтри.

— Это душа у него больная, — неожиданно вмешался Мэтт. — Скучает, глупыш, по своей мамочке. Он здесь потому, что нигде в другом месте с ним не считаются, а мы считаемся только ради нашей сестренки. Если бы у них была хоть капля ума, они еще два года назад отправили бы его домой. Вместо этого он тут, и у него болит то спина, то голова, то кишки, то сердце. Просто гниет, как и все мы здесь.

— Гнить хорошо, — угрюмо заявил Нейл.

«Буря надвигается, — думала сестра Лэнгтри, переводя взгляд с одного лица на другое, — и они, как ветры и тучи на одной высоте. На мгновение вдруг все затихло, но через секунду все кипит в вихрях и водоворотах. В чем же дело на этот раз? Замечание по поводу того, что они гниют здесь, виновато?».

— Что ж, зато у нас есть сестра Лэнгтри, а значит, все совсем неплохо, — бодрым тоном высказался Майкл.

У Нейла вырвался смешок; может быть, буря все-таки пройдет мимо.

— Браво! — воскликнул он. — В нашем кругу появился галантный кавалер. Ваш ход, сестренка. Отразите-ка комплимент.

— Зачем же? Не так уж много я получаю комплиментов.

Это был неожиданный выпад, но Нейл откинулся назад с видом полнейшей расслабленности и успокоения.

— Какая ужасная ложь! — нежно сказал он. — Мы ежедневно и еженощно засыпаем вас комплиментами, и вы это знаете. А в наказание за вранье вы нам скажете, почему вы-то соглашаетесь гнить в отделении «Икс» вместе с нами. Натворили что-нибудь, а?

— Вообще-то говоря, вы правы. Я совершила страшный грех, привыкнув к отделению «Икс» и даже полюбив его. Если бы не это, можете мне поверить, ничто не заставило бы меня остаться.

Мэтт резко поднялся на ноги, как будто пребывание за столом сделалось для него совершенно невыносимым, и уверенно, словно зрячий шагнул к ее креслу. Остановившись рядом с ней, он легонько положил руку ей на плечо.

— Я устал, сестренка, так что спокойной ночи. Вот смешно, сегодня у меня как раз такое ощущение, как будто я проснусь завтра и снова смогу видеть.

Майкл попытался подняться, чтобы помочь Мэтту пройти между ширмами, но Нейл протянул руку через стол, чтобы удержать его.

— Он знает дорогу, парень. Не надо.

— Еще чаю, Майкл? — спросила сестра Лэнгтри.

Он кивнул и уже собирался что-то сказать, когда ширмы снова клацкнули: на скамейку рядом с Нейлом скользнул Льюс, как раз на то место, где секунду назад сидел Мэтт.

— Блеск! Я как раз поспел к чаю.

— Вот черт принес, — вздохнул Нейл.

— Самолично, — согласился Льюс. Он закинул руки за голову и, немного отклонившись назад, оглядел всех троих сквозь полуопущенные веки.

— Ну и теплая же компания подобралась! Я вижу, мелочь отвалилась сама собой, осталась только тяжелая артиллерия. Десяти еще нет, сестренка, так что нечего смотреть на часы. Вам жаль, что я не опоздал?

— Нисколько, — спокойно ответила сестра Лэнгтри. — Я знала, что вы будете вовремя, и по правде говоря, я не помню, чтобы вы когда-нибудь задерживались хоть на минуту без разрешения или допускали какие-либо другие нарушения правил.

— Ну хоть, по крайней мере, не говорите об этом таким печальным тоном. А не то я подумаю, что для вас самым большим удовольствием будет доложить обо мне полковнику Чинстрэпу.

— Никакого удовольствия мне это не доставит, Льюс, и в этом ваша беда, мой друг. Вы черт знает сколько усилий прилагаете, чтобы заставить людей думать о вас самое худшее, так что попросту принуждаете их к этому, только лишь для того, чтобы вы остались довольны и оставили всех в покое.

Льюс вздохнул и, положив локти на стол, подпер руками подбородок. Золотисто-рыжие волосы, густые, вьющиеся и чуть-чуть слишком длинные, чтобы соответствовать установленной стрижке «короткий-затылок-и-короткие-виски», падали прямо па лоб. «До чего же красив, — думала сестра Лэнгтри, передергиваясь от отвращения при этой мысли, — до совершенства красив. Пожалуй, он даже чересчур совершенен, иначе краска бросалась бы в глаза». Она подозревала, что он подчеркивает брови и красит ресницы, или же выщипывает брови, и пользуется специальной тушью, удлиняющей полоски у ресниц. И делает он это не из-за противоестественных половых наклонностей, а просто потому что до крайности тщеславен. Глаза его блестели золотым блеском, очень большие, они были широко расставлены под слишком темными, чтобы это было естественно, дугами бровей. Тонкий прямой нос напоминал лезвие ножа, ноздри горделиво раздувались. Скулы были похожи на высокие строительные опоры, под которыми прогибались вовнутрь щеки. Губы слишком крепко сжаты, чтобы их можно было назвать крупными, но не тонкие, с исключительно красивым изгибом, какой можно увидеть лишь на статуях.

«Ничего удивительного, что я чуть в обморок не упала, когда первый раз увидела его… Теперь-то ни его лицо, ни прекрасный рост, ни великолепное тело не впечатляют меня. Другое дело Нейл, или, в конце концов, Майкл. А в Льюсе есть что-то нехорошее, где-то внутри, не слабость и не порок. Все в нем, сама его сущность изначально и потому неисправимо ложна».

Сестра Лэнгтри слегка повернула голову и посмотрела на Нейла. По сравнению с другими, за исключением Льюса, он красив. Черты лица у него такие же правильные, хотя в красочности оно, конечно, уступает. Пожалуй, глубокие морщины портят его больше, чем большинство других красивых мужчин, но появись такие же у Льюса, он из красавца превратился бы просто в животное. На его лице морщины, должно быть, выявят пороки: развращенность вместо жизненного опыта, злобность вместо страдания. К тому же Льюс с возрастом растолстеет, чего никогда не случится с Нейлом. Особенно ей нравились его глаза — ярко-синие, с довольно густыми ресницами. И такие красивые брови… Их приятно гладить кончиками пальца, еще и еще… просто ради удовольствия…

А вот Майкл совсем другой. Он напоминает древнего римлянина в своем лучшем варианте. Не столько красивый, сколько своеобразный, в нем есть сила и нет склонности к потаканию своим слабостям. Он напоминает римских императоров. И еще в нем есть какая-то скрытая неповторимость, в которой явственно читается мысль: да, я давно уже беспокоюсь о других так же, как о себе; я прошел сквозь чистилище и остался цел, я по-прежнему хозяин самому себе. «Да, — решила она, — Майкл ужасно мне нравится».

Льюс наблюдал за ней, и она это почувствовала и посмотрела на него: выражение ее лица изменилось, теперь оно было очень спокойным и отчужденным. Она нанесла ему поражение и знала об этом… А Льюс никогда не узнает, почему его чары не подействовали на нее, и она не собиралась просвещать его на этот счет. И не узнает о том впечатлении, которое он на нее произвел, равно как и о причинах, его разрушивших.

Сегодня он не такой настороженный, вероятно, по каким-то своим причинам хочет казаться ранимым, чего в нем никогда не было.

— Я сегодня познакомился с одной девчонкой. Она оказалась из моего города, — объявил Льюс, не отрывая подбородка от ладоней. — Ничего себе расстояньице — от Вуп-Вупа до Базы! И она меня помнит. Ну да какая разница. Я-то ее совсем не помню. Сильно изменилась. — Руки его упали вниз, он заговорил высоким задыхающимся девичьим голоском. Впечатление было настолько сильным, что сестра Лэнгтри как будто увидела себя физически присутствующей при разговоре.

— Говорит, моя мать стирала на ее мать, а я, говорит, должен был носить корзины с бельем. Ее отец, говорит, был управляющим банка, — Льюс снова переменил интонацию и заговорил своим собственным голосом, но крайне высокомерно, не скрывая изощренного издевательства. — А я ответил: вот уж кто приобрел кучу друзей во времена Депрессии. Со всех сторон, поди, собрал заложенное имущество, это я ей говорю. Ну, у моей-то матери отбирать было нечего, так что мне без разницы, говорю. А она мне в ответ: какой ты жестокий, и смотрит так, как будто вот-вот заплачет. Нисколько, отвечаю, я всего лишь сказал правду. А она говорит: на меня-то не держи зла. И черные глазищи уставила на меня, все в слезах. А я и не держу, отвечаю я, как я могу: такая хорошенькая девушка и все такое.

Он усмехнулся зло и быстро, как будто полоснул бритвой.

— Вообще-то у меня есть кое-что для нее, должен признаться.

Сестра Лэнгтри приняла такое же положение: поставила локти на стол и подперла ладонями подбородок, с интересом наблюдая, как он кривляется и меняет позы.

— Как много горечи, Льюс, — мягко сказала она. — Должно быть, это очень обидно, когда приходится носить корзины с бельем банковского управляющего.

Льюс пожал плечами, безуспешно пытаясь сделать вид, будто ему, как всегда, на все наплевать.

— А-а! Все на свете обидно, разве нет?

Глаза его широко раскрылись и яростно сверкнули.

— А вообще-то носить белье банковскому управляющему или врачу, учителю, попу, зубному — все это ерунда по сравнению с тем, каково тебе, когда нет ботинок, чтобы пойти в школу. Она ходила в ту же школу, что и я — когда она сказала, кто она такая, я ее вспомнил. И еще я вспомнил ее туфельки, черные лакированные, с ремешками и черными шелковыми бантиками. Мои сестры куда красивее, чем все девчонки, красивее, чем она, но у них совсем не было туфель.

— А вам не приходило в голову, Льюс, что эти, в туфлях, завидовали вашей свободе? — осторожно спросила сестра Лэнгтри, пытаясь как-то помочь ему увидеть свое детство в более ярких тонах, — Я помню, всегда завидовала, когда ходила в местную школу, пока не подросла и меня не отправили в закрытый пансион. У меня были туфельки, немного похожие на те, что носила дочка этого управляющего, но я каждый день встречала замечательно беззаботных мальчишек, шлепающих босиком прямо по репейнику, и хоть бы они глазом моргнули. Ох, как же мне хотелось выбросить туфли куда-нибудь подальше!

— Репейники! — подхватил Льюс, улыбаясь. — Ну как же я забыл про них, даже странно. Там, в Вуп-Вупе растут репейники с колючками длиной в полдюйма. Я мог вытащить их из ноги и ничего даже не почувствовать, — он выпрямился и с ожесточением посмотрел на нее. — Но зимой, моя дорогая высокообразованная, сытая, обутая и одетая сестра Лэнгтри, зимой у меня кожа на ступнях и голенях трескалась! — последнее слово прозвучало, как выстрел. — И ноги кровото-о-очили… — звуки, как капли, сочились из его горла. — …от холода. Холод, сестра Лэнгтри! Вам когда-нибудь было холодно?

— Да, было.

Она чувствовала себя подавленной, но где-то внутри шевелилось возмущение против такой резкой отповеди.

— Да, мне было холодно в пустыне. И я голодала и умирала от жажды. А в джунглях — от жары. И болела — болела так, что мое тело не принимало ни пищу, ни воду. Но я выполняла свой долг. Я не комнатная собачка! И не безразлична к вашим детским страданиям. А если я неправильно выразилась, прошу меня извинить. Но мои слова были сказаны с одним-единственным смыслом!

— Вы жалеете меня, а я не хочу вашей жалости! — с мучительной ненавистью крикнул Льюс.

— Вы ее не получите. При чем здесь жалость? С какой стати мне вас жалеть, скажите мне ради Бога? Неважно, откуда вы вышли, с чего начали. Важно только, куда вы придете.

Но печальное настроение уже покинуло его, а вместе с ним ушла и откровенность, и перед ней снова сидел прежний Льюс, непринужденный, сверкающий холодным блеском.

— Ну, как бы там ни было, к тому моменту, как меня заграбастали в армию, у меня уже были самые лучшие ботинки, какие существуют на свете. Это уже в Сиднее, когда я стал актером. Лоренс Оливье мне и в подметки не годился!

— А какое у вас было имя, Льюс?

— Люшес Шеррингхэм, — он со вкусом произнес имя, делая ударение на каждом слоге. — Но для балаганов длинновато, это я уже потом понял. Тогда я переделал его на Люшес Ингхэм. Люшес — хорошо подходит для сцепы, да и для радио неплохо. Но когда я попаду в Голливуд, я придумаю что-нибудь позадиристее, например, Рэтт или Тони. А если мой образ окажется больше похожим на Колмэна, чем на Флинна, тогда и просто Джон сгодится.

— А почему не Льюс? В нем тоже есть что-то задиристое.

— Не идет с Ингхэмом, — уверенно заявил он. — Если оставаться Льюсом, тогда надо забыть Ингхэма. Но это идея. Льюс? Льюс Диаволо! Девки в обморок попадают.

— А Даггетт не подойдет?

— Даггетт?! Да разве это имя? Дерьмо собачье! — Лицо его судорожно передернулось, как будто какая-то полузабытая боль снова кольнула его. — Ох, сестренка, как же я был хорош тогда! Слишком молод, конечно. Но у меня не хватило времени, чтобы как следует врезаться в память — понадобился Родине и Королю. А когда я вернусь, будет уже поздно. Годы не те… Какая-нибудь льстивая сволочь, у которой, понимаете ли, давление слишком высокое или папа слишком богатый, и он может откупиться от армии, купается в моей — моей! — славе. Разве это справедливо?!

— Если у вас все получалось и вы талантливы, возраст не имеет значения, — сказала она. — Вы добьетесь своего. Кто-нибудь заметит ваш талант. А почему вы не попытались устроиться в одно из концертных подразделений, когда их формировали?

Он посмотрел на нее с видом глубокого отвращения.

— Я серьезный актер, а не престарелый эстрадный шут! Эти господа, которые набирали людей для концертных подразделений, сами как будто персонажи из водевиля; им нужны были только фокусники и таперы. А молодых людей просим не обращаться.

— Все равно, Льюс, у вас получится. Я знаю. Если человек так сильно чего-то хочет, как хотите вы стать актером, он всего добьется.

До слуха сестры Лэнгтри внезапно донеслись отдаленные стоны, и она заставила себя разорвать колдовскую паутину, сплетающуюся вокруг нее, и преодолела незаметно подкрадывающееся чувство любви.

Наггет затеял жуткую возню, и шум где-то неподалеку от ее кабинета, скорее всего, разбудит Мэтта.

— Сестренка, меня так скрючивает! — подвывал голос.

Она поднялась, глядя на Льюса с искренним сожалением.

— Льюс, мне страшно жаль. Правда. Но если я сейчас не пойду к нему, вам всем сегодня ночью придется за это заплатить.

Она дошла уже почти до дверей, когда Льюс произнес:

— Это неважно. Меня-то ведь не скрючивает!

Лицо его снова передернулось, горечь от несбывшихся в очередной раз надежд заливала его. Капризное чадо заскулило в поисках мамочки, и эти жалкие звуки украли у него чудесные мгновения самоутверждения и признания. А мамочка, как все мамочки на свете, отправилась нянчить того, кто требовал, чтобы его понянчили. Льюс взглянул на чай, уже почти остывший, так что на нем образовалась противная толстая молочная пенка. Он с отвращением поднял кружку и очень медленно, нарочитым жестом перевернул ее вверх дном.

Чай залил весь стол. Нейл вскочил на ноги, стараясь, чтобы льющаяся жидкость не попала ему на брюки. Льюс остался на месте, совершенно безучастный к судьбе своей одежды, и смотрел, как липкая жидкость подтекла к краю стола и полилась на пол.

— А ну вытирай, ты, невоспитанный ублюдок! — процедил Нейл сквозь зубы.

Льюс со смехом поднял глаза.

— Попробуй заставь! — с едкой четкостью произнес Льюс, придавая своим словам оскорбительный оттенок.

Нейл затрясся, но заставил себя выпрямиться и стоял, скривив губы. Лицо его побелело.

— Если бы я не был выше вас по званию, сержант, я бы не стал лишать себя величайшего удовольствия заставить вас носом вытереть все это.

Он повернулся на каблуках и нащупал проход между ширмами, скорее случайно, чем преднамеренно, не спотыкаясь, но как ослепленный.

— Сейчас тебе! — крикнул Льюс вдогонку пронзительным издевательским тоном. — Давай-давай, капитан, беги бегом, спрячься за своими чинами. Кишка тонка!

Мускулы на его руках расслабились, стали вялыми. Он медленно обернулся к столу и увидел, что Майкл возится с тряпкой, вытирая лужу. Льюс уставился на него в немом изумлении.

— Ну ты и глупый кукушонок! — проговорил он. Майкл не ответил. Он взял промокшую тряпку и кружку, положил их поверх всей посуды на самодельный поднос, без труда поднял его и понес в столовую. Льюс остался сидеть за столом один, свет и жар в его глазах угасали, и он изо всех сил молча и упорно сдерживал слезы.

Глава 9.

Исключительно по своему собственному желанию сестра Лэнгтри работала с перерывами полный рабочий день. Годом раньше, когда База номер пятнадцать только образовалась и создали отделение «Икс», старшая сестра выделила для него двух сестер. Вторая сестра, болезненная несимпатичная женщина, не обладала должным характером, чтобы управиться с такими больными, как пациенты отделения «Икс». Она продержалась месяц, после чего ее заменили на крупную, чрезвычайно резвую девицу, чье умственное развитие остановилось на уровне школьницы-сорви-головы. Она поработала неделю и потребовала перевода, и не потому что как-то пострадала сама. Она просто наблюдала, как сестра Лэнгтри разбиралась с жуткой сценой затяжного приступа буйства у пациента. Третья оказалась слишком вспыльчивой и совершенно не могла прощать больным их выходки, так что через десять дней сестра Лэнгтри сама пришла к старшей сестре умолять ее о переводе очередной неподходящей кандидатуры в другое место. Рассыпаясь в извинениях, Старшая обещала подыскать кого-то более подходящего и как можно скорее. Но никто так и не появился, то ли потому что она не смогла найти желающих, то ли просто забыла, сестра Лэнгтри понятия не имела.

Но ее очень устраивало такое положение вещей, хотя работа в одиночку в отделении «Икс» забирала много сил, и ей часто приходилось недосыпать, но вопрос о второй сестре она не поднимала. В конце концов, что ей делать со своим свободным днем в таком месте, как База номер пятнадцать? Пойти здесь было некуда. И поскольку она не относилась к категории любителей вечеринок или пляжных развлечений — этих единственных способов времяпрепровождения на Базе, — то общество мужчин ее отделения оказалось более увлекательным, чем все остальное. И таким образом, сестра Лэнгтри осталась работать одна, непоколебимо убежденная на примере трех неудачных попыток, что для здоровья ее мужчин будет куда полезнее, если им придется иметь дело только с одной женщиной и приспосабливаться к одним я тем же требованиям и порядкам. Ее долг был ей ясен: она не намеревается использовать войну для достижения собственных целей, равно как и снисходить к собственным слабостям. Как подданная своей страны в минуту опасности, она должна была делать все, что в ее силах, чтобы помочь и выполнять свою работу как можно лучше.

Сестре Лэнгтри никогда не приходило в голову, что решение остаться в отделении «Икс» одной помогало ей тем самым укрепить свою власть, и никогда ни тени сомнения не возникало в ее голове, что, может быть, она наносит вред своим больным. Так же, как из-за своего воспитания она не могла понять, душой или разумом, что может сделать бедность с таким человеком, как Льюс Даггетт, так и недостаток опыта мешал ей проникнуть во все хитросплетения отделения «Икс», связанные с ее ролью в жизни больных людей, ее взаимоотношениями с ними. Она высвобождала квалифицированную медсестру для работы в других отделениях и, понимая это, спокойно продолжала делать свое дело. Когда же ее отправили в отпуск на месяц, она без особой тревоги передала отделение своей заместительнице; но когда она вернулась и обнаружила почти все новые лица, то просто продолжила свою работу с того места, где оставила ее.

День сестры Лэнгтри начинался с рассвета или даже незадолго до него; в этих широтах продолжительность светлого времени примерно одинакова и зимой и летом, и это было очень удобно. К тому моменту, как солнце появлялось на горизонте, она уже была в отделении, задолго до прихода дневального, приносившего завтрак. Если он вообще появлялся, дневальный. Пока никто из мужчин не встал, она кипятила чайник, чтобы можно было попить чаю с хлебом и маслом, и будила их. Сама она тоже принимала участие в утреннем чаепитии, после чего отправлялась в подсобку или на кухню, пока мужчины принимали душ и брились. Если дневальный не появлялся к этому времени, она готовила им завтрак. Все вместе они завтракали около восьми утра, а затем ей обязательно нужно было проследить, чтобы все четко выполнили свои обязанности: она помогала им заправить постели и проверяла, чтобы те, кто повыше ростом, Нейл или Льюс, не забыли о своей задаче по драпировке противомоскитных сеток в стиле Джека Фэйта. Честь изобретения принадлежала старшей сестре, и все знали, что, если вдруг она явится с обходом и увидит, что складки на сетках заложены как надо, уже ни на что другое она не обратит особого внимания.

В отделении, где нет лежачих больных, хозяйственных проблем немного, так что особой нужды в поварихе или уборщице здесь не было. Они сами поддерживали чистоту в палате под бдительным оком сестры Лэнгтри и с удовольствием позволяли поварихам, санитаркам и уборщицам отправляться туда, где в них нуждались, — чтоб не мешали.

Незначительные неудобства, вызванные поспешностью строительства корпуса для отделения «Икс», давно уже были преодолены. Нейлу как офицеру была предоставлена в качестве отдельного помещения процедурная — закуток шесть на восемь футов, непосредственно примыкавший к крошечному кабинету сестры Лэнгтри. В отделении «Икс» никто не нуждался в медицинских процедурах, а психиатра, который мог бы оказать помощь метафизического порядка, здесь попросту не было. Так что процедурная была всегда к услугам редких больных из офицерского состава. Когда же сестре Лэнгтри приходилось лечить незначительные, но постоянно возникающие недомогания, как, например, лишай, фурункулы, нарывы или дерматиты, она делала это в своем кабинете. Приступы малярии и все виды тропического брюшного тифа укладывали больного в постель, так что и лечить его приходилось там же, хотя в особо серьезных случаях пациента переводили в другое отделение, более приспособленное для лечения инфекционных болезней.

Туалет в самом корпусе не предусматривался, как для больных, так и для персонала. Из соображений гигиены всех ходячие больные и сотрудники госпиталя пользовались отхожими местами, построенными по всей территории на равных промежутках друг от друга. Раз в день в них проводили дезинфекцию и время от времени обливали бензином или керосином и поджигали, чтобы предупредить распространение инфекции. Свои омовения ходячие больные совершали в отдельных строениях именуемых душевыми; отделение «Икс» тоже имело свою душевую, отстоявшую от корпуса на расстоянии двухсот футов. Раньше ею пользовались еще шесть других отделений, но они уже полгода как были закрыты, так что она осталась в единоличном владении мужчин из отделения «Икс», как и ближайший туалет. Подсобка была пристроена к самому корпусу, и в ней хранились бутылочки для анализов мочи, судна и тазы, крышки для них, жалкий запас постельного белья и провонявшие дезинфекцией ночные горшки. Все это практически никогда не использовалось. Воду держали в ржавом железном баке, поднятом до уровня крыши, с тем чтобы сила земного притяжения делала дело по снабжению водой столовой, кладовой и процедурной.

Наведя порядок в отделении, сестра Лэнгтри возвращалась к себе в кабинет и занималась бумажной работой: начиная от заполнения всевозможных форм, заявок, бельевых списков и прочего и кончая ежедневными записями в истории болезни. Если в этот день был открыт магазин — железная будка, запиравшаяся на висячий замок, ключ от которого находился у интенданта, — сестра Лэнгтри брала кого-нибудь из своих мужчин и отправлялась за покупками. Самым подходящим для такого рода дел оказался Наггет, скромный и незначительный на вид, но когда они приходили обратно, никогда не бывало, чтобы карманы его тощей долговязой фигуры не оказывались набиты всевозможными товарами, которые он с блаженным видом вытаскивал на свет — от плиток шоколада до консервов с пудингом или бисквитами, соли, талька, табака, папиросной бумаги и спичек.

Визиты начальства — старшей сестры, полковника Чинстрэпа, полковника из штаба, начальника госпиталя и других — приходились всегда на позднее утро. Но если день не предвещал никаких посещений, как чаще всего и бывало, сестра Лэнгтри приходила на веранду поболтать со своими пациентами или просто молча сидела в кресле, слушая их разговоры.

Где-то после половины первого в зависимости от расторопности поваров, они завтракали второй раз, и тогда она уходила из отделения, чтобы самой поесть в столовой. Дневное время она проводила чаще всего в своей комнате, спокойно, читая книжку или штопая носки, рубашки и белье своих подопечных, а если день был прохладный и сухой, она ложилась немножко подремать. К четырем он? вставала и шла в сестринскую выпить чашку чая и поболтать часок, если кто-то заходил в это время — единственное, когда она могла пообщаться с другими сестрами, потому что в столовой за суетой и спешными делами она просто не успевала перемолвиться с ними и двумя-тремя словами.

В пять она возвращалась в отделение, чтобы проследить за обедом, к четверти седьмого опять уходила в столовую, чтобы пообедать. В семь она уже была снова в отделении, и тогда наступало самое приятное время суток. К ней заходил Нейл, и они вместе курили в ее кабинете, а потом она шла в палату поговорить с остальными, если они чувствовали в этом необходимость или если она чувствовала, что им это нужно. Потом она отправлялась к себе в кабинет, чтобы занести в истории болезни общее заключение по целому дню, а после девяти возвращалась в палату на вечернюю чашку чая, как они это называли. Они усаживались за стол, кто-нибудь приносил чайник и посуду, и они все вместе чаевничали, отгороженные от кроватей ширмами. Около десяти больные начинали готовиться ко сну, и в пол-одиннадцатого она уходила из отделения уже на всю ночь.

Конечно, жизнь теперь стала спокойнее, и дни проходили легко и приятно для нее, а было время, когда ей приходилось проводить по многу часов в отделении и перед сном раздавать успокаивающие препараты. Бывало, что какой-нибудь пациент впадал в буйное состояние, и тогда приходилось на всю ночь оставлять дежурить санитарку или другую сестру. Впрочем, тяжелые здесь подолгу не оставались, если только не наступало явное улучшение. А в целом отделение «Икс» в его теперешнем состоянии было плодом совместных усилий, и наибольший вклад в общее дело вносили сами больные. Никогда не случалось, чтобы ей не на кого было оставить отделение во время ее коротких отлучек, и она очень скоро поняла, что самую большую поддержку она может получить именно с этой стороны, не прибегая к помощи других сестер.

И вот эти совместные усилия она и считала наиболее важным во всей жизни отделения, потому что самой серьезной причиной для беспокойства, по ее мнению, было именно их вынужденное бездействие. После того как кризис оставался позади, человек неделями слонялся безо всякого занятия, прежде чем его выписывали. И с этим ничего нельзя было поделать. С такими людьми, как Нейл, дела обстояли лучше, потому что у них был талант, который они могли применять, но художники здесь встречались нечасто. К сожалению, сестра Лэнгтри начисто была лишена способностей к ручному труду, и даже при условии, что она достала бы все необходимые инструменты, едва ли она могла бы их чему-то научить. Иногда, правда, кто-нибудь изъявлял желание вырезать по дереву, вязать или шить, и тогда она изо всех сил старалась поощрять эти занятия. Но, как ни взгляни, а отделение «Икс» было тоскливым местом, так что чем больше мужчины будут заняты повседневными делами, тем лучше для них.

И в этот вечер — вечер того дня, когда прибыл Майкл — она, как всегда, вышла из кабинета в четверть одиннадцатого, захватив с собой фонарик. Свет в отделении был погашен, за исключением одной лампочки, висевшей в дальнем углу палаты, над столом. Сестра Лэнгтри щелкнула выключателем у входа в палату и потушила ее. Одновременно она включила фонарик и направила его луч вниз, на пол.

В палате стояла полная тишина, если не считать тихого посапывания в полутьме. Любопытно, что никто из них не храпел; иногда ей казалось, что именно в этом заключается одна из главных причин, почему они смогли ужиться вместе, несмотря на все их странности. По крайней мере, во сне они не испытывали чужого вторжения в свою глубоко запрятанную личность, могли отделиться друг от друга. Интересно, храпит ли Майкл? Лучше бы нет. Иначе дело кончится тем, что они возненавидят его.

С тех пор как отменили затемнение, в палате не бывало полной темноты. Всю ночь в коридоре горел свет, и у ступенек, которые вели к душевой и туалету, тоже никогда не гасили лампочку, и ее тусклые лучи проникали в окна у той стены, где спал Майкл, потому что его кровать как раз примыкала к двери, открывавшейся на ступеньки.

Все сетки были опущены, образуя внизу красивые волны, так что кровати сделались похожими на вычурные катафалки. И действительно, их вид наводил на мысль о величественных могилах, в которых неизвестные воины спят прекрасным вечным сном, окутанные темными клубами, будто исходившими от погребальных костров.

С автоматизмом, выработанным после долгих лет работы в больницах и госпиталях, сестра Лэнгтри сдвинула руку на фонарике вниз и таким образом пригасила его яркость, так что от него исходило теперь рубиново-красное сияние, перемежавшееся узкими искрами белого света в тех местах, где черные полосы ее пальцев расходились в стороны.

Она направилась сначала к кровати Наггета и осветила тусклым рассеянным светом его лицо под сеткой. Ребенок! Спит крепким сном, а утром обязательно доложит, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Пуговицы на его пижаме были застегнуты до самой шеи, несмотря на жару, простыня натянута до подмышек. Если его не мучил запор, значит, у него понос; если головная боль оставляла его в покое, у него разыгрывался радикулит; если не вспыхивали кроваво-красные мокнущие, как сырое мясо, пятна дерматита, то спина его вся сплошь покрывалась чирьями, напоминая осиное гнездо. Чувствует себя несчастным, если у него ничего не болит, будь то настоящая боль или воображаемая.

Он никогда не расставался со старым замусоленным медицинским справочником, который стянул где-то еще до прихода в отделение «Икс», и знал его наизусть. Надо сказать, он все там понимал. Сегодня вечером она, как обычно, ласково поговорила с ним, очень ему сочувствовала, позволила развернуть настоящее обсуждение по поводу совокупности главных симптомов его болезни, согласилась, что совершенно необходимо очистить кишечник, дала обезболивающее и разные мази и во всем послушно следовала его указаниям, которые он сам давал ей по поводу своего лечения. Если он и подозревал, что большая часть таблеток, микстур и уколов были плацебо, он ничего ей не говорил. Да, сущий ребенок!

Следующей была кровать Мэтта. Он тоже спал. Приглушенный красный свет ее фонарика упал на плотно закрытые веки, мягко освещая скупое достоинство черт его лица. Она переживала за него, потому что ничего не могла сделать для него и с ним. Перегородка, установившаяся между мозгом и глазами, не поднималась, и связь по-прежнему оставалась разорванной. Она пыталась убедить его, что надо взять за горло Чинстрэпа и заставить его проводить еженедельные осмотры в неврологическом отделении, но Мэтт отказался. Если что-то действительно есть, сказал он, все равно его уже ничто не спасет, а если слепота и в самом деле воображаемая, как они думают, тогда зачем вообще беспокоить людей? На тумбочке у него стояла фотография женщины лет тридцати двух — тридцати трех. Волосы ее были красиво уложены поверх накладки в лучших традициях Голливуда. Она была в темном платье с круглым белым воротничком. Вокруг нее, как украшения, расположились три девочки, тоже в таких же белых воротничках, а на коленях сидела четвертая, совсем маленькая, еще, наверно, не умеет ходить. Как странно, что только у него, который не мог или не хотел видеть, была фотография близких ему людей, и он дорожил ею, как сокровищем. Хотя, впрочем, за время своей работы в отделении «Икс» она заметила, что отсутствие фотографии близких или самих близких было обычным делом для этих больных по сравнению со всеми остальными.

Спящий Бенедикт был неузнаваем. Днем он был спокоен, тих, сдержан, отчужден. Во сне он метался в кровати, переворачивался с боку на бок, скулил и подвывал так, что не мог даже как следует отдохнуть за ночь. Из всех он доставлял ей больше всего тревог: это было какое-то самопожирание, которое она не могла ни остановить, ни бороться с ним. Ей не удавалось достучаться до него, и не потому что он враждебно к ней относился — этого не было никогда, — просто он, казалось, вообще не слушал ее, а если слушал, то как будто не понимал. Она догадывалась, что у него были мучительные сексуальные проблемы, и как-то раз она решила проверить свои предположения. Она спросила, была ли у него девушка, и в ответ получила отрывистое «нет». Тогда она поинтересовалась, почему, объясняя, что имела в виду не постель, а просто кого-то, кого он знал и с кем дружил, а может быть, хотел бы жениться. Бенедикт тогда просто посмотрел на нее, и на лице его появилась гримаса глубокого отвращения.

— Все девки грязные, — бросил он и больше ничего уже не говорил. Да, он очень тревожил ее, по этой причине и по многим другим.

Прежде чем подойти к Майклу, она поправила ширмы вокруг стола, потому что они стояли слишком близко к его кровати, и ему будет неудобно вставать, если вдруг понадобится. Сложив ширмы наподобие веера, она сдвинула их к стене. В этой кровати давно уже никто не спал — из-за того, что она стояла около окна, и на нее всегда падал свет.

Ей очень понравилось, что Майкл не стал надевать верх от пижамы. Так разумно в этой влажной жаре! А вот с Мэттом и Наггетом дело обстояло хуже. Ей никак не удавалось убедить их обойтись без застегнутых наглухо пижам. Может быть, это из-за того, что оба были слишком подавлены женщинами, внушившими им свои понятия о приличиях цивилизованного мира: женой, матерью?

Майкл лежал лицом к окну, повернувшись спиной к палате. Судя по всему, свет, падающий из окна, совершенно ему не мешал. Значит, не будет возражать против своей кровати. Чтобы увидеть его, ей нужно было обойти вокруг и встать со стороны окна, но мысль о том, что она будет смотреть в лицо спящему, была ей как-то неприятна, и она осталась на своем месте. Мягкий свет скользил по его спине и плечу и заискрился на серебряной цепочке, на которой висели две бирки унылого серого цвета, вырезанные из прессованного картона — его опознавательные знаки. Одна свисала внизу, другая отскочила назад и лежала на подушке за его спиной. По этим карточкам его опознают, если найдут кусок его тела с этими бирками; одну оторвут и вместе с вещами отошлют родным, а с оставшейся похоронят… Только теперь этого уже не произойдет, сказала она себе. Война кончена. Ничего такого уже не может случиться.

Тогда, днем, он смотрел на нее так, будто не в состоянии был воспринимать ее всерьез, будто считал, что она вышла за рамки своего естественного предназначения и занялась чем-то совершенно несвойственным ее роли. Не столько «давай-давай, девочка, развлекайся», сколько «давай-давай, возись с этими уродцами, они без тебя не обойдутся. Я-то не собираюсь». Вид у него был такой, будто он стукнулся лбом о кирпичную стену. Или столкнулся с какой-то неведомой ему силой. Остальные тоже это почувствовали и поняли, что Майкл не имеет никакого отношения к отделению «Икс», как таковому.

Сестра Лэнгтри стояла у кровати Майкла, освещая фонариком его затылок, гораздо дольше, чем ей показалось. Левая рука ее потянулась к сетке, чтобы разгладить складки и морщины.

Внезапно она уловила какое-то легкое движение. Она подняла глаза и, поскольку ширмы, отгораживающие стол, были сдвинуты, увидела кровать Льюса у противоположной стены и самого его, сидящего на краешке. Совершенно голый, он одну ногу поднял к подбородку и, обхватив ее руками, наблюдал, как она смотрит на Майкла. Ощущение было самое неприятное: как будто он застал ее за неприличными действиями, которые она совершала исподтишка. К счастью, в палате было темно, и он не мог видеть, как она вспыхнула.

Они смотрели друг на друга очень долго, она и Льюс, как противники, которым предстоит жестокая борьба, и они на расстоянии пытаются взвесить силы друг друга. Затем Льюс прервал эту молчаливую дуэль, руки его разжались, и он опустил ногу вниз и издевательски помахал ей из своего угла, после чего отдернул сетку и исчез. Стараясь двигаться со своим обычным спокойствием, она подошла к его кровати и наклонилась, чтобы подоткнуть сетку поглубже под матрас. При этом она изо всех сил заставляла себя не смотреть даже близко в сторону его лица.

К Нейлу она, как правило, не заходила, разве что он попросил бы ее об этом, но он никогда этого не делал. Оказавшись один в своем убежище, он был полностью предоставлен самому себе, и она не вмешивалась в его существование. Это было все, что она могла сделать для него, бедняги.

Все было в порядке. Сестра Лэнгтри зашла в кабинет, чтобы переобуться в ботинки и гетры, и нахлобучила шляпу на голову. Затем она нагнулась за своей корзинкой и бросила туда две пары носков, которые выудила из вещевого мешка Майкла, потому что их необходимо было срочно заштопать. Затем беззвучно проскользнула мимо занавески к входной двери и вышла наружу. Луч фонарика, уже не закрытый ее пальцами, осветил ей путь через лагерь. Половина одиннадцатого. К одиннадцати она успеет принять ванну и приготовиться ко сну, а в полдвенадцатого уже будет спать крепким сном, который ничто не прервет целых шесть часов.

Мужчины отделения «Икс» на самом деле не оставались без присмотра всю ночь. Как и в каждой хорошей медсестре, в ней действовал внутренний будильник, который будил ее в случае, если что-то было не так, и тогда она посреди ночи вставала и шла в отделение посмотреть, что происходит. И если действительно что-то происходило, она сообщала об этом дежурной сестре, которая в этом случае уделяла особое внимание отделению «Икс» во время обхода. Собственно, дежурная сестра заходила в отделение без особого предупреждения сестры Лэнгтри. Ну а на крайний случай наготове был телефон. Но с тех пор как последний раз ночью случилось что-то серьезное, прошло уже три месяца, так что сестра Лэнгтри была уверена, что никто не потревожит ее сон.

ЧАСТЬ II.

Глава 1.

Визит к полковнику Чинстрэпу, как и ожидала сестра Лэнгтри, ничего не дал. Полковник сосредоточил свое внимание исключительно на теле Майкла и начисто забыл о его душе. Он ощупывал его, прослушивал, постукивал, тыкал пальцами, щипал, колол иголками, щекотал, выбивал на нем дробь, и все это Майкл выносил с невозмутимым спокойствием. По его команде Майкл закрывал глаза, касался пальцем кончика носа, подпрыгивал на одной ноге, водил глазами, не поворачивая головы, за карандашом, беспорядочно мельтешившим взад и вперед. Он стоял неподвижно, поставив вместе ноги и закрыв глаза, ходил по прямой линии, подпрыгивал сначала на одной ноге, потом на другой, прочитал все буквы на таблице, прошел обследование зрительного поля, поиграл в специальную игру в слова, находя к ним ассоциации. И даже когда сквозь линзу офтальмоскопа на него глянул налитый кровью глаз полковника, он с полнейшим самообладанием вынес это самое напряженное и тягостное исследование, всегда предполагавшее близкий контакт врача и пациента. Сидя поодаль на стуле, сестра Лэнгтри с любопытством отметила, что он даже не поморщился, когда в нос ему ударило смрадное дыхание полковника.

После всех этих процедур Майкла попросили выйти и подождать, а сестра Лэнгтри осталась сидеть, наблюдая, как полковник Чинстрэп тыкает костяшкой большого пальца в верхнюю губу. Этот жест всегда напоминал ей ковыряние в носу, хотя на самом деле он означал, что полковник изо всех сил напрягает свои умственные способности.

— Днем я сделаю ему спинно-мозговую пункцию, — выдал он наконец, растягивая слова.

— Зачем, Христа ради? — вырвалось у сестры Лэнгтри прежде, чем она опомнилась.

— Простите, сестра?

— Я говорю, зачем это надо? — Ладно, в конце концов сказала «а», говори и «б». Она сама все это затеяла, так что ей и вызволять Майкла. — С неврологической точки зрения у сержанта Уилсона все в порядке, и вы знаете это, сэр. Зачем вызывать у бедняги жуткую головную боль и обрекать его на постельный режим, когда он здоров, как младенец, особенно если принять во внимание тот образ жизни и климатические условия, которые ему приходилось выносить?

Было еще слишком рано, чтобы опять вступать с ней в пререкания. Этой ночью он позволил себе маленькие излишества, в которых принимали участие бутылка виски и сестра Конноли, и все из-за стычки с Лэнгтри, так что сама мысль о новых препирательствах была для него совершенно невыносима. На днях он сведет с ней счеты, мрачно обещал полковник самому себе, но только не сегодня.

— Очень хорошо, сестра, — высокомерно сказал он, положив ручку на стол и закрывая историю болезни сержанта Уилсона. — Я не буду делать спинно-мозговую пункцию сегодня, — он протянул ей папку с таким видом, будто она была отравлена. — Разрешите пожелать вам приятно провести утро.

Сестра Лэнгтри поднялась.

— И вам также, сэр, — ответила она, повернулась и вышла.

Увидев ее, Майкл пристроился рядом, и они вместе зашагали прочь от этого места, причем сестра Лэнгтри задала максимальный темп, с жадностью вдыхая свежий воздух.

— Ну как, все? — спросил он.

— Определенно, все. Если только у вас не разовьется какое-нибудь хитрое заболевание позвоночника с труднопроизносимым названием, я с уверенностью предсказываю, что вы видели полковника Чинстрэпа в последний раз, не считая проверок и еженедельного общего обхода.

— Как-как его зовут? Она рассмеялась.

— Чинстрэп. Эту кличку придумал Льюс, и она к нему так и прилипла. На самом деле его зовут Доналдсон. Будем надеяться, что на Мэкери-стрит о Чинстрэпе никто не узнает.

— Должен признаться, сестра, что это место полно неожиданностей, да и сами люди тоже.

— Ну уж, наверное, здесь не больше неожиданностей, чем у вас в батальоне или в лагере.

— Что до батальона или лагеря, — сказал Майкл, — то тут вся суть в том, что я слишком хорошо всех знал, кого-то даже по нескольку лет. Не все, кто попал со мной в одну часть, были убиты или стали калеками. Конечно, во время похода или когда идешь в атаку, забываешь о скуке. Но мои последние шесть лет прошли в лагерях, и лагеря эти были разные: в пустыне под песчаными бурями, в джунглях под тропическими ливнями. Однажды даже на сцене разбили лагерь. И всегда была жара. Я все думаю о русском фронте, и мне интересно, как себя чувствуешь, когда холодно. Я даже поймал себя на мысли, что мечтаю побыть в холодном лагере. Разве не странно, скажите, что человеческая жизнь может стать до такой степени однообразной, что уже мечтаешь не о доме или женщинах, а просто о другом лагере? Военный лагерь — это единственное, что я знаю.

— Я согласна. Действительно, в военной жизни самое трудное — монотонность. В отделении «Икс», кстати, тоже. Это относится и ко мне, и к больным. Я предпочитаю работать часами подряд, не имея сменной сестры, потому что иначе я сама сойду с ума. Что же до них, то физически они здоровы и вполне в силах выполнять какую-нибудь работу. Но они не могут. Нет здесь никакой работы. А для их душевного состояния это было бы так полезно, — она улыбнулась. — Ну, как бы там ни было, а осталось уже недолго. Мы все скоро поедем домой.

А им дом совсем и не нужен, но Майкл ничего не сказал, просто шел себе рядом по дорожке, ведут щей к отделению.

Ей подумалось, что идти вот так, рядом с ним, было приятно. Он не склонялся почтительно перед ней, как это делал Нейл, никого из себя не изображал, как Льюс, не крался, как Наггет. Он просто шел и разговаривал с ней, и делал это естественно и по-дружески, как мужчина с мужчиной. Что само по себе звучало довольно странно, но ощущение было именно такое. — А кем вы были в мирное время, Майкл? — спросила она, сворачивая с основной дорожки, ведущей к отделению, на тропинку между двумя закрытыми корпусами.

— Фермером на молочной ферме. У меня есть триста акров в низине Хантер около Мэйтлэнда. Сестра с мужем обрабатывали ее, пока я служил, но они предпочли бы вернуться в Сидней, так что, когда я приеду домой, то займусь землей сам. Мой зять признает жить только в городе, по когда всех забирали, он решил, что лучше будет доить коров и просыпаться с петухами, чем наденет форму и его убьют, на лице Майкла было написано легкое презрение. — Ну вот, в деревенском полку прибыло! Теперь мы в большинстве. Нейл, Мэтт и Наггет горожане, но с вами нас теперь четверо против троих.

— А вы откуда?

— У моего отца земля недалеко от Ясса.

— А все-таки оказались в Сиднее, как и Льюс.

— Оказалась в Сиднее, да, но не как Льюс. Он усмехнулся и искоса взглянул на нее.

— Извините, сестра.

— По-моему, вы уже можете называть меня сестренка, Майкл, как они, Все равно рано или поздно привыкнете.

— Хорошо, согласен, сестренка.

Они поднялись на небольшой неровный холм, песчаный, покрытый длинными корнями жесткой трапп с торчащими кое-где небольшими аккуратными пеньками кокосовых пальм, и очутились в начале пляжной полосы. Здесь они остановились, ветер поигрывал концами косынки сестры Лэнгтри.

Майкл достал курительные принадлежности и опустился на корточки, не отрывая от земли каблуков, как это свойственно деревенским жителям, а сестра Лэнгтри опустилась рядом с ним на колени, стараясь не набрать песка в туфли.

— Когда я смотрю на что-нибудь такое, я уже не слишком против островов, — сказал он, скатывая сигарету. — Это удивительно. Вот уже тебе кажется, что больше не выдержишь ни одного дня в этих болотах, среди грязи, пота, дизентерии, а на следующий день просыпаешься и видишь, что Бог послал на землю самый лучший день, или вдруг замечаешь что-то, вот как сейчас. А может быть, случается какое-то событие, которое заставляет тебя думать, что на самом деле все не так уж плохо.

Вокруг было так красиво: ровная прямая полоска просоленного песка, потемневшего у воды, там где на него накатывал прилив, и никого вокруг. Казалось, она сливалась с длинным мысом, уходившим налево до самого горизонта, а справа песок постепенно переходил в мангровую низину, откуда доносился запах гниющих водорослей. Вода напоминала красочный мазок на белом холсте: прозрачная, как стекло, бледно-зеленого цвета, в ней чувствовалась спокойная глубина. Далеко в море виднелся риф, так что горизонт был скрыт от глаз гребнями белой пены разбивающегося прибоя.

— Это пляж для больных, — сказала сестра Лэнгтри, присев на корточки. — Утром сюда ходить не положено, поэтому сейчас он пуст. Но днем, между часом и пятью, он в вашем распоряжении. Я не смогла бы привести вас сюда в это время, потому что, пока больные здесь, женщинам заходить запрещено. Таким способом армия экономит на купальных костюмах. Дежурные и младшие офицеры тоже здесь купаются, в эти же часы. А мне этот пляж просто Бог послал. Для моих мужчин это такое развлечение, без него они никогда бы не поправились.

— А у вас есть пляж, сестренка?

— Весь берег по ту сторону косы наш. К сожалению, нам не так повезло, как вам. Старшая сестра против купания нагишом.

— Вот старая зануда.

— Доктора и начальство купаются на отдельном пляже, тоже с нашей стороны косы, но от нас они отделены мысом. Пациенты из офицерского состава могут пользоваться и тем и другим пляжем.

— А докторам положены купальные костюмы? Сестра Лэнгтри улыбнулась.

— Честно говоря, не выясняла. — У нее затекли ноги, и она посмотрела на часы, чтобы у нее был предлог подняться.

— Пора возвращаться. Сегодня, правда, обходов быть не должно, но я еще не научила вас делать складки на сетке. У нас как раз есть час до ленча.

— Да зачем мне целый час? Я быстро схватываю, — сказал он и неохотно поднялся, с явным нежеланием прерывая удовольствие настоящего общения с женщиной.

Но она качнула головой и двинулась в обратную сторону, так что он вынужден был последовать за ней.

— Можете мне поверить, вам понадобится значительно больше часа. Пока вы не познали секреты драпировки противомоскитной сетки, считайте, что вы не познали мир. Если бы я знала, каковы будут последствия, я бы предложила полковнику Чинстрэпу использовать «Драпировку старшей сестры» в качестве теста на ментальную дееспособность.

— Как это? — он догнал ее и пошел радом, стряхивая с брюк песок.

— Не все пациенты отделения справляются с этим. Бенедикт, например, не может. Уж как мы пытались научить его, и он сам очень старался, но все равно не смог уловить, как должны свешиваться складки, хотя ум у него достаточно острый. Какие только причудливые и интересные вариации он ни сочиняет на тему «Драпировки старшей сестры», все равно у него ничего не выходит.

— А вы всегда откровенно высказываете свое мнение о других, правда?

Она остановилась и серьезно посмотрела на него.

— А какой смысл поступать иначе, Майкл? Поймите, нравится вам это или нет, подходите вы как пациент или нет отделению «Икс», считаете ли, что вы принадлежите к ним или нет, но отныне вы его часть, и так будет до тех пор, пока мы все не разъедемся по домам. И вы очень скоро поймете, что здесь в «Иксе» мы не можем позволить себе роскошь говорить иносказательно.

Майкл кивнул, но промолчал, глядя на нее с таким видом, будто оценивал, насколько возросла ее стоимость в свете новых событий, но вместе с тем в его взгляде было больше уважения и почтительности, чем она видела вчера.

Помедлив секунду, сестра Лэнгтри опустила глаза и снова двинулась вперед, только теперь она шла значительно медленнее, как бы прогуливаясь, а не своим обычным быстрым шагом. Это было большим удовольствием — разорвать привычный ход событий, и ей нравилась его довольно прямолинейная манера разговаривать. С Майклом ей не надо было вникать в его чувства, она могла расслабиться, как если бы они познакомились где-нибудь в обществе.

Но уже очень скоро — слишком скоро — из-за угла одного из заброшенных корпусов показалось отделение «Икс». У входа стоял Нейл, поджидая ее, и это вызвало в сестре Лэнгтри смутное раздражение. Он был похож на чрезмерно заботливого родителя, чье чадо впервые возвращалось из школы самостоятельно.

Глава 2.

После ленча Майкл снова отправился на пляж, на этот раз вместе с Нейлом, Мэттом и Бенедиктом. Наггет отказался, а Льюс куда-то пропал.

Мэтт, как заметил Майкл, двигался с поразительной уверенностью — Нейлу достаточно было слегка тронуть его за локоть, руку или плечо, чтобы он сразу же взял нужное направление. Майкл внимательно следил, как Нейл это делает, чтобы в его отсутствие взять роль поводыря на себя. Наггет просветил его, когда они принимали душ, что на самом деле Мэтт вовсе не слепой, причем привел целую кучу медицинских подробностей, но для Майкла было совершенно очевидно, что Мэтт не способен видеть. Когда человек притворяется слепым, он обычно идет ощупью, часто спотыкается, разыгрывая целый спектакль. Мэтт же держался с большим достоинством и сдержанностью, не позволяя болезни сломить себя.

Сейчас по пляжу рассеялись человек пятьдесят, хотя он вполне мог вместить и тысячу и при этом не казаться переполненным. Все были голые, многие сплошь покрыты шрамами, некоторые с увечьями. Были здесь и кое-кто из младших офицеров, выздоравливающих после малярии и прочих тропических неполадок в организме, так что присутствие троих, внешне совершенно целых и здоровых людей из отделения «Икс», по слишком сильно бросалось в глаза. Тем не менее, заметил Майкл, общительность их ограничивалась рамками своих отделений, и они собирались вместе по признаку одинакового заболевания: неврологические отдельно от желудочно-кишечных больные из отделения общей хирургии не смешивались с пациентами хирургии восстановительной или костной. Выздоравливающие из числа персонала тоже образовали свою группу.

Психические из отделения «Икс» расположились подальше от всех остальных, чтобы их не могли обвинить в преднамеренном подслушивании, и полезли в воду. Поплескавшись примерно с час в море, тепловатом, как ванна грудного младенца, они разлеглись на песке и сохли, покрытые песчинками, похожими на крошечные блестки. Майкл свернул сигарету, прикурил и подал Мэтту. Увидев это, Нейл слегка улыбнулся, но ничего не сказал, только поглядел, как Майкл принялся ловко скручивать другую — для себя.

«Неплохое место по сравнению с лагерем», — думал Майкл, глядя на воду, прищурившись, чтобы солнце не било в глаза. Кольца сизого сигаретного дыма некоторое время плавали перед ним в воздухе, а затем, подхваченные ветром, растворялись где-то наверху. И неплохо обрести новую семью, после батальона, хотя члены этой семьи связаны между собой куда теснее, и ими мягко управляет женщина, как и должно быть во всех семьях. Это приятно, что рядом женщина. Сестра Лэнгтри являла собой нечто большее, чем просто мимолетное общение с женщинами, как это было все шесть лет, и он уже почти забыл, какие они, женщины; забыл их походку, запах и то, как сильно они отличаются от мужчин. Именно она, сестра Лэнгтри, установила в отделении «Икс» семейную атмосферу, и никто, даже Льюс, не смел говорить о ней гадости или проявлять неуважение. Да, конечно, она настоящая леди, но важнее всего было то, что она воплощала в себе нечто большее. Дамы, у которых за душой не было ничего, кроме изысканных манер и изящных поз, никогда не интересовали его. А сестра Лэнгтри, как Майкл начал теперь понимать, обладала такими качествами, которые он высоко ценил, и большинство мужчин их тоже ценили. Не боялась высказывать свое мнение, не боялась мужчин только потому, что они мужчины.

Поначалу она немного вывела его из себя, но, если быть до конца честным, он сам виноват. В конце концов, почему женщина не может обладать властью, если она умеет применять ее? У сестры Лэнгтри это получается, и при этом она остается невероятно женственной, с ней очень, очень хорошо. И она явно не пользуется всякими уловками, чтобы держать эту пеструю команду мужчин в повиновении, сомневаться тут не приходится. Они любят ее по-настоящему. А это означает, что они прекрасно осознают ее пол.

Он сначала ничего не увидел, но за день, проведенный в ее обществе, после двух бесед, он начал ощущать это. Нет, конечно, речь не шла о том, чтобы наброситься на нее и затащить в постель, здесь все куда тоньше и выше; постепенно глаза вдруг начинают видеть ее губы, шею и плечи, ноги… Мужчина выключается из жизни, если он не в состоянии иметь что-то, кроме постыдного удовольствия мастурбации, но когда рядом появляется женщина, то застывшие в теле соки снова начинают разливаться по сосудам, заставляя пробуждаться недосягаемые мечты. Сестра Лэнгтри не яркая картинка, она — настоящая. Хотя это ничего, в сущности, не меняло — для него она остается красивой мечтой. Что поделаешь, война, и женщин не хватает. Она принадлежит к верхушке общества, дочь богатого переселенца. В мирное время он никогда бы и не встретил такую женщину, как она.

Бедняга Колин, он бы возненавидел ее. Не так, как Льюс, потому что Льюс в то же время хотел ее да еще и любил, несмотря ни на что. Он мог сколько угодно обманывать самого себя, считая, что единственным его чувством к ней была ненависть, но все это потому, что он-то ей был не нужен, а этого Льюс понять не мог. Другое дело Колин. Он был совсем не такой, и в этом его несчастье. Они подружились с самого начала. Майкл устремился к нему, как только их батальон сформировали и оказалось, что они вместе. Колин был из тех, кого всегда задирали, потому что он всех раздражал, и вот это самое беспричинное раздражение побуждало окружающих лягать его без всякого видимого повода. Майклу Колин всегда напоминал корову, которую со всех сторон одолевают мухи. А пройти мимо существа, нуждающегося в защите, он не мог — это было у него с детства. Еще совсем маленьким ребенком он вечно собирал вокруг себя хромых уток и прочих несчастненьких.

Колин был тоненький, как девушка, красив какой-то нежной красотой и храбр до безумия. И вероятнее всего, он также страдал от своего внешнего вида и неуверенности в себе, как и Бенедикт. Майкл закопал окурок в песок и в задумчивости посмотрел на Бена. Совершенно ясно, что в его хрупкой оболочке скрываются душевные бури, самоистязание и яростный протест, как это было у Колина. Он готов спорить с кем угодно, что Бен как солдат не знал удержу — это был тот самый случай, когда человек, кажется, сама мягкость, вдруг обезумевает, как только упоение битвой овладевает им, и он делается похожим на героев, описанных в античных мифах. Это часто так бывает: те, чья жизнь проходит в постоянных сражениях с самим собой, кто хочет что-то себе доказать, проявляют дьявольскую храбрость во время атаки. Особенно, если душевные конфликты переходят в болезнь.

Майкл начал с того, что просто жалел Колина, им двигало в первую очередь стремление защитить слабого, но время шло, одна страна сменяла другую, и постепенно между ними возникла странная привязанность, перешедшая позже в дружбу. Они вместе шли в атаку, жили в одной палатке и оба разделяли отвращение к публичным домам и пьянству, когда были в отпуске, потому вполне естественно, что они стремились проводить время в обществе друг друга.

Но дружба нередко ослепляет, и это случилось с Майклом. Однако только в Новой Гвинее он наконец полностью осознал, насколько глубоко несчастен Колин. В их роту попал новый сержант. Это был человек высокого роста, очень самоуверенный, он любил похвастаться, а к Колину он очень скоро начал относиться как к объекту для всевозможных шуток и издевательств. Майкла это не слишком беспокоило, поскольку он знал, что, пока он здесь, никто не посмеет перейти те границы, которые установил он, Майкл. Сержант принял правила игры и дальше не заходил. Так что насмешки, которые он позволял себе в отношении Колина, оставались вполне безобидными и ограничивались мелкими замечаниями и взглядами. Майкл сохранял спокойствие. Он не сомневался, что, как только дело дойдет до серьезных сражений, хрупкий, нежный Колин откроется сержанту с совсем другой стороны.

Тем большим потрясением оказалось для него найти однажды Колина горько плачущим. И ему пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить, в чем дело. Оказалось, сержант предпринял попытки склонить его к половым развлечениям, и это мучило Колина по нескольким серьезным причинам. Он признался, что у него самого именно такие наклонности. Колин знал, что это плохо, что это противоестественно, он презирал себя за это, но ничего не мог с собой поделать. Только вся беда в том, что не сержант был ему нужен, а Майкл.

Никакого отвращения, никакого оскорбленного чувства приличия со стороны Майкла не последовало, только огромная печаль, нежность и жалость к другу, которого давно и искрение любил. Как может человек отринуть дружбу, прошедшую столько испытаний? Они долго говорили, и под конец оказалось, что признание Колина не имеет значения для их отношений, разве что еще больше укрепляет их. Майкл не испытывал пристрастий в этом направлении, но его чувства к Колину не изменились оттого, что он знал теперь о нем правду. Все это — жизнь, мужчины есть мужчины, и все, что в жизни происходит, надо принимать так, как оно есть. Война и само существование в условиях, ею продиктованных, означали для Майкла, что ему придется научиться принимать то, что в мирной жизни он бы отвергнул, не задумываясь. Но здесь ему не приходилось выбирать: другим выходом была смерть в буквальном смысле этого слова. И если выбираешь жизнь, это означает, что вырабатываешь в себе терпимость и не вмешиваешься в личные дела других людей взамен возможности быть оставленным в покое.

Но любовь, которую он вызвал к себе, была любовью возлюбленного, и она ложилась тяжким бременем на его плечи. Майкл тут же почувствовал, как груз ответственности, многократно увеличенный, навалился на него. Сама его неспособность ответить на любовь Колина так, как тот хотел, накладывала на Майкла обязанность еще больше заботиться о нем, побуждала его всячески ограждать от любых опасностей своего ранимого товарища, защищать и беречь. Вместе они прошли через смерть, сражения, тяготы и невзгоды военной жизни, голод, одиночество, разделяли друг с другом тоску по дому, переживали болезни. Безусловно, слишком многое осталось позади, чтобы просто так все выбросить и уйти. И все же… Он не мог испытывать ту же любовь, какую испытывал к нему Колин, и тяжесть своей вины он мог снять только отдавая все свои силы, чтобы помочь, чтобы служить человеку и выполнять свой долг в тех пределах, в которых позволяла его собственная природа. А Колин, несмотря на то что высшее наслаждение половой любви оставалось недостижимым после того дня в Новой Гвинее, весь засветился радостью, расцвел безмерно, до неузнаваемости.

Когда Майкл увидел Колина мертвым, он просто не поверил, не в силах был поверить. Это была быстрая и легкая смерть от крошечного осколка металла, вонзившегося со скоростью звука в основание черепа под коротко остриженными волосами, и Колин тихо упал и так же тихо умер, без крови, без кошмара развороченного тела. Майкл сел около него и долго сидел, стиснув холодную ладонь. Он все ждал, уверенный, что скоро почувствует ответное рукопожатие. В конце концов подошли какие-то люди и оторвали живую руку от мертвой, а потом уговорили Майкла уйти, потому что надеяться было бесполезно, и никогда уже не проснется жизнь в этом безмятежно спящем лице, таком благородном в своем покое. В нем появилась торжественность и приобщенность к чему-то великому. Смерть, наверно, изменила его. Так всегда бывает, ибо сама смерть пуста и бессодержательна. Майкла по-прежнему терзала мысль: а действительно ли мертвое лицо Колина казалось спящим, или же его глаза увидели что-то, и ему просто показалось. Он знал, что такое горе, но сейчас…

А потом, после того как первое потрясение от смерти Колина рассеялось, Майкл с ужасом понял, что рядом с невыносимым горем потери проросли чудесные ростки свободы. Он был свободен! Тяжкое бремя долга по отношению к более слабому и беспомощному существу, камнем лежавшее на его душе, теперь ушло прочь. Пока Колин был жив, сознание этого долга связывало ему руки. Возможно, долг по отношению к Колину не удержал бы его от поисков любви где-то на стороне, но свободным он себя не чувствовал, а Колин был слишком слаб, чтобы отказаться от исключительного права на его, Майкла, душу. Он знал это, как знал и то, что смерть Колина стала для него освобождением, и это мучило его невыносимо.

Все последующие месяцы Майкл жил затворником, полностью ушел в себя, и его особое положение в батальоне только способствовало этому. Солдаты их части всегда отличались чрезвычайной смелостью, но Майкл превзошел всех. Командир называл его суперсолдатом, подразумевая под этим высочайший военный профессионализм, не часто встречающийся среди солдат. Майкл относился к своим обязанностям, как к работе, у него не бывало неудач, потому что он верил не только в свои силы, но и в высшую цель. Он не позволял эмоциям руководить собой, какие бы мотивы не лежали в основе его действий, а это означало, что на него всегда можно было положиться, всегда можно было быть уверенным, что он не потеряет головы и сделает то, что должно быть сделано, невзирая на последствия, даже если это касалось его собственной жизни. Майкл всегда был готов рыть траншеи, проложить дорогу, построить блиндаж или выкопать могилу; он брал неприступные высоты или прикрывал отступление, если считал его необходимым. Он никогда ни на что не жаловался, не доставлял никому хлопот, не обсуждал приказов, даже если про себя уже решил обойти их. На других солдат он действовал успокаивающе, всегда находил слова ободрения, знал, что нужно сказать, чтобы укрепить их мужество. В батальоне считали, будто он заговорен, и утверждали, что он приносит удачу в атаке.

После того как они высадились на Борнео, их отправили выполнять боевую задачу, которая казалась на первый взгляд вполне обычной. А поскольку в батальоне не хватало офицеров, руководить вылазкой поставили того самого сержанта, задиравшего Колина. Людей рассадили на три баржи. Им предстояло продвинуться вдоль побережья, захватить его и затем проникнуть в тыл противника. Предварительная разведка не обнаружила присутствия здесь японцев, но как только начались маневры, японцы оказались тут как тут, и больше половины роты погибло или было ранено. Одна баржа успела уйти — с нее никто еще не высаживался; другая была пробита снарядами и потонула. Майкл с товарищем и тот сержант сумели сгруппироваться, собрали здоровых и легкораненых, и все вместе они погрузили тяжелораненых на третью баржу, остававшуюся на плаву. Пройдя полпути они встретились с катером, шедшим им на выручку. Там были медикаменты, плазма и морфий; первая баржа благополучно добралась до своих, и помощь подоспела вовремя.

Сержант очень тяжело переживал потерю стольких людей и во всем обвинял себя, считая, что погубил их по неопытности — это была его первая самостоятельная операция. И Майкл, из памяти которого не уходили те дни на Новой Гвинее и Колин, счел своим долгом сделать все, чтобы утешить его. Последствия оказались ошеломляющими. Сержант открыл ему свои объятия в буквальном смысле. За эти пять жутких минут Майкл обезумел; хладнокровный суперсолдат, никогда не позволявший чувствам выйти на поверхность, взорвался от гнева. Вот он, адский цикл, закручивается по новой — ненужная любовь, тяжкое рабство обязательств, он сам одновременно и жертва, и причина этой жертвы. И внезапно Майкл возненавидел этого человека такой неистовой ненавистью, какой за всю свою жизнь ни к кому не испытывал. Если бы сержант тогда не начал обхаживать Колина, ничего бы не случилось, потому что Колин просто не решился бы признаться Майклу.

К счастью, в руках у Майкла ничего не было, но ярость, солдатская выучка и неожиданность нападения сделали свое дело, и если бы сержант не успел крикнуть, а люди не подбежали бы вовремя и не оторвали Майкла, все было бы кончено.

Майкл понял, что в те минуты его сознание затопило безумие, и почувствовал себя уничтоженным. Никогда за все годы войны не возникало в нем жажды убивать, он не получал от этого никакого удовольствия, не испытывал ненависти к противнику. Но в этот раз, когда он сдавил горло сержанта руками, в нем вдруг поднялась волна удовольствия, близкая по ощущению разве что к вершинам сексуального наслаждения, и, сжимая большими пальцами подъязычный хрящ лежащего под ним человека, он упивался этим чувством, оно завладело его мозгом, и весь он растворился в какой-то безумной похоти, которую до сих пор презирал в других.

Никто не мог знать, что чувствовал Майкл в эти короткие и страшные секунды, и поняв это, он решил не бороться с последствиями. Он отказался хоть как-то оправдать свои действия, отказался вообще что-либо объяснять, кроме того, что хотел убить.

Командир батальона — находясь под его командованием, можно считать, что тебе повезло на всю жизнь, — за шиворот тащил Майкла к себе, чтобы заставить его говорить. При их разговоре присутствовал только один свидетель — офицер медицинской службы, блестящий врач, человек исключительно высоких моральных качеств. Они сообщили Майклу, что дело попало к дивизионному начальству, что потерпевший настаивает на трибунале и ни в коем случае не ограничится уровнем командования батальоном. — Чертов тупица, педераст, — бесстрастно высказался командир.

— Он был не в себе эти дни, — отозвался Майкл, все еще потрясенный зрелищем человека, вот-вот готового разрыдаться.

— Если ты и дальше будешь продолжать в этом же духе, они признают тебя виновным, — сказал врач, — и ты потеряешь все, что заслужил за эти годы. Все, чем можешь по праву гордиться.

— Пускай признают, — устало ответил Майкл.

— Прекрати, Майкл! — сказал командир. — Ты стоишь десятерых таких, как он, и сам знаешь это.

— Я хочу вырваться отсюда, — проговорил Майкл, закрывая глаза. — Джонно, я по горло сыт этой войной, осточертело мне все это!

Двое других обменялись взглядами.

— Тебе нужен хороший отдых, это совершенно ясно, — бодро заявил полковой врач. — И в любом случае насчет суда заткнись. А вот лучше скажи мне: как насчет удобной мягкой кроватки в уютном симпатичном маленьком госпитале, а? Рядом симпатичная маленькая сестренка, ухаживает за тобой и все такое?

Майкл приоткрыл глаза.

— Прямо рай какой-то, — пробормотал он. — А что я должен делать, чтобы вознестись туда?

— Да просто стой пень пнем, — ухмыльнулся врач. — Я отправлю тебя на Базу номер пятнадцать с подозрением на психическое расстройство. В увольнительных бумагах об этом ничего не будет сказано, это мы тебе обещаем. А вот нашему приятелю-сержанту придется трубить отбой.

Сделка состоялась. У Майкла приняли оружие, погрузили в машину «скорой помощи» и доставили на аэродром. А оттуда — на Базу номер пятнадцать.

Значит, он в уютном симпатичном маленьком госпитале на удобной мягкой кроватке, а рядом симпатичная маленькая сестренка, так что ли? Но сестра Лэнгтри как-то не подходила к определению симпатичной маленькой сестренки. Он уже нарисовал в своем воображении что-то пухлое, сорокалетнее, с материнским деловым выражением лица. А она оказалась изящной упругой штучкой, едва ли старше его самого, с самомнением почище полкового бригадира да и с мозгами не хуже генерала…

Майкл очнулся от воспоминаний и увидел, что Бенедикт пристально смотрит на него, не мигая, и он уже улыбнулся ему с искренним расположением, когда в его голове раздался предупредительный сигнал. Нет, никогда больше! Даже ради этого несчастного бедолаги с полуголодным тоскливым взглядом бездомного пса! Никогда, никогда. В конце концов, знание — лучшее оружие, и он теперь в состоянии сам решить, в каком месте подвести черту под дружескими отношениями. Не то чтобы Майкл принял Бенедикта за гомосексуалиста, просто ему очень нужен друг, а все остальные не проявляют к нему ни малейшего интереса. И не мудрено. В нем явно бросается в глаза какая-то непонятная окаменелость, которую Майкл уже не раз встречал в других, и всегда это означало одиночество. Такие люди странно на все реагируют. Вместо того чтобы, например, ответить насмешкой на насмешку, они вдруг начинают разглагольствовать о религии или говорят о таких вещах, которые обычно люди не замечают. Бен скорее всего до смерти пугал девушек и сам в свою очередь безумно боялся их. Майклу пришло в голову, что Бен, вероятно, относится к тем людям, чья жизнь проходит в своего рода эмоциональной пустыне, она изначально бесплодна… Неудивительно, что он так любит сестру Лэнгтри — она обращается с ним, как с нормальным, в то время как все остальные считают его попросту придурком. И еще они чувствовали в Бенедикте яростную неистовую силу, не отдавая себе в этом отчета, за исключением, может быть, Нейла, который все-таки много повидал. Господи, какой же это, наверно, был солдат!

В эту секунду в лице Бена что-то шевельнулось; оно все съежилось, ноздри как будто склеились, взгляд остекленел. На глазах у Майкла он превратился в камень. Майкл с любопытством обернулся, чтобы посмотреть, что же это увидел Бенедикт и что привело его в такое состояние. С дальнего конца пляжа гордо вышагивал Льюс, направляясь в их сторону. И было чем гордиться. Высоко поднимая ноги, он шествовал походкой спасителя человечества, великолепно сознавая, какое впечатление производит. Солнце играло на золотистой коже прекрасного тела, высвечивая длинный и толстый половой член, который издевательски покачивался при каждом его шаге, заставляя всех мужчин на пляже изнывать от угнетающего чувства собственной неполноценности и втайне исходить черной завистью.

— У, сволочь! — уточнил Нейл, с силой вонзая загрубевшие пальцы ног глубоко в песок, напоминая крота, вознамерившегося в конце концов закопаться полностью. — Господи, дай мне силы взять в руки бритву и освободить его от этого груза!

— Ох, как мне хотелось бы его видеть в этот момент, — мечтательно отозвался Мэтт.

— Такое зрелище стоит посмотреть, — с довольным видом прибавил Майкл.

Льюс приблизился и, сделав изящный полукруг, остановился прямо над ними, небрежно поглаживая рукой безволосую грудь.

— Немножко тенниса, а, ребята? — произнес он, размахивая воображаемой ракеткой.

— О, здесь корт есть? — осведомился Майкл с простодушной радостью в голосе. — Тогда я, пожалуй, сыграю с тобой.

Льюс подозрительно посмотрел на Майкла, и постепенно до него начало доходить, что над ним попросту насмехаются. — Хочешь обвести меня вокруг пальца, сволочь язвительная? Ничего не выйдет! — ошеломленный, сказал он.

— Почему же? — ухмыльнулся Майкл. — У тебя лишний есть, вон какой большой. Очень мне пригодится.

Мэтт и Нейл громко заржали, Бенедикт тоже не выдержал и смущенно прыснул. В ответ раздался хохот — это ближайшая к ним группа навострила уши и теперь с виноватым видом поглядывала на них. Льюс замер, неуверенный в том, как действовать дальше, но заминка длилась десятую долю секунды. Он пожал плечами и направился к воде, как будто с самого начала его интересовало только купание.

— Это очень хорошо, Майкл, — бросил он через плечо, — очень-очень хорошо. Я рад, что ты заметил.

— Да как же можно не заметить такую вещь? Я было сначала подумал: неужели из сиднейского моста болт вывалился? — крикнул Майкл ему вслед.

Еще одна компания на берегу бросила попытки притворяться, будто им совершенно не интересно, и разразилась громким хохотом; торжество переросло в фарс. Нейл схватил горсть песка и шутливо бросил его в Майкла.

— Отлично сказано, старик, — проговорил он, вытирая глаза. — Эх, жаль, я сам не сообразил!

Когда сестра Лэнгтри снова появилась в отделении — это было сразу после пяти — и обнаружила, что ее паства единогласно признала Майкла достойным своим членом, она почувствовала себя так, будто в душе у нее запели трубы, провозглашая долгожданную победу. Вопрос их отношения к нему имел для нее огромное значение, и она мысленно внушала им свое желание. Почему ей так нужно было, чтобы он им понравился, она еще не до конца решила, но подозревала, что скорее ради него самого, чем ради них.

В первый момент он просто возбудил ее любопытство, потом в ней взыграло чувство справедливости и, наконец, появился настоящий глубокий интерес. Сомнения ее касались даже не столько его самого, сколько Нейла, вожака и заводилы отделения «Икс». Нейл не слишком-то тепло приветствовал Майкла; он и сам мог поиздеваться, но он к тому же еще и лидер, личность, обладающая определенной властью, и для других, в том числе и для Льюса, он был примером, так что ему вполне под силу превратить отделение «Икс» для новичка в ад, рай или чистилище.

И когда она увидела, что Нейл обращается с Майклом как с равным, она почувствовала к нему великую благодарность. Все теперь будет хорошо, и для Майкла, и для остальных тоже.

Потом пришла очередь Бенедикта восторгаться. Оказалось, что Майкл играет в шахматы, а это, судя по всему, была единственная мирская слабость Бена. Но Нейл шахматами не интересовался. Наггет боялся играть, Мэтт раньше не прочь был поиграть, но теперь он не видел, а держать все время образ доски с фигурами в воображении было для него слишком большим напряжением. Льюс играл неплохо, но его всегда во время игры разбирало превращать партию в драматическое действо борьбы добра со злом, а Бен так расстраивался, что сестра Лэнгтри сочла за благо запретить ему играть с Льюсом.

Глядя на Бена, удобно устроившегося после обеда на скамейке с шахматами напротив Майкла, сестра Лэнгтри испытала наконец блаженное чувство покоя. «Как хорошо все-таки иметь союзника», думала она, слишком великодушная, чтобы ее мог уязвить тот факт, что Майкл явно преуспел там, где ее усилия оказались бесплодны.

Глава 3.

У Льюса было еще одно общее свойство с котами: он не только двигался бесшумно, но и мог видеть в темноте. Поэтому в руке у него не было фонаря, когда он уверенно крался между опустевшими темными бараками, направляясь к одному местечку в дальнем конце пляжа для медперсонала, туда, где его обрывает нагромождение каменных пород, ошибочно названных сестрой Лэнгтри мысом.

Военное патрулирование, как знал Льюс, практически прекратилось, война кончилась, на Базе было тихо, как в могиле, и в небе тоже не ощущалось опасности, так что чувствительные антенны на радарах бездействовали.

Сегодня ему предстояла важная встреча, и он испытывал одновременно силу и легкость и какое-то болезненное оживление. О да, его ждет мисс Вуп-Вуп, драгоценная дочка банковского управляющего! Не очень-то легко было уговорить ее встретиться с ним в таком месте, и она согласилась только потому, что другой возможности просто не было: либо вечером, тайно, либо на веранде напротив столовой, на глазах у всех. Но он был из рядового состава, а она — офицер медицинской службы, и пока общение носило невинный характер дружеских встреч бывших однокашников, это не возбранялось. Однако любой более близкий контакт подвергался резкой критике и дисциплинарным взысканиям со стороны старшей сестры — ярой сторонницы военных традиций. Но в конце концов он ее все-таки уговорил встретиться с ним попозднее вечером на пляже, и теперь, после того как главный барьер был преодолен, хозяином положения был он.

Луна не мешала их тайной встрече, но тихое спокойствие этого места освещалось неземным блеском самого неба, и матово-белые пятна туманностей и скопления созвездий, расположившихся вдоль оси галактики, разливали холодный неподвижный свет на землю, отвечавшую им серебристым сиянием. Он без труда различил ее фигуру среди густых теней деревьев и двинулся к ней очень тихо, пока не подошел совсем близко.

Она громко охнула.

— Я не слышала, как ты подошел! — сказала она, вздрогнув.

— Не может быть, чтобы тебе было холодно в такую ночь, — заметил он, коснувшись ее руки дружеским жестом. Тыльная сторона ее ладони покрылась гусиной кожей.

— Просто я нервничаю. Здесь я не привыкла бегать тайком. В Сиднее — это другое дело. Там бояться нечего.

— Успокойся, все нормально! Давай устроимся поудобнее и посидим покурим. — Поддерживая ее за локоть, он помог ей опуститься на песок, а сам сел на некотором расстоянии, чтобы она перестала бояться. — Паршиво, что приходится тебя спрашивать, но у тебя случайно нет сигарет? — зубы его слабо блеснули в темноте. — Я бы свернул самокрутку, но вряд ли тебе понравится ее вкус.

Она пошарила в карманах куртки и вытащила сигареты «Крейвен Эс». Он забрал пачку, не коснувшись ее пальцев, но тут же позволил себе некоторую вольность: закурил для нее сигарету и передал ей. Затем вынул из кармана бумагу и табак и не спеша скрутил сигарету для себя.

— А никто не увидит, что мы тут курим? — беспокойно спросила она.

— Ну, вообще-то могут, но только вряд ли, — спокойно ответил он. — Сестры здесь такие послушные, так что никто не станет беспокоиться. Он повернул голову и посмотрел на ее профиль, смутно белевший в темноте.

— Как там наш городишко? — Опустел немного.

Ему было очень трудно произнести следующую фразу, но он заставил себя.

— А как моя мать и сестры?

— Когда ты в последний раз слышал что-нибудь о них?

— Года два назад.

— Что?! Они не пишут тебе?

— Ну как же, все время пишут. Только я не читаю их письма.

— Тогда зачем разыгрывать беспокойство? Ее горячность удивила его.

— Нам же надо о чем-то разговаривать? — ласково произнес он и протянул руку, чтобы коснуться ее ладони. — Ты ведь нервничаешь.

— Ты все такой же, каким был в школе!

— Вот уж неправда. Слишком много воды утекло с тех пор.

— Это было ужасно? — спросила она, жалея его.

— Ты имеешь в виду фронт? Временами, — он вспомнил свой кабинет и приятные легкие обязанности по отношению к тому дрожащему, как медуза, майору, который формально был его начальником, хотя на самом деле все было наоборот. Льюс вздохнул.

— Человек должен выполнять свой долг, ты же знаешь.

— О да, я знаю!

— Приятно встретить здесь знакомое лицо, — произнес он после короткой паузы.

— Мне тоже. Когда отдел кадров отпустил меня в армию, я была страшно счастлива. Но все оказалось не так, как я думала. Конечно, я понимаю, если бы война продолжалась, все было бы совсем по-другому. Но эта База номер пятнадцать — просто какое-то мертвое место, правда?

Он тихо засмеялся.

— Вот уж верная характеристика.

Вопрос, который ей не терпелось задать, вырвался у нее прежде, чем она успела прикусить язык или хотя бы сформулировать его более тактично.

— Почему ты в отделении «Икс», Льюс?

Ответ был уже у него наготове с того самого момента, как он решил мысленно, что будет делать с маленькой мисс Вуп-Вуп.

— У меня просто психическая травма, полученная в ходе боевых действий, и ничто другое, — сделал признание Льюс и тяжко вздохнул. — Такое случается и с лучшими из нас.

— О, Льюс!

«В жизни не читал более пошлого диалога, — подумал он. — Но уж что поделаешь: это жизнь. Что толку обдирать Шекспира, когда и Даггетт подойдет».

— Ну как, согрелась? — спросил он. — Еще как! Жарко здесь, правда?

— Может, искупаемся?

— Сейчас?! Но у меня нет с собой купальника. Он сосчитал про себя до четырех, а затем сказал:

— Сейчас темно, так что я не смогу увидеть тебя. Но даже если бы и смог, я не стал бы смотреть.

Вуп-Вуп, конечно, прекрасно понимала, что, соглашаясь встретиться с ним здесь, она тем самым соглашалась и на все те вольности, которые он предполагал себе позволить. Но сначала необходимо было исполнить ритуальные пляски: каждому па одного партнера должно соответствовать па другого. А иначе совесть будет нечиста, и тени предков будут являться во сне. Она хочет его и намеревается заполучить его, но он не должен думать, будто она какая-нибудь дешевка и ее легко можно положить под себя.

— Н-ну ладно, хорошо, но только ты иди первым и обещай, что останешься в воде, пока я не выйду и не оденусь, — неуверенно согласилась она.

— Договорились! — воскликнул он и, вскочив на ноги, принялся извиваться, освобождаясь от одежды с невероятной скоростью, выдававшей немалую выучку.

Ей не хотелось, чтобы он исчез в воде, и она тоже начала раздеваться, стараясь сделать это как можно быстрее, но обращение с такими предметами, как ботинки и гетры, было ей внове, и она сильно отстала от него.

— Льюс! Где ты? — шепотом окликнула она. Вода доходила ей до колен, и она испугалась, что он набросится на нее и начнутся всякие детские, с ее точки зрения, игры.

— Я здесь, — успокоил ее он, находясь совсем рядом, но не делая ни малейшей попытки схватить ее.

Облегченно вздохнув, она пошла вперед, а затем присела, так что плечи оказались в воде.

— Хорошо, правда? — сказал он. — Давай поплаваем немножко вместе.

После его тела в воде остался фосфоресцирующий след, и она погрузилась в него и энергично поплыла, впервые в жизни почувствовав сладость ничем не сдерживаемой свободы. Вода поддерживала и влекла ее, девушка повернулась и поплыла вперед, не думая уже, остался Льюс на прежнем месте или последовал за ней.

Это был настоящий сон, волшебный, вдохновенный, и ее мысли устремились вперед, обгоняя парящее тело, и кожа уже ощутила его прикосновение, ей казалось, что вот-вот она сольется с ним в любви. Отнюдь не трепещущая дева, она ждала того, что должно случиться, и знала, что именно с ним это будет так, как никогда в ее жизни.

Ощущение волшебства еще больше усилилось в ней, когда краешком глаза она заметила, что Льюс стоит рядом. Она остановилась в воде, нащупала ногами дно и встала в ожидании его поцелуя. Вместо этого он обхватил ее, поднял на руки и вынес из воды к тому месту, где он бросил свою одежду. Она протянула к нему руки, он опустился рядом с ней и прикоснулся губами к ее шее. Когда она почувствовала на коже его зубы, спина ее выгнулась, и она взвизгнула от удовольствия, но звук очень быстро перешел в сдавленный стон боли, потому что его укусы вовсе не были легкими игривыми покусываниями. Он кусался по-настоящему, рвал ее зубами с молчаливой дикой неистовой жестокостью. Некоторое время она старалась терпеть, думая, что он скоро остановится, что это просто его способ показать, как сильно он хочет ее. Но он продолжал терзать ее, и боль стала невыносимой, и тогда она попыталась вырваться, но усилия ее были тщетны — он держал ее железной хваткой. Безжалостные укусы продолжались, от шеи он перешел вниз и впился зубами ей в грудь, сначала несильно, а потом все больше и больше нажимая, так что она уже не могла сдержать крик ужаса, потому что она почувствовала: еще немного и он убьет ее, прямо здесь, на этом месте.

— О, Льюс, не надо! Пожалуйста, я прошу тебя, ну, пожалуйста. Мне очень больно!

Слова ее, больше похожие на вой, чем на человеческую речь, казалось, проникли в его сознание. Он остановился и начал целовать грудь, которую секунду назад уродовал, но губы его едва прикасались к коже и очень скоро поцелуи прекратились.

Все шло как надо. Детская любовь и желание снова вернулись, она издала вздох и что-то забормотала. Опираясь на руки, он грубыми толчками развел ей ноги и протащил между ними свои. Невидимый в темноте кусок плоти коснулся ее и начал тыкаться в ее тело. Она протянула руку, чтобы помочь ему найти свое место, дрожа от прикосновений, и сразу же отняла пальцы, подняла руки, чтобы стиснуть его плечи, притянуть к себе, принять в себя, почувствовать его тяжесть и ощутить его кожу на своей. Она ждала, что его руки сомкнутся за ее спиной, но напрасно: он не хотел ложиться на нее и продолжал опираться на ладони, полностью выпрямив руки. Соприкосновение осуществлялось только в одном месте — там, где, по его мнению, это было важно; как будто он не хотел распылять драгоценную силу по мелочам. Первый мощный толчок заставил ее охнуть от боли, но тело ее, молодое, влажное, расслабилось в отчаянном ожидании; она прижала ноги к земле, чтобы уменьшить глубину его проникновения, и начала подстраиваться под его движения, пока они не совпали в едином ритме, и тогда она уже не отстранялась от него, а двигалась ему навстречу.

И наслаждение начало подступать, хотя ей не хватало его объятий, потому что он продолжал отстраняться от нее, оставаясь все в той же позе. Это раздражало ее, потому что ей не хватало силы трения, так что пришлось ждать целых десять минут, прежде чем оргазм наконец наступил, мощный, неистовый, какого она еще ни разу в жизни не чувствовала. Она забилась в судорогах, спазмы свели все ее тело, от челюсти до кончиков пальцев ног, как будто ее охватил невиданный приступ эпилептического экстаза.

Бесконечно благодарная ему за то, что он смог сдержать себя так долго, она ждала, что он наконец даст себе волю, но этого не произошло. Толчки следовали один за другим, жесткие, неотвязные, беспощадные. Изнеможение душило ее; все в ней обмякло, влага высохла, она терпела из последних сил.

— Ради Бога, Льюс! Хватит! Хватит!

Он мгновенно остановился и замер, поднявшись, по-прежнему возбужденный, так и не достигнув оргазма. Она почувствовала себя до крайности униженной, раздавленной. Не осталось ни радости, ни сладкого чувства победы. И не прошепчешь это извечное «тебе было хорошо?», потому что ничего хорошего не было.

Но не в ее характере было впадать подолгу в уныние по поводу других, в конце концов, если он не удовлетворен, это его проблема, не ее. Некоторое время она лежала неподвижно, надеясь, что он поцелует ее, обнимет, но он и этого не сделал. С того момента, как он взял ее на руки, он так ни разу и не поцеловал ее, как будто боялся, что, прикоснувшись к ее губам, он испортит себе удовольствие. Удовольствие? Разве он получил его? Ну, разумеется, должен был! Все это время он был твердый, как камень.

Она сдвинула ноги вместе, перекатилась на бок и пошарила рукой в поисках сигарет и как только нашла их, Льюс тут же протянул руку за сигаретой для себя. Она передала ему пачку и склонилась к нему, чтобы поднести спичку. Огонек осветил его лицо, на котором не отражалось никаких чувств, глаза его были скрыты под длинными темными ресницами. Он глубоко затянулся и сразу же выдохнул дым. Спичка погасла — слабый огонь не выдержал силы его дыхания.

«Ну что ж, этого хватит для счастья глупой маленькой сучке, — думал он, подложив руки под голову. Сигарета тихо дымилась в некрепко сжатых губах. — Бей их, топчи, колошмать, пока не взвоют о пощаде, и уж тогда они не посмеют жаловаться или проявлять недовольство». Время не играло для него роли. Он мог сдерживать себя хоть всю ночь, если надо. Он презирал половой акт, презирал их и самого себя. Половой акт был орудием сам по себе, и орудием этого орудия был предмет между ног, но он давно уже заклялся не быть орудием ни того, ни другого. Он всегда хозяин, господин, а они — его слуги, и только тех не мог он сломить, подчинить своей воле, кто, как сестра Лэнгтри, не желал ни господствовать, ни подчиняться. Господи, чего бы только он не дал, чтобы увидеть сестру Лэнгтри на коленях, у своих ног, просящую, умоляющую подчинения или господства…

Он посмотрел на часы: было уже за полдесятого. Нужно идти, иначе он опоздает, а ему вовсе не хотелось предоставить Лэнгтри возможность пожаловаться на него полковнику Чинстрэпу. Он протянул руку и легонько шлепнул раскинувшуюся рядом с ним фигуру по мягкому месту.

— Пойдем, моя радость, уже пора. Поздно.

Он помог ей одеться с преданным терпением служанки: опустившись на колени, он завязал ей шнурки на ботинках, застегнул пряжки на гетрах. Затем, поднявшись, стряхнул с нее песок, одернул серую куртку, застегнул ремень и надел шляпу ей на голову, с тем наклоном, какой ему нравился. Его собственная одежда намокла от набегающих волн, но он набросил ее на себя, даже не обратив на это внимания.

Они двинулись в сторону корпусов для медперсонала, его рука поддерживала ее под локоть, помогая находить дорогу в темноте с такой безличной вежливостью, что она впала в ярость.

— Я еще увижу тебя? — спросила она, когда они остановились.

Он улыбнулся.

— Ну конечно, любовь моя.

— Когда?

— Через несколько дней. Если будем скакать чересчур резво, испортим все удовольствие. Я зайду к тебе на веранду рядом со столовой засвидетельствовать свое почтение, тогда и договоримся, Хорошо?

Она приподнялась на цыпочки и неловко поцеловала его в щеку. Ей предстояло пройти последнюю дистанцию одной.

Льюс немедленно снова превратился в кота: скользнул во мрак, осторожно минуя полосы света и стараясь держаться поближе к темным постройкам, вдоль которых он крался.

И думал он о том, о чем не переставал думать псе это время, и даже занимаясь любовью: сержант Уилсон, славный герой и любитель мужских задниц. Смущенный командир отгрузил приятеля в отделение «Икс», чтобы избежать позорного трибунала, это ясно, как белый день. Отлично! Отделение голубеет день ото дня.

От него не ускользнуло, что сестра Лэнгтри считает новичка в полном порядке. И скорее навострила уши, а как же! Конечно, не поверила его документам — ни одна женщина не в состоянии в это поверить, особенно, если попадается эдакий мужественный субъект, вроде сержанта Уилсона, мечта старых дев. Остается выяснить: действительно ли он — мечта сестры Лэнгтри. Льюс долго считал, что все преимущества — за Нейлом, но теперь он уже не так был в этом уверен. Пожалуй, стоит самому помечтать о том, чтобы Лэнгтри предпочла сержанта капитану, Уилсона — Паркинсону. Если это так, ему куда легче будет добиться того, что он задумал. Ох и поползает же она!

До него вдруг дошло, что все у него внутри, от яиц до зубов, разнылось, и он зашел за пустой барак, чтобы помочиться. Что за черт, как всегда, проклятая жидкость не идет; вечно приходится торчать где-нибудь подолгу, чтобы нормально пописать.

Время шло, а он все стоял и стоял, стараясь внушить струе, чтобы она наконец пошла, тиская в руке великолепный предмет, который он так глубоко презирал, сдвигая взад-вперед кожу в тихом бешенстве от отчаяния. Все было бесполезно. Он опять взглянул на часы и понял, что времени совсем не осталось и ему придется еще какое-то время терпеть эту боль.

ЧАСТЬ III.

Глава 1.

Майкл провел в отделении «Икс» две недели, когда сестру Лэнгтри начали мучить странные предчувствия. Не сладкое ожидание чего-то приятного, а какой-то тягучий патологический страх, причем совершенно необоснованный. На самом же деле все шло гладко, жизнь обрела новую завершенность и полноту. Казалось, исчезли все подводные течения, Майкла признали и полюбили, и ему тоже все нравились. Мужчины расслабились и чувствовали себя явно более спокойно и комфортно, тем более что Майкл, казалось, предупреждал все их желания и капризы, ходил по их поручениям, приносил и уносил все, что бы они ни попросили. И делал он это с удовольствием. В конце концов, объяснял он ей, не может же он читать до бесконечности и валяться на пляже до посинения ему тоже надоело. Нужно что-то делать. Так что он починил водопровод и отрегулировал его работу до совершенства, вбивал гвозди и вешал на них различные предметы. На спинке ее кресла появилась новая подушка — результат внимания, проявленного к ней Майклом. Полы только что не сверкали, кухня блестела чистотой.

И все-таки беспокойство не отступало. «Возможно, он своего рода катализатор, — думала она, — нейтрален сам по себе, но кто знает, какие скрытые реакции происходят сейчас в отделении «Икс»? Да, его все любят, и он всех любит. И никаких подводных течений. Но с самого момента его появления отделение стало другим, хотя в чем это проявляется, непонятно. Изменилась сама атмосфера».

Жара стояла угнетающая, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, воздух, казалось загустел в неподвижности; от самого незначительного движения по телу начинал струиться пот. Вода в океане, за рифом, стала какого-то неприятно-зеленого оттенка, горизонт плавился. Полнолуние принесло с собой дождь, и два дня сплошной стеной лил благодатный поток, Он прибил пыль, но теперь везде текли реки грязи. Отовсюду полезла плесень: она выступила на противомоскитных сетках, простынях, ставнях, покрыла серыми пятнами книги, обувь, одежду, деревянные предметы, хлеб. К счастью, до пляжа добраться было невозможно, и это спасло мужчин отделения «Икс» от полнейшего безделья — сестра Лэнгтри заставила их счищать плесень с помощью тряпок, пропитанных спиртом. Она также категорически приказала оставлять обувь у входа, но под действием, вероятно, каких-то физических законов, грязь проникала внутрь и распространялась по всему корпусу, зато, впрочем, у мужчин дел было по горло, так что они не выпускали из рук ведра, швабры и тряпки.

Хорошо, что в самом дожде не было ничего угнетающего, поскольку он не знаменовал собой уходящее солнце, в отличие от слабых холодных дождей более высоких широт. И пока период муссонных дождей не начался, такой ливень был той стихийной силой, которая возвышала и приводила в восторг, наполняя человека ощущением огромной мощи природы. Но приходил муссон, и его действие подавляло слабый человеческий разум, потому что беспощадная его неотвратимость превращала самые важные людские дела в тщетную суету бессильных муравьев.

Но для муссона пока еще было рано, так что, когда дождь прошел, даже унылое скопление облезлых бараков, именуемое Базой номер пятнадцать, неожиданно показалось милым и прелестным: дождь промыл их, отчистил от пыли и грязи, подмел мусор.

«Так вот оно в чем дело, — думала сестра Лэнгтри, испытывая огромное облегчение. — Мое беспокойство и страх — это всего лишь предчувствие дождя. Так всегда бывает у них. А теперь это произошло и со мной».

— До чего же глупо, — сказала она Майклу, передавая ему ведро с грязной водой.

Он в это время наводил блеск в подсобке, после того как команда уборщиков положила швабры на место и теперь наслаждалась заслуженным отдыхом на веранде.

— Что глупо? — спросил он, выпуская воду из водостока и протирая тряпкой оцинкованную поверхность.

— Просто у меня было такое чувство, будто надвигается какая-то беда. Но теперь я думаю, это все из-за дождя. После всех этих тропиков пора бы уж, кажется, знать что к чему. — Она прислонилась к косяку и пристально посмотрела на него, а затем перевела взгляд на комнату. Все было сделано с крайней тщательностью, в помещении царил идеальный порядок.

Майкл развесил тряпку сушиться на ведре и выпрямился. Глаза его заблестели от удовольствия.

— Согласен, так может показаться.

Он протянул руку над ее головой и снял рубашку, висевшую на гвозде за дверью.

— А здорово дождь действует на нервы, правда? — продолжал он, надевая рубашку. — Здесь ничего не бывает слегка. Не помню, чтобы дома я бесился из-за того, что пару дней льет, но здесь я не раз видел, что люди доходят во время дождя чуть ли не до убийства.

С вами тоже так было? Взгляд его на мгновение остановился, но он продолжал улыбаться.

— Нет.

— Если причиной был не дождь, тогда что же?

— Это мое дело, — ответил он, доброжелательным тоном.

Щеки ее запылали.

— Но и мое тоже, учитывая обстоятельства! Ну почему вы не понимаете, что выговариваться просто необходимо? Вы, как Бен, такой же высокомерный!

Он застегнул рубашку а теперь без всякой неловкости заправлял ее в брюки.

— Не расстраивайтесь, сестренка. И не волнуйтесь за меня.

— Нисколько я за вас не волнуюсь! Но я достаточно долго в отделении «Икс», чтобы знать, что для пациентов необходимо выговариваться.

— А я не ваш пациент, — сказал он, остановившись перед ней в ожидании, как будто предполагал, что она отойдет в сторону и даст ему пройти.

Она не пошевелилась и продолжала стоять на месте, не то чтобы рассердившись по-настоящему, но заметно выйдя из себя.

— Майкл, но вы действительно мой пациент! Да, конечно, стабильный, я допускаю это, но в отделение «Икс» вас поместили не без оснований!

— Основания были, да еще какие. Я пытался убить человека, — хладнокровно подтвердил он.

— Но почему?

— Причина указана в истории болезни.

— Для меня этого недостаточно, — губы ее сжались, превратившись в прямую линию. — Я не понимаю, в чем дело. Вы не гомосексуалист.

— Откуда вы знаете? — холодно спросил он. Она задержала дыхание, но продолжала смотреть прямо в глаза:

— Знаю.

Услыша ответ, он рассмеялся, откинув назад голову.

— Но, сестренка, мне совершенно все равно, почему я оказался здесь, так вам-то какая разница? Я просто рад, что приехал сюда, вот и все.

Она отошла от двери.

— Вы просто-напросто уклоняетесь от ответа, — медленно проговорила она. — Что вы хотите скрыть? Неужели это такой большой секрет, что вам невыносима сама мысль поделиться им со мной?

На какое-то мгновение он отбросил свою извечную настороженность, и тогда она уловила в его глазах бесконечную усталость, смятение и внутренний разлад. И как только она увидела это, вся ее воинственность покинула ее, и она почувствовала себя обезоруженной.

— Не надо, не отвечайте, — сказала она, улыбаясь со всей искренностью, которую испытывала к нему.

В ответ на ее улыбку выражение его лица смягчилось, он посмотрел на нее более дружелюбно и сказал:

— Я просто не люблю говорить о себе, сестренка. Не могу.

— Думаете, я буду осуждать вас?

— Да нет, не в этом дело. Но когда говоришь, ты вынужден подбирать нужные слова, взвешивать их… У меня никогда это не получалось, во всяком случае, в нужный момент. Вот в три часа утра они сами найдутся, именно такие, какие мне нужны.

— Это со всеми так происходит. Все дело в том, что нужно начать! Я помогу вам со словами, потому что хочу просто вам помочь.

Он закрыл глаза и вздохнул.

— Сестренка, я не нуждаюсь в помощи!

Она отступилась, во всяком случае, на время.

— Скажите, что вы думаете с Бенедикте? — спросила она.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что вам удалось найти к нему подход, а мне это никогда не удавалось. Не думайте только, что я обижаюсь. Я очень рада, что вы сумели это сделать. Но мне интересно ваше мнение.

— Бенедикт, — Майкл в раздумьи опустил голову. — Я действительно не слишком в ладах со словами. Что я думаю о нем? Мне он нравится. Мне жаль его. Ему плохо, и он нездоров.

— Из-за случая с деревней? Майкл убежденно покачал головой.

— Нет, конечно! Все это идет издалека.

— Может быть, потому что он в раннем детстве потерял родителей? Из-за того, что его воспитывала бабушка?

— Возможно. Трудно сказать. Я думаю, Бен сам не знает, кто он такой. А если знает, то не может понять, что ему с собой делать. Не знаю. Я не специалист по душевным расстройствам.

— Я тоже, — с сожалением сказала она.

— У вас отлично получается.

— Если говорить честно, Бен — единственный, о ком я беспокоюсь на Базе номер пятнадцать.

— Вы имеете в виду, когда он демобилизуется?

— Да, — она напряженно подыскивала слова, не желая обидеть Майкла — он так старался помочь Бену. — Понимаете, я не уверена, что Бен сможет жить самостоятельно, вне какого-то закрытого заведения. Вместе с тем я чувствую, что будет несправедливо по отношению к нему предложить поместить его под постоянное наблюдение.

— Вы хотите сказать, в сумасшедший дом? — пораженный, переспросил он.

— Ну, в общем, я именно это имею в виду. Это единственное, что мы можем сделать для таких людей, как Бен. Но я не могу не колебаться.

— Вы ошибаетесь, — крикнул Майкл. — Очень может быть. Отсюда и колебания. — Это добьет его.

— Да, — лицо ее было печальным. — Как видите, в моей работе не все сплошные пряники.

Его ладонь опустилась ей на плечо и сильно встряхнула ее.

— Только не торопитесь, прошу вас! Не делайте поспешных выводов и, пожалуйста, не предпринимайте ничего, не поговорив сначала со мной!

Ладонь была тяжелая, она повернула голову и посмотрела на нее.

— Бен стал намного лучше, — сказала она. — Благодаря вам. Вот почему я говорю с вами сейчас. Так что не беспокойтесь.

Из открытой двери донесся голос Нейла:

— Мы думали, что вы оба провалились в водосток, — беспечным тоном заявил он.

Сестра Лэнгтри отступила в сторону от Майкла, который немедленно убрал руку, как только заметил присутствие Нейла.

— Не до конца, — сказала она и слегка виновато улыбнулась Нейлу. И сразу же в ней поднялось раздражение против самой себя — с какой стати она чувствует себя виноватой? И еще, по каким-то смутным причинам, она испытывала раздражение и против Нейла.

Майкл неподвижно стоял, глядя, как Нейл с видом собственника повел сестру Лэнгтри из подсобки. Потом вздохнул, пожал плечами и пошел следом за ними на веранду. На плацу и то чувствуешь себя уединеннее, чем в отделении «Икс». Все следят друг за другом, а особенно — за сестрой Лэнгтри. Если им неизвестно, где она и с кем, они не успокоятся, пока не найдут ее. И время от времени они еще занимаются этакими умственными упражнениями, подсчитывая, точно ли она распределила время, уделяемое каждому из них. Не все, конечно, но те, кого это касается, Нейл особенно силен в этих упражнениях.

Глава 2.

Утро следующего дня было ослепительным: воздух был напоен ароматом свежести и цветов столь пьянящим, что у всех дух захватывало при одном дыхании. Когда все мероприятия по уборке помещения были закончены, мужчины собрались на веранде, а сестра Лэнгтри отправилась в свой кабинет привести в порядок бумажные дела. Днем должны были открыть пляж, и ожидалось, что он будет переполнен. Только в эти дни, когда купание оказалось для них недоступным, больные отделения «Икс» наконец поняли, как много значит для них иметь возможность сбросить с себя одежду, а вместе с ней напряжение и тревоги, отключиться от беспокойных мыслей и плавать, валяться на солнце и погружаться в блаженное дремотное оцепенение.

Хотя до полудня было еще далеко, все уже возбудились, ни о какой раздражающей вялости не было и речи — и предвкушение пляжных развлечений настроило их на оживленный лад. Льюс расположился на одной из кроватей на веранде и закрыл глаза, Нейл уговорил Наггета и Бенедикта сыграть в карты за столом, а Майкл отозвал Мэтта в другой конец веранды — прямо под задним окном кабинета сестры Лэнгтри стояло несколько кресел, и можно было вполне рассчитывать, что никто не потревожит их уединения.

Мэтт хотел продиктовать письмо жене, и Майкл вызвался быть его секретарем. Миссис Сойер до последнего времени пребывала в неведении относительно слепоты Мэтта. Он настаивал, чтобы правду скрывали от нее, что он сам скажет ей об этом, когда сочтет нужным, и что никто не имеет права действовать наперекор его воле. Сестра Лэнгтри уступила, жалея его, — истинная причина решения Мэтта не была для нее тайной. Несмотря ни на что, Мэтт продолжал отчаянно надеяться, что вот-вот произойдет чудо, и к нему вернется зрение прежде, чем он встретится со своей женой.

Закончив, Майкл еще раз медленно прочитал письмо вслух.

«…и поскольку рука еще не совсем зажила, мой друг Майкл Уилсон помог мне написать это письмо. Но ты все-таки не беспокойся. Все идет хорошо. Ты же разумный человек и понимаешь, что если бы рана была серьезной, они давно бы уже отослали меня в Сидней. Пожалуйста, не волнуйся. Обними Маргарет, Мэри, Джоан и маленькую Пэм и поцелуй их за папу. Я очень по вас скучаю. Береги себя и девочек. Твой любящий муж, Мэтью».

Все письма были до невозможности ходульными, так как люди, их писавшие, никогда не предполагали, что им придется оставаться так далеко и так долго от дома и близких, чтобы приучить себя мыслить в письменной форме. С другой стороны, всем было известно, что письма просматривались, и никто не знал, что за люди их читают. Поэтому мужчины предпочитали держаться вежливо и отчужденно и весьма успешно справлялись с искушением излить на бумаге свои беды и горести. Но писали все исключительно регулярно, как пишут письма дети, обреченные оставаться далеко от дома в школе, которую они ненавидят всей душой, — потому что там, где люди счастливы и заняты делом, потребность общаться с теми, кто остался дома, очень быстро сходит на нет.

— Ну как, годится? — с тревогой спросил Мэтт. — Думаю, все в порядке. Я сейчас заклею его в конверт и отдам до завтрака сестренке… Так, миссис Урсуле Сойер… Какой адрес, Мэтт?

— Финглтон-стрит, девяносто семь, Драммойн.

К ним приблизился Льюс и плюхнулся в плетеное кресло.

— Смотрите-ка, маленький лорд Фаунтлерой описывает свои добрые поступки! — издевательским тоном заявил он.

— Если будешь сидеть в этом кресле в одних шортах, сделаешься полосатыми, как каторжник, — бросил Майкл, засовывая письмо Мэтта к себе в карман.

— А… в задницу полоски!

— Полегче, Льюс, и повежливее, — заметил Мэтт, указывая в сторону поднятых жалюзи на окне сестры Лэнгтри.

— Ой, Майкл, постой секунду! У меня есть письмецо для жены Мэтта. Отправь его вместе с этим, а? — сказал Льюс так тихо, что никто, кроме их троих не мог его услышать. — Хочешь, прочитаю? Дорогая миссис, знаете ли вы, что ваш муж слепой, как крот?

Мэтт вскочил с кресла слишком быстро, чтобы его можно было удержать, но Майкл успел проскользнуть между взбешенным слепым и его мучителем.

— Спокойнее, друг! Он же просто хочет нагадить. Успокойся, все в порядке, говорю тебе. Он не сможет ничего сделать, даже если захочет. Письмо все равно перехватят.

Льюс любовался всей сценой и не пошевелился, чтобы убрать ноги, когда увидел, что Майкл хочет отвести Мэтта к столу, где сидели остальные. Но Майкл не сказал ни звука, просто обвел Мэтта вокруг, и они спокойно ушли.

Оставшись один, после того как Мэтт уселся за стол, а Майкл прошел в глубь палаты, Льюс вскочил на ноги и бросился к перилам, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит за открытым окном в кабинете сестры Лэнгтри. Вид у него при этом был самый невинный, так что если бы кто-то взглянул в его сторону, Майкл или сестра Лэнгтри, им бы и в голову не пришло, что он может что-то услышать, хотя расстояние до окна было невелико. Потом дверь кабинета закрылась, и голоса стихли. Льюс проскользнул мимо игроков и ушел в палату.

Он нашел Майкла в столовой, где тот готовил завтрак, намазывая хлеб маслом. Свежий хлеб с хрустящей корочкой неизменно оставался единственным деликатесом на Базе номер пятнадцать, но и то он появился только в последнее время. Обитатели Базы — пациенты и персонал — в равной степени потребляли необыкновенное количество хлеба, используя любой повод, чтобы еще и еще раз насладиться им. К девяти часам вечера, когда наступало время последней за день трапезы, от весьма щедрой дневной порции не оставалось и крошки.

Комната, служившая в отделении «Икс» кухней, представляла собой кладовую для съестных припасов и одновременно место для мытья и хранения посуды. Вдоль стены в промежутке между оконным проемом, завешенным занавесками, и дверью, ведущей в подсобку, проходил грубо сколоченный прилавок, соединенный с буфетом. Непосредственно под окном располагалась раковина, а рядом примус. В помещении отсутствовали какие-либо устройства для сохранения пищи в холодном виде, но зато посреди комнаты откуда-то со стропил свисала веревка, на которой была прикреплена сетка с ящиком для мяса. Сетка лениво покачивалась и время от времени поворачивалась то в одну, то в другую сторону, как китайский фонарик.

В дальнем конце скамьи, в углу, сестра Лэнгтри держала маленький спиртовый стерилизатор, на котором она кипятила шприцы и прочие инструменты, необходимые в тех маловероятных случаях, когда они могли бы понадобиться. Из опыта она знала, что наготове всегда должны быть пара шприцев, несколько игл к ним, иглы для наложения швов с двумя держателями, пинцеты изогнутые и пинцеты прямые — все это она постоянно держала стерильным наготове, в случае если кто-то поранится или срочно потребуется успокаивающий укол, а также в случае нападения одного больного на другого или попытки самоубийства. Когда отделение «Икс» только образовалось, вокруг было много горячих дебатов по поводу того, можно ли разрешить пациентам держать у себя бритвенные приборы, ремни и прочие вещи, которыми теоретически возможно навести вред себе или другому. Высказывалось мнение, что даже кухонные ножи следовало держать под замком. Но в конце концов оказалось, что все эти запреты крайне неудобны и совершенно не нужны, и только однажды был случай, когда больной воспользовался каким-то режущим инструментом, собираясь покончить с собой, к счастью, неудачно. Что касается нападений больных друг на друга, то их все равно никогда не удавалось предвидеть заранее, так что пересматривать решение не стали, а тех больных, кого не получалось держать в условиях Базы номер пятнадцать, попросту не оставляли здесь, отсылая на континент.

После того как наступала темнота, в кухне начиналось оживленное движение: теперь здесь хозяйничали тараканы, и ни одно средство в мире не могло уничтожить их, потому что доступ им был открыт со всех сторон. Их заносило ветром, они заползали по водостоку, проваливались сквозь покрытую пальмовыми листьями крышу, казалось, они возникают из пустоты. Если человек видел таракана, он убивал его, но тысячи других были готовы занять его место. Нейл даже ввел такой обычай: раз в неделю проводить крупномасштабную операцию по ловле тараканов, в которой участвовали все, за исключением слепого Мэтта, причем каждый должен был поймать не меньше двадцати штук. Эти мероприятия позволяли держать тараканье население в пределах более или менее приемлемых. При этом мрачноватая комнатка всегда содержалась в чистоте и порядке, так что любителям поживиться объедками здесь делать было нечего.

Льюс постоял в дверях, некоторое время наблюдая за Майклом, затем вынул из кармана шорт табачные принадлежности и принялся сворачивать сигарету. Они были похожи друг на друга, хотя Майкл уступал в росте дюймов на пять Льюсу с его шестью футами двумя дюймами, но оба были без рубашек, подтянутые, крепкие, широкоплечие.

Слегка повернув голову налево, Льюс убедился, что дверь в кабинет сестры Лэнгтри, расположенный напротив, была закрыта.

— Мне все не удается достать тебя, правда? — сказал он, после того как убрал коробку с табаком обратно в карман. Руки его лениво скручивали в трубочку полоску бумаги, которую он выдернул из пачки; клочок рисовой бумаги свисал с нижней губы и трепетал при малейшем движении воздуха.

Майкл не стал утруждать себя ответом, и тогда Льюс повторил свой вопрос, причем тон его был явно рассчитан па то, что собеседник взовьется:

— Мне не удается достать тебя, да, Майкл? Майкл не взвился, но на этот раз он ответил:

— Тебе очень хочется?

— Обожаю доставать людей! — заявил Льюс. — Люблю смотреть, как их передергивает от злости. Я таким образом разгоняю эту распроклятую скуку!

— Лучше бы ты занялся чем-нибудь полезным и приятным, — заметил Майкл насмешливым тоном, в котором чувствовалось желание задеть — он все еще не мог забыть отчаяния Мэтта.

Наполовину скрученная сигарета была отброшена на пол, рисовая бумажка слетела с губы. Сплюнув, Льюс метнулся через комнату к Майклу и, схватив его за плечо, резко повернул к себе.

— Да ты кто такой? — зарычал он. — Как ты смеешь мне указывать?

— Ну ты вещаешь, прямо как со сцены, — сказал Майкл, спокойно глядя Льюсу в глаза.

С минуту они, не двигаясь, молча смотрели друг па друга.

Потом рука Льюса разжалась, но не опустилась вниз. Он обвел ладонью мускулистое плечо Майкла, пальцы его погладили резкие шрамы, которые уже начали краснеть после того, как Льюс сильно стянул кожу.

— Что-то в тебе есть, наш милый Майкл, ведь правда? — прошептал Льюс. — Голубоглазый мальчик, любовь нашей сестрички, в тебе есть кое-что, что ей немножко не понравится, так одна малость. Но я знаю, что это такое, и знаю, как нам с этим быть.

Голос его звучал вкрадчиво, он действовал почти завораживающе, рука скользнула вниз до кисти Майкла и мягко сжала ее, почти заставив бросить нож. Оба затаили дыхание. Затем Льюс приблизил свое лицо, и Майкл, полуоткрыв губы, с шумом вдохнул глоток воздуха сквозь стиснутые зубы. Глаза его сверкнули, в них появилось осмысленное выражение.

Шорох они услышали одновременно, и оба обернулись. В дверях стояла сестра Лэнгтри.

Льюс не спеша отвел руку, очень спокойно, не испытывая ни малейшего стыда; завершив действие, он с совершенно естественным видом сделал шаг назад.

— Вы еще не закончили, Майкл? — задала вопрос сестра Лэнгтри. Голос выдавал ее состояние, хотя в остальном она выглядела совершенно спокойной, даже выражение в глазах ничем не отличалось от обычного.

Майкл снова взял кухонный нож.

— Совсем немножко осталось, сестренка. Льюс отошел в сторону. Проходя мимо сестры Лэнгтри, он бросил на нее злорадный взгляд и вышел. Брошенная сигарета так и осталась лежать на полу, и легкий сквозняк потихоньку растаскивал в стороны сухие табачные листочки и бумагу.

Вдохнув поглубже, сестра Лэнгтри вошла в кухню, совершенно не осознавая, что все время вытирает о свое платье ладони, вверх и вниз. Она встала так, чтобы ей был виден профиль Майкла, пока он резал хлеб с маслом на маленькие кусочки и укладывал их на тарелку.

— Что произошло? — спросила она.

— Ничего, — голос его звучал совершенно спокойно, даже беспечно.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, сестренка!

— Он не… пытался добраться до вас, или?.. Майкл отвернулся в сторону, чтобы приготовить чай; чайник на спиртовке уже яростно кипел, добавляя пару и без того в душную атмосферу помещения. «Господи, ну почему меня не могут оставить в покое?».

— Пытался добраться до меня? — повторил Майкл, смутно надеясь с помощью обыкновенной тупости отвлечь ее от темы.

Она в отчаянии пыталась привести свои мысли и чувства в какое-то подобие порядка, сознавая в то же время, что расстроена и выведена из равновесия до крайности, что с ней редко бывает.

— Послушайте, Майкл, — твердо начала она, — я взрослый человек, и мне не нравится, когда со мной обращаются, как с девчонкой. Почему вы упорно стараетесь держать меня подальше от того, что с вашей точки зрения может оказаться для меня слишком? Я еще раз спрашиваю у вас: это были заигрывания со стороны Льюса? Так или нет?

Майкл направил струю кипятка в пустой заварочный чайник.

— Нет, сестренка, честное слово. Ничего не было. Он просто изображал из себя Льюса, — слабая улыбка коснулась уголков его губ; он поставил чайник с кипятком на спиртовку, выключил огонь и повернулся к ней, теперь уже полностью.

— Все очень просто. Льюс пытался найти способ вывести меня из себя. Так он сам сказал. Но он не может. Я уже встречал раньше таких людей, как Льюс. Но как бы кто ни старался, меня невозможно заставить потерять контроль над собой, — рука его сжалась в кулак. — Я не имею права! Я боюсь того, на что я способен.

Что-то в нем такое было. Забавно, но и Льюс употребил то же самое выражение… Ее взгляд упал на его голое плечо, а затем на грудь, поросшую светлыми волосами. Кожа была покрыта каплями не то пота, не то пара. И вдруг она с ужасом поняла, что боится встретиться с ним глазами, почувствовала странную легкость в голове, в животе стало как-то пусто, как будто она была не она, а глупенькая беспомощная девочка, сгоравшая от первой любви к взрослому чужому мужчине.

Лицо ее стало совершенно белым, и она пошатнулась. Он бросился к ней, не сомневаясь, что она сейчас упадет в обморок, и подхватил ее с такой силой, что она перестала чувствовать свой вес. Она вообще перестала что-либо чувствовать, кроме его руки, плеча и бедра, прикасающихся к ней. И тут ей стало страшно: что-то поднялось в ней мощной волной, кожа на сосках стянулась в тугие покалывающие рубцы, отчего грудь как будто чем-то наполнилась и болезненно заныла.

— Нет, Господи, нет! — задохнулась она, вырываясь, и стукнула кулаком по прилавку, обращая свои слова против Льюса. — Он же просто опасен! — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Он готов разрушить, растоптать что угодно только ради удовольствия увидеть агонию!

Не она одна была взволнована; рука Майкла дрожала, когда он поднес ее ко лбу, чтобы стереть пот, и, слегка отвернувшись от нее, он судорожно вдыхал воздух, стараясь успокоиться, но не смотрел на нее, чувствуя, что не в состоянии отвечать за себя.

— Есть единственный способ справиться с Льюсом, — сказал наконец он. — Не дать ему достать тебя.

— Отправить бы его на полгодика рыть землю!

— Я бы сам прекрасно с ним справился. Да и любой из нас это может, — сказал он мягко и заставил себя взять поднос. — Пойдемте, сестренка. Чайку попьете, и вам сразу станет легче.

Что-то вроде подобия улыбки появилось на ее губах, когда она посмотрела на него. В ней поднялся ураган чувств, в душе смешались и стыд, и восторг, и она не знала, как ей быть дальше, какому чувству верить. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь найти в нем ответы на свои вопросы, но, за исключением глаз, ничто не выдавало его мыслей, да и в глазах в общем-то ничего не было заметно, кроме довольно сильного эмоционального возбуждения — зрачки его сильно расширились, — но в конце концов причиной этого вполне мог быть Льюс.

Льюса не оказалось ни в палате, ни на веранде. При виде чайника картежники тут же бросили карты с видом явного облегчения, потому что уже давно жаждали чая.

— Чем больше потеешь, тем больше пьешь, — заметил Нейл, осушив одним глотком кружку и протянув ее к чайнику.

— Самое время принять солевую таблетку, мой друг, — отозвалась сестра Лэнгтри, стараясь тщательно соблюдать точную пропорцию жизнерадостности и отстраненности. Нейл быстро взглянул на нее, остальные сделали то же самое.

— Что-то случилось, сестренка? — тревожно спросил Наггет.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Маленькое нападение со стороны Льюса. Где он?

— Такое впечатление, что он взял курс в сторону пляжа.

— До часу дня? Что-то на него не похоже. Наггет ухмыльнулся, и его сходство с каким-то мелким грызуном еще больше усилилось из-за того, что под верхней губой показались два резца.

— Разве я сказал, что он идет купаться? Или на какой пляж он собрался? Он просто вышел прогуляться, а если вдруг ему попадется симпатичная молодая леди — ну тогда они постоят и поболтают немножко, вот и все.

Майкл громко вздохнул и с улыбкой посмотрел на сестру Лэнгтри, как будто хотел сказать: «Вот видите, я же говорил, что беспокоиться тут не о чем».

Он откинулся назад и, потянувшись, заложил руки за голову. Мощные грудные мышцы зашевелились под кожей и в напряжении замерли, темные волосы под мышками распрямились и заблестели.

Она почувствовала, как краска снова бросилась ей в лицо, и огромным усилием воли заставила себя поставить чашку на блюдце, не пролив при этом чай.

«Господи, это же смешно! — думала она, изо всех сил стараясь не поддаваться нахлынувшим чувствам. — Я же не школьница, я взрослая, опытная женщина. Много повидала».

Нейл замер, потом протянул руку и ободряюще накрыл своей ладонью ее пальцы.

— Ну-ка, смелее! Что с вами, сестренка? Приступ лихорадки?

Ей удалось подняться более или менее уверенно.

— Вероятно, да. Как вы думаете, справитесь вы тут без меня, если я уйду сегодня пораньше? Или попросить старшую сестру прислать кого-нибудь на подмену?

Нейл проводил ее в палату, а остальные остались сидеть за столом. «Очень беспокоятся», — заключил Майкл.

— Ой, ради Бога, только избавьте нас от подмены! — взмолился Нейл. — Это выше наших сил! Вы как, сами дойдете? Давайте я вас все-таки провожу.

— Нет, Нейл, все в порядке, правда. Я думаю, ничего серьезного, просто мне сегодня как-то не по себе. Это, наверно, из-за погоды. С утра казалось, что будет сухо и прохладно, а сейчас как будто подушкой придавило. Ну ничего, денек отдохну и встану на ноги. — Она откинула занавеску и улыбнулась ему через плечо. — Вечером увидимся.

— Только если вам будет получше, сестренка. А если нет, не беспокойтесь, все будет нормально. Только не присылайте нам никого. Здесь же тихо, как в могиле.

Глава 3.

Сестра Лэнгтри обитала в одной из десяти комнат, совершенно одинаковых, построенных в стиле, свойственном архитектуре Базы номер пятнадцать, то есть одна примыкала к другой, и так все десять. Выходили они на веранду. Все это шаткое сооружение возвышалось на десять футов над землей и опиралось на деревянные столбы. Уже четыре месяца, как она жила здесь совершенно одна, что вовсе не означало замкнутости или нелюдимости с ее стороны. Просто это была потребность зрелой женщины в уединении. С самого начала войны, когда в сороковом году она пришла в армию, ей приходилось разделять жилье, а в полевых госпиталях они жили по четверо в одной палатке. Поэтому, когда сестра Лэнгтри первый раз увидела Базу номер пятнадцать, она показалась ей раем, хотя и здесь она поначалу жила в комнате не одна. Весь корпус вибрировал от пронзительных голосов женщин, живших в слишком близком соседстве друг от друга. Стоит ли удивляться, что, после того как количество медперсонала женского пола начало быстро уменьшаться, те, кто остался, поселились так далеко друг от друга, как только могли, и наслаждались одиночеством как божьим даром?

Сестра Лэнгтри открыла дверь в свою комнату и сразу же прошла к бюро, где у нее в верхнем ящике хранился пузырек с горошинами нембутала. Сверху, на крышке, стоял графин с кипяченой водой, накрытый обычным дешевым стаканом. Она взяла стакан, налила туда немного воды и проглотила таблетку, не давая себе времени подумать. Из маленького потускневшего зеркала, висевшего на стене над бюро, на нее смотрели ее глаза с темными кругами, пустые и невыразительные. Она продолжала смотреть на себя до тех пор, пока не подействовал нембутал.

С привычной легкостью она нашла и вытащила две длинные заколки, которыми прикрепляла косынку, и приподняла все сооружение вверх со взмокших от жары волос, а затем переложила его на стул, где оно и замерло, пустое и жесткое, как будто хотело тихонько над ней посмеяться. Присев на краешек кровати, она расшнуровала туфли, предписанные уставом для ношения в дневное время, и аккуратно поставила в уголок, чтобы не наткнуться на них, когда ей придется вставать, а затем начала снимать форму и нижнее белье.

За дверью на гвоздике висел ее ситцевый халат, сшитый по фасону, отдаленно напоминавшему восточный; она облачилась в него и отправилась в унылую влажную душевую смыть пот и грязь, накопившиеся за полдня. И вот наконец, ощущая себя чистой и гладкой, в мягкой ситцевой пижаме, она легла в постель и закрыла глаза. Нембутал уже начал действовать, и она почувствовала, как кружится голова и изнутри поднимается легкая тошнота — ощущение слегка напоминало похмелье, когда выпьешь слишком много джина. Но главное, что снотворное действовало. Сестра Лэнгтри глубоко вздохнула и с усилием заставила себя включить сознание и думать.

«Влюбилась я в него или то, что со мной происходит, имеет совсем другое название? Может быть, я просто слишком давно не жила нормальной жизнью, слишком глубоко задавила свои естественные желания? Вполне возможно. Надеюсь, во всяком случае, что это так. Не любовь. Не здесь. И не с ним. По-моему, он не тот человек, который смог бы оценить любовь…».

Образы и воспоминания заколыхались перед ней, они сливались, плыли куда-то и растворялись в неизвестности; она засыпала, преисполненная благодарности за то, что засыпает. Что такое рай, как не возможность спать, спать и никогда не просыпаться?

Глава 4.

Около семи вечера сестра Лэнгтри уже шла по дорожке, ведущей ко входу в отделение, и у самой двери столкнулась с Льюсом. Она сразу же заметила, что ему хотелось бы проскользнуть побыстрее мимо, и преградила ему путь.

— Будьте любезны, зайдите, пожалуйста, на минутку, — обратилась она к нему.

Он возвел глаза к небу.

— О, сестренка, умоляю вас! У меня встреча.

— Ну так отмените ее. Прошу, сержант! Льюс молча стоял и смотрел, как она снимает свою шляпу с серой в красную полоску тесьмой и вешает туда, где всегда висит ее красная накидка; она так нравилась ему в этой ночной экипировке: маленький солдатик, весь в сером.

Усевшись за стол, она подняла на него глаза — сложив руки на груди, он прислонился к стене около двери, готовый удрать при первой же возможности.

— Зайдите, сержант, закройте за собой дверь и встаньте по стойке «смирно», — коротко скомандовала она, затем, подождав, пока он выполнит приказ, продолжила: — Я жду от вас объяснений по поводу сцены, которая имела место сегодня утром между вами и сержантом Уилсоном.

Льюс пожал плечами и качнул головой.

— Ничего не было, сестренка.

— Сестра, а не сестренка, и, по-моему, это было совсем не похоже на «ничего».

— Тогда на что же это было похоже? — простодушно спросил он, по-прежнему улыбаясь. Казалось, он забавлялся, глядя на нее, и уж, во всяком случае, нисколько не был смущен.

— Это было похоже на то, что вы хотели склонить сержанта Уилсона к гомосексуальным действиям.

— Хотел, — просто ответил Льюс.

Она была настолько потрясена, что не смогла даже найти, что сказать. Потом наконец спросила:

— Но зачем?!

— О, то был просто небольшой эксперимент. Он ведь голубенький, наш Майкл. И я хотел посмотреть, что он будет делать.

— Это клевета, Льюс! Он рассмеялся.

— Что ж, пусть подаст на меня в суд. Говорю вам, он очень, очень голубой мальчик.

— В таком случае, как объяснить, что первым начали вы? Бог с ним, с сержантом Уилсоном, но вы-то ни в малейшей степени не склонны к гомосексуализму.

Мгновенное движение, которое он сделал, заставило ее невольно отпрянуть: он скользнул как-то боком и сел с краю на стол, наклонившись к ней так близко, что она могла разглядеть необычные радужные оболочки его глаз — они состояли из множества разноцветных полос и крапинок, благодаря чему глаза могли менять свой цвет наподобие хамелеона. Зрачки были слегка расширены, в них мелькали отражения окружающих предметов. Она почувствовала, как сердце ее неистово забилось, как нахлынуло воспоминание о первых двух днях его пребывания в отделении. Взгляд его ввергал ее в странное оцепенение, он гипнотизировал, почти заколдовывал ее. Но его последующие слова вырвали ее из этой колдовской хмари, чары перестали действовать.

— Радость моя, я — все, — мягко сказал он. — Все, что ни пожелаешь. Молодое, старое, мужское, женское — все это моя добыча.

Отвращение подступило к самому ее горлу.

— Остановитесь! Не говорите этого! Это гнусно! Лицо его было совсем близко от ее лица, и она вдохнула чистый здоровый запах, исходивший от его тела.

— Ну же, сестренка, попробуйте меня! Знаете, в чем ваша проблема? Вы еще никого не попробовали. Почему бы вам не начать с самого лучшего, что есть здесь? А лучший — я, это так, женщина, ты затрепещешь в моих руках и разорвешь себе горло, умоляя еще и еще!.. Ты представить себе не можешь, что я могу с тобой сделать. Сестренка, только попробуй! Меня. Не трать себя на какого-то педика или на этого подделанного английского индюка, который сдох, и у него уже ничего не держится. Возьми меня! Я лучше всех.

— Пожалуйста, уходите, — сказала она. Лицо ее заострилось, ноздри дрожали.

— Мне обычно не нравится целоваться, — продолжал он, как будто не слыша ее, — но тебя я хочу поцеловать. Ну давай же, сестренка, поцелуй меня!

Здесь некуда было отступать: спинка ее кресла примыкала почти вплотную к стене, так что она сама едва помещалась на сиденье. Но от ее резкого рывка кресло с грохотом ударилось о подоконник. В ярости от полученного оскорбления, она резко выгнулась назад, так что даже Льюс не смог бы тут ошибиться и приписать эту вспышку чему-нибудь другому.

— Вон, Льюс! Сейчас же!

Она прижала руку ко рту, как будто боялась, что ее вот-вот вытошнит, и не сводила глаз с этого страшного в своей красоте лица, как будто воочию увидела самого дьявола.

— Ну что ж, дело ваше, пропадайте попусту, — бросил он и поднялся, похлопывая по брюкам, чтобы унять возбуждение. — Какая же вы дура! Ни с одним из них вы не получите удовольствия. Они не мужчины. Я единственный здесь мужчина.

После того как Льюс ушел, сестра Лэнгтри долго разглядывала дверь, изучая ее конструкцию с пристальным вниманием, пока наконец не почувствовала, что ужас и паника начинают ослабевать. К горлу ее подступил комок — ей так сильно хотелось плакать, что только продолжительный осмотр деталей на двери не позволил слезам пролиться. Ведь она почувствовала в нем силу, непреклонную нолю добиться своего во что бы то ни стало. Как знать, не это ли почувствовал и Майкл, пригвожденный на месте немигающими похотливыми глазами.

Раздался стук, и в кабинет вошел Нейл и закрыл за собой дверь. Одну руку он держал за спиной, что-то в ней пряча. Перед тем как сесть, он вытащил портсигар и протянул ей. По принятому между ними ритуалу, она должна была сначала изобразить на лице видимость недовольства, но сейчас ей было не до ритуалов: она выхватила сигарету и поскорее наклонилась к зажигалке — настолько необходимо ей было сейчас закурить.

При этом резком движении ее ботинки шаркнули об пол, и Нейл с удивлением поднял брови:

— Я думал, что вы всегда снимаете сначала ботинки, прежде чем сесть за стол. Вы точно уверены, что все в порядке, сестренка? Может быть, у вас температура или голова болит?

— Ни головной боли, ни температуры у меня нет, господин доктор, и я отлично себя чувствую. А ботинки остались на ногах, потому что, когда я входила, я как раз поймала у двери Льюса, а мне обязательно надо было с ним поговорить. Так что о ботинках я просто забыла.

Нейл встал, обошел стол и, с трудом протиснувшись в узкое пространство, опустился на колени около ее кресла.

— А ну-ка, поднимем ножки.

Пряжки на гетрах были очень тугими, так что ему пришлось повозиться с ними, прежде чем они расстегнулись. Он стащил гетры, развязал шнурок на одном ботинке так, чтобы его можно было стащить, и заправил край брюк в носок. Затем он проделал то же самое с другой ногой, после чего сел на корточки и повертел головой в поисках парусиновых туфель на каучуковой подошве, которые она носила в отделении вечером.

— На нижней полке, — подсказала она.

— Вот теперь хорошо, — с удовлетворением сказал он, завязав шнурки. — Ну как, удобно?

— Да, спасибо.

Он снова сел в кресло.

— У вас измученный вид.

Она бросила взгляд на руки — они дрожали.

— Так, приняла кое-что, — сказала она.

— Тогда почему бы не поболеть еще?

— Да это же только нервы, Нейл.

Они курили молча, она — глядя в окно с нарочитым интересом, он — не сводя с нее глаз. Наконец она повернулась, чтобы потушить сигарету, и тогда он взял лист бумаги, лежавший на столе чистой стороной вверх, и положил перед ней.

Майкл! Именно такой, каким она видела его, красивый, сильный, глаза смотрят на нее так прямо и искренне, что просто невозможно себе представить, что за ними скрывается что-то недостойное мужчины.

— Это лучшее из всего, что вы сделали, Нейл, даже лучше, чем Льюс, я так считаю, — воскликнула она, пожирая глазами рисунок и надеясь, что она все-таки не подскочила, когда увидела, что он ей принес. Она осторожно вернула ему лист.

— Пожалуйста, повесьте его сами.

Он послушно поднялся и принялся прикреплять рисунок кнопками к стене, расположив его справа в среднем ряду, около своего собственного портрета. Сравнение оказалось не в его пользу, ибо, изображая себя самого, ему не удалось сохранить обычную непредубежденность, и человек на портрете выглядел больным, напряженным, измученным.

— Ну вот, полный комплект, — сказал он, садясь. — Давайте-ка еще по сигаретке.

Она взяла вторую сигарету почти так же торопливо, как и первую, глубоко затянулась, а затем, выдохнув, сказала, указывая на портрет:

— Майкл для меня — воплощение загадки мужского пола, — слова ее прозвучали слишком поспешно и неестественно.

— Перепутали половые признаки, сестренка, — бодро возразил Нейл, ничем не показывая, что понял, насколько трудно ей было говорить о Майкле, и не выдавая своей собственной чрезмерной заинтересованности по поводу ее отношений с Майклом. — Это женщины — загадка. Любой вам скажет, хоть Шекспир, хоть Шоу.

— Только для мужчин. Шекспир и Шоу — мужчины. Получается, что это две стороны одной медали, как вы понимаете. Противоположный пол — всегда терра инкогнита, так что каждый раз, когда мне кажется, что я полностью разобралась в вашей природе, судьба опять делает сальто-мортале, и я снова там, откуда начала, а вы, мужчины, поворачиваетесь ко мне какой-то новой, неожиданной стороной, — она смяла сигарету и улыбнулась. — Думаю, основная причина, по которой я одна веду отделение, заключается в том, что таким образом я получаю великолепную возможность изучать популяцию мужчин без вмешательства других женщин.

Нейл засмеялся.

— Ух, как бесстрастно! Ну ладно, мне можете говорить сколько угодно, но не вздумайте сказать этого при Наггете, а то он живо явится к вам с кучей симптомов бубонной чумы и сибирской язвы.

В ее глазах появилось слегка возмущенное выражение, словно она собралась протестовать против такой буквальной оценки ее слов, но он продолжал говорить, не давая ей прервать его, в надежде, что ему удастся отвлечь ее в меру остроумным замечанием:

— Мужчины в своей основе — простейшие существа. Не то чтобы одноклеточные, конечно, но уж, во всяком случае, и не китайские шкатулки.

— Ерунда! Вы, мужчины, куда большая загадка, чем любое количество китайских шкатулок, не говоря уже о том, как важно ее разгадать. Взять Майкла…

Нет, нельзя! Нельзя рассказывать о том, что произошло между Майклом и Льюсом, хотя, пока она шла по дорожке к отделению из своего корпуса, она было уже совсем решила, что Нейл, пожалуй, единственный, кто мог бы ей помочь. Но теперь она вдруг поняла, что, рассказывая об этом эпизоде ему, она выдаст себя, а этого делать нельзя ни в коем случае. А кроме того, ей тогда придется рассказать и об этой жуткой сцене между ней и Льюсом, а уж это смерти подобно. И она закрыла рот, не закончив фразы.

— Отлично, возьмем Майкла, — продолжил за нее Нейл, как если бы она высказалась до конца. — Что же такого особенного в Майкле, нашем ангеле-хранителе, во плоти явившемся к нам в отделение? Какое количество шкатулочек он в себя вмещает?

— Нейл, если вы будете высказываться в духе Льюса Даггетта, клянусь вам, я перестану с вами разговаривать!

Он был до такой степени поражен ее словами, что выронил сигарету, наклонился, чтобы поднять ее, и снова сел прямо, глядя на нее с подозрением и испугом.

— Ради Бога, что я такого сказал? — опешил он.

— Ох, пропади пропадом этот человек! Он просто заразный, — сумела выговорить она.

— Сестренка, послушайте, вы считаете меня своим другом? Я хочу сказать, человеком, на которого можно положиться и который не предаст?

— Ну конечно! Вы могли бы не спрашивать.

— Кто на самом деле волнует вас, Льюс или Майкл? Я узнал, что такое Льюс, и терпел его три месяца — и не чувствовал того, что чувствую сейчас — то есть с того момента, как появился Майкл. Но за эти две недели отделение превратилось в перегретый котел. С минуты на минуту я жду, что он вот-вот должен взорваться, хотя пока что он бурлит и клокочет, не доходя до критической точки. Это, пожалуй, самое тяжело переносимое ощущение — ждать, когда взорвется то, что обязательно должно взорваться. Будто снова вернулся на передовую.

— Я знала, что вы невзлюбили Майкла, но я не думала, что до такой степени, — вспылила она, поджав губы.

— Да нисколько! Он чудный парень. Но только именно в Майкле все дело. Не в Льюсе. В Майкле.

— Это просто смешно! Как мог Майкл все перевернуть? Он такой, такой спокойный!

«Ну вот и все, — думал он, внимательно глядя на нее. — Понимает хоть она, что происходит с ней, с ним, со всеми нами?».

— Возможно, все дело в том, что вы — другая. С тех пор как появился Майкл, — твердо сказал он. — Вы ведь не можете не понимать, что все наши настроения, отношение ко всему — от вас. Это касается и Льюса тоже. А с тех пор как пришел Майкл, вы совсем другая, и наши настроения и мысли тоже изменились.

«Господи! Держись, сестра Лэнгтри, пусть лицо твое не выдаст ничего!» — и оно не выдало. Она смотрела на него с почти вежливым интересом, и на лице ее ничего не отразилось — оно было все таким же гладким, спокойным и невозмутимым. А голова ее в это время лихорадочно работала, пытаясь справиться с ситуацией и осмыслить возможные последствия этого разговора. Надо было придумать — и поскорее, — как вести себя дальше, чтобы если не умиротворить Нейла, то по крайней мере выглядеть естественно в его глазах, не забывая, что он о ней знает — а его слова доказывают, что он знает о ней больше, чем она предполагала. Все, что он сказал, было правдой, но только она не могла ему признаться в этом — слишком хорошо она помнила, как хрупка его психика, как зависим он от нее. Ах, черт бы его побрал, втянул ее в этот разговор, когда она сама еще толком не разобралась, что к чему.

— Я устала, Нейл, — проговорила наконец она, и на лице ее вдруг проступило все напряжение этого длинного трудного дня. — Слишком долго это продолжается. Или я, видимо, недостаточно сильна. Не знаю. К сожалению, не знаю, — она облизала губы. — Не вините, пожалуйста, во всем Майкла. Это было бы слишком большим упрощением, а на самом деле все куда сложнее. Если я стала другой, то это из-за тех процессов, которые происходят внутри меня. Наша жизнь подошла к концу, и скоро начнется другая. Мне кажется, я просто готовлюсь к ней, и думаю, что и все вы тоже. И к тому же я так устала. Не взваливайте на меня еще больший груз. Просто помогите мне.

Что-то необыкновенное происходило с Нейлом, он физически ощущал это, сидя здесь напротив сестры Лэнгтри и слушая, как она, по сути дела, признала свое поражение. Как будто ее падение вызвало к жизни бурный рост его собственных внутренних ресурсов. Как будто он питался ею. «И вот наконец это пришло», — торжествующе думал он. Внезапно она оказалась таким же человеком, как и он, и силы ее так же ограничены, и выносливость не бесконечна, а значит, и она тоже может ошибаться. Видеть ее такой значило для него осознать свою собственную силу, а не прятаться вечно за ее спиной.

— Когда я впервые увидел вас, — начал он медленно, — я решил, что вы — что-то вроде куска железа. В вас было все, чего не было во мне. Потеря нескольких человек в бою? Что ж, вы бы горевали, конечно, но это не привело бы вас в такое место, как отделение «Икс». Да ничто в мире не заставило бы вас оказаться в таком месте. Полагаю, в то время именно в вас такой я и нуждался. Если бы это было не так, вы бы не смогли мне помочь, а вы это сделали. Вы даже представить себе не можете, как много значила ваша помощь. И теперь я не хочу, чтобы вы сломались. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать вас. Но вместе с тем это так приятно ощущать, как понемногу восстанавливается равновесие между мной и вами!

— Я понимаю, — улыбнулась она и сразу же вздохнула. — Нейл… Простите, но я и в самом деле немного чувствую перемену погоды, поймите. И я не выдумываю предлог. Нисколько. Вы совершенно правы в отношении моих мыслей и настроений. Но я справлюсь с этим сама.

— Скажите только, почему Майкл в «Иксе»? — задал вопрос Нейл.

— Ну как же вы можете меня спрашивать?! — удивилась она. — Разве я имею право обсуждать одного больного с другим?

— Если только этот больной — не Бенедикт или Льюс, — он пожал плечами. — Ну что ж, во всяком случае, стоило попробовать. Я ведь спросил не из праздного любопытства. Он опасный человек. Слишком цельный!

В следующее мгновение он уже пожалел о своих словах — она снова уйдет в себя, теперь, когда вдруг оказалась так близко.

Но все-таки она не отшатнулась и не бросилась снова защищать Майкла, хотя и поднялась на ноги.

— Пора мне появиться в палате. Я не выгоняю вас, Нейл. К тому же я вам так благодарна. — Она остановилась у двери, чтобы дождаться его. — Согласна с вами. Майкл — опасный человек. Но и вы тоже, и Льюс, и, представьте, Бен. По-разному, конечно, тем не менее все вы опасны.

Глава 5.

Она ушла из отделения немного раньше обычного, отклонив предложение Нейла проводить ее, и медленно побрела к себе в корпус. Как это все ужасно, и ей даже не к кому обратиться за помощью. Попытайся она поговорить с полковником Чинстрэпом, так он не замедлит отправить ее саму на обследование по поводу умственного расстройства, а уж если узнает Старшая… Да, посоветоваться не с кем, даже из сестер никому не скажешь, потому что все ее близкие подруги уже разъехались в связи с отсутствием работы.

Не день, а сплошная катастрофа. Сокрушительные удары следовали один за другим, они мучали и терзали ее, сминали силу воли, пригибали к земле. Перед глазами ее мелькали, сменяя друг друга, образы Майкла и Льюса, Нейла и ее самой, они скручивались и расплывались, как нелепые отражения в кривых зеркалах, превращая знакомых людей в чудовищных уродцев.

Скорее всего, сцена, которую она видела на кухне — или думала, что видела, — имела свое логическое объяснение. Инстинкт подсказывал ей одно, но поведение Майкла и некоторые из его замечаний — совсем другое. Почему он не оттолкнул тогда Льюса, в конце концов не ударил его? Почему стоял, как чурбан, так долго, что казалось, прошли не минуты, а часы, позволяя чужой ужасной воле овладеть им? Потому ли, что в последний раз, когда он оттолкнул кого-то, за этим последовала смертельная схватка, которая привела его в результате в отделение «Икс»? Может быть, хотя она не была уверена, что именно так все произошло. В его документах не было ничего, что указывало бы на это, а сам он не хотел говорить. Ну почему он позволил Льюсу так трогать его?

Он же мог попросту уйти! А когда он усидел ее, в глазах его мелькнули стыд и отвращение, и он окончательно закрылся. Ничто уже не имело значения.

И этот шепот Льюса. «Я — все. Все, что ни пожелаешь… Молодое, старое, мужское, женское — все это моя добыча… Я лучше всех… Я как Господь Бог…» Невзирая на свой богатый личный и медицинский опыт, ей никогда не приходило в голову, что существуют такие люди, как Льюс, которые могут приспосабливаться к любому уровню сексуальных отношений, используя их просто как средство для достижения своих целей. Но как же Льюс до этого дошел? Страшно представить, сколько боли и страданий нужно пройти, чтобы стать таким Льюсом. Ему так много дано, у него есть все: красота и ум, здоровье и молодость. И при этом у него нет ничего, вообще ничего. Это не человек, а пустая оболочка.

И Нейл в роли ведущего… Нейл, вытягивающий из нее признания, которые она сама еще толком не успела до конца осознать. За все время близкого знакомства с ним она никогда не думала, что он может оказаться изначально сильным человеком, а вот он же как раз такой… Сильный и безжалостный. Помоги Бог тому, кого он невзлюбит, или кто обратит эту любовь в свою противоположность. Глаза у него голубые, смотрят так мягко и похожи на два куска лазури.

А ее реакция на Майкла, жуткая в своей непроизвольности? Это было потрясение. Внезапная слабость и затем рывок, еще до того как она даже смогла понять, что происходит. Она никогда раньше не ощущала ничего подобного, даже во время тех неистовых содроганий, которые принимала за настоящую любовь. Если бы Майкл тогда поцеловал ее, она вцепилась бы в него мертвой хваткой, потащила прямо на пол и тут же отдалась ему в беспамятстве, как сучка в период течки…

Закрыв за собой дверь, она прежде всего устремилась к бюро, но, подумав, заставила себя отказаться от нембутала. Тогда, днем, это было абсолютно необходимо; она знала, что если ей придется провести эти часы без сна, уже ничто на свете не заставит ее вернуться в отделение. Да, это можно вполне назвать шоковой терапией. Но сейчас шок уже прошел, несмотря на то что с того момента уже много чего нового произошло. Тем не менее она заставила себя выполнять свой долг и вернулась в отделение «Икс», в этот кошмар, в который превратилась вся жизнь там — и ее жизнь тоже.

Конечно, Нейл прав. Перемена произошла в ней, и произошла она из-за Майкла, а последствия ее ужасны. Какая же это была глупость с ее стороны — подумать, что все ее дурные предчувствия связаны с отделением и его обитателями per se;[3] на самом деле все — в ней самой, от начала и до конца. И, стало быть, это нужно остановить. Необходимо остановить! Она должна, должна, должна… «Господи, я схожу с ума! Я так же безумна, как все те, кто побывал в отделении «Икс», И куда же мне теперь идти? Куда. Господи?».

В углу ее комнаты, на деревянном полу темнело пятно — когда-то давно она пролила свой единственный баллончик с жидкостью для зажигалки. Она тогда еще очень расстроилась. Теперь пятно торчало там, каждый раз напоминая ей о собственной безалаберности.

Сестра Лэнгтри сходила за ведром и щеткой, опустилась на колени и начала тереть и скрести пятно до тех пор, пока дерево не стало белым. Теперь весь остальной пол выглядел грязным по сравнению с отмытым местом, и тогда она продолжила работу, отчищая доску за доской, пока наконец дерево не заблестело, чистое и влажное. Сестра Лэнгтри почувствовала, что ей лучше. Лучше, чем после нембутала — она так устала, что заснет без снотворного.

Глава 6.

— Говорю вам, с ней что-то случилось! — настойчиво повторил Наггет, и его затрясло, — Господи Иисусе, меня опять крючит!

Он закашлялся, так что, казалось, у него разрываются легкие, и сплюнул через плечо Мэтта, попав в пальмовый ствол с необыкновенной меткостью.

Все шестеро, голые, уселись в кружок на корточках; издали они были похожи на маленькие камни, торчащие из песка, темные и неподвижные, расположенные кольцом, как будто какой-то таинственный прорицатель приказал расставить их для совершения магического ритуала. День был великолепный, теплый, но не жаркий, в воздухе не было ни намека на влажность. Но, несмотря на все соблазны погоды, они повернулись спиной к морю, песку и пальмам, сосредоточив свое внимание внутри кружка на самих себе.

Предметом их оживленной беседы была сестра Лэнгтри. Совещание созвал Нейл, и они все очень серьезно отнеслись к нему. Мэтт, Бенедикт и Льюс считали, что ей просто немного нездоровится из-за погоды, а в остальном все в порядке; а Наггет и Нейл утверждали, что происходит что-то очень серьезное. Майкл же, к ярости Нейла, воздерживался от каких-либо высказываний всякий раз, когда спрашивали его мнения.

«Интересно, насколько мы честны? — вопрошал сам себя Нейл. — Мы носимся тут со всякими идеями, начиная от сыпи или малярии и кончая женскими проблемами, как будто всерьез считаем, что дело только в каких-то телесных недомоганиях. Да у меня первого не хватит смелости предположить что-то другое. Хотелось бы расколоть Майкла, но пока что даже трещины не наметилось. Он не любит ее! Я люблю, а он — нет. Разве это правильно или справедливо, что она не замечает меня из-за него? Почему он не любит ее? Я готов убить его за то, что он делает с ней».

Но спор не разгорался, вспышки его прерывались продолжительными паузами. Они боялись. Она так много значила для них, и им никогда раньше не приходилось беспокоиться о ней по какому бы то ни было поводу. Она всегда воплощала собой несокрушимую твердыню в их океане неопределенности, к которой они всегда могли прибиться и переждать, пока их штормы в конце концов утихнут и наступит долгожданный покой. Каких только метафор они для нее не напридумывали: и звездочка, и госпожа, и скала, и хранительница очага, и помощница. И у каждого из них были свои представления о ней и воспоминания исключительно личные, связанные с ней, свои глубоко скрытые причины любить ее.

Для Наггета сестра Лэнгтри была единственным в мире человеком, кроме его матери, который не был безразличен к его жалобам на крайне опасное состояние, в котором находится его здоровье. Когда его переводили из отделения общей хирургии, все тамошние больные приветствовали его уход воплями благодарности, под которые он и покинул этот душный шумный мирок, где никто не хотел его слушать, так что ему постоянно приходилось повышать голос, чтобы добиться внимания. Он так болен, а ему никто не верил. В отделении «Икс» он вошел с головной болью. Конечно, приходится признать, это была не обычная мигрень, а тупая, отдающая в виски боль — протест организма против физического напряжения. Вообще-то, эта боль по-своему ничем не лучше мигрени.

Сестра Лэнгтри села на край его кровати и с таким вниманием слушала, как он описывает свое состояние, истинную природу головной боли, и ей было интересно. Она беспокоилась за него. Наггет так прочувствованно рассказывал ей про свою боль, и на нее это производило впечатление, она переживала его страдания вместе с ним. А потом — ох! — она принесла смоченные холодной водой полотенца, выставила на выбор много разных маленьких пилюлек, но и это не главное, а то, что теперь он мог купаться в блаженстве, обсуждая с ней во всех подробностях различные сложности в подборе подходящего лечения его теперешней головной боли, которая совсем непохожа на прежние… Понятно, он знал, что это все ее маленькие хитрости — он, Наггет, не дурак. И диагноз в истории болезни остался прежним. Но важно то, что она небезразлична к нему, раз уделяет ему столько своего драгоценного времени, а Наггет измерял заботу только в количестве потраченного на него времени. И еще она такая красивая, такая полноценная личность и всегда смотрит на него так, как будто он действительно имеет для нее значение.

Для Бенедикта сестра Лэнгтри была неизмеримо выше всех женщин на свете, притом что он, как обычно, отделял женщин от девушек. Сначала они все рождались одинаковыми. Но потом оказывалось, Что девушки — отвратительные существа, они смеялись над его внешностью и без конца жестоко дразнили его, гадкие, как кошки. С другой стороны, женщины — они совсем не такие, очень спокойные существа, они хранительницы рода, и Бог их любит. Мужчины убивают, калечат, а также блудят, девушки разрывают мир на части, но женщины — это жизнь и свет. А сестра Лэнгтри — самая совершенная из женщин; он не мог смотреть на нее спокойно, ему хотелось упасть на колени и омыть ей ноги, умереть за нее, если это понадобится.

И Бенедикт старался никогда не думать про нее грязное, потому что тогда он предал бы ее, но все-таки иногда в непокорных снах она являлась против его воли в окружении грудей и тех мест, покрытых темными волосами. Тогда он убеждался, что слишком низок, чтобы даже просто смотреть на нее. А искупить свою вину он сможет только тогда, когда найдет наконец ответ, который давно уже искал, и каким-то образом он чувствовал, что Бог послал сестру Лэнгтри ему, чтобы она показала, где ответ. Правда, пока ответ все еще ускользал от него, но с ней он не чувствовал разлада в себе, ощущал себя частью чего-то большого. И с Майклом он испытывал то же самое; вообще, с тех пор как Майкл пришел, он понял, что сестра Лэнгтри и Майкл — это один человек, единое целое, исключительно хорошее и доброе Божье создание.

Что до остальных в отделении «Икс», то они, как и весь мир, подразделялись на отдельные предметы. Наггет — это куница, горностай, хорек, крыса. Бенедикт понимал: очень глупо представлять, что если бы Наггет отрастил бороду, то у него выросли бы и усики, как у грызунов, но он все равно представлял, и каждый раз, когда он видел, как Наггет бреется, он очень волновался и с трудом мог совладать с желанием одолжить ему свою бритву, чтобы Наггет побрился еще, потому что усики уже притаились у него под кожей и ждут своего часа.

Мэтт — ком, косточка от четок, обточенный камень, глазное яблоко, ягода смородины, осьминог с отрубленными щупальцами, вывернутый наизнанку, слезинка на щеке, и, вообще, он — все круглые, гладкие непрозрачные предметы, потому что слезы тоже непрозрачные, они текут ниоткуда никуда.

Нейл — это горный кряж, весь изъеденный дождем и ветром, колонна с каннелюрами, два борта, между которыми лежит язык; отметины скрюченных в муках пальцев на глиняном столбе; спящий стручок, который не может раскрыться, потому что Бог склеил его края небесным клеем, и теперь смеялся над Нейлом, да, смеялся!

Льюс — это Бенедикт. Тот Бенедикт, которого Господь сотворил бы, если бы был им доволен; свет, жизнь и песнь. А еще Льюс — зло, предательство Бога, оскорбление Бога, злой перевертыш. Если Льюс такой, какой же Бенедикт?

Нейл очень тревожился. Сестра Лэнгтри ускользала от него, и это было невыносимо. Ни за что он с этим не смирится. Только не теперь, когда он наконец стал понимать самого себя и увидел, как он похож на старика из Мельбурна. Сила его возрастала, и он наслаждался этим ощущением. Как странно, что понадобился Майкл с зеркалом, в котором первый раз отразился он сам именно таким, каков он есть на самом деле. Жестока жизнь! Прийти к осознанию самого себя благодаря тому, кто уносит с собой, отнимает единственное, ради чего ему так нужно было это осознание… Онор Лэнгтри принадлежала Нейлу Паркинсону, и он не собирается отдавать ее. Должен быть какой-то выход. Надо вернуть ее, и он это сделает!

Для Мэтта она была ниточкой, связывающей его с домом, голос во тьме, дороже которого для него теперь не было ничего. Он знал, что никогда не увидит больше свой дом — в буквальном смысле этого слова, и по ночам часто лежал, стараясь вспомнить, как звучал голос его жены, представить себе звонкие колокольчики — голоски его дочерей, но ничего не получалось. Голос сестры Лэнгтри сросся с клетками его мозга — умирающего мозга (он теперь знал это), и только отдаленное эхо тех ушедших времен и забытых мест доносилось сквозь этот голос, как если бы они существовали в нем. Но любовь к ней не вызывала у него желания узнать ее тело. Для него, который никогда не видел ее, она вообще не имела тела. У него как-то теперь вообще не возникало телесных желаний, даже в воображении, просто не было сил, и, мысль о встрече с Урсулой ужасала его, потому что он знал, что она ждет от него желания ее тела, а у него больше не было этого желания. В душе его поднималось отвращение, как только он представлял себе, что будет ощупывать свою жену вдоль и поперек, разыскивая то, что нужно разыскать, как улитка, или питон, или ленивая морская водоросль, бесцельно оборачивающая самое себя вокруг случайного препятствия. Урсула принадлежала миру, который он когда-то видел. Сестра Лэнгтри была светом во тьме. Нет ни лица, ни тела. Просто чистота чистого света.

Льюс вообще старался о ней не думать. Он не мог, потому что каждый раз, когда мысль о ней появлялась в его голове, перед глазами у него немедленно возникало это ее выражение брезгливого отвращения. Неужели она не может увидеть, каков он на самом деле? Он хотел от нее только одного: показать ей, что она теряет, отвергая его, но на этот раз он совершенно не знал, как сделать, чтобы уговорить эту женщину. Ведь обычно у него это получалось легко! Сейчас Льюс ничего не понимал и ненавидел ее. Хотел отплатить за эти ее взгляды, за отвращение, за то, что она так упорно отталкивает его. Так что, вместо размышлений о самой сестре Лэнгтри, он принялся разрабатывать в уме детали изощренной мести, которую он непременно осуществит. И каким-то образом все мысли его на эту тему были связаны с одним и тем же образом Лэнгтри, валяющейся на коленях у его ног, признающей свои заблуждения, умоляющей, чтобы он еще и еще и еще раз…

Майкл не успел еще достаточно узнать ее, но сам процесс узнавания начал доставлять ему удовольствие, что вовсе не радовало его. Если не говорить о сексе, его познания о женщинах были крайне ограничены. Единственной женщиной, которую он знал хорошо, была его мать, а она умерла, когда ему было шестнадцать лет. Умерла, потому что внезапно решила, что ей незачем больше жить, так, по крайней мере, это выглядело, и смерть ее была для него страшным ударом. Он и его отец чувствовали себя ответственными за ее уход, хотя оба совершенно не представляли, что же они сделали, что ей стала так невыносима жизнь. Сестра была старше его на двенадцать лет, поэтому он совсем не знал ее. Пока он учился в школе, его до крайности поражало, что девочки считают его интересным и привлекательным. Майкл произвел дальнейшие исследования в этой области, которые, однако, не слишком удовлетворили его. Девушки всегда ревновали его к хромым уткам и прочим убогим созданиям и совершено не понимали, почему именно эти «несчастненькие» для него важнее.

Правда, у него был один довольно-таки долгий роман с девушкой из Мэйлэнда, настоящий роман, с многочисленными и разнообразными сексуальными упражнениями, и ему это очень нравилось, потому что она не требовала от него ничего большего, и он не чувствовал себя связанным. Но война прервала их встречи, и очень скоро после того, как он уехал на Ближний Восток, она вышла замуж. Когда он узнал об этом, он, в сущности, не особенно расстроился — слишком много сил отнимала у него необходимость выжить, так что на размышления времени уже не оставалось.

Но самое странное было то, что он не чувствовал особой потребности в сексе, наоборот, он ощущал себя более сильным и полноценным без него. А может быть, ему просто повезло, и он был одним из тех людей, кто мог попросту не думать об этом, отбрасывать в сторону все проблемы, связанные с сексом. Но он точно не знал, в чем дело, да и не интересовался этими вопросами.

Основным чувством, которое он испытывал к сестре Лэнгтри, была симпатия, и он не мог бы определить в точности, с какого времени в этой симпатии появилось что-то более личное и близкое. Но утро на кухне стало для него настоящим потрясением. Льюс играл с ним в глупые сексуальные игры, а он стоял и ждал, не теряя самообладания, когда наступит момент, чтобы дать себе выход и при этом укротить эту жажду убить. А когда момент наконец пришел и он уже открыл рот, чтобы сказать Льюсу, куда ему убраться, вдруг раздался этот шорох у двери.

Поначалу стыд просто заливал его — ну как они с Льюсом должны были выглядеть со стороны? И как он сможет ей все объяснить? Поэтому он даже не стал и пытаться. А потом он прикоснулся к ней, и что-то произошло с ними обоими, что-то гораздо более сильное, чем просто ощущение тела, и в то же время все было заключено в теле. Майкл понял, что она испытывает то же самое и так же сильно; есть вещи, которые не требуют слов или даже взглядов. Господи, ну почему сестрой в отделении «Икс» не оказалась та уютная неопределенного возраста гусыня-надсмотрщица, которую он себе представлял перед приходом сюда? Что толку заводить какие-то личные отношения с сестрой Лэнгтри, ведь это все равно ни к чему не приведет. И все-таки… Да, думать об этом уже само по себе невыносимо прекрасно. Потому что здесь не только половое возбуждение, но и что-то еще; а он, оказывается, никогда раньше не понимал, что такое женщина.

— Послушайте, — сказал Нейл, — мне кажется, мы должны учитывать вот какую вещь. Сестренка здесь, в «Иксе», уже целый год, и мне кажется вполне естественным, что она просто устала — от Базы, от «Икса» и от нас. Она же никого, кроме нас, не видит. Майк, ты новенький, как тебе кажется?

— Мне кажется, что из всех вас я меньше всего гожусь, чтобы судить об этом. Так что спрошу-ка я Наггета. Ты как думаешь?

— Я не согласен! — горячо возразил Наггет. — Если бы мы надоели сестренке, я узнал бы первый.

— Не надоели, а устала! Это разные вещи, — терпеливо принялся объяснять Нейл. — Разве мы все не устали? Так почему же она должна быть другой? Или вы, может быть, думаете, что, проснувшись поутру, она спрыгивает с кровати и распевает от радости, что вот-вот встретится с нами в палате? Послушай, Майкл, выскажись. Я хочу знать твое мнение, а не Наггета или кого-нибудь другого. Ты здесь недавно, не так глубоко завяз и способен видеть все так, как оно есть на самом деле. Как ты считаешь, она хочет еще быть с нами?

— Не знаю, говорю тебе! Спроси у Бена, — упирался Майкл, глядя Нейлу прямо в глаза. — Ты попал пальцем в небо, приятель.

— Сестра Лэнгтри — слишком прекрасная женщина, чтобы устать от нас, — произнес Бенедикт.

— Она разочарована, — заявил Льюс. Мэтт фыркнул.

— Ну, вообще-то в «Иксе» нетрудно разочароваться, — заметил он.

— Да я не об этом, крот ты безглазый! Я что хочу сказать: она ведь женщина? Так? А у нее никого нет, вот так-то!

От них, казалось, исходили волны отвращения, но Льюс только ухмылялся, как будто получил большое удовольствие.

— Знаешь, Льюс, ты до того низкий, что тебе пришлось бы подставить лестницу, чтобы дотянуться до змеиного брюха, — высказался Наггет. — Меня от тебя рвет.

— Да ты назови, от чего тебя не рвет, — огрызнулся Льюс.

— Смирись, Льюс, — мягко вмешался Бенедикт. — Тебе нужно стать очень смиренным. Все люди должны научиться смирению, прежде чем смерть настигнет их, а никто из нас не знает, когда это произойдет. Может быть, мы умрем завтра, а может, — через пятьдесят лет.

— Заткнись со своими проповедями, ты, цапля, — взвился Льюс. — Если ты и дальше так будешь продолжать, через неделю, после того как уедешь отсюда, окажешься в психушке.

— Ты этого не увидишь, — сказал Бен.

— Да уж клянусь! Я буду слишком занят своей славой.

— Только не за мой счет, — передернулся Мэтт. — Я и гроша не дам, чтобы посмотреть, как ты писаешь.

Льюс радостно загоготал.

— Ух, если ты сможешь увидеть, как я писаю, я сам дам тебе этот чертов грош!

— Нейл абсолютно прав! — раздался вдруг голос Майкла.

Пререкания медленно затихали; все повернулись к нему с любопытством, потому что впервые слышали, чтобы он так заговорил — с гневом, страстью, как власть имеющий.

— Еще бы она не устала, и можно ли ее за это винить? Каждый день одно и то же: Льюс наскакивает на всех, и все тут же наскакивают на Льюса. Какого черта вы не можете оставить друг друга в покое и ее тоже? Что бы с ней ни происходило, это ее личное дело, а не ваше! Если бы она захотела, чтобы вы имели к этому отношение, она бы так и сказала. Оставьте ее в покое! От вас спиться можно! — он поднялся на ноги. — Бен, пойдем в воду. Смоем с себя грязь. Во всяком случае, я попытаюсь, хотя все дерьмо, которое тут налетело, нужно неделю отмывать, не меньше.

«Наконец-то в броне появилась крошечная трещинка, — подумал Нейл без особого воодушевления, глядя, как Майкл и Бенедикт побрели в сторону моря. Спина Майкла выглядела такой прямой. — Все-таки он небезразличен к ней, черт побери! Теперь все дело в том, знает ли она об этом? Сомневаюсь. И во всяком случае, постараюсь, насколько это от меня зависит, чтобы так оно и оставалось».

— Первый раз вижу, как ты вышел из себя, — сказал Бенедикт, входя вместе с Майклом в море.

Майкл остановился по пояс в воде и внимательно посмотрел на темное от тревоги истощенное лицо. Он и сам сейчас не мог скрыть беспокойства.

— Зря я это сделал, — признался он. — Болтать сгоряча — хуже некуда, да и глупо ужасно. Я вообще-то не вспыльчивый, поэтому терпеть не могу, когда меня вынуждают вот так себя вести. Это же совершенно бесполезно! Поэтому я и ушел от них. Если бы я остался, я совсем бы дурака из себя свалял.

— Ты же такой сильный, ты всегда можешь преодолеть искушение, — с сожалением произнес Бенедикт. — Жаль, что я не такой!

— Брось, приятель, ты самый лучший из всех пас, — ласково сказал Майкл.

— Ты правда так думаешь, Майкл? Я очень стараюсь, но это так трудно. Я слишком много потерял.

— Ты себя потерял, Бен, а больше ничего. Все здесь, у тебя в душе, ждет, когда ты найдешь дорогу к себе.

— Во всем виновата война. Она сделала из меня убийцу. Но все-таки я знаю, что это только предлог. На самом деле война ни при чем. Это я сам. Я просто не оказался достаточно сильным, чтобы пройти испытание, которое мне послал Бог.

— Нет, это война, — возразил Майкл, перебирая руками в воде. — Мы все затронуты, не только ты один. Потому мы в «Иксе» и оказались. Если бы не война, ничего бы с нами не случилось. Некоторые считают, что война, мол, это естественно для людей, но мне так не кажется. Не знаю, может быть, когда речь идет о нации, это и естественно, или же для тех пожилых джентльменов, которые ее затевают, но для мужчин, которые должны сражаться и погибать, нет вещи более противоестественной, чем война.

— Но ведь Бог все устраивает, — сказал Бенедикт, погружаясь в воду по шею, а затем опять всплывая. — Значит, это естественно. Бог послал меня на войну. Я сам не записывался, потому что не знал, как мне быть, и молился, и Бог велел мне подождать. Если бы он считал, что мне нужно испытание, он бы послал меня. И он так сделал. Так что все естественно.

— Так же, как рождение или брак, — скривив губы, произнес Майкл.

— А ты собираешься жениться? — спросил Бенедикт, вздернув голову, как будто боялся пропустить ответ.

Майкл думал об этом, думал о сестре Лэнгтри, такой воспитанной, образованной. Она благородная женщина, офицер высокого звания. Принадлежит к тому классу, с которым ему почти не доводилось сталкиваться перед войной и к которому он не захотел присоединяться во время войны, хотя возможность у него была.

— Нет, — серьезно ответил он. — Не думаю, что у меня осталось что-то, что я мог бы предложить. Я уже просто не тот, каким был раньше. Возможно, я слишком многое о себе понял. Мне кажется, чтобы жить с женщиной и воспитывать детей, человек должен сохранить о себе какие-то иллюзии, а у меня их больше нет. Я был там и прошел весь путь обратно, но теперь я оказался там, где не мог оказаться, не будь войны. Ведь это же имеет значение, правда?

— Да, конечно! — пылко подтвердил Бенедикт, просто чтобы доставить удовольствие другу. На самом деле он ничего не понял.

— Я убивал людей. Даже пытался убить соотечественника. Прежние лозунги уже не действуют, как раньше. Да это и невозможно. Я поливал огнем из гранатометов целые поля человеческих остатков, потому что невозможно было их собрать, чтобы прилично похоронить. Мне приходилось разыскивать опознавательные значки в месиве из крови и внутренностей глубиной в несколько дюймов — такого не увидишь ни на одной скотобойне. Мне было так страшно, что казалось, я не смогу больше сдвинуться с места. И плакал я тоже немало. И пройдя через все это, как я могу воспитывать сына? Да ни за что, даже если я буду последним из живущих на земле мужчин.

— Это наша вина, — сказал Бенедикт.

— Нет, это наше горе, — ответил Майкл.

Глава 7.

Когда сестра Лэнгтри вошла в сестринскую, там уже почти никого не осталось, потому что время было около пяти, и сестры давно уже начали расходиться. Это была большая просторная комната с огромными створчатыми дверями по обе стороны, которые вели на веранду. Все окна были затянуты сеткой — роскошь просто неслыханная — и то же самое в столовой. Каков бы ни был тот неизвестный военный проектировщик, который занимался обстановкой, он, должно быть, очень хорошо относился к сестрам. На легких плетеных диванах лежали мягкие подушки, обитые хотя и дешевой тканью, но расцветка была выбрана с явным Желанием украсить комнату. И хотя узоры давно уже потемнели под действием плесени, а частые стирки почти совсем обесцветили их, все это не имело значения. Общее впечатление не страдало, и комната оставалась большой и веселой и оказывала на сестер соответствующее воздействие.

Войдя в комнату, сестра Лэнгтри увидела в ней только одну сестру Салли Доукин из неврологического отделения, сварливую женщину средних лет в звании майора. Впрочем, в профессионализме сестра Лэнгтри ничем не уступала ей. Салли Доукин была толстая, шумная и хронически недосыпала. Сестра Лэнгтри всегда очень жалела ее — неврологическое отделение было едва ли не самым трудным, во всяком случае, нельзя было себе представить более угнетающего места, чем отделение военной неврологии с его зловещими прогнозами и теми невообразимыми путями течения некоторых случаев, когда все, кажется, происходит вопреки естественным законам выживания. Рука не может отрасти заново, но организм обходится без нее и, оплакав потерю, продолжает жить почти так же, как раньше. Но потерянные и мозг, и позвоночник тоже не вырастают, однако здесь уже речь идет не об инструменте, но о центре, управляющем инструментами. Неврология — место, где, каким бы ты ни был религиозным, временами кажется, что благословил бы эвтаназию просто из гуманных соображений.

Сестра Лэнгтри не сомневалась, что пережила бы самое худшее, что могло случиться в отделении «Икс», но вынести жизнь в неврологическом она бы не смогла. Сестра Доукин утверждала противоположное. А в принципе это одно и то же. Обе они — великолепные сестры с большим опытом, просто свойства личности у них разные.

— Чай только что заварен. Совсем даже неплохой, — сказала сестра Доукин и заулыбалась. — Рада тебя видеть, Онор.

Сестра Лэнгтри села к маленькому плетеному столику и взяла себе чистую чашку с блюдцем. Сначала она налила молоко, а потом уже темный ароматный чай, еще не слишком перестоявший. Затем откинулась и закурила сигарету.

— Ты что-то поздно, Салли, — заметила она. В ответ раздалось приглушенное ворчание.

— Я как Моисей, всегда поздно. Помнишь, что сказал Господь: «Приходи четвертым», а Моисей пришел пятым и потерял работу.

— Нужно быть совсем безмозглой, чтобы оценить полностью эту шутку, — засмеялась сестра Лэнгтри.

— Знаю. А чего ж ты хочешь? Сама понимаешь, какая у меня компания. — Сестра Доукин наклонилась, чтобы развязать шнурки на туфлях, а затем задрала юбку и отстегнула чулки, и сестра Лэнгтри получила хорошую возможность рассмотреть армейского пошива трико, которое было известно под названием «прощай, любовь», после чего юбка снова опустилась вниз, а чулки полетели на стул, стоящий рядом.

— Вообще-то, Онор, солнышко мое, когда я думаю о том, как ты торчишь там у себя в дальнем углу у леса в компании шести психов и тебе даже, случись что, некого и на помощь позвать, честно тебе скажу, мне совсем даже не завидно. Мне больше по вкусу мои тридцать с лишком нервных и немаленький отряд женщин рядышком. Но сегодня, должна тебе сказать, я бы совсем не прочь поменяться с тобой местами.

На полу между ног у сестры Доукин стояло безобразного вида оцинкованное ведро. Она приподняла ступни, которые оказались широкими, толстыми, с выпирающими косточками на больших пальцах и лишенные всякого намека на подъем, и под заинтересованным и сочувственным взглядом сестры Лэнгтри плюхнула их в ведро и начала с наслаждением плескаться и брызгаться.

— Ой-ой-ой-ой-ой! Как же это пре-е-краа-сно-оо! Клянусь, я бы не смогла даже один проклятый шаг на них сделать.

— У тебя самый настоящий отек от перегрева, Салли. Положила бы ты мазь, пока не стало хуже, — посоветовала сестра Лэнгтри.

— Знаешь, что мне нужно? Восемнадцать часов полежать пластом в постели с задранными ногами, — сказала мученица и фыркнула.

— Неплохо звучит, да? — Она вытащила одну ногу из ведра и принялась безжалостно мять опухшую красную лодыжку.

— Да, ты права, они у меня похожи на епископа на девичнике. Я-то ведь не молодею, вот в чем беда, — она снова фыркнула. — У епископа та же беда, по правде сказать.

За дверью послышалась хорошо знакомая твердая поступь, и в комнату вплыла старшая сестра. Ее туго накрахмаленная косынка была сложена в идеальный ромб сзади, на еще более накрахмаленной форме ни складки, начищенные туфли просто ослепляли. При виде сидевших за столом сестер, она раздвинула губы в ледяной улыбке и решила все-таки приблизиться.

— Добрый день, сестры, — отчетливо проговорила она.

— Добрый день, мадам! — ответили они хором, как примерные школьницы. Сестра Лэнгтри не стала вставать из солидарности с Салли Доукин, попросту не могла этого сделать.

Старшая сестра заметила ведро и отшатнулась с выражением крайнего отвращения на лице.

— Вы полагаете, сестра Доукин, что это пристойно — мочить ноги в общественном месте?

— Я полагаю, все зависит от места и от ног, мадам. Вы уж простите меня, я ведь на Базу приехала из Морсби, а нам там было не до изящностей, — сестра Доукин вытащила ногу из ведра и осмотрела ее с пристальным вниманием. — Но должна согласиться, нога не очень пристойная. Вот, свернулась на сторону на службе у доброй старой Флоренс Найтингейл.[4] Но опять-таки, — продолжала сестра Доукин тем же тоном, отправив ногу снова в ведро и весело брызгаясь, — нехватка персонала в неврологии — тоже вещь весьма непристойная.

Старшая замерла в беспокойстве, лихорадочно раздумывая, что бы такое ответить, потому что здесь еще как свидетель присутствовала сестра Лэнгтри; затем развернулась и, не говоря ни слова, размеренно вышла из комнаты.

— У, старая сука! — с досадой сказала сестра Доукин. — Я ей покажу «пристойно»! Целую неделю она давит на меня, как телега с кирпичом, потому что я имела дерзость попросить у нее прислать кого-нибудь в отделение в присутствии приезжего хирурга-американца. А что такого, я уж сколько дней прошу ее об этом, когда никто не слышит, так чего мне терять? У меня шесть парализованных, четверо ампутированных, девять с мигренями и трое с комой, не считая кучи других. Говорю тебе, Онор, если бы не три — четыре типа, ходячих и более или менее вменяемых, так что они могут оказать хоть какую-нибудь помощь, я бы еще две недели назад пошла ко дну вместе со всем своим хозяйством, — она сплюнула. — А эти чертовы сетки! Я просто жду не дождусь, когда она наконец скажет мне, что в отделении «Ди» сетки не выглядят пристойно, потому что, как только я это услышу, я в один момент накину ее драгоценные сетки ей на шею и подвешу ее на них.

— Ну-у, Салли! Она, конечно, заслуживает чтобы ее как следует проучили, но вешать — это уж слишком! — отозвалась сестра Лэнгтри, смеясь.

— Ух, старая кляча! Любой жеребец ей задницу покажет, хоть она разложи перед ним кучу овса!

Но это многообещающее извержение словесных шедевров сестры Доукин немедленно прекратилось, как только в комнату вошла сестра Сью Педдер, и высказываться теперь было уже нельзя. Уже одного этого было достаточно, чтобы взбесить до крайности сестру Лэнгтри, которая была если и не в одной возрастной группе с лучшими сестрами высочайшей квалификации, то во всяком случае с сестрой Доукин они были на равных. Кроме того, они вместе прошли путь от Новой Гвинеи до Моротаи и были близкими подругами. А сестра Педдер принадлежала к поколению совсем еще молодых стажеров, которые в Морсби работали по сорок восемь часов подряд. Скорее всего, в этом и была загвоздка. Никто не мог себе представить, чтобы сестра Педдер работала бы сорок восемь часов подряд.

Очень хорошенькая, живая и веселая, ей едва ли исполнилось двадцать два, и работала она в операционной. На Базе номер пятнадцать она появилась совсем недавно. Среди персонала, да и среди больных тоже до сих пор ходила шутка, что даже старый Карстейрс, специалист по мочевым пузырям, восторженно ржал и рыл копытом землю, когда в дверь операционной впорхнула сестра Педдер. Вот тогда-то и проиграли те сестры и пациенты, которые держали пари, что майор Карстейрс на самом деле мертв, но ему просто не хватает такта лечь в могилу.

Те из сестер, которые остались дорабатывать до конца, пока госпиталь не будет окончательно ликвидирован, были намного старше, с большим опытом работы в условиях тропической войны. Сестра Педдер же составляла исключение, и в компанию ее не принимали, да и вообще она вызывала определенное возмущение в глазах других.

— Привет, девочки! — радостно приветствовала сидевших сестра Педдер. — Должна сказать, в последнее время знаменитости госпиталя не слишком часто балуют нас своим присутствием. Как жизнь в отделениях?

— Да уж потруднее, черт возьми, чем в операционной, где некоторым и дел-то всего, что строить глазки хирургам, — проворчала сестра Доукин. — Ну да ладно, наслаждайся жизнью, тюка можешь. Если бы я была против, тебя давно бы уж перевели из операционной в неврологию.

— Ой, только не это! — взвизгнула сестра Педдер. На лице ее отразился неподдельный ужас. — Не выношу нервных!

— Чертовски плохо, — сухо заметила сестра Доукин.

— Я тоже не выношу нервных, — возразила сестра Лэнгтри, пытаясь поддержать девушку. — Поработаешь там, и привет: ни здоровой спины, ни здорового желудка, ни здоровых мозгов не останется. А мне они и самой пригодятся.

— И мне тоже! — пылко поддакнула сестра Педдер. Она сделала большой глоток чаю, который оказался едва теплым и невыносимо крепким, но вынуждена была проглотить его, потому что ничего другого ей не оставалось. Наступило неловкое молчание, и ей стало совсем не по себе, как будто ее уже перевели из операционной в неврологию.

В отчаянии она повернулась к сестре Лэнгтри, которая никогда не бывала нелюбезной, хотя, по мнению сестры Педдер, отличалась чрезвычайным высокомерием.

— Кстати, Онор, я встретила тут одного вашего пациента пару недель назад и вспомнила, что мы учились в одной школе. Забавно, правда?

Сестра Лэнгтри выпрямилась и бросила на сестру Педдер куда более пристальный взгляд, чем, полагала сестра Педдер, заслуживало ее заявление.

— Так вот она, дочка управляющего из Вуп-Вупа! — медленно проговорила она. — Хвала святым! А я-то уж сколько дней голову себе ломаю, кого же из нас он имел в виду, но ты начисто вылетела у меня из головы.

— Из Вуп-Вупа?! — возмутилась сестра Педдер, глубоко оскорбленная. — Ну, знаете ли! Я, конечно, понимаю, что наш город — это не Сидней, но и не Вуп-Вуп все-таки!

— Не горячись, юная Сью, Вуп-Вупом Льюс просто называет свой родной город, — успокоила ее сестра Лэнгтри.

— Ах вот оно что, Льюс Даггетт! — вмешалась сестра Доукин, уразумев, о ком речь. — Смотри, цыпленочек, если ты с ним завела шуры-муры украдкой, не забудь надеть луженые штанишки, да смотри, чтобы он не прихватил с собой кусачки.

Сестра Педдер вспыхнула и вздернула голову, ух, не дай Бог, быть в подчинении в неврологии у этой старой ведьмы!

— Уверяю вас, нет никакой необходимости волноваться за меня, — заносчиво ответила она. — Я знала Льюса, когда мы были еще детьми.

— Ну и каков он был тогда, Сью? — поинтересовалась сестра Лэнгтри.

— Да, в общем-то, такой же, — сказала сестра Педдер уже более миролюбиво. Ей польстила заинтересованность сестры Лэнгтри. — Все девчонки с ума по нему сходили, такой он был красивый. Но его мать обстирывала весь округ, так что общаться с ним было не так-то легко. Мои родители убили бы меня, если узнали, что я встречаюсь с ним, даже просто обращаю на него внимание, но, к счастью, я на два года младше Льюса, так что, когда я закончила начальную школу, он уже уехал в Сидней. Но мы все, конечно, следили за его карьерой. Я не пропускала ни одной его пьесы по радио — наше местное радиовещание часто транслировало их. Но посмотреть ту пьесу в Королевском театре, где он играет, мне не удалось. Некоторые из девчонок съездили в Сидней, но мне бы просто отец не позволил.

— А что представлял из себя его отец?

— Я на самом деле не очень-то помню. Он был начальником станции, умер незадолго до того, как началась Депрессия. А мать его очень гордая, жить на подачки не в ее характере. Поэтому она и стала стирать.

— А братья у него есть? Или сестры?

— Братьев нет, но зато есть две сестры, обе очень красивые. И вообще это была самая красивая семья в нашем округе. Но они плохо кончили. Одна пьет, а о поведении и говорить нечего. Вторая оказалась, так сказать, в интересном положении, родила дочку и по-прежнему живет с матерью.

— Он хорошо учился?

— Он страшно умный. Они все умные.

— А с учителями он ладил?

Сестра Педдер даже взвизгнула от удовольствия.

— Избави Боже! Учителя все до одного ненавидели его. Он постоянно издевался над ними, но так хитро, что они никак не могли его прищучить, чтобы найти подходящий повод его наказать. А кроме того, он, как правило, не оставался в долгу перед теми учителями, которые все-таки наказывали его.

— Ну, я бы сказала, он не слишком изменился, — заметила сестра Лэнгтри.

— Но он сейчас еще красивее! По-моему, я в жизни не видела никого лучше его, — воскликнула сестра Педдер, впадая в мечтательное состояние и беспрерывно улыбаясь.

— О-ля-ля! Кто-то играет с огнем! — захихикала сестра Доукин, добродушно подмигивая.

— Не обращай на нее внимание, Сью, — сестра Лэнгтри старалась сохранить источник информации в состоянии боевой готовности. — Старшая ей покою не дает, а у нее отеки на ногах.

Сестра Доукин вытащила ноги из ведра и кое-как вытерла их полотенцем, затем надела чулки и туфли.

— И нечего говорить обо мне так, как будто меня здесь нет, — заявила она. — Здесь я, здесь, и все тринадцать с половиной стоунов со мной. Ух, как хорошо стало! Все, девочки, воду из ведра не пейте, в ней масса английской соли, а я ухожу. Сейчас самое время поспать, — она состроила гримасу. — Эти проклятые башмаки, которые мы носим вечером, скоро меня с ума сведут!

— А ножки у кровати ты подняла? — крикнула ей вдогонку сестра Лэнгтри.

— Сто лет назад, любовь моя! — последовал ответ из-за двери. — Так легче искать ботинки, которых там никогда не бывает. Я имею в виду не свои!

Само собой разумеется, в ответ раздался смех, но приступ веселья быстро прошел, обеим оставшимся сестрам ничего другого не оставалось, как погрузиться в неловкое молчание.

Сестра Лэнгтри размышляла, стоит ли ей предупредить насчет Льюса, или хотя бы намекнуть сестре Педдер о том, каков он на самом деле. В конце концов она решила, что долг обязывает ее к этому, и теперь не могла отделаться от мысли, что очень часто выполнение долга связано с крайне противными вещами. Ей было хорошо известно, что у сестры Педдер свои большие трудности здесь, что у нее нет подруг и она очень одинока на Базе номер пятнадцать, где гнездышко свили себе только старшие сестры. Стажеров, с которыми она могла бы общаться, здесь совсем не было. Но при всем при том Льюс — реальная опасность, а сестра Педдер, взрослая и цветущая девица, не прочь заняться всякими шалостями. К тому же с Льюсом для нее связаны воспоминания о детстве и доме, так что она вполне может забыть об осторожности.

— Я все-таки надеюсь, что Льюс не причинит тебе вреда, Сью, — сказала она наконец. — Он бывает неуправляем.

— Нисколько! — сестра Педдер внезапно очнулась.

Сестра Лэнгтри взяла со стола сигареты и спички и бросила их в свою корзинку.

— Что ж, думаю, ты уже достаточно много знаешь как медсестра, так что сможешь последить за собой. Только не забывай, что Льюс — пациент отделения «Икс» и у него не в порядке с психикой. Но с ним-то мы как-нибудь управимся, а вот с тобой, если тебе это передастся, уже нет.

— Вы так говорите, как будто он прокаженный! — возмутилась сестра Педдер. — Что такого позорного в конце концов в том, что человек получил психическую травму на войне? Это со многими случается!

— Это он тебе так сказал? — поинтересовалась сестра Лэнгтри.

— Ну да, это же правда, — ответила сестра Педдер, причем в голосе ее прозвучало достаточно сомнения, чтобы сестре Лэнгтри стало ясно: произошло что-то такое, что заставило сестру Педдер призадуматься. А это было уже интересно.

— Нет, неправда. Льюс был также далеко от передовой, как полковая канцелярия от генерального штаба.

— Тогда почему же он в «Иксе»?

— Думаю, я вправе сказать тебе только то, что в нем проявились кое-какие неприемлемые черты, которые навели его командира на мысль, что отделение «Икс» для него — самое подходящее место.

— Пожалуй, он действительно иногда бывает очень странным, — задумчиво произнесла сестра Педдер, вспоминая тот жуткий в своей бесстрастности, автоматический, какой-то беспощадный акт любви и его звериные укусы. Шея ее была изранена, кожа разорвана в некоторых местах, и если бы не драгоценная коробочка крем-пудры, купленная по пути сюда в американском магазине в Порт-Морсби, вообще неизвестно, что бы она делала.

— Тогда послушай моего совета: не встречайся больше с Льюсом, — сказала сестра Лэнгтри и поднялась с корзинкой в руке. — Правда, Сью. Я вовсе не хочу разыгрывать из себя старшую или читать проповеди. У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в твою личную жизнь. Но Льюс — это часть моей жизни в любом случае. Я за него отвечаю. Для тебя самое лучшее — избегать его.

Но это уже было чересчур для сестры Педдер, ее распирало от возмущения, как если бы ее выпороли, как маленькую.

— Это приказ? — лицо ее побелело.

Сестра Лэнгтри с удивлением и даже любопытством посмотрела на нее.

— Нисколько. Приказы исходят от старшей сестры.

— Ну и держите свои чертовы советы при себе! — огрызнулась сестра Педдер, но тут же прикусила язык. Правила и инструкции, которыми их напичкали во время обучения, были еще слишком свежи в ее памяти, и собственная наглость повергла ее в состояние паники.

Однако реплика пропала даром, поскольку сестра Лэнгтри уже вышла из комнаты, по всей видимости, не услышав ее слов.

Сестра Педдер еще немного посидела, кусая губы, пока кожу не начало саднить. Она разрывалась между своим чувством к Льюсу, его огромной притягательной силой и ощущением, что ему на нее абсолютно наплевать.

ЧАСТЬ IV.

Глава 1.

Прошла неделя, прежде чем сестра Лэнгтри почувствовала, что смятение и замешательство, охватившие ее во время инцидента на кухне и затем беспощадно подавленные, наконец рассеялись. Слава Богу, Майкл, кажется, ничего не заметил, судя по тому, что поведение его осталось таким же вежливым и дружелюбным, и это само по себе было бальзамом для ее гордости, но во всем остальном она страдала от острой боли, и ничто не могло ее облегчить. Так что теперь она жила одним днем, и каждый из них, будучи благополучно прожит, приближал ее к долгожданной свободе.

Время потихоньку шло, и уже две недели отделяли ее от случая на кухне, когда она, возвращаясь в отделение после дневного перерыва, почти столкнулась с Майклом в дверях подсобки. Он очень торопился, в руках у него был старый облупленный таз.

— Положите, пожалуйста, сверху крышку, Майкл, — машинально произнесла она.

Он остановился, не зная как ему быть: срочность дела не позволяла ему задерживаться, но и пренебречь ее приказанием он тоже не мог.

— Это для Наггета, — объяснил он. — У него страшная головная боль, и его тошнит.

Сестра Лэнгтри обошла его и протянула руку к полке за дверью в подсобке, где лежали чистые, хотя и посеревшие от частого употребления полотенца. Она взяла у Майкла таз и прикрыла его одним из полотенец.

— Так, значит, у Наггета мигрень, — задумчиво сказала она. — С ним это случается нечасто, но уж если случается, бедняга мучается невыносимо.

Она прошла в палату. Наггет распростерся на кровати совершенно неподвижно, на глазах у него лежала тряпка, смоченная холодной водой. Сестра Лэнгтри бесшумно пододвинула к кровати стул и села.

— Я могу чем-нибудь вам помочь, Наггет? — мягко спросила она, тихонько поставив таз на тумбочку.

Губы его с трудом зашевелились.

— Нет, сестренка.

— Давно началось?

— Несколько часов, — прошептал он, и две слезинки выкатились из-под тряпки. — Все еще впереди.

Она не стала прикасаться к нему.

— Ну ничего, ничего. Лежите и не двигайтесь. Я здесь и буду заходить к вам время от времени.

Она еще посидела минутку, потом поднялась и пошла к себе в кабинет. Майкл уже ждал ее.

— Вы уверены, что все в порядке, сестренка? — спросил он, с тревогой глядя на нее. — Я еще ни разу не видел Наггета в таком состоянии. Он лежит совершенно неподвижно и даже ни разу не пискнул.

Она засмеялась.

— Все нормально! У него типичнейшая мигрень, вот и все. Просто боль такая сильная, что он боится даже пошевелиться или издать звук.

— А вы ничего не можете дать ему? — нетерпеливо спросил Майкл, поражаясь, как ему казалось, такой бесчувственности с ее стороны. — Может быть, морфий. Уж он-то всегда срабатывает.

— Только не при мигрени, — решительно сказала она.

— То есть вы вообще ничего не собираетесь делать?

Его тон не понравился ей, и она раздраженно ответила:

— Наггету не угрожает никакая опасность. Он просто очень плохо себя чувствует. Часов через шесть его вырвет, и боль сразу же станет легче. Можете мне поверить, мне очень жаль его, я знаю, как ему сейчас тяжко, но я не собираюсь подвергать его риску наркотической зависимости! Вы здесь находитесь достаточно долго, Майкл, чтобы понять, в чем настоящая проблема с Наггетом, так почему же вы хотите, чтобы я сыграла роковую роль в его жизни? Я, конечно, не считаю себя абсолютно непогрешимой, но мне не нравится, когда мои пациенты учат меня, что надо делать.

Майкл рассмеялся, схватил ее за руку и дружески стиснул.

— Дай Бог вам здоровья, сестренка! — объявил он, и в глазах его мелькнуло что-то более теплое, чем простое дружелюбие.

Сестра Лэнгтри почувствовала, как в ней что-то зажглось; горячая волна благодарности разливалась по всему ее телу: теперь ошибки быть не могло, она видела это по его глазам. Все сомнения разрешились; она знала, что любит его, и больше уже не надо копаться в себе, конец всем мучениям и терзаниям. Наконец все стало на свои места, и теперь она чувствовала себя так, будто прошла долгий и трудный путь и приблизилась к цели.

Майкл пристально всматривался в ее лицо, губы его раскрылись, он хотел что-то сказать. Она замерла в ожидании. Но слова так и остались несказанными. Сестра Лэнгтри явственно видела, как работает его мысль, и любовь уступает место… чему?.. Страху? Осторожности? Рука его разжалась, теперь его прикосновение было чисто дружеским, нежность исчезла.

— Ну ладно, увидимся, — сказал он и вышел за дверь.

Льюс не дал ей времени для размышлений, он вошел в кабинет, и она очнулась от оцепенения, в которое ее поверг разговор с Майклом.

— Мне надо кое-что сказать вам, сестренка, прямо сейчас, — начал Льюс. Лицо его было совсем белым.

Она облизнула губы.

— Ну разумеется, — выговорила она с трудом и усилием воли выбросила из головы мысли о предыдущей встрече.

Льюс сделал несколько шагов вперед, пока не подошел к самому ее столу. Она села в кресло.

— Придется мне с вами расквитаться, — заявил он.

— Ну что ж, садитесь, — спокойно сказала она, — Это не займет много времени, лапочка, — улыбка на его лице была скорее похожа на оскал. — По какому праву вы суетесь в мои отношения с маленькой мисс Вуп-Вуп?

Сестра Лэнгтри широко раскрыла глаза.

— Я?! Неужели?

— Вы, черт возьми, прекрасно знаете сами! Все шло прекрасно, и вдруг ни с того ни с сего она мне заявляет, что ей, мол, неприлично связываться с такими, как сержант Льюс Даггетт, потому что после разговора с вами она увидела то, чего раньше не замечала.

— Так же неприлично, как и встречаться танком, — возразила сестра Лэнгтри. — Офицерам не пристало вступать в интимные отношения с рядовыми.

— Не надо, сестренка! Вы, как и я, отлично знаете, что все эти правила нарушаются в этом чертовом заведении чуть ли не каждую ночь! А кто здесь вообще есть, кроме рядовых? Высокое начальство? Да ни у одного из них не поднимется, будь перед ним хоть Бетти Грейбл! Больные — офицеры, эти клячи водовозные? Да поставь перед ними хоть саму Деву Марию голую, у них и то не встанет!

— Вы можете быть вульгарным и грязным, Льюс, если по-другому у вас не выходит, но прошу вас воздерживаться от кощунства! — отрезала она. Лицо ее окаменело, в глазах появилось выражение холодной злости.

— Дело в том, солнышко, что сам предмет разговора вульгарный и грязный, — пропел Льюс, — так что, думаю, придется мне зайти еще дальше, чем просто кощунствовать. Какая же вы, оказывается, старая ханжа! Никому не удастся посплетничать о сестре Лэнгтри в столовой, не так ли?

Он схватился руками за край стола и наклонился к ней, лицо его было на расстоянии нескольких дюймов от ее лица и оттого казалось огромным. Однажды они уже сидели так, но только теперь в глазах его было совсем другое выражение.

— Послушайте, что я вам скажу! Вы больше не посмеете вмешиваться в мои дела, или я сделаю так, что вы пожалеете о том, что на свет родились! Слышите? Я развлекался с маленькой мисс Вуп-Вуп так, как вам и во сне не снилось, швабра вы засохшая!

Эпитет проник глубже, чем он предполагал: на лице ее выступила краска гнева и боли, и тогда, поняв, что задел наконец ее за живое, он принялся жалить в больное место со всем ядом, который только смог собрать.

— Вы ведь и в самом деле засохли, правда? — процедил он. — Вы не женщина, а просто жалкая подделка. Сидите тут и умираете от желания прыгнуть в койку к Майклу, а сами даже не можете обращаться с беднягой, как с мужчиной. Со стороны можно подумать, что он у вас вроде комнатной собачонки. Майкл, сюда, Майкл, к ноге! Вы что, серьезно думаете, что ой будет сидеть так и ждать, когда вы его еще куда-нибудь пошлете — по поручению? Как же! Ему это не слишком интересно, вот так-то, солнышко.

— Вам не удастся вывести меня из себя, Льюс, — холодно проговорила она. — Что до ваших гнусных измышлений, то предпочитаю считать, что они вообще не были сказаны. Нет ничего более бессмысленного и бесполезного на свете, чем посмертные сожаления, а то, что вы сейчас произносили, есть не что иное, как надгробная речь. Если сестра Педдер решила положить конец вашим взаимоотношениям, я очень рада за вас обоих, но особенно — за нее. И все ваши тирады не изменят положения вещей.

— Вы, сестра Лэнгтри, не айсберг, потому что айсберг может таять, нет, вы каменная глыба! Но я найду способ отплатить вам. Видит Бог, найду! Вы у меня наплачетесь кровавыми слезами!

— Господи, что за идиотская мелодрама! — с презрением сказала она. — Я не боюсь вас, Льюс. Меня тошнит от отвращения, это да. Но испугать меня вы не можете. И провести меня так, как вы проделываете это с другими, вам тоже не удастся. Я вижу вас насквозь. И всегда видела. Вы просто ничтожный фигляр и больше ничего!

— А я вовсе не пытаюсь взять вас на испуг, — беззаботно произнес он. — Сами увидите! Я кое-что знаю о том, что, как вы думаете, принадлежит вам и только вам одной. Вот уж я порадуюсь, когда вы поймете, что я все уничтожил.

«Это он о Майкле. О мне и Майкле. Но Льюс не в состоянии что-то испортить. Это может только сам Майкл. Или я».

— Ох, Льюс, уходите! — сказала она. — Уходите поскорей. Вы отнимаете у меня время.

— Грязная сука! — прорычал Льюс, глядя на свои скрюченные пальцы, как будто не ожидал увидеть их в таком состоянии, затем перевел взгляд на кровать, где отрешенно сутулился Бен, потом обвел глазами всю палату. — Грязная сука! — повторил он еще громче, прямо в лицо Бену. — Знаешь, о ком я говорю, ты идиот затраханный, знаешь? Грязная сука — это твоя драгоценная Лэнгтри, понял?

Он был вне себя, слишком поглощенный ненавистью, чтобы заметить, что Бен — не тот человек, которого он обычно провоцировал. Сейчас он был готов лягать кого угодно, и Бен просто оказался под рукой.

— Думаешь, ты ее интересуешь? — продолжал он. Да нисколько! Ее вообще никто не интересует, кроме нашего сержанта, паскудного героя Уилсона! Вот смех-то! Лэнгтри влюбилась в этого голубчика — паршивого педерастишку!

Бен медленно поднялся на ноги.

— Не надо так говорить, Льюс. Держи свой мерзкий язык подальше от нее и Майкла, — голос его звучал очень мягко.

— Уй, заткнись, тупая твоя башка! Лэнгтри — просто глупая старая дева, которая влюбилась в самого знаменитого педераста вооруженных сил Австралии.

Льюс направился через комнату к своей кровати медленной крадущейся походкой, и казалось, будто от него исходит огромная сила и власть.

— Он — педераст, Бен! Это я о Майкле говорю! Ярость нарастала в Бене, и он тоже как будто стал выше ростом, с его темного угрюмого лица, как старая кожа, пластами сходили смирение и подавленность, уступая место чему-то глубокому и страшному, что находилось внутри, как будто из раскрытой раны показались кости.

— Оставь их в покое, Льюс, отстань от них, — монотонно бормотал он. — Ты даже не знаешь, что говоришь.

— О нет, Бен, знаю! Я прочитал его историю. Наш милый Майкл — голубенький цветочек.

По углам рта Бена выступила плотная пена, она пузырилась и влажно блестела. Его начала бить дрожь, мелкая и частая.

— Ты лжешь, Льюс, — бормотал он.

— С какой стати мне лгать? В его бумагах все написано: он побывал в задницах у половины батальона! — Льюс поспешно отступил назад, чувствуя, что к Бену лучше близко не подходить. — Но послушай, — продолжал издеваться он, не в силах остановиться, — тебе-то что? Голубой Майкл или нет, какая тебе разница?

Бенедикт издал слабый крик, больше похожий на вой. Казалось, душа его рвалась на части, но прежде чем его напрягшиеся мускулы смогли включиться, чтобы уничтожить маячившую перед ним огромную тень, в которую обратилось ужасное оскорбление, Льюс вдруг испустил страшные стучащие звуки, и Бен узнал в них автоматную очередь. Тело его дернулось, отпрянуло в сторону и затряслось в такт страшным стукам.

— Ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай! Ну что, старичок, вспомнил? Ну конечно, еще бы! Так твой автомат убивал невинных людей! Подумай-ка о них, Бен! Десятки ни в чем не повинных женщин, детей и стариков — и все умерли! Ты хладнокровно погубил их, чтобы поселиться здесь, в отделении «Икс», и пресмыкаться у ног этого подонка Майкла Уилсона!

Бенедикт медленно сел на кровать, ярость его потонула в другой, еще более сильной муке. Голова откинулась назад, глаза закрылись, и слезы хлынули потоком по этому вместилищу человеческого отчаяния, которое называлось лицом.

— Убирайся вон, Льюс! — донесся из-за плеча Льюса голос Мэтта.

Льюс отскочил в сторону, но вспомнив, что Мэтт не видит его, обернулся, вытирая пот со лба.

— Поди ты к черту! — бросил он и, грубо задев Мэтта плечом, пробрался к своей кровати и взял свою шляпу. Нахлобучив ее на голову, он повернулся и вышел с подчеркнуто безразличным видом.

Мэтт слышал почти все из того, что произошло, но не нашел в себе мужества вмешаться, пока не счел, что угроза физического насилия миновала. Он рассудил, что ничем не поможет, если будет путаться под ногами обоих, а поскольку Бен куда более подходящий противник для Льюса, то он решил оставить все как есть, надеясь, что и без него обойдутся.

Теперь он нащупал край кровати Бена, тихонько сел и заскользил пальцами по матрасу, пока не коснулся руки Бена.

— Все хорошо, Бен, — вздохнул он, почувствовав слезы на кончиках пальцев, а под ними лицо. — Ну-ну, не надо, все хорошо. Он ушел, гадина, и больше не будет приставать к тебе, Ах ты, бедолага!

Но Бенедикт, казалось, не слышал; слезы высыхали сами собой на его лице, он обхватил руками тело и тихо раскачивался взад и вперед на кровати.

Сцена в палате осталась незамеченной. Наггет по-прежнему находился за порогом слышимости, Майкл отправился в ближайшее обитаемое отделение попросить в долг немного сухого молока, а Нейл ворвался в кабинет сестры Лэнгтри как раз в тот момент, когда Льюс вылетел оттуда. Сестра Лэнгтри сидела, опустив голову.

— Что случилось, сестренка? Что вам сказала эта сволочь?

Она тотчас подняла голову, открывая ему спокойное лицо, на котором не было ни следов слез, ни отпечатка бурной сцены — ничего, кроме полнейшего самообладания.

— Ничего. Совершенно ничего, — ответила она.

— Но ведь что-то было! Я слышал, как он разорялся еще из палаты.

— Все это — сплошной театр и притворство. Он же актер. А кипятился он потому, что я испортила ему маленькое приключеньице с одной из сестер. Девушка из Вуп-Вупа, дочка управляющего банком, помните?

— Очень хорошо помню, — сказал Нейл и сел, с облегчением вздыхая. — Это, пожалуй, единственный случай, когда мне угрожала опасность проникнуться симпатией к Льюсу.

Увидев протянутую пачку сигарет, она жадно схватила сигарету и так же жадно закурила.

— Его интерес к этой девушке продиктован, естественно, соображениями мести, — объяснила она, выдыхая дым. — Я поняла это сразу же, как только увидела, что происходит. Не думаю, что в его фантазиях фигурировала именно она, но уж коль скоро он обнаружил подходящий объект, что называется, во плоти и крови, он не мог не воспользоваться предоставившейся возможностью.

— Да уж, — отозвался Нейл, прикрыв глаза. — Люшес Ингхэм, прославленный актер театра, и Ретт Игнхэм, звезда Голливуда, утирает нос жителям Вуп-Вупа.

— Я так думаю, сестрица Вуп-Вуп мечтала о Льюсе еще в младенчестве, но, могу поспорить, тогда она слишком задирала нос и не могла позволить, чтобы сын какой-то прачки догадывался об этом, И к тому же она еще была слишком мала, чтобы он мог обратить на нее внимание. Так что выставить ее теперь на посмешище — для него самое что ни на есть удовольствие.

— Представляю, — Нейл открыл глаза и пристально посмотрел на нее. — И теперь, когда планы его сорвались, он, надо думать, весьма недоволен?

Она рассмеялась.

— Вот уж справедливое замечание.

— Я, в общем-то, чувствовал, что происходит, хотя и не слышал, что он там говорит, но уже по тону было ясно, — он не поднимал глаз от кончика сигареты. — Могу я осмелиться и предположить, что Льюс в своем гневе зашел достаточно далеко и угрожал вам?

— Нельзя сказать, чтобы угрожал. Скорее, он был озабочен тем, чтобы довести до моего сведения, насколько ужасны мои несовершенства как женщины, — лицо ее исказилось от отвращения. — Брр! Но я, во всяком случае, дала ему понять, что его слова для меня — пустая болтовня.

— Но он не допускал никаких угроз? — продолжал допытываться Нейл.

Этот нескончаемый допрос уже утомил ее, и она нетерпеливо сказала:

— Что может Льюс сделать мне, Нейл? Изнасиловать? Убить? Бросьте! Такие вещи происходят только в романах, но не в жизни. Да у него и возможности-то такой нет. А кроме того, вы же знаете, для Льюса нет ничего важнее, чем его собственная шкура. Он не сделает ничего такого, за что может понести наказание. Только каркает и машет крыльями, предоставляя нашему воображению довести за него грязную работу до конца. Но только на меня его трюки не действуют.

— Надеюсь, вы не ошибаетесь, сестренка.

— Нейл, запомните, до тех пор, пока я сижу в этом кресле, я просто не могу позволить ни одному моему пациенту испугать меня, — серьезно произнесла она.

Он пожал плечами и решил сменить тему.

— Как истинный Паркинсон, я хотел бы, не прибегая ни к каким ухищрениям, перевести разговор в другое русло и сообщить вам, что сегодня до меня дошли некие слухи. Я бы даже сказал, не просто слухи, а факты.

— Очень вам буду благодарна, — вполне искренне сказала она. — И какие же это слухи?

— Дело близится к концу.

— Откуда вы узнали? До нас еще ничего не дошло.

— Наш драгоценный полковник Чинстрэп сам сказал, — он насмешливо улыбнулся. — Так случилось, что я проходил сегодня мимо его апартаментов, а он торчал на балконе, как Джульетта после посещения Ромео, весь в экстазе от мысли, что скоро попадет на Мэкери-стрит. Он пригласил меня выпить и заодно сообщил, как один офицер и джентльмен другому офицеру и джентльмену, что, по-видимому, нам осталось жить здесь меньше месяца. Сегодня с утра по начальству пошли разговоры.

На лице ее отразилось то самое смятение, которого безуспешно добивался Льюс.

— Господи! Только месяц остался?

— Плюс-минус неделя. Только-только успеем проскочить до дождей, — он нахмурился. — Не понимаю вас, сестренка, честное слово. В прошлый раз, когда мы с вами тут беседовали по душам, вы не знали, как вам дожить до конца и не умереть. А теперь у вас такой вид, как будто вы умираете при мысли, что все кончилось.

— Я тогда была нездорова, — неловко сказала она.

— Не сказал бы, что вы выглядите здоровой сейчас.

— Вы просто не понимаете. Я буду невыносимо скучать без «Икса».

— В том числе и без Льюса?

— Да, и без Льюса тоже. Потому что, если бы не Льюс, я бы никогда не узнала вас даже наполовину так хорошо, как знаю теперь, — она напряженно улыбалась. — И себя тоже.

Раздался стук, и Майкл просунул голову в дверь.

— Надеюсь, не помешал, сестренка. Чай готов. — Вам удалось достать молока?

— Запросто достал.

Она поспешно поднялась, воспользовавшись удачным поводом прервать разговор с Нейлом.

— Пойдемте, Нейл. Заберите заодно печенье. Вам ближе.

Она подождала, пока Нейл достал коробку с печеньем, отступила, чтобы дать ему пройти вперед, и пошла вслед за обоими мужчинами в палату.

Глава 2.

Остановившись возле кровати Наггета, она махнула рукой Нейлу и Майклу, чтобы не ждали ее, а сама проскользнула за ширму, которую кто-то поставил, чтобы отгородить кровать Наггета от всех остальных. Она подошла к нему близко, но он даже не шевельнулся, так что нельзя было понять, знает ли он вообще о ее присутствии. Она поменяла полотенце у него на лбу и прошла в глубь палаты.

Льюса у стола не было. Тогда она взглянула на часы и с удивлением увидела, что уже поздно, значительно позднее, чем она предполагала.

— Все-таки Льюсу не миновать неприятностей. Если не поторопится, он этого добьется. Кто-нибудь знает, где он? — спросила она.

— Отвалил куда-то, — злобно отозвался Мэтт.

— Он лгал, — раздался голос Бенедикта, который раскачивался, сидя на кровати.

Сестра Лэнгтри внимательно посмотрела на него; он выглядел очень странно, еще более замкнутым, чем обычно, а это раскачивание вообще было что-то новое.

— С вами все в порядке, Бен?

— Да, все в порядке. Нет, все неправильно. Все неправильно. Он лгал. У него в языке жало. Он — гадюка.

Сестра Лэнгтри встретилась глазами с Майклом — в них был немой вопрос, но он казался не менее озадачен, чем она, и качнул головой. Нейл недоуменно нахмурился.

— Что неправильно, Бен? — спросила она.

— Все. Ложь. Он давно продал душу дьяволу. Нейл наклонился к нему и ободряюще сжал костлявое ссутуленное плечо.

— Не позволяй Льюсу доводить тебя, Бен!

— Он — зло!

— Бен, ты плакал? — спросил Майкл, садясь рядом с ним.

— Он говорил о тебе, Майкл. Говорил грязное.

— Во мне нет ничего грязного, Бен, так что тебе незачем расстраиваться. — Майкл поднялся, достал шахматную доску и принялся расставлять на столе фигуры.

— Сегодня я играю черными, — сообщил он. — Я играю черными.

— Ну хорошо, значит, я буду играть белыми. Мой ход, — весело сказал Майкл.

Лицо Бенедикта судорожно передернулось, глаза закрылись, голова начала закидываться назад, а из-под ресниц выступили слезы.

— О, Майкл, я не знал, что там были дети! — крикнул он.

Майкл никак не отреагировал. Вместо этого он протянул руку и двинул королевскую пешку на две клетки вперед, и теперь ждал ответного хода Бена. Мгновение спустя глаза Бенедикта открылись, сквозь пелену слез он заметил, что ход уже сделан, и тогда, засопев, как ребенок, он быстро сделал ответный ход, одновременно вытирая нос тыльной стороной руки. Майкл продвинул вперед соседнюю пешку, и Бенедикт снова повторил ход. Слезы его начали высыхать. А когда Майкл перенес над пешкой королевского коня и поставил его перед слоном, Бенедикт хихикнул и затряс головой.

— Ты так никогда и не научишься, да? — спросил он, ласково поглаживая слона.

Сестра Лэнгтри, не сдерживая громкого вздоха облегчения, поднялась и стала прощаться со всеми на ночь. Нейл тоже встал и, обойдя кругом стол, направился к Мэтту, который тихонько сидел, забытый всеми, в углу.

— Пойдем-ка ко мне в комнату и поговорим, сказал Нейл, легонько касаясь его руки. — Мне сегодня полковник Чинстрэп кое-что дал, и я хочу с тобой поделиться. Знаешь, сверху этикетка, черная, как сам Льюс, зато внутри — у-ух! — чистое, незамутненное золото.

Мэтт в полнейшем замешательстве сказал:

— А разве сейчас не выключат свет?

— Вообще-то, конечно, положено, но мы все сегодня немного на взводе, поэтому сестренка, наверно, и не стала укладывать нас, а просто ушла. К тому же Бен с Майклом уселись играть в шахматы. И не забывай про Наггета — если мы уляжемся до того, как его начнет выворачивать, он просто всех нас перебудит.

Мэтт поднялся и, хотя движения его были неуверенными, на лице расплылась широкая улыбка. Он с нетерпением предвкушал удовольствие.

— Очень хочу пойти к тебе поговорить. И загадку твою разгадаю. Что же это такое: наклейка черная, а внутри чистое золото?

Комната Нейла представляла собой нечто вроде кабины, размером шесть на восемь футов, в которую он ухитрился втиснуть кровать, стол и стул, кроме того, по стенам на хлипких гвоздях были развешаны полки. Впрочем, прибивая их, он выбрал те места, где по разным причинам не мог находиться, так что риск получить доской по голове практически исключался. Все поверхности в комнатке были захламлены всевозможными рисовальными принадлежностями, хотя для глаза посвященного сразу стало бы очевидно, что Нейл в своих занятиях ограничивался более эфемерными, но зато менее грязными материалами, чем масло. Карандаши, бумага, уголь, кисти были во множестве разбросаны по столу. Тут же стояли банки с грязной водой, громоздились друг на друге жестяные коробки со школьной акварелью, цветными карандашами и пастельными мелками. Со стороны все это выглядело как огромная свалка; сестра Лэнгтри давно уже бросила всякие попытки привести комнату в более или менее приличный вид и с фатальной невозмутимостью сносила бесконечные нападки старшей сестры по поводу ужасающего состояния комнаты капитана Паркинсона. К счастью, Нейл не утратил своей способности располагать к себе людей, и, как он сам непочтительно выразился, в случае необходимости мог приручить даже такую старую ведьму, как старшая сестра.

Как подобает настоящему хозяину, Нейл предложил Мэтту самое удобное место на кровати, усадил его, а сам уселся на стул, предварительно смахнув с него разный мусор прямо на пол. На столе, на самом краю, красовались две бутылки «Джонни Уокера» с черной этикеткой, а рядом два маленьких стаканчика. Нейл срезал печать, аккуратно, не торопясь, откупорил одну из бутылок и наполнил каждый стаканчик до краев.

— Твое здоровье! — сказал он и одним глотком опустошил стакан.

— Поехали! — отозвался Мэтт и сделал то же самое.

Оба громко охнули, как два пловца, нырнувшие в неожиданно холодную воду.

— Ох и долго же я пребывал в трезвости, — заявил Нейл, поглядывая на Мэтта повлажневшими глазами. — Господи, как же эта штука прошибает, скажи?

— Божественная вещь, — отозвался Мэтт, снова выпивая.

Они помолчали немного, громко дыша и причмокивая.

— Послушай, по-моему, что-то произошло сегодня в палате. Иначе с чего Бен так разгорячился? — начал Нейл. — Ты случайно не знаешь?

— Да это все Льюс. Он очень похоже изобразил автоматную очередь, а потом начал измываться над Беном — напомнил, что тот расстреливал мирных жителей. Бедняга Бен разрыдался. Скотина Льюс! Он сказал мне, чтобы я убирался к черту, а затем сам куда-то свалил. По-моему, этот человек одержим дьяволом.

— А может, он и есть сам дьявол, — сказал Нейл.

— Во плоти и крови, это факт.

— Ну, тогда ему стоит проявлять величайшую осторожность, — заявил Нейл. — А не то кому-нибудь из нас придет в голову подвергнуть его испытанию на смертность.

Мэтт захохотал, поднимая стакан.

— Хочу быть добровольцем.

Нейл налил виски ему, потом себе.

— Боже всемогущий, как же мне этого не хватало! Полковник Чинстрэп, должно быть, ясновидец.

— Неужели это он дал тебе? Я думал ты шутишь. — Он. Собственными руками.

— Но с какой стати, скажи ради всего святого?

— Видишь ли, мне кажется, он накропал себе запасец, а теперь подсчитал, что сам все не выдует, до того как База закроется. Тогда он решил сыграть в деда Мороза и отдал лишнее мне.

Рука Мэтта дрогнула.

— Нас отправляют по домам?

Проклиная свой язык, развязавшийся под действием виски, Нейл с нежностью взглянул на Мэтта, но что значат все нежные взгляды в мире вместе взятые для человека, который не видит? Какой бы ни была слепота, настоящей или воображаемой, проникнуть под нее все равно невозможно.

— Примерно через месяц, старичок.

— Так скоро! И она все узнает!

— Рано или поздно она все равно должна узнать.

— Но я думал, еще есть немного времени.

— Мэтт… Она поймет.

— Поймет ли? Нейл, но я больше не хочу ее! Я даже думать об этом не могу! Она ведь ждет мужа, а что она получит? Не муж я ей!

— Сидя здесь, ты ничего не можешь сказать. Не пытайся все решить поскорее, ты не можешь знать, что произойдет. А будешь сейчас изводить себя, так получится еще хуже.

Мэтт вздохнул и одним глотком опустошил стакан.

— Здорово, что у тебя есть это зелье. Действует как обезболивающее.

Нейл переменил разговор.

— Льюс, наверно, был в гнусном настроении сегодня и всем остальным его испортил. Он ведь сначала устроил сцену в кабинете у сестренки, а потом уж занялся Беном.

— Я знаю, — сказал Мэтт. — А ты это тоже слышал?

— Я слышал, что он говорил Бену.

То есть, ты хочешь сказать, что, помимо автоматной очереди, было что-то еще?

— Еще много чего было. Он весь кипел и пузырился, когда вылетел из кабинета, и накинулся на Бена, потому что тот не хотел слышать, как он называет сестренку. Но больше всего Бен расстроился, когда Льюс начал говорить про Майкла.

Нейл развернулся всем телом в сторону Мэтта, вглядываясь в него, как в какую-то ценную вещь.

— И что же он говорил про Майкла?

— Да просто, что Майкл — педераст. И могла же прийти в голову такая глупость. Он утверждал, что читал об этом в документах Майкла.

— Сволочь!

Удивительно, до чего судьба иногда играет на руку: узнать все это и от кого? От слепого, который не мог увидеть, какое выражение у него на лице, какое впечатление произвел своей новостью…

— Ну-ка, Мэтт, давай еще по одной.

Виски быстро ударило в голову. Мэтту, по крайней мере, так показалось Нейлу, но, взглянув на часы, он увидел, что время приближается к полночи. Он встал, положил руку Мэтта себе на плечи и начал поднимать слепого с кровати, чувствуя себя сам не слишком уверенно.

— Ну давай, старик, тебе пора в постельку. Бенедикт и Майкл уже складывали шахматы, Майкл туг же подошел к Нейлу, и вместе они стянули с Мэтта брюки, рубашку, майку, трусы и уложили его на кровать, оставив в порядке исключения без пижамы.

— Пошли, — сказал Майкл, улыбаясь.

Нейл взглянул на его спокойное, мужественное лицо и, зная, что он должен сделать, чтобы уничтожить его, вдруг всей своей распахнутой после виски душой проникся любовью к нему; он обнял Майкла за шею и положил голову ему на плечо, готовый расплакаться.

— Пошли выпьем, — печально пробормотал он. — Ты и Бен, пойдете ко мне и выпьете со старым человеком. А если вы не пойдете, то я заплачу, потому что я — сын моего старика. Если я сейчас начну думать о вас, и о нем, и о ней, я заплачу. Пойдемте и выпьем.

— Как мы можем допустить, чтобы ты заплакал, — сказал Майкл, высвобождаясь из его объятий. — Эй, Бен, мы с тобой получили приглашение.

Бен убрал шахматы в шкаф и подошел к ним. Нейл протянул руку и уцепился за него.

— Пойдем выпьем, — настаивал он. — У меня там бутылка и еще полбутылки. Я хочу остановиться, но не могу же я оставить божественный напиток невыпитым. Разве я не прав?

Бенедикт резко отпрянул в сторону.

— Я не пью, — сказал он.

— Сегодня тебе нужно, — решительно возразил Майкл. — Пойдем и выпьем. Это святое.

Все вместе они пошли к двери, Майкл и Бен с обеих сторон поддерживали Нейла. В коридоре Майкл протянул руку и выключил лампочку над столом. В этот момент раздалось резкое неприятное звяканье жестяной занавески и в проходе показался Льюс. Он совершенно не пытался прятаться, а наоборот, направился к ним с вызывающим видом, как будто не сомневался, что увидит сейчас сестру Лэнгтри, поджидающую его прихода в такое позднее время.

Трое остановились и молча смотрели на него, а он на них. Майкл мысленно проклинал Нейла, повисшего на нем мертвым грузом — внезапное появление Льюса могло снова расстроить Бена. Но в этот самый момент вернулся к жизни Наггет — его начало рвать, что означало конец головной боли.

— Господи, Боже мой! Что за мерзкие звуки! — встрепенулся Нейл.

Он затолкнул Бенедикта и Майкла в свою комнату, прошел вслед за ними и закрыл за собой дверь.

Глава 3.

Льюс прошел к своей кровати, даже не взглянув в сторону комнаты Нейла. Он был один в мягком полумраке палаты, и только неприятные рыгающие звуки, исходившие от койки Наггета, нарушали полную тишину.

Он сел на край кровати, не имея сил даже для того, чтобы раздеться — несколько часов он бродил, не останавливаясь, по дорожкам Базы номер пятнадцать, вдоль пляжа, взад и вперед, сквозь негустые рощи кокосовых пальм и думал, думал… Ослепленный дикой яростью, он сгорал от желания исхлестать ее до тех пор, пока голова ее не станет болтаться, как футбольный мяч. Сука, самодовольная заносчивая сука! Льюс Даггетт, видите ли, недостаточно хорош, и, мало того, у нее хватило наглости, можно сказать, у него на глазах, броситься на шею этому паршивому педерастишке. Да она просто сумасшедшая. Как она не может понять, что с ним ее ждала бы жизнь королевы, потому что он будет богат и знаменит, похлеще Кларка Гейбла и Гари Купера вместе взятых? Он знает это совершенно точно. Потому что, если хочешь чего-то так, как хочет он, не добиться этого просто невозможно. И она сама это признала. Каждую минуту, каждый час и каждый день, с тех пор как он уехал из Вуп-Вупа все его усилия были направлены только к одной цели: стать знаменитым актером.

С того первого дня, когда Льюс, пятнадцатилетний подросток, приехал в Сидней, он уже тогда знал, что сцена — это его счастливый билет в ту жизнь, к которой он стремился с самого начала. А он жаждал этой жизни. Там, в Вуп-Вупе, он не видел ни одного спектакля, ни разу не был в кино, но вокруг него, в школе, девчонки без конца трепались, закатив глаза от счастья, то об одном актере, то о другом, а потом начинали приставать к нему с советами, чтобы он, мол, попробовал сниматься, когда вырастет. Только Льюс всегда посылал их подальше заниматься своими делами. Он сам разберется, что ему делать, а позволить какой-нибудь идиотке хвастаться потом, что, мол, она подтолкнула его, да без ее гениальных мыслей он никогда бы сам не додумался, нет, этот номер не пройдет.

Он устроился кладовщиком на склад текстильных товаров на Дэй-стрит, причем буквально выхватил работу из-под носа у нескольких сот человек, которые тоже претендовали на нее. Но управляющему не хватило духа отказать невероятно красивому юноше с роскошными волосами и ясным лицом, да еще такому смышленому. К тому же оказалось, что юноша — отличный работник.

Сориентироваться, как ему быть дальше, чтобы проникнуть в актерскую среду, не составило труда. Прежде всего он работал, а стало быть, хорошо питался и поэтому очень быстро вырос, раздался в плечах и выглядел старше своих лет. Много времени он проводил в «Репинз» за бесчисленными чашками кофе, болтался поблизости от Дорис Фиттон в «Индепендент Театр» и других влиятельных лиц в театральном мире и в конце концов добился, чтобы ему стали поручать мелкие роли в радиопостановках или даже по несколько реплик в передачах. У него был идеальный голос для радио, без каких-либо дефектов речи, красивого тембра, кроме того, он прекрасно улавливал различные акцепты, так что уже через полгода постоянно вращаясь в соответствующих кругах, он полностью избавился от своего австралийского произношения, используя его только в тех случаях, когда это было необходимо.

— Но чувство собственной неполноценности продолжало мучить его, потому что он не имел возможности закончить школу и поступить в университет, поэтому Льюс занялся самообразованием, читая все, что читали другие, более образованные люди, хотя гордость не позволяла ему спрашивать прямо, что ему следует прочитать. Он осторожно выуживал необходимые сведения из своих друзей и знакомых, а потом отправлялся в библиотеку.

Уже к восемнадцати годам он начал зарабатывать на радио достаточно, чтобы бросить работу на складе и снять маленькую квартирку на Хантер-стрит, которую очень продуманно обставил: все стены ее были завешаны полками с серьезными классическими книгами, только он, естественно, никому не сказал, что все Они были приобретены среди залежалых товаров на Пэдди-Маркетс по большей части за три пенса десяток, а самое дорогое собрание сочинений Диккенса в кожаном переплете — за целых два фунта восемь пенсов.

Среди девушек он очень скоро прослыл как невероятный жмот — куда бы он их не сопровождал, платить всегда приходилось им. И, однако, ни одна из них не отказывалась, предпочитая выкладывать деньги за удовольствие показаться в обществе с человеком, против которого не могла устоять ни одна женщина. Но очень скоро он оставил все эти развлечения, потому что открыл для себя совершенно другой мир — немолодых женщин, женщин, которые были рады оплачивать все его счета в обмен на удовольствие появляться на людях в его обществе и беспрепятственно пользоваться его половым членом в интимной обстановке.

К этому времени Льюс разработал для себя своего рода сексуальный тренинг, позволяющий ему всегда быть в состоянии готовности, какой бы неинтересной, неприятной или даже откровенно отталкивающей ни была дама, с которой он ложился в постель. Помимо этого он составил для тех же целей набор фраз, необходимых для любовного воркования, и с их помощью очень успешно убеждал увядших красоток в своей неотразимости для него, а значит, подарки текли рекой, начиная от костюмов, ботинок, шляп, пальто, различных брелоков, часов, галстуков, рубашек и кончая нижним бельем ручной работы. И его совершенно не смущала такая щедрость по отношению к себе, поскольку он знал, что за все это он заплатил сполна.

Точно так же его не смущало, что существует немало пожилых мужчин, готовых материально поддержать его в обмен на сексуальные услуги с его стороны. Более того, со временем он стал предпочитать общество таких мужчин пожилым женщинам. Они были честнее в своих потребностях и денежных обязательствах, а кроме того, ему не нужно было доводить себя до умопомрачения, без конца повторяя как они красивы и сексуально привлекательны. К тому же их вкусы оказались более высокого уровня: именно от них он узнал, что такое безупречно одеваться, как вести себя, чтобы выглядеть аристократически, начиная от мелкой вечеринки и кончая банкетом у министра, а также искусству выискивать нужных людей.

Сначала было несколько незначительных ролей в незначительных пьесах на сценах незначительных театров, после чего последовало прослушивание в Королевском театре, и он почти получил роль. После второго прослушивания его взяли, и он должен был сыграть значительную роль в известной общепризнанной драме. Критики очень тепло встретили его, и когда Льюс прочитал все отзывы о себе, то понял, что теперь наконец он вышел на прямую дорогу к успеху.

Но наступил сорок второй год, ему исполнилось двадцать один, и его забрали в армию. С этого момента жизнь стала для него бесполезной, бессмысленной тратой времени. Конечно, от крайностей он себя быстро избавил — ему ничего не стоило найти подходящего дурака, которого он мог беспрепятственно использовать в своих целях. Им оказался пожилой кадровый офицер с духовной склонностью к гомосексуализму до тех пор, пока он не встретил Льюса, своего нового заместителя. Он влюбился в Льюса по-настоящему, очень сильно и трогательно, а Льюс этим расчетливо пользовался. Их связь продолжалась до середины сорок пятого года, когда было уже ясно, что война заканчивается, и Льюс, которому все смертельно надоело, порвал со своим начальником, произнеся напоследок обвинительную речь. В нее он не пожалел вложить столько ядовитых презрительных замечаний, сколько мог придумать. Последовала попытка самоубийства, скандал, которому сопутствовали некоторые открытия в финансовой сфере, в частности, значительные расхождения между денежными суммами, проходившими через их руки, и количеством военного снаряжения, полученным за эти деньги. Комиссия по расследованию этого дела очень скоро определила меру участия Льюса, а также его способность сеять хаос и разрушения там, где ступала его нога. Поэтому они обошлись с ним очень просто — отправили его в отделение «Икс», где он по сей день и оставался.

«Но теперь этому пришел конец», — сказал он самому себе.

«Конец!» — прозвучало в темноте палаты.

Какой-то дружелюбно настроенный сержант военной полиции поймал его посреди странствий по Базе номер пятнадцать и сообщил, что госпиталю осталось существовать совсем немного. Они зашли к нему в конуру и распили бутылку пива, обмывая радостную новость. Но теперь, когда он снова в отделении «Икс», мечты о будущей жизни надо отложить. У него есть кое-какие первоочередные задачи. И первейшая из них — разделаться с Лэнгтри.

Глава 4.

Верный своему слову, Нейл не стал больше наливать себе, разлив виски в стаканы для Бенедикта и Майкла.

— Господи, ну и надрался же я, — пробормотал он, моргая. — Голова кругом идет. Надо же таких глупостей наделать! Я теперь несколько часов не смогу собрать себя.

Майкл сделал глоток и причмокнул языком.

— Да, штука крепкая. Странно, я никогда особенно не любил виски.

Бенедикт, похоже, отлично преодолел свое первоначальное нежелание пить спиртное, моментально разделался со своей порцией и протянул стакан за следующей. Нейл охотно налил ему еще, убежденный, что Бену это пойдет на пользу.

Льюс, конечно, форменная скотина. Но все-таки до чего же странно, что вожделенные сведения, которые он уже отчаялся получить, пришли к нему именно таким путем. Как ни крути ни верти, а узнал он все о Майкле при помощи Льюса.

Он заставил себя сосредоточиться на лице Майкла, пытаясь увидеть в нем признаки того, о чем говорил Льюс. Что ж, в конце концов все возможно. Но сам он никогда не узнает окончательный ответ на эту загадку. Во всяком случае, тому, что написано в бумагах Майкла, он по-настоящему не верил. Они ведь всегда выдают себя, не могут не выдавать, потому что иначе они просто не смогут добиться своего. Майклу же, это ясно с первого взгляда, нечего выдавать. Но сестренка-то знает, что в этих бумагах, а ведь она не настолько искушена в этом, как мужчины, которые прожили шесть долгих лет почти исключительно в обществе других мужчин. Сомневается ли она насчет Майкла? Ответ здесь может быть только один: конечно, сомневается. В таких обстоятельствах любой засомневается, а она к тому же в последнее время и в самой себе-то не уверена. Но пока что между ней и Майклом ничего не случилось. Так что время у него еще есть.

— А вот как вы думаете, — начал он с трудом, но вполне отчетливо выговаривая слова, — сестренка знает, что мы все влюблены в нее?

Бенедикт посмотрел на него остекленевшими глазами.

— Не влюблены, Нейл! Просто любим. Любим, и любим, и еще раз любим…

— Ну, поскольку она — первая женщина за последнее время, с которой мы так помногу общаемся, — высказался Майкл, — то было бы странно, если бы мы не любили ее. Она очень милая.

— Ты считаешь, что она милая, да, Майкл? В самом деле считаешь?

— Да.

— Не знаю. Милая — мне кажется, не то слово, Я как-то всегда считал, что милая… ну, когда можно прижать, потискать, что ли… Всякие там курносые носики, веснушки, очаровательное хихиканье и прочее. Ну, в общем, сам знаешь. А она — совсем другое дело. Когда первый раз увидишь ее — кажется, она сплошь состоит из крахмала и стали, а язык у нее — как у торговки с базара, но при этом аристократки, И она не хорошенькая. Привлекательна фантастически. Но не хорошенькая. Нет, я не могу сказать, что милая — это подходящее для нее определение.

Майкл поставил стакан и немного подумал, потом улыбнулся и покачал головой.

— Если ты, Нейл, увидел ее именно такой, как ты описываешь, значит, Ты действительно был сильно болен. По-моему, она — прелесть. Глядя на нее, мне хочется смеяться — не над ней, а из-за нее, потому что она есть. Нет, я не увидел тогда, вначале, в ней никакого крахмала и стали, а вот сейчас вижу. Для меня она была милой.

— А сейчас тоже милая?

— Ну я же сказал, разве нет?

— А как ты думаешь, она знает, что мы влюблены в нее?

— Не в том смысле, в каком ты имеешь в виду, — решительно сказал Майкл. — Она — человек, занятый своим делом, и не мечтает всю дорогу о любви. Нельзя видеть в ней школьницу с узким умишком. И вообще, у меня такое странное предчувствие, что если поставить ее перед выбором, она в конечном счете предпочтет свою работу всему остальному.

— Не существует женщины, которая не выбрала бы замужество, если предоставится хорошая возможность, — возразил Нейл.

— Почему же?

— Для них для всех главное — любовь. Майкл с сожалением посмотрел на него.

— Ой, Нейл, да перестань ты! Пора бы уж наконец повзрослеть. Ты хочешь сказать, что мужчины не могут жить для любви? Но любовь бывает разная — всех форм и размеров — и для мужчин и для женщин.

— А ты-то откуда знаешь? — разозлился Нейл, не в силах совладать с ощущением, будто его только что отшлепали. Нечто похожее он чувствовал иногда в присутствии отца. А это совершенно недопустимо. Майкл Уилсон — никоим образом не Лонглэнд Паркинсон.

— Не знаю, откуда, — сказал Майкл. — Это что-то вроде инстинкта. Что еще это может быть? Я, конечно, не считаю себя специалистом, но просто существуют вещи, которые легко понимаешь, о них не надо узнавать. Человек просто находит себе подобных, но при этом все люди разные, — он встал и потянулся. — Я на секунду отойду. Посмотрю, как там Наггет.

Когда Майкл через несколько минут снова появился в комнате, Нейл с явной насмешкой взглянул на него. Он сотворил себе третий стакан чрезвычайно простым способом: выплеснул грязную воду из-под акварели и налил в банку виски.

— Давай выпьем, Майкл, — вздохнул он. — Я подумал, что еще один стаканчик не помешает. У меня праздник.

Глава 5.

В час ночи сестру Лэнгтри разбудил звон будильника — она поставила его на это время, потому что ей необходимо было проверить Наггета, — как раз к этому часу у него должно было наступить облегчение. К тому же, покинув отделение, она не могла отделаться от ощущения, что каким-то образом все должно было сегодня идти не так, как обычно, и это тревожило ее. В общем, пойти и проверить не помешает.

Еще со времен стажерства сестра Лэнгтри приучила себя не лежать в постели, а вставать быстро, без промедления, так что она сразу же соскочила с кровати и принялась переодеваться в брюки и куртку, даже не позаботившись поддеть сначала нижнее белье. Затем натянула тонкие носки и завязала шнурки на дневных туфлях. В такое время никому не придет в голову поинтересоваться, соответствует ли ее одежда установленным предписаниям. Часы и ключи лежали на бюро вместе с фонариком. Она положила их в один из четырех накладных карманов куртки и тщательно застегнулась. Так. Все готово. Остается только помолиться Богу, чтобы в отделении все оказалось тихо и спокойно.

Когда она проскользнула за занавес у входа и на цыпочках прошла по коридору, все было очень тихо — слишком тихо, как будто все здесь застыло в неподвижности. Чего-то недоставало, а что-то, наоборот, было лишним, и все вместе создавало впечатление несвойственного этому месту отчуждения. Но через несколько секунд она поняла, что было не так! не хватало звуков дыхания спящих людей, а из-под двери Нейла пробивался узкий луч света и слышалось тихое бормотание голосов. Только две сетки были опущены — над Мэттом и Наггетом.

Подойдя к кровати Наггета, она отодвинула ширму настолько бесшумно, что он не мог услышать ее, но когда она взглянула на него, глаза его оказали: широко раскрыты и слабо блестели в полумраке палаты.

— До сих пор еще не вытошнило? — шепотом спросила она, проверив, что в тазу под полотенцем ничего нет.

— Нет, все в порядке, сестренка. Давно уже вытошнило. Майкл принес мне другой таз, — голос его был едва слышен, измученный и слабый.

— Голова получше?

— Намного.

Она занялась измерением пульса, температуры, давления, потом при свете фонарика занесла результаты измерений в карточку, привешенную к его койке.

— Как насчет чашки чая, Наггет? Я сделаю.

— Еще бы! — голос его звучал уже покрепче, как будто сама мысль о чае придала ему сил. — У меня вкус во рту, как в клетке у попугая.

Она улыбнулась и пошла на кухню. Никто из них не умел приготовить чай так, как это делала она, ловко и экономно. Это умение выработалось у нее за долгие годы практики в бесчисленных кухнях, начало которой восходило к мучительным до слез дням ее стажерства. И если вместо нее чаем занимался кто-нибудь из мужчин, без случайностей не обходилось: то просыпалась заварка, то выкипала вода или заварочный чайник оказывался перегрет. Но когда чай заваривала она, это было настоящее произведение искусства. И теперь сестра Лэнгтри с молниеносной скоростью вернулась в палату с дымящейся кружком в руках. Она поставила чай на тумбочку, помогла Наггету сесть, а затем пододвинула стул к кровати и сидела рядом с ним, пока он жадно пил, нетерпеливо дуя на поверхность, чтобы жидкость поскорее остыла, и делая частые, мелкие, как птичка, глоточки.

— Удивительно, сестренка, — начал он, отставив кружку, — когда боль сидит в голове, мне кажется, я до конца жизни не забуду, что это такое, и смогу часами описывать ее, так как я описываю мои обычные боли. Но как только она уходит, я не вспомню, что же я хотел сказать, кроме одного слова: ужасно.

Она улыбнулась. — Так устроены наши мозги, Наггет. Чем болезненнее воспоминание, тем быстрее мы теряем ключ от той клетки, где оно сидит. Это совершенно нормально и правильно, что мы забываем все самое страшное. И как бы мы ни старались, нам все равно не удастся воссоздать в памяти наши впечатления в их первоначальной остроте. Да мы и не должны этого делать, хоть это и свойственно человеческой природе. Но, по крайней мере, не стоит копаться в воспоминаниях слишком уж усердно и часто — просто чтобы окончательно не запутаться в самом себе и в жизни. Надо забыть про боль! Она прошла! Разве не это самое важное?

— Клянусь Богом, вы правы, сестренка! — пылко подтвердил Наггет.

— Еще чаю?

— Нет, спасибо. В самый раз.

— Тогда стаскивайте ноги с постели, и я помогу вам встать. Уснете, как младенец, когда смените пижаму, да еще в перестеленной кровати.

Он уселся, дрожа от холода, на стул, а она перетряхнула и снова постелила простыни, затем помогла ему облачить свои костлявые конечности в чистую пижаму, уложила поудобнее и, улыбнувшись на прощание, опустила противомоскитную сетку.

Беглый взгляд в сторону Мэтта убедил ее, что он спит, но в весьма необычной непринужденной позе. Нижняя челюсть слегка отвалилась, и рот раскрылся, из горла доносились звуки, подозрительно похожие на храп. Кроме того, из-под простыни виднелись голые плечи и грудь. Но спал он настолько глубоко, что тревожить его не было никаких оснований. И вдруг нос ее наморщился, она застыла, совершенно потрясенная: от него исходил явный запах спиртного!

Нахмурившись, она обвела взглядом пустые кровати, а затем решительно повернулась и быстро направилась к комнате Нейла. Даже и не подумав постучать, она открыла дверь и, не давая им опомниться, заговорила:

— Вот что, приятели, хоть я и терпеть не могу выступать как старшая сестра, но играть надо честно, сами знаете!

Нейл в удобной позе расположился на кровати, Бен сидел на стуле, оба совершенно расслабленные и осоловевшие. Рядом на столе стояли две бутылки «Джонни Уокера», одна пустая, другая начатая.

— Идиоты! — рявкнула она. — Вы что, хотите, чтобы нас всех отправили под трибунал? Откуда вы это взяли?

— А добрый полковник нам помог, — пролепетал Нейл, с трудом справляясь со словами.

Она плотно сжала рот.

— Если у полковника хватило ума дать вам спиртное, Нейл, вам бы следовало иметь его побольше, чтобы отказаться. Где Льюс и Майкл?

Нейл глубоко задумался, потом с многочисленными паузами выговорил:

— Майкл принимает душ. Никаких забав на вечеринке. Льюса здесь не было — он прямо пошел спать. Он обидчивый.

— Льюса в постели нет и в палате тоже.

— Тогда я пойду и найду его вам, сестренка, — не отставал Нейл, силясь подняться на ноги. — Беи, я ненадолго. Я должен привести сестренке Льюса. Сестренка хочет Льюса. Я не хочу Льюса, а вот сестренка хочет. А почему — до меня никак не доходит. Пожалуй, мне следует сначала немножко поблевать.

— Попробуйте только, и я вас ткну в это носом! — свирепо закричала она. — Оставайтесь на своем месте! В том виде, в каком вы сейчас находитесь, вы даже самого себя не найдете! Ух, как мне вас всех поубивать хочется! — злость ее начала спадать, раздражение уступало место нежности. — А сейчас будьте молодцами и по-быстрому уберите следы дебоша. Уже давно за полночь!

Глава 6.

В поисках Льюса и Майкла сестра Лэнгтри зашла на веранду и осмотрела каждый уголок, но веранда была пуста, и тогда она отправилась в душевую, как солдат, отпечатывая шаг. Голова ее была поднята, плечи оттянуты назад. Она по-прежнему кипела гневом. Какая муха укусила их сегодня, что они вели себя, как невменяемые? Даже и полнолуния-то никакого нет. И от населенных корпусов отделение «Икс» отстоит достаточно далеко. Она до такой степени углубилась в размышления, что не заметила, как налетела на бельевую веревку. Выпутываясь из полотенец, рубашек, брюк и шорт, она проклинала все на свете. Раздражение ее дошло до такой степени, что она не в состоянии была увидеть забавную сторону происшествия, а просто повесила все заново и пошла дальше.

Приземистое строение душевой смутно замаячило впереди. Помещение представляло из себя нечто вроде сарая с деревянной дверью, которая открывалась вовнутрь. Вдоль одной стены были устроены души, напротив стояли несколько тазов, а дальше, в глубине — корыта для стирки белья. Никаких перегородок или стоек в душевой не было, так что спрятаться здесь не удалось бы. Пол был покатый, понижаясь к середине помещения, там, где располагался сток, и со стороны душей был всегда мокрым.

По ночам в душевой всегда горела слабая лампочка, но в последнее время сюда редко кто заходил после наступления темноты, поскольку мужчины отделения «Икс» брились и принимали душ по утрам, а уборная находилась в отдельном хлипком строении.

Вокруг была кромешная тьма, без каких-либо признаков луны на небе, так что сестре Лэнгтри не составляло труда увидеть то, что происходило внутри. Жуткая сцена в душевой предстала перед ее глазами, как спектакль, разыгрываемый на театральных подмостках перед публикой в зрительном зале. Вода тонкой струйкой стекала из забытого душа. В дальнем углу душевой стоял Майкл, обнаженный и мокрый, он, как загипнотизированный, не сводил глаз с Льюса, который находился в пяти футах от него, тоже голый и сильно возбужденный. На губах его играла улыбка.

Они не заметили ее появления; и она вдруг в ужасе почувствовала, что все это уже было, что вся сцена представляла из себя нечто иное, как изощренное повторение того эпизода на кухне. Мгновение сестра Лэнгтри стояла, оцепенев, и вдруг поняла, что не сможет справиться сама, что у нее не хватает для этого ни опыта, ни понимания происходящего. Тогда она повернулась и бросилась бежать в сторону отделения, бежать так, как никогда раньше в жизни не бегала. Взлетев по ступенькам, она метнулась через палату мимо койки Майкла и ворвалась в комнату Нейла.

Оба, и Нейл и Бенедикт, сидели точно в тех же позах, как она их оставила. Неужели прошло так мало времени? Нет, кое-что все-таки изменилось. Бутылки и стаканы исчезли. Будь они прокляты, они же напились! Кажется, все сегодня напились!

— В душевую! — сумела выговорить она. — Скорее!

Нейл, как будто бы начал трезветь, по крайней мере, он смог встать и двигался быстрее, чем, она предполагала, он способен. Бенедикт тоже вроде бы неплох. Она погнала их, как овец, через палату, вниз по ступенькам и дальше по дорожке, ведущей к душевой. Нейл тоже запутался в одежде, висевшей на веревке, и упал, но она не стала ждать, пока он поднимется, схватила за руку злополучного Бенедикта и подтолкнула его вперед.

Ситуация в душевой несколько изменилась. Теперь оба были похожи на борцов на ринге, они кружили друг вокруг друга, согнув ноги и вытянув вперед руки. Льюс продолжал улыбаться.

— Ну, что же ты, любовь моя? Вперед! Ты же сам знаешь, что хочешь! В чем же дело, может быть, ты боишься? Такой большой в тебя не влезет? Ну-ну, давай, не бойся! Зачем притворяешься, я же все про тебя знаю!

На первый взгляд лицо Майкла было очень спокойным и отстраненным, но это была маска, под которой пылало нечто огромное и страшное, хотя Льюс как будто ничего не замечал или не обращал внимания. Майкл молчал и ничем не показывал, что вообще слышал излияния Льюса; казалось, он его даже не видел, так он был поглощен происходившей в нем борьбой мыслей и чувств.

— Прекратите! — резко крикнул Нейл. Наваждение немедленно разрушилось. Льюс резко повернулся и увидел три фигуры, появившиеся в дверях. Майкл еще какое-то время сохранял позу самообороны, а затем отшатнулся, прислонился к стене и замер, тяжело дыша, как будто вместо легких у него были кузнечные мехи. Внезапно его начала бить дрожь, которую ему не удавалось унять, зубы застучали, грудная клетка вздымалась под кожей при каждом вдохе и выдохе.

Сестра Лэнгтри выступила из-за спины Льюса, и Майкл наконец увидел ее. По лицу его заструился пот, рот открылся в мучительном желании сделать глубокий вдох. С трудом осознавая сам факт ее присутствия, он бросил на нее взгляд, в котором нельзя было не увидеть страстного призыва, постепенно уступившего место выражению безнадежности. Он отвернулся и закрыл глаза, словно ничего уже не имело значения. Все тело его обмякло, он не падал лишь только потому, что стена сзади поддерживала его, и казалось, силы покидают его настолько быстро, что он буквально уменьшался на глазах. Сестра Лэнгтри отвернулась.

— Все мы не в том состоянии, чтобы обсуждать происшедшее прямо сейчас, — обратилась она к Нейлу.

Затем она повернулась к Льюсу, едва сдерживаясь от переполнившего ее отвращения.

— А с вами, сержант Даггетт, мы увидимся завтра утром. Будьте любезны немедленно вернуться в отделение и не покидать его ни при каких обстоятельствах.

Льюс, казалось, нисколько не раскаивался, наоборот, он чувствовал себя победителем и ликовал. Подобрав одежду, валявшуюся за дверью, он повернулся и вышел, всей спиной показывая, что не намерен сдаваться и что все еще впереди.

— Капитан Паркинсон, я возлагаю на вас ответственность за должное поведение сержанта Даггетта. Завтра, когда я выйду на дежурство, я надеюсь увидеть все в полном порядке, и помоги Бог тому, у кого случится синдром похмелья. Я очень сержусь на вас, очень! Вы злоупотребили моим доверием. Что касается сержанта Уилсона, то он сегодня не останется в отделении и вообще не вернется туда до тех пор, пока я не разберусь с сержантом Даггеттом. Вы меня поняли? Считаете вы себя в состоянии справиться?

Последние слова прозвучали уже не так строго, а выражение в глазах немного смягчилось.

— Я не настолько пьян, как вы, судя по всему, думаете, — произнес Нейл, пристально глядя на нее глазами, которые были теперь почти такие же темные, как у Бенедикта. — Вы приказываете, поэтому все будет так, как вы хотите.

Бенедикт не произнес ни слова и не пошевелился с того самого момента, как они вошли в душевую, но когда Нейл неловко повернулся, чтобы уйти, он вдруг судорожно метнулся вперед, и глаза его, до сих пор прикованные к лицу сестры Лэнгтри, теперь не мигая смотрели на Майкла, по-прежнему стоявшего без сил у стены.

— С ним все в порядке? — беспокойно спросил он.

Она кивнула, заставив себя улыбнуться слабой вымученной улыбкой.

— Не беспокойтесь, Бен, я присмотрю за ним. Пожалуйста, возвращайтесь вместе с Нейлом в палату и постарайтесь немного поспать.

Оставшись вдвоем с Майклом, сестра Лэнгтри обвела взглядом душевую в поисках его одежды, но единственное, что она нашла, было полотенце — вероятно, он отправился принимать душ уже раздетый, обернув только полотенце вокруг пояса. Естественно, в нарушение правил, предписывавших всем, в ночное время находящимся вне помещений, быть закутанными с ног до головы. Но он, конечно, рассчитывал, что его никто не заметит.

Она сняла полотенце с крючка и подошла к нему, по дороге закрыв душ.

— Давайте, — сказала она, и голос ее прозвучал очень устало, — завернитесь, пожалуйста.

Он открыл глаза, но не посмотрел на нее, просто взял полотенце и с трудом, неловко обернул его вокруг бедер. Руки его все еще дрожали, затем он сделал шаг вперед и оторвался от стены, как будто сомневался, Что сможет устоять на ногах без поддержки. Это ему удалось.

— Ну а сколько же вам пришлось выпить? — горько спросила она, жестко взяв его за локоть и направляя к выходу.

— Примерно четыре столовых ложки, — ответил он сдержанным усталым тоном. — А куда вы меня ведете?

Неожиданно он дернул рукой и освободился от ее пальцев, как будто ее повелительный властный жест уязвлял его гордость.

— Мы идем в мой корпус, — коротко объяснила она. — Вы пробудете там, в одной из свободных комнат, до утра. Я могу позволить вам вернуться в отделение только при условии, что вызову кого-то из начальства, а мне не хотелось бы это делать.

Побежденный, он последовал за ней без дальнейших возражений. Что мог он сказать женщине, перед глазами, которой были все доказательства? Разве она поверит ему? Все, по сути, повторилось так, как тогда, па кухне, только еще хуже. К тому же он был до крайности измучен, у него не осталось в запасе никакой силы — после того как выдержал эту короткую, но сверхчеловеческую по напряжению схватку с самим собой. Ибо он знал, чем все кончится, уже в тот момент, как появился Льюс: пусть даже его потом повесят, но он доставит себе глубочайшее удовольствие и убьет этого глупого ничтожного ублюдка.

Только два обстоятельства удержали его от того, чтобы сразу же схватить Льюса за горло: воспоминание о том случае с сержантом и связанная с этим боль, которая достигла предела выносимости теперь, воплотившись в отделении «Икс» и сестре Лэнгтри; вторым обстоятельством было возникшее ощущение утонченного смакования предстоящего момента. Так что, когда Льюс приступил к своим пассам вокруг него, Майкл из последних сил вцепился в остатки самообладания и ждал.

Хотя Льюс и выглядел сильным, мускулистым и способным на многое, но Майкл давно понял, что в нем начисто отсутствует та необходимая жестокость, и привычка или же страстная жажда убивать. Кроме того, он знал, что за наглой самоуверенностью, за ненасытным желанием мучить и издеваться скрывается обычная трусость. Льюс, видимо, считал, что его кривлянье будет всегда вывозить его, что, стоит кому-нибудь взглянуть на его внушительные размеры, почувствовать его злобу, и никакое мужество не устоит перед ним. Но для Майкла было очевидно, что как только блеф будет раскрыт, великан превратится в пигмея. И, приготовившись к нападению, он знал, что ставит на карту всю свою жизнь, но это больше не имело значения. Да, он раскроет карты Льюса, но потом, когда этот громадный ублюдочный попугай разложится наконец, как последняя падаль, он все равно убьет его. Убьет просто ради удовольствия убить.

Он уничтожен второй раз. Второй раз он должен признаться перед самим собой, что ничем не лучше всех тех остальных, кого подвергли искушению убивать, что он сам готов отбросить все на свете ради удовлетворения страсти. А это именно страсть и ничто иное. Он уже узнал о себе многое, с чем ему пришлось научиться жить, но это? И потому ли, что он знал о себе и это тоже, он замолчал, когда речь должна была зайти о любви, тогда, в кабинете сестры Лэнгтри? Все поднялось в нем тогда и должно было хлынуть наружу. Но потом вдруг промелькнула тень чего-то безымянного и страшного. Это. Да, только это. Тогда он подумал только о собственной никчемности. Но теперь, впервые за все это время никчемность обрела название.

Слава Богу, что она пришла! Только сможет ли он когда-нибудь ей объяснить?

Глава 7.

Поднимаясь вместе с Майклом по ступенькам к себе в корпус, сестра Лэнгтри вдруг вспомнила, что все остальные комнаты в строении заперты на замок, а окна закрыты ставнями. Хотя, в сущности, это ничего не меняло. Для проникновения в закрытые помещения существуют особые способы, и каждая медсестра, прошедшая монастырское заключение в сестринском корпусе в период стажировки, блестяще владела искусством открывать и закрывать запертые двери. Но для всего требуется время. Поэтому она открыла дверь своей комнаты, щелкнула выключателем и пропустила Майкла вперед.

До чего же странно. За исключением обходов старшей сестры, здесь никогда раньше не бывали посторонние, так что он был первым, кто очутился в ее личных владениях. Сестры, как правило, предпочитали сходиться в местах, так сказать, отдыха и развлечений в тех случаях, когда им требовались социальные контакты, и визит в комнату коллеги воспринимался как своего рода экскурсия.

Теперь же она, несмотря на всю усталость, постаралась взглянуть на свое жилище новыми глазами и сразу же отметила, насколько безликой и унылой была, в сущности, ее комната. Она скорее напоминала камеру, чем место, где живут люди, хотя, конечно, она была больше по размеру, чем камера. Меблировка ее состояла из узкой койки, такой же, как койки в палате, стула, бюро, ширмы, за которой висела ее одежда, да двух полок на стене, где обретались ее книжки.

— Подождите меня здесь, — сказала она. — Я пойду, посмотрю, нет ли какой-нибудь одежды для вас и открою одну из комнат.

Она закрыла за собой дверь, не дожидаясь, пока он сядет на стул рядом с ее кроватью, и спустилась по ступенькам наружу, освещая себе путь фонариком. За одеждой проще было забежать в какой-нибудь из ближайших корпусов, чем проделывать весь путь обратно до отделения «Икс» и беспокоить спящих. Кроме того, она не чувствовала себя в состоянии встречаться с Льюсом до утра: ей нужно было время, чтобы как следует все обдумать. После визита в отделение «Би» у нее в руках оказались пижама и халат, естественно, в обмен на торжественное обещание вернуть аналогичные предметы завтра.

Комната, соседняя с ее собственной, явно была наиболее подходящей, чтобы поместить туда Майкла, так что она принялась отдирать от заколоченного окна деревянные планки. Замки на дверях оказались врезными и очень прочными, так что открыть их с помощью шпильки для волос было невозможно. Ну вот. Четырех планок, пожалуй, достаточно. Она посветила фонариком в образовавшееся отверстие и убедилась, что кровать по-прежнему стоит там, как раз на том же месте, что и ее собственная, и сверху лежит скатанный в рулон матрас. Придется ему поспать ночь без простыней, тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, особой жалости она сегодня к нему не испытывала.

Когда сестра Лэнгтри вернулась к себе, оказалось, что в общей сложности она отсутствовала примерно три четверти часа. Ночь была душная и влажная, и вся одежда на ней насквозь пропиталась потом. Кололо в боку, и она постояла немного, массируя больное место, а затем бросила взгляд на стул. Майкла на нем не было. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, спиной к ней. Похоже было, что он крепко спал. Спал! Как он мог, после всего, что произошло?

Но его вид тронул ее, тронул так, как ничто другое не могло бы тронуть. В конце концов, на что она так разозлилась? Почему ей так хочется раскопать, что там внутри у этого человеческого существа, лежащего на ее постели? Потому что они все напились? Потому что Льюс действовал в соответствии со своими представлениями? Или потому что она уже не была больше уверена в Майкле, не уверена с тех самых пор, как он отвернулся от нее тогда, в кабинете? Ну конечно, виски здесь, вероятно, сыграло свою роль, но эти бедняги в конце концов всего лишь люди, а искушение было слишком сильным. А что до Льюса, то ей вообще нет до него дела. И если уж быть откровенной до конца, то причиной ее состояния была острая боль и неуверенность в Майкле.

Усталость разом навалилась на нее. Одежда прилипла к телу, местами на ткани проступили темные пятна пота, и кожу саднило, потому что, не думая, что все так обернется, она не поддела вниз белье. Ну ладно, ничего, как только она устроит его в соседней комнате, она тут же пойдет и примет душ. С этой мыслью сестра Лэнгтри подошла к кровати и остановилась, молча глядя на спящего.

Часы на бюро показывали полтретьего ночи, и у нее не хватало решимости разбудить его — так спокойно он спал и даже не шевельнулся, когда она вытаскивала из-под него простыню, чтобы накрыть его. Пусть спит.

Бедный Майкл! Жертва амбиций Льюса, во что бы то ни стало желающего отомстить за поражение с маленькой мисс Вуп-Вуп. И конечно, сегодняшний вечер оказался для Льюса просто манной небесной: Наггет отключился из-за головной боли и потому недееспособен, остальные отупели после спиртного, так что путь был свободен, когда Майкл отправился в душевую. Ей очень хотелось верить, что он не сделал ничего такого, что Льюс мог бы счесть за поощрение, но, с другой стороны, если бы это было так, что помешало ему отправить Льюса прочь? Майкл не боялся его, ему нечего было бояться. Но, может быть, та сила, что таилась в Льюсе, заставляла Майкла бояться его в ином смысле? Эх, если бы только она знала мужчин получше!

Судя по всему, это ей придется сегодня спать без простыней в соседней комнате, если только она не решится все-таки разбудить его. Но пока что можно отложить решение и пойти сначала в душ. Она стащила с крючка халат и пошла в душевую. Торопливо сбросив куртку и брюки, она встала под струю тепловатой воды, испытывая настоящее наслаждение. Понятие «вымыться дочиста» — это не просто смыть грязь с поверхности кожи, а куда более глубокое ощущение. Халат представлял собой просторное запахивающееся изделие типа кимоно с поясом где-то посередине. Она не стала вытираться досуха, что вообще было вряд ли осуществимо в условиях такой влажности, а просто промокнула себя полотенцем, накинула халат, запахнула полы и потуже подпоясалась.

«Ну уж нет, — подумала она, подбирая с пола одежду, — будь я проклята, если пойду спать на матрас, где ползают тучи насекомых. Пусть встает и перебирается туда сам. Ничего с ним не случится!».

Часы показывали уже пять минут четвертого. Сестра Лэнгтри кинула пропитанную потом одежду прямо на пол, подошла к кровати и положила руку на плечо Майкла. Прикосновение было нерешительным и мягким, потому что ей невыносимо жаль было будить его. И в конце концов она решила оставить все как есть, так что рука ее касалась его плеча по-прежнему легко. У нее уже не было сил посмеяться над собственной неуверенностью, она почти упала на стул, стоявший рядом с кроватью, продолжая ощущать под пальцами тепло его кожи, не в состоянии противостоять желанию, которое так часто охватывало ее, желанию почувствовать его. Это было непреодолимое ощущение. Она попыталась вспомнить, что возникало в ней, когда она прикасалась к обнаженному телу любимого человека, но ей это не удавалось, вероятно, потому, что между двумя этими событиями прошло слишком много времени, целая жизнь, а та, прошлая, настолько отличалась от теперешней, что всякие воспоминания, и прежде всего чувственные, начисто изгладились из памяти. Уже шесть лет, как все ее собственные потребности были погребены под грузом насущной необходимости заботиться главным образом о потребностях других людей. Но самым большим потрясением было для нее понять, что, в сущности, она не слишком-то переживала по этому поводу. Отсутствие личной жизни не было для нее невыносимым испытанием, она не жаждала ее и не стремилась к ней.

Но теперь перед ней был Майкл, живой, настоящий, и ее чувства к нему тоже были настоящими. Как давно она хотела этого, желала всем своим существом — прикоснуться к нему и почувствовать биение жизни. Она смутно ощущала, что имеет на это право. «Вот человек, которого я люблю, — думала она. — И мне неважно, кто он и что он, Я люблю его».

Рука ее заскользила по его плечу, сначала осторожно, потом, с каждым кругом, прикосновение все больше и больше становилось ласкающим. Наступил ее час, и она не стыдилась больше, что он ничем не показал, хочет он этого или нет. Она с любовью прикасалась сейчас к нему, просто потому что ей было хорошо, и она хотела запомнить это ощущение. И постепенно она полностью растворилась в совершенной радости прикосновения, она прижалась щекой к его спине, немного подождала, а затем повернула голову, чтобы ощутить губами вкус его кожи.

И когда он резко повернулся к ней, она замерла в оцепенении: она разоблачена, ее маленький рай стал известен. Оскорбленная, униженная собственной слабостью, она резко отпрянула, но он схватил ее за плечи и приподнял со стула так быстро и легко, что она даже не почувствовала никакого насилия над собой, настолько незаметным было его движение, в котором не было ни нападения, ни грубости. Она даже не смогла уловить, что с ней происходит, настолько точными и мягкими были его руки. И вот она уже сидит на кровати, одна нога подвернута, руки его сомкнуты у нее за спиной, лоб касается ее груди. Он дрожал, и это ощущение передалось ей. Она с силой притянула его к себе, И они замерли в неподвижности, пока то, что заставляло его так сильно дрожать, не перестало наконец терзать его.

Потом руки его разжались и упали вниз, пальцы легко скользнули по ее талии, и она почувствовала, Как он потянул за узел на халате. Пояс развязался, и тогда он раздвинул полы халата так, чтобы прикоснуться лицом к ее коже. Пальцы его легко обхватили ее грудь, и в этом жесте было столько благоговения, что все в ней поднялось, так невыносимо трогательно это было. Майкл поднял голову, слегка отстранившись от нее, и ее лицо как бы само последовало за его лицом. Она повела плечами, чтобы помочь ему стащить с нее халат, прижалась грудью к его груди, руки стиснули его плечи, и она почувствовала, как ее губы потянулись к его губам, как его рот сильно и нетерпеливо обхватывает их.

И только тогда позволила она всей силе своей любви подняться в ней, она закрыла глаза, ярко блестевшие в темноте, почувствовала, как каждая ее клеточка излучает любовь к нему. Он не мог любить ее, но для нее он был такой радостью, будил в ней ощущения давно забытые, в сущности, не особенно для нее важные, но все еще такие знакомые. И чувство сладкой мучительной остроты, такое новое и странное, пронизало все ее тело до кончиков пальцев.

Они поднялись на колени; он проводил пальцами по ее бедрам так медленно, словно хотел продлить все ощущения, чтобы они стали невыносимыми, а у нее не было сил помочь ему или противостоять дальше, она была слишком погружена в чудо, с которым оказалась один на один.

ЧАСТЬ V.

Глава 1.

Уже было почти семь утра, когда сестра Лэнгтри тихонько выскользнула из своей комнаты, полностью облаченная в предписанную уставом дневную форму сестры милосердия — серое платье, белую косынку, красную накидку. Манжеты и воротничок жесткие, начищенный значок блестел, как новый. Сегодня она одевалась особенно тщательно, поскольку ей хотелось выглядеть так, как она чувствовала себя — отмеченной печатью любви. Улыбаясь, сестра Лэнгтри подняла голову и посмотрела на небо, с радостью встречая новый день, потом вытянула перед собой руки, с наслаждением растягивая уставшие мускулы.

Никогда еще путь к отделению не казался ей таким длинным и одновременно таким коротким, как сегодня, но она не жалела, что ей приходится оставлять его там, в комнате, спящим, а самой уходить. Она совсем не спала в эту ночь, да и он уснул не раньше шести часов, только после того, как она встала и вышла из корпуса. Еще до того как пойти в душ, она все-таки вспомнила, что ей надо поставить на место планки, которые она отодрала от окна соседней комнаты, так что ее не было около получаса, даже больше. И когда она вернулась в комнату, он уже крепко спал. Она прикоснулась губами к его спящим губам и вышла. У них впереди много времени для этого, целые годы. Скоро они поедут домой вместе — она ведь выросла в деревне и обходиться без городских удобств сможет прекрасно, ей не надо переламывать себя. К тому же Мэйтлэнд не так уж далеко от Сиднея, а жизнь на молочной ферме в Хантер-Вэлли ни в какое сравнение не идет с трудным и суровым существованием на западе среди пшеницы и овец.

Как правило, к полседьмому кто-нибудь в палате обязательно просыпался, но она к этому времени всегда уже с полчаса как была в отделении: готовила им завтрак и потихоньку расшевеливала их. Но сегодня все было тихо, все сетки, за исключением кровати Майкла, были опущены.

Сестра Лэнгтри оставила накидку и корзинку в кабинете и прошла на кухню, где уже побывал дневальный и оставил дневную порцию свежевыпеченного хлеба, банку с маслом и полную жестянку джема — опять сливового. Примус никак не хотел разжигаться, и к тому времени как она все-таки уговорила его выполнить свою единственную функцию — вскипятить воду, — все преимущества раннего душа были уже утеряны: жаркий день вместе с яростным полыханием примуса вызвали усиленное потоотделение. Приближался сезон дождей, и влажность в воздухе увеличивалась каждую неделю на двадцать процентов.

Когда чай был заварен и хлеб нарезан ломтями и намазан маслом, она поставила все, кроме чайника, на доску-поднос и понесла на веранду, а потом быстро вернулась за чайником. Теперь наконец все было готово. Хотя нет, не все. Правда, вчера вечером она была страшно зла на них и решила, что утром они не дождутся от нее жалости, но прошедшая ночь и Майкл все перевернули в ней, так что от ее решимости обойтись с ними жестко не осталось и следа. Бедные, после виски щедрого полковника они, наверно, чувствуют себя очень паршиво.

Она вернулась в кабинет, открыла ящик с лекарствами и достала пузырек с микстурой АФК. На дне плавали крупные гранулы аспирина и фенацетина, а бледно-желтый раствор кофеина поднялся наверх. Перелить кофеин в отдельную мензурку — дело минутное, так что к тому времени как они соберутся на веранде, она нальет каждому по столовой ложке раствора, и все будет в порядке. Это был старый общеизвестный трюк, практикуемый во всем мире, в свое время он спас немало репутаций молодым врачам и медсестрам.

Остановившись около комнаты Нейла, она не стала входить, а только просунула голову в дверь и позвала:

— Нейл, чай готов! Поднимайся, наше солнышко, и сияй нам!

Дух в комнате стоял отвратительный, и она побыстрее убрала голову, закрыла дверь и отправилась в палату.

Наггет уже проснулся. Он слабо улыбнулся ей, когда она откинула сетку, скрутила в узел и с натренированной легкостью зашвырнула на кольцо, где той предстояло пребывать в скомканном состоянии, пока не придет время борьбы за «Великую драпировку старшей сестры».

— Ну как дела? Прошла голова?

— Все хорошо, сестренка.

— Доброе утро, Мэтт! — весело сказала она, повторяя манипуляцию с сеткой.

— Доброе утро, Бен!

Кровать Майкла, естественно, пустовала. Она повернулась и направилась к Льюсу. Радость ее потускнела. Что она может сказать ему? И как он поведет себя во время разговора, который неминуемо должен состояться сразу после завтрака? Но Льюса на месте не было, выдернутая из-под матраса сетка неровно свисала вниз, и когда она отдернула ее, то увидела, что, хотя простыни и были смяты, но сама постель давно уже была холодной.

Тогда она снова повернулась к Бенедикту и Мэтту, но оказалось, что оба сидят на кроватях, зажав головы в ладонях и сгорбившись неподвижно, как будто малейшее движение причиняло им страшную боль.

— Черт бы побрал этого «Джонни Уокера»! — пробормотала она себе под нос, увидев краем глаза Нейла, который заплетающимся шагом пытался вовремя добраться до подсобки, чтобы его там вырвало. Лицо у него было серо-зеленого цвета.

Ну что ж, как обычно, придется ей самой идти искать Льюса, больше некому. Она открыла дверь за кроватью Майкла, вышла на небольшое крыльцо и, спустившись по ступенькам, направилась в сторону душевой.

Но день — день был прекрасный, несмотря на влажность и все прочее. У нее кружилась голова, и глаза сами собой закрывались после бессонной ночи, к тому же утреннее солнце так ярко светило, что его блики на пальмовых листьях ослепляли. Кажется, никогда еще не был так прозрачен воздух, не искрились так мягко солнечные лучи. Она наткнулась на бельевую веревку, видимо, с ночи валявшуюся на земле, улыбнулась и переступила через груду мятых шорт, брюк, рубашек и носков, представляя себе, как ее драгоценный высокородный Нейл в пьяном виде сражается за свободу с кучей белья.

В душевой было очень тихо. Слишком тихо. И Льюс был тих, слишком тих. Он лежал, распростершись на грубом бетонном полу у стены, и его судорожно сжатые пальцы держали бритву. Блестящая золотистая кожа была покрыта засохшими и потрескавшимися потоками крови, и целая лужа свернулась в углублении живота, в ней застыло что-то жуткое и отвратительное. Пол вокруг тела был залит кровью.

Сестра Лэнгтри подошла к нему настолько близко, насколько это было необходимо, чтобы разглядеть, что же он с собой сделал. Она увидела изувеченные половые органы и длинный разрез на животе, из которого вылезли внутренности. Бритва в руке была его собственная, с ручкой из черного дерева, которую он предпочитал безопасной, потому что она была более удобна и лучше выполняла свои функции. И пальцы, которые держали ее, без сомнения, были единственными, которые прикасались к ней: в их хватке не было ничего искусственного, как и в намертво склеенном кровью клубке пальцев и бритвы — и слава Богу, слава Богу! Голова его была неестественно вывернута назад, и ей чуть было не показалось, что из-под полуприкрытых век он насмешливо следит за ней. Потом она увидела, что золотой отсвет смерти застыл в его глазах, но это было не то золото, которым сверкали они, когда он жил такой полной жизнью.

Сестра Лэнгтри не закричала. Поняв, что произошло, она уже действовала чисто инстинктивно: быстро отступила назад, за дверь, захлопнула ее и принялась лихорадочно возиться с большим висячим замком, который болтался тут же на перемычке, продетый в петлю на косяке. Изо всех сил сдерживая отчаяние, она сумела наложить одну петлю на другую, снова продеть в них замок и защелкнуть перемычку, после чего без сил прислонилась к двери на подкашивающихся ногах. Рот ее открывался и закрывался, и из горла с кошмарной периодичностью вырывались не то стоны, не то подвывания, словно она была не она, а полированный деревянный щелкунчик в руках у чревовещателя.

Прошло, наверно, не меньше пяти минут, прежде чем стенания прекратились, и она смогла оторвать пальцы, казалось, намертво вдавившиеся в дверь.

Внутренние поверхности ее бедер как-то странно слиплись, и она похолодела от унизительного ощущения, что обмочилась, но тут же сообразила, что это просто пот, который смешался с последствиями их с Майклом любви.

Майкл, о Майкл! Она в ярости и отчаянии стукнула кулаком по двери. Господи, сделай так, чтобы Льюс вечно горел в аду за все, что он совершил! Ну почему эти пьяные идиоты не сумели охранять его как следует? Почему она все всегда должна делать сама? Льюс, подонок, ты все-таки выиграл! Самый настоящий, гнусный, безумный, изощренный подонок, ты зашел так далеко в своих представлениях о мести…

О Майкл! По лицу ее теперь текли слезы — она оплакивала свое горе, свою тоску по вырванной у судьбы и так и оставшейся неоконченной вопиюще краткой радости, по нежнейшему яркому утру, уничтоженному, потонувшему в крови у ее ног. О Майкл! Мой Майкл… Как несправедливо! Они даже не успели ни о чем поговорить. Не начали разбирать те узелки, что составляли их прежние отношения, не имели времени соткать из них узор… И в тот момент, когда она наконец выпрямилась и пошла прочь от двери, она поняла окончательно и бесповоротно, что надежды на счастье для нее и Майкла больше нет. Ничего больше не будет. В конечном счете Льюс все-таки победил.

Весь путь обратно она проделала, как робот, двигаясь быстро, рывками, механически переставляя ноги. Поначалу она даже не знала, куда, собственно, направляется, но очень быстро поняла, что направление сейчас возможно только одно. Вспомнив, что на лице ее засохли слезы, она поднесла руку к глазам, чтобы вытереть веки, кое-как поправила косынку, разгладила брови. Вот так. Так, сестра Лэнгтри. Ты, сестра Лэнгтри, в ответе за весь этот ужас, это твой трижды проклятый долг! Долг, помни об этом. И не только по отношению к себе самой, но и к твоим больным. Их пятеро — тех, кого ты должна защитить любой ценой от последствий поступка Льюса Даггетта.

Глава 2.

Полковник Чинстрэп сидел на своей собственной маленькой веранде собственного маленького домика и задумчиво помешивал чай. Думать он ни о чем не думал — не такой был сегодня день. Никакой день. Собственно, все дни после общения с сестрой Конноли были такими, но прошедшая ночь имела некоторые отличия от остальных: большую часть времени они провели в разговорах о предстоящем расформировании Базы номер пятнадцать и о возможности продолжать общение после того, как они вернутся к мирной жизни.

Одной из его привычек было перемешивать чай до бесконечности, и он все водил и водил ложкой в чашке, когда из-за угла его дома появилась сестра Лэнгтри, аккуратная и наглаженная как с иголочки. Она остановилась прямо на газоне под верандой и задрала голову наверх.

— Сэр, у меня самоубийство, — громко объявила она.

Чинстрэп чуть не слетел со стула, но удержался, сумел как-то медленно положить ложку на блюдце и, нащупывая пол под ногами, поднялся. Нетвердыми шагами он подошел к хлипким перилам и с осторожностью оперся на них, глядя вниз.

— Самоубийство?! Но это отвратительно! Отвратительно!

— Вы совершенно правы, сэр, — деревянным голосом согласилась она.

— Кто же?

— Сержант Даггетт, сэр. В душевой. Очень неопрятно, сэр. Порезал себя бритвой до самых ребер.

— Ах ты, Господи! Вот тебе и на! — немощно забормотал полковник, а сестра Лэнгтри безжалостно продолжала:

— Хотите сначала взглянуть, сэр, или мне сразу вызвать полицию? — она требовала от него немедленных решений, а он был совершенно не в состоянии их принимать.

Полковник промокнул лоб носовым платком, лицо побледнело до такой степени, что его обычно красный нос неожиданно стал казаться густо-малиновым. Пальцы свело в судороге, выдавая его состояние, и ему пришлось сунуть руку в карман и отступить в глубь веранды.

— Полагаю, что мне следует взглянуть самому, — сказал он, а затем брюзгливо добавил: — И где только, черт побери, моя шляпа?

Они двинулись по дорожке в сторону отделения «Икс», и поначалу все было нормально, но потом сестра Лэнгтри ускорила темп, и полковник сбился с дыхания и запыхтел.

— У вас… есть… какая-нибудь… идея, почему? — спрашивал Чинстрэп, задыхаясь и пробуя сбавить скорость, но тогда она начинала обгонять его, совершенно не обращая внимания на его одышку.

— Да, сэр, я действительно знаю, что произошло. Дело в том, что ночью я застала сержанта Даггетта в душевой, где он пытался приставать к сержанту Уилсону. Предполагаю, что в последующие часы сержанта Даггетта охватило нечто вроде приступа раскаяния или угрызений совести, и он решился покончить с жизнью именно в том месте, где совершил нападение, то есть в душевой. В его намерениях явно присутствовал сексуальный мотив — половые органы жестоко изрезаны.

И как это она может нестись с такой скоростью и одновременно болтать без всяких усилий?

— Продли, Господи Боже, дни мои! Сестра Лэнгтри, неужели, черт возьми, вы не можете притормозить? не выдержал наконец Чинстрэп. И тут до него дошел смысл ее слов о половых органах, и тогда смятение и страх начали обволакивать его, как медуза.

— Ох, Боже ты мой! — снова принялся бормотать он. — Да что же это такое? Вот тебе раз!

Полковник только один раз заглянул в душевую, которую недрогнувшей рукой открыла для него сестра Лэнгтри, и тут же выскочил обратно, схватившись за горло, но изо всех сил стараясь держаться — перед этой женщиной он не ослабеет, пусть перед ним лягут хоть все мертвецы на свете. Некоторое время ему пришлось глубоко подышать и, чтобы замаскировать свое состояние, он принялся расхаживать взад и вперед, с самодовольным видом заложив руки за спину и придав своему лицу вид настолько значительный и задумчивый, насколько позволяло ему горло. Наконец он несколько раз хмыкнул и остановился перед сестрой Лэнгтри, которая с невозмутимым видом ждала его дальнейших распоряжений, наблюдая за ним с явной насмешкой. Вот проклятая баба!

— Уже кто-нибудь знает об этом? — спросил он, вытаскивая из кармана платок и вытирая лицо, которое постепенно обретало свой обычный оттенок.

— О самоубийстве? Думаю, нет, — вежливо ответила она умеренно холодным тоном. — Но, к сожалению, его попытки приставать к сержанту Уилсону имели место в присутствии капитана Паркинсона и сержанта Мэйнарда, а также меня лично, сэр.

Он прищелкнул языком.

— Крайне прискорбное обстоятельство! В каков же время происходили эти события?

— Приблизительно в полвторого ночи, сэр.

Он бросил на нее взгляд, в котором явственно читались подозрительность и раздражение.

— И что же, скажите мне ради Бога, вы все там делали, болтаясь около душевой в такой час? И как вы позволили, чтобы это произошло, сестра? Вы могли бы прислать на ночь хотя бы санитарку, если уж не дежурную сестру.

Сестра Лэнгтри безо всякого выражения смотрела на него.

— Если вы имеете в виду нападение на сержанта Уилсона, сэр, то у меня не было никаких оснований предполагать у сержанта Даггетта подобные намерения. А если вы говорите о самоубийстве, то я не замечала абсолютно ничего, что указывало бы на его намерения в отношении самого себя.

— Так вы не сомневаетесь, что это самоубийство, сестра?

— Нисколько. Он держал бритву в руке в момент нанесения ран. Разве вы сами не видели? Если вы возьмете бритву так, чтобы нанести глубокую рану, а не скрести по коже, вы убедитесь, что здесь та же хватка, только в данном случае применена большая сила.

Полковник Чинстрэп возмутился ее предположению, что состояние его пищевода не позволило ему остаться около трупа достаточно долго и разглядеть все тщательно, как, очевидно, это сделала она, поэтому он сменил тактику.

— Я спрашиваю, почему вы не оставили кого-нибудь в отделении на ночь, сестра? И почему вы не доложили мне о нападении сержанта Даггетта на сержанта Уилсона немедленно?

Глаза ее широко раскрылись в простодушном изумлении.

— Сэр! В два часа ночи?! Но я в самом деле полагала, что вы вряд ли поблагодарите меня, если я подняла бы вас в такое время из-за ситуации, которую никак нельзя назвать критической в медицинском отношении. Мы вовремя вмешались, так что сержанту Уилсону не был причинен физический ущерб, а сержанта Даггетта я оставила в здравом уме, и он прекрасно владел собой. Капитан Паркинсон и сержант Мэйнард согласились последить за сержантом Даггеттом, однако, учитывая, что сержант Уилсон был переведен из отделения, я не видела никакой необходимости изолировать сержанта Даггетта и помещать его под арест или под охрану, а также звать на помощь дополнительный персонал. На самом деле, сэр, — спокойно закончила она, — я надеялась, что удастся обойтись своими силами и не привлекать ваше внимание к этому случаю. Мне подумалось после разговора с сержантом Даггеттом и сержантом Уилсоном, когда оба они более или менее пришли в себя после инцидента, что мы разберемся сами, не поднимая шума. И к тому моменту, как я покинула отделение, у меня были все основания проявить оптимизм, сэр.

Он сразу же уцепился за новую информацию.

— Вы говорите, что перевели сержанта Уилсона из отделения. Что вы хотите этим сказать?

— Сержант Уилсон находился в сильном эмоциональном шоке, сэр, и, учитывая сложившиеся обстоятельства, я подумала, что будет разумно поместить его в корпусе для медсестер, вместо того чтобы оставлять его в палате под носом у сержанта Даггетта.

— Таким образом, сержант Уилсон был с вами всю ночь.

Она бесстрашно смотрела ему прямо в глаза.

— Да, сэр. Всю ночь.

— Всю? Вы в этом уверены?

— Да, сэр. Собственно говоря, он и сейчас там. Я не хотела, чтобы он возвращался в отделение, прежде чем я поговорю с сержантом Даггеттом.

— И вы сами были на месте всю ночь, сестра?

В глубине ее сознания зашевелился страх. Полковника вовсе не занимало, какими непристойными вещами могли заниматься Майкл и она, он, вероятно, вообще не считал ее способной на распутство. Он размышлял сейчас о вещах весьма отличных от любви — он размышлял о возможности убийства.

— Я ни на минуту не оставляла сержанта Уилсона, вплоть до того момента, как полчаса назад я вышла на дежурство, а сержанта Даггетта обнаружила несколько минут спустя. Он мертв уже несколько часов, — заявила сестра Лэнгтри тоном, не терпящим возражений.

— Я вижу, — сказал полковник Чинстрэп, поджав губы. — Хорошенькое безобразие, не так ли?

— Не могу согласиться с вами, сэр. Оно вовсе не хорошенькое.

Словно надоедливый пес, он опять вернулся к прежней теме.

— И вы совершенно уверены, что сержант Даггетт не делал и не говорил ничего такого, что могло бы указывать на суицидные намерения?

— Абсолютно ничего, сэр, — решительно ответила она. — Вообще-то, тот факт, что он действительно покончил с собой, сильно поразил меня. Не то чтобы это было совсем невероятно, но… уж очень уродливый способ он выбрал… Так много крови… Что же до его действий в отношении своего мужского достоинства, то у меня просто даже не укладывается в сознании, почему он это сделал. Но… с людьми всегда так. Они никогда не делают того, что от них ожидаешь. Хочу быть с вами совершенно откровенной, полковник Доналдсон. Я могла бы солгать вам и сказать, что состояние рассудка сержанта Даггетта ясно указывало на суицид. Но я предпочитаю говорить правду. Мое недоверчивое отношение к самоубийству сержанта Даггетта нисколько не меняет моего убеждения, что это действительно самоубийство. Это просто не может быть ничем другим.

Полковник повернулся и зашагал в сторону отделения «Икс», двигаясь в умеренном темпе, и она, слава Богу, не склонна была его опережать. Около сорванной бельевой веревки он приостановился и поковырял валявшуюся кипу белья тросточкой, чем напомнил сестре Лэнгтри надзирательницу в летнем лагере для подростков, рыскающую в поисках подозрительных пятен.

— Здесь, должно быть, произошла драка, — произнес наконец он, выпрямившись.

Губы ее дрогнули.

— В самом деле, сэр. Капитан Паркинсон ночью дрался с рубашками.

Он двинулся дальше.

— Думаю, мне надо прежде встретиться с капитаном Паркинсоном и сержантом Мэйнардом, а потом уже посылать за администрацией, сестра.

— Да, конечно, сэр. Я не была в отделении с тех пор, как обнаружила тело, так что, полагаю, они ничего не знают. Даже если кто-то из них и пытался проникнуть в душевую, все равно ничего бы не вышло — я заперла дверь на замок, перед тем как пойти за вами.

— Ну хоть за это спасибо, — строго сказал он и вдруг до него дошло, что сама жизнь посылает ему отличную возможность врезать сестре Лэнгтри за все хорошее. Мужчина провел с ней всю ночь, крайне омерзительные беспорядки на сексуальной почве, а в довершение ко всему — убийство! Да он попросту покончит с ней, ее ждет позорный столб и скандальная отставка. Господи, благослови!

— Позвольте мне вам заметить, сестра, что, по моему мнению, вы запороли все это дело от начала и до конца, и я считаю своим личным долгом проследить, чтобы вы были подвергнуты порицанию, которого целиком и полностью заслуживаете.

— Весьма признательна, сэр! — воскликнула она безо всякой иронии. — Однако, по моему мнению, непосредственной причиной происшедшего послужили две бутылки виски «Джонни Уокер», выпитые пациентами отделения «Икс» прошлой ночью. И если бы только я установила личность того безмозглого идиота, который дал вчера капитану Паркинсону, эмоционально неуравновешенному больному, эти бутылки, я бы с превеликим удовольствием сочла своим личным долгом проследить, чтобы он был подвергнут порицанию, которого он вполне заслуживает!

Чинстрэп споткнулся о ступеньки, чтобы не упасть, вынужден был ухватиться за покосившиеся перила. Безмозглый идиот? Полнейший кретин, вот он кто! Он совершенно забыл про виски. А она знает. О да, конечно, она все знает. И теперь ему уже не отыграться, а вместо этого придется жать на тормоза и поскорее ретироваться. Ух, проклятая! Ловкая и смелая хамка до мозга костей; уж если работа не научила ее знать свое место, теперь сам дьявол ее не научит.

Мэтт, Наггет, Бенедикт и Нейл сидели за столом на веранде. Вид у них был жуткий, по-другому не назовешь. Ох, бедняги, она совсем забыла, что собиралась дать им кофеин — она же специально слила его в мензурку да так и оставила. А теперь, в присутствии Чинстрэпа, она не может ничего сделать.

При виде полковника они встали по стойке «смирно». Чинстрэп тяжело опустился на край скамейки, но тут же пересел на середину, потому что скамейка угрожающе накренилась.

— Вольно, джентльмены, садитесь, — произнес он. — Капитан Паркинсон, я был бы крайне признателен вам за чашку чая.

Чайник уже несколько раз заливали и дважды заваривали, так что чай, который Нейл нетвердой рукой налил полковнику, оказался довольно свежим. Полковник Чинстрэп схватил кружку, не обратив, по-видимому, никакого внимания на ее непривлекательный внешний вид, и погрузил туда свой нос. Но в конце концов ему пришлось поставить кружку на стол и начать разговор, ради которого он пришел сюда. Он обвел присутствующих тусклым взглядом и начал:

— Как я понял, сегодня среди ночи в душевой имела место сцена между сержантом Даггеттом и сержантом Уилсоном? — спросил он, всем видом показывая, что именно по этому поводу он проделал весь путь от своего дома до отделения «Икс» в такой ранний час.

— Да, сэр, — беспечно отозвался Нейл. — Сержант Даггетт пытался приставать к сержанту Уилсону с сексуальными намерениями. И тогда сестра Лэнгтри отвела нас, то есть сержанта Мэйнарда и меня, в душевую, чтобы мы прекратили это.

— Вы сами видели, как все это происходило или только узнали об этом со слов сестры Лэнгтри?

Нейл поглядел на полковника с презрением, которое даже не дал себе труда скрывать.

— Ну конечно, сам видел, своими собственными глазами! — в голосе его появились интонации, свойственные человеку, которого силой принудили описывать неприличную ситуацию, чтобы удовлетворить чей-то крайне похотливый интерес. — Сержант Уилсон, должно быть, был захвачен врасплох. Он был голый и довольно-таки мокрый. Сержант Даггетт тоже был голый, но совсем не мокрый. Однако он находился в состоянии крайнего сексуального возбуждения. Когда сестра Лэнгтри, сержант Мэйнард и я вошли в душевую, он пытался схватиться с сержантом Уилсоном, а сержант Уилсон старался отгородиться от него и занял оборонительную позицию.

Нейл откашлялся и украдкой бросил взгляд через плечо полковника.

— К счастью, сержант Уилсон не так вольно прикладывался к виски, которое нам случилось иметь в своем распоряжении вчера вечером, иначе все могло обернуться для него куда хуже.

— Хорошо, хорошо, этого вполне достаточно, — торопливо прервал его полковник, которого тон Нейла жалил, как змея, а упоминание о виски было подобно удару дубиной по голове. — Сержант Мэйнард, вы согласны со свидетельством капитана Паркинсона?

Бенедикт в первый раз поднял глаза. На лице его застыло выражение крайней усталости и опустошенности, как у человека, который дошел до такой точки, откуда не возвращаются. Глаза его покраснели после виски.

— Да, сэр, все произошло именно так, — отозвался он, произнося слова так, будто несколько дней сидел и думал только о них и больше ни о чем. — Льюс Даггетт был черным пятном на лице земли. Грязным. Позорным…

Мэтт быстро встал и безошибочно точным движением вцепился в руку Бенедикта, заставив его подняться.

— Бен, пойдем, — настойчиво сказал он. — Быстрее! Выведи меня на воздух. Я очень плохо себя чувствую после вчерашней выпивки.

Полковник Чинстрэп не стал спорить, испугавшись очередных высказываний по поводу виски. Он сидел тихо, как мышь, пока Бенедикт быстро провел Мэтта через веранду, а затем снова обратился к Нейлу:

— Что же произошло, после того как вы пришли и положили конец этой сцене, капитан?

— У сержанта Уилсона случилось что-то вроде реакции, сэр. Ну, вы понимаете, такие вещи бывают, когда взвинчиваешься из-за драки. В общем, его затрясло, и он не мог нормально дышать. Мне показалось, что будет лучше, если он пойдет с сестрой Лэнгтри, так что я предложил ей забрать сержанта Уилсона из отделения и поместить где-нибудь в ее корпусе, подальше от сержанта Даггетта. Чтобы… э… лишить сержанта Даггетта… э… искушения повторить свои попытки в течение ночи. К тому же он не мог бы тогда избавиться от состояния довольно-таки сильного страха, чему, должен честно вам признаться, сэр, я был очень даже рад. Сержант Даггетт, сэр, отнюдь не принадлежит к числу приятных мне людей.

Вначале сестра Лэнгтри спокойно и доброжелательно наблюдала за Нейлом, но когда она услышала, как он сказал полковнику, что это была его идея увести Майкла из отделения, глаза ее широко раскрылись от изумления, а затем в них появилось выражение благодарности. Глупый, благородный, замечательный человек! Полковнику никогда и в голову не придет сомневаться, что все это действительно предложил Нейл; он считал, что решения всегда принимают мужчины, и другого он ничего и не ожидал. Но к тому же это означало, что Нейл прекрасно знал, где она собиралась оставить Майкла на ночь, и она призадумалась. Неужели у нее на лице было написано, как они провели оставшуюся ночь, или это просто его догадка?

— Как же вел себя сержант Даггетт, после того как вы вернулись в отделение, капитан? — задал вопрос полковник.

— Как себя вел? — Нейл прикрыл глаза. — Да как всегда, в своем духе. Он просто ядовитая сволочь. Нисколько ему не стыдно, жалел только, что попался. Как обычно, пузырился от злобы. Все говорил, что доберется до всех нас, а особенно до сестры Лэнгтри. Льюс ее ненавидит.

Столь неприкрытая неприязнь к покойному покоробила полковника, но потом он вспомнил, что они ничего еще не знают. И тогда поторопился ускорить развязку.

— Где сержант Даггетт сейчас? — спокойным тоном спросил он.

— Не знаю и знать не хочу, сэр, — заявил Нейл. — И вообще, что касается меня, то я просто с ума сойду от счастья, если он больше не появится у нас в отделении.

— Понятно. Ну что ж, капитан, во всяком случае, вы честны.

Все видели, что полковник, задавая свои вопросы, пытается учитывать неустойчивое эмоциональное состояние Людей, с которыми он имеет дело, но когда он повернулся к Наггету, стало заметно, что он уже не в силах сдерживать раздражение.

— Рядовой Джонс, вот вы сидите так тихо. Вам нечего добавить?

— Кому, сэр, мне, сэр? У меня была мигрень, — произнес Наггет со значением. — Совершенно классический случай, сэр, правда, вам было бы очень интересно. Сначала два дня — предвестники длительного сна и некоторая дисфазия, а затем последовала часовая аура скотомы правого зрительного поля и сразу же боль в левом полушарии по типу гемикранической. Я лежал плоский, как блин, сэр, — он подумал и добавил: — Даже блин не такой плоский, каким был я.

— Огненные точки перед глазами называются не скотома, — заметил полковник.

— У меня была скотома, — решительно возразил Наггет. — Это так интересно, сэр! И никакая это не малая мигрень, как вы думаете. Вот, например, если я смотрел на что-то большое, я видел совершенно нормально. Но если я сосредоточивался на маленькой частице большого предмета, например на ручке двери или на дырке в стене, я видел только левую половину ручки или дырки, а правая половина — не знаю, где! Не было ее, и все! Скотома, сэр.

— Рядовой Джонс, — сказал полковник устало, — если бы ваши познания в военном деле хотя бы отдаленно приближались к вашим знаниям в симптоматологии, вы бы давно уже стали маршалом, и мы вошли бы в Токио еще в сорок третьем году. Когда вы вернетесь домой, я очень рекомендую вам заняться медициной.

— Не получится, сэр, — с сожалением протянул Наггет. — Школу не закончил. Но я серьезно подумываю пойти в медбратья, сэр, в «Рипэт».

— Ну что ж, хотя мир, возможно, и потеряет нового Пастера, но зато приобретет в вашем лице мистера Найтингейла. Думаю, у вас отлично получится, рядовой Джонс.

Краем глаза полковник заметил, что Мэтт вернулся в палату без Бенедикта и теперь стоял в дверях и напряженно прислушивался.

— Капрал Сойер, что бы вы могли сказать?

— Ничего не видел, — вежливо ответил Мэтт. Губы полковника совсем исчезли, так что рот его превратился в щель, и ему пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить.

— Был ли кто-нибудь из вас, джентльмены, в душевой, после того как инцидент с нападением сержанта Даггетта на сержанта Уилсона закончился?

— Боюсь, что нет, сэр, — сказал Нейл с виноватым видом. — Вы уж простите нас, что мы такие неумытые и небритые, но после того как мы так оплошали вчера вечером с виски, первое, что нам с утра понадобилось, это галлоны чаю.

— Мне кажется, сестра, вы могли бы снабдить их раствором с АФК! — рявкнул полковник, поедая ее глазами.

Брови ее поползли наверх, она слегка улыбнулась.

— У меня все уже готово, сэр!

Теперь наконец полковник добрался до развязки.

— Полагаю, никто из вас еще не знает, что сержант Даггетт был найден сегодня в душевой мертвым, — коротко произнес он.

Если полковник думал произвести сенсацию, то его усилия до обидного пропали впустую; никто из них не выразил ни удивления, ни потрясения, печали или хотя бы интереса. Они оставались сидеть или стоять в прежних позах с таким видом, будто полковник сделал какое-то незначащее замечание по поводу погоды.

— И зачем это Льюсу понадобилось, Христа ради? — полюбопытствовал Нейл, чувствуя, что полковник ожидает какой-нибудь реакции на свое сообщение. — Вот уж не думал, что он так заботливо относится к своим товарищам.

— Скатертью дорожка, — заметил Мэтт.

— Лучшего подарка на Рождество я в жизни не получал, — отозвался Наггет.

— А почему вы решили, что это самоубийство, капитан?

Нейл, крайне удивленный, посмотрел на полковника.

— А что, разве нет? Он, вроде бы, слишком молод, чтобы отправиться на тот свет по причине естественной смерти, правда?

— Да, конечно, естественная смерть тут ни при чем. Но почему вы предположили, что это было самоубийство? — настаивал полковник.

— Раз у него не было ни сердечного приступа, ни удара, ни чего-нибудь еще в этом роде, значит, он сам себя прикончил. То есть я не хочу сказать, что мы отказались бы помочь ему, наоборот, мы с радостью, но только вчерашняя ночь никак не подходила для убийства. Вчерашняя ночь была ниспослана, чтобы нам досталось по глоточку виски.

— А как он умер, сэр? — нетерпеливо спрашивал Наггет. — Перерезал себе горло? Закололся ножиком? Может, повесился?

— Уж тебе-то больше всех надо знать, вампирчик ты эдакий! — взорвался полковник, не выдержав; Для него уже это было слишком. — Он сделал то, что японцы, я полагаю, называют харакири.

— Кто же обнаружил его? — спросил Мэтт, по-прежнему стоя в дверях.

— Сестра Лэнгтри.

На этот раз их реакция была именно такой, какую он ожидал увидеть, когда объявил им о смерти Льюса: стало до жути тихо, и все повернули головы в сторону сестры Лэнгтри. У Наггета был такой вид, будто он вот-вот заплачет, Мэтт выглядел оглушенным, на лице Нейла было написано отчаяние и безнадежность.

— Дорогая, нам очень жаль, — выговорил наконец Нейл.

Она покачала головой, ласково глядя на него.

— Ничего страшного, правда. Как видите, я жива и здорова. Не надо так расстраиваться, пожалуйста.

Полковник Чинстрэп тяжело вздохнул и сокрушенно развел руками. Ну что можно поделать с людьми, которым совершенно все равно, что их товарищ умер, но которые немедленно впадают в отчаяние при мысли о том, что их драгоценной сестре Лэнгтри пришлось увидеть не очень приятное зрелище? Он поднялся на ноги.

— Благодарю вас за внимание и за чай, джентльмены. Всего доброго.

— Они знали, — сказал он, выходя из отделения в сопровождении сестры Лэнгтри. — Эти заносчивые черти знали, что он мертв!

— Вы так полагаете, сэр? — холодно спросила она. — Так вот имейте в виду, что вы ошибаетесь. Они просто пытались вывести вас из себя, сэр. И вам не следовало позволять им добиваться своего — от этого они только еще больше расходятся.

— Мадам, когда мне понадобятся ваши советы, я сам у вас их попрошу! — прошипел он, сгорая от ярости, но тут же вспомнил, что его позиция в данной ситуации весьма неустойчива, в то время как сестра Лэнгтри была хозяйкой положения. Тем не менее он не смог отказать себе в удовольствии позлорадствовать и добавил: — Придется провести расследование.

— Разумеется, сэр, — невозмутимо согласилась она. Все, он уже сыт по горло, учитывая, какую ночь он провел.

— Преступления как будто здесь нет, — утомленно проговорил полковник. — Надо думать, сержанту Уилсону повезло, что у него железное алиби, да еще подкрепленное заявлением такой персоны, как вы. Тем не менее я воздержусь от каких бы то ни было решений до тех пор, пока труп не осмотрит полиция. Если они придут к выводу, что оснований подозревать преступные деяния нет, то думаю, они ограничатся формальным расследованием. Однако решать все будет полковник Сет. Я предполагаю уведомить его немедленно, — он вздохнул и долго искоса смотрел на нее. — Да, в самом деле, как удачлив оказался юный сержант Уилсон! Право же, было бы чудесно, если бы сестры всех моих отделений так пеклись о благополучии больных.

Сестра Лэнгтри остановилась сразу же за жестяной занавеской, размышляя, почему все так устроено на свете, что есть люди, которых другим хочется непременно обидеть, но эти же самые другие удивляются, когда получают в ответ то же. Именно такие отношения установились между ней и полковником Чинстрэпом. С первой же их встречи они примеривались друг к другу, и все это время между ними шла борьба, кто ударит больней. Вот и теперь, следуя установившейся традиции, она не собиралась проявлять благожелательность и дать ему так просто уйти после его язвительных замечаний по поводу Майкла. И она произнесла шелковым голоском:

— Я думаю попросить мужчин воздержаться от дальнейших разглагольствований по поводу их алкогольных возлияний, как вы думаете, сэр? Я действительно не понимаю, зачем нужно вообще упоминать об этом, раз уж полиция сочтет, что смерть сержанта Даггетта, без сомнения, самоубийство.

Полковника передернуло. С какой бы радостью он отдал все, что у него есть, только бы швырнуть ей в улыбающуюся физиономию, что пусть она хоть всем на свете, черт возьми, расскажет, как он дал виски психам, но он прекрасно понимал, что не может это сделать. Так что он просто сухо кивнул.

— Как считаете нужным, сестра. Разумеется, я не упомяну об этом.

— Вы еще не встречались с сержантом Уилсоном, сэр. Когда я уходила, он еще спал, но с ним все в порядке. Вполне готов поговорить с вами, я в этом уверена. Я пройду вместе с вами в корпус прямо сейчас. Я хотела поместить его в одну из свободных комнат, рядом с моей собственной, но они все были закрыты. Впрочем, оказалось, что это только к лучшему, не правда ли? Так что я вынуждена была оставить его у себя, так сказать, под непосредственным присмотром. Очень неудобно, поскольку там только одна узенькая кровать, но что поделаешь.

«Сука, проклятая сука! Если рядовой Джонс — потенциальный Пастер, то она — настоящий потенциальный Гитлер». Но он не мог не признать, что даже в лучшие времена сестра Лэнгтри побивала его в словесных стычках. Слишком он устал, а уж это событие и вовсе сбивает с ног.

— Я встречусь с сержантом Уилсоном попозже. Всего доброго.

Глава 3.

Сестра Лэнгтри подождала, пока полковник удалился на достаточное расстояние по направлению к дому, а затем спустилась по ступенькам вниз и пошла по дорожке к своему корпусу.

Если бы только события происходили так, чтобы потом было время все обдумать! К несчастью, так не бывает, и единственное, что ей остается, это держать темп и успеть первой. Она не верила ни одному слову полковника. Мчится сейчас в свою конуру, как таракан, а затем поскорее к Старшей, чтобы она сделала за него грязную работу — отправилась к ней в комнату. Вот это будет как раз в его духе. Следовательно, Майкла нужно срочно увести. Но как же ей необходимо сейчас время, несколько драгоценных часов, чтобы подыскать нужные слова, обдумать и найти выход. Несколько драгоценных часов… Да тут и дней не хватит!

Дух разрушения носится в воздухе. Циники, конечно, приписали бы это приближающемуся сезону дождей, но сестра Лэнгтри знала, что муссон здесь ни при чем. Что-то создается само по себе, а затем рушится до основания в одно мгновение, и становится ясно, что на самом деле ничего и не было. Так произошло с ней и Майклом. Как она могла надеяться, на что-то серьезное и длительное, если все основывалось на совершенно искусственной ситуации? Разве не потому она отказалась от дальнейшего развития отношений с Нейлом Паркинсоном? Когда доходит до постели, человек обычно если и не знает, с кем он имеет дело, то, по крайней мере, думает, что знает. Но Майкл ничего толком не мог знать об Онор Лэнгтри, что бы он ни думал, все было лишь иллюзией, плодом его воображения. Единственное реальное знание о ней было то, что она — сестра Лэнгтри. С Нейлом ей все-таки хватило здравого смысла понять это и сдержать свои чувства до тех пор, пока оба они не вернутся в естественную среду обитания, до тех пор, пока у него не появится возможность встречаться с Онор Лэнгтри, а не с сестрой Лэнгтри. Но с Майклом — с Майклом не было ни раздумий, ни здравого смысла, ничего, кроме страстного стремления найти любовь — с ним, здесь и сейчас и наплевать на последствия. Как если бы в самой глубине души, подсознательно, она знала, насколько все бесплотно, насколько нежизнеспособно.

Много лет назад, когда она училась на подготовительных курсах при сиднейской больнице, одна из сестер прочитала им лекцию об эмоциональных опасностях, связанных с работой медицинской сестры. Онор Лэнгтри была на этой лекции. «Среди прочего, — говорила лекторша, — для медсестры существует опасность влюбиться в больного. Но уж если вам так хочется, — сказала она, — то пусть это будет больной с острым заболеванием. И ни в коем случае не хронический. Любовь может продолжаться и оказаться прочной при остром воспалении брюшной полости или переломе бедра. Но любовь к припадочному, паралитику или туберкулезнику не будет, — вещал этот размеренный голос, — жизнеспособным предприятием». Жизнеспособное предприятие. Эти слова она никогда не забудет.

Не то чтобы Майкл был болен. И во всяком случае уж не хронически. Но встретились они в условиях длительной ситуации «больной — медсестра», окрашенной мрачными тонами, свойственными жизни в отделении «Икс». И даже если предположить, что на него не повлияла нездоровая атмосфера отделения, но на нее-то она, безусловно, подействовала. Ее первейший и единственный долг состоял в том, что она должна была воспринимать Майкла как больного отделения «Икс» — и только. С Нейлом Паркинсоном ей это удалось, но Нейла она не любила, так что долг благополучно возобладал над чувствами, и все шло своим чередом.

И вот теперь она оказалась между двух огней, между любовью и долгом, и то и другое по отношению к одному человеку. К одному больному. Ее работа требовала относиться к нему как к больному. И неважно, что он не подходит под это определение. Речь идет о ее долге, всегда и только о долге. И никакая любовь на свете не в силах изменить то, что стало ее второй натурой за многие, многие годы.

«Так какой же огонь мне потушить: любовь или долг? — спрашивала она себя, медленно, куда медленнее, чем обычно, поднимаясь по ступенькам на веранду, чтобы войти наконец в свою комнату. — Оставаться мне его возлюбленной или продолжать быть сторожем и нянькой? Кто же он? Мой любовник или мой больной?» Внезапный порыв ветра приподнял край ее косынки, и она затрепетала над шеей.

«Ответ готов, — подумала она. — Любви надлежит угаснуть».

Когда она открыла дверь, Майкл сидел на стуле, одетый в пижаму, которую она взяла для него в отделении «Би», и терпеливо дожидался ее прихода. Стул он отодвинул почти в другой конец комнаты, далеко от кровати, которую уже аккуратно застелил, и она выглядела так, что никакое самое воспаленное воображение не смогло бы представить, что прошлой ночью эта кровать была ареной страсти более дикой, радости более полной, боли мучительной и сладкой, чем на любом, самом огромном и роскошном ложе сладострастника. И странным образом это спартанское целомудрие ее кровати подействовало на нее как удар хлыста. Еще проходя через веранду, она представляла себе их встречу, в которой мысленно нарисовала его, нагого, в ее кровати.

Будь это так, она снова стала бы мягкой и нежной, упала бы на подушку рядом с ним, смогла бы, несмотря на горевший в ней огонь долга, набраться мужества и сделать то, что она хотела больше всего на свете: обнять его, подставить губы для неистовых поцелуев, окрасить новыми яркими красками впечатления этой ночи, так страшно помрачневшие оттого, что на них упала тень смерти человека, распростертого на полу в душевой.

Она остановилась в дверях в полном изнеможении, не в состоянии улыбаться, двигаться или говорить, совершенно без сил. Но, вероятно, выражение ее лица сказало ему больше, чем она предполагала, потому что он сразу встал и подошел к ней поближе, но не настолько близко, чтобы коснуться ее.

— Что случилось? — спросил он. — Что? Что произошло?

— Льюс покончил с собой, — сказала она и замолчала. Усталость навалилась на нее, словно ком.

— Покончил с собой?! — Майкл застыл, пораженный, но его изумление и отвращение испарились значительно быстрее, чем следовало бы в подобных случаях, уступив место странному жутковатому оцепенению, как если бы Он сам сделал что-то ужасное.

— Господи, о Господи! — медленно произнес он. Казалось, он почувствовал приближение собственной смерти. На лице его явственно проступили вина и страдание; затем он проговорил: — Что я наделал?! Что я наделал?! — голос его, казалось, принадлежал не ему, а какому-то очень старому дряхлому человеку.

Душа ее рвалась навстречу ему, и она подошла близко-близко, стиснула его руку в своих и умоляюще посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты ничего не сделал, Майкл, совсем ничего! Льюс сам себя уничтожил, слышишь? Он использовал тебя, чтобы отомстить мне. Ты не можешь винить в этом себя! Не ты подвел его к этому, не ты вдохновил его на самоубийство!

— В самом деле? — резко спросил он.

— Перестань! — в ужасе закричала она.

— Я должен был быть там, с ним, а не здесь с тобой. Я не имел права оставлять его.

Сестра Лэнгтри в страхе смотрела на него, словно с трудом узнавала его, но потом откуда-то из глубины тайника ее сознания, где хранились отражения эмоций на все случаи жизни, она извлекла легкую насмешливую улыбку и размазала ее по губам.

— Вот как! — воскликнула она. — Право же, это восхитительный комплимент!

— Сестренка, я совсем не это имел в виду! — проговорил он, совершенно несчастный. — Я ни за что в жизни не смог бы вас обидеть!

— Ты до сих пор не можешь запомнить, что меня зовут Онор?[5].

— Я бы очень хотел. Это имя так подходит вам — правда, очень подходит. Но я всегда думал о вас, как о сестренке — даже сейчас. И я ни за что в жизни не смогу причинить вам боль. Но если бы я остался там, среди тех, к кому я принадлежу, этого никогда бы не случилось. Он остался бы жив, а я — я был бы свободен. Это моя вина!

Его мучения ничего не значили для нее, потому что она не знала, в чем их источник. Кто он? Что он такое? Тяжелое отвращение и великая безымянная печаль поднялись откуда-то изнутри и незаметно затопили ее сознание, проникли повсюду, от кончиков пальцев до широко раскрытых непонимающих глаз. Да кто же он такой, если после всех этих часов, отданных самой страстной, самой неистовой и нежной любви на свете, он мог стоять здесь и жалеть о том, что это было, и отвергать все ради Льюса?! Ужас, горе, боль — все это были вещи, с которыми она в состоянии была справиться, но только он-то испытывал их из-за Льюса, и здесь она была бессильна. Никогда в жизни она не чувствовала себя до такой степени униженной как женщина, как личность. Он швырнул ей в лицо ее любовь ради Льюса Даггетта.

— Теперь я вижу, — натянуто сказала она, — что очень сильно ошибалась в отношении многих вещей, не так ли? Ох, и глупо же это было с моей стороны! — горький смех вырвался у нее совершенно непроизвольно и казался настолько убедительным, что он дернулся, как будто она уколола его. — Побудьте еще минутку, хорошо? — попросила она, отворачиваясь от него. — Мне надо быстренько умыться. Потом я отведу вас обратно в отделение. Вам хочет задать несколько вопросов полковник Чинстрэп, а я весьма предпочла бы, чтобы он вас здесь не видел.

На полочке под дальним окном стояла оловянная миска, в которой было немного воды. Пряча лицо, сестра Лэнгтри торопливо подошла к ней и сделала вид, что оживленно плещется, чтобы скрыть слезы, а затем прижала полотенце к глазам, щекам и носу и, призвав на помощь всю свою железную волю, остановила этот бессмысленный, постыдный плач.

Майкл такой, какой он есть, но означает ли это что ее любовь к нему напрасна? Что в нем нет ничего достойного любви, хотя он и предпочел Льюса ей? О Майкл, Майкл! Никогда еще она не чувствовала себя до такой степени преданной, обесчещенной, в самом деле. Честь без чести, и все-таки почему она должна так себя чувствовать? Он такой, какой он есть, и это прекрасно, иначе она не любила бы его. Но между доводами рассудка и ее чувствами — чувствами оскорбленной женщины — лежала пропасть, глубина которой не поддавалась измерению. Если бы он предпочел ей другую женщину, и то это не было бы так больно. Льюс. Взвешена и найдена легкой — и в чью пользу? В пользу Льюса.

Какой же идиот полковник Чинстрэп, если он подозревает Майкла в убийстве Льюса! Жаль, что он не присутствовал при этой сценке. Его подозрения развеялись бы в прах! Уж если когда-нибудь человек и горевал о смерти другого, то нельзя было это сделать сильнее, чем горевал Майкл Уилсон о смерти Льюса Даггетта. В сущности, он имел возможность убить Льюса, ведь ночью ее довольно долго не было в комнате, так что он успел бы вернуться в душевую, сделать дело и к моменту ее прихода снова возвратиться назад. Но он не делал этого. Ничто уже не смогло бы поколебать сестру Лэнгтри в своей убежденности. Бедный Майкл. Вероятно, он прав. Если бы он остался в отделении «Икс», Льюсу не понадобилось бы убивать себя. Его победа над ней была бы полной.

Господи, что за путаница! Что за переплетение желаний, смесь побуждений и причин! Зачем она забрала Майкла из отделения? В тот момент ей казалось, что это будет самым правильным и единственным, что нужно сделать. Но, может быть, подсознательно она искала возможность зацепиться за любое обстоятельство, которое позволило бы ей остаться с Майклом вдвоем? В отделении такой возможности никогда не было: все они ревностно следили, чтобы она никому из них не уделяла времени больше, чем остальным. Но мужчины есть мужчины. И поскольку она фактически повисла у него на шее в тот момент, когда он испытывал определенные физические страдания, после того как его свидание с Льюсом в душевой прервали, как же можно теперь порицать его, что он воспользовался ею и удовлетворил себя?

Слезы высохли. Сестра Лэнгтри отложила полотенце и подошла к зеркалу. Все в порядке, плакала она недолго, так что следов не осталось. Косынка смялась, ее косынка, в которой она выполняла свой долг, ее верная помощница. Ее долг, ее дело — они не предадут. Любовь — может, но долг — никогда. Всегда знаешь, где ты, когда речь идет о долге. Что ты отдашь, то к тебе и вернется. Она выдвинула длинный темный ящик где-то глубоко в ее мозгу, бросила туда любовь и захлопнула его, затем поправила перед зеркалом косынку, спокойная и отчужденная, как та сестра-наставница много лет назад. Нежизнеспособное предприятие. Она отвернулась от самой себя.

— Пойдемте, — доброжелательно произнесла она. — Я отведу вас туда, где ваше место.

Время от времени спотыкаясь, Майкл тащился рядом с ней, настолько погруженный в несчастье, что едва осознавал ее присутствие. Все не просто начиналось сначала, все уже началось, и на этот раз его ждал пожизненный приговор. Сколько бы он ни прожил, это будет с ним. Ну почему это должно было случиться? Что он сделал? Люди продолжают умирать, и все из-за него, из-за чего-то, что живет в нем. Он, как Иона, всем приносит несчастье.

Искушение лечь на ее постель, ощутить запах ее простыней, прижаться всем телом к тому месту, где лежала она… И вот теперь она жалеет об этом, но тогда — нет, не жалела. Любовь, которой он раньше никогда не знал, была. Как сон. Она появилась, когда случилось что-то страшное, родилась из его стыда — стыда быть пойманным голым вместе с Льюсом, в таком двусмысленном положении. Она родилась в момент крушения всех его представлений о самом себе, когда он окончательно понял, как сильно жаждет убить.

Перед глазами его стоял образ Льюса: вот он смеется, издевается, смотрит на него в изумлении, когда Майкл хотел убрать за ним пролитый чай; Льюс стоит в душевой и не может поверить, что его заигрывания неприятны; Льюс, не сознающий в своей непомерной гордыне, что смерть нависла над ним, как меч. «Ты, глупый кукушонок!» — так сказал ему однажды Льюс, и теперь он сам говорит это тени Льюса. Эх, ты, глупый, глупый кукушонок! Неужели ты так и не понял, что сам напросился? Не понял, что война снимает с человека запрет на убийство, что люди привыкают убивать? Ну конечно, не понял, откуда тебе было это понять, если ты за все время войны ни разу носу не высунул из полковой канцелярии.

Будущего больше нет. Для него, Майкла, — нет.

Возможно, что и никогда не было. Бен бы сказал, что человек сам па себя навлекает беду. Но это не так. Господи, как же он был зол! Л она, которую он совсем не знал и теперь уже никогда не узнает, она смотрела на него, как на убийцу. Да он и был убийцей — он убил надежду.

Глава 4.

Как только они вошли в корпус, Майкл тут же заторопился уйти; один-единственный взгляд ему в лицо, который он позволил ей, сказал столько, что ее истерзанные чувства вновь закровоточили. В его серых глазах она прочитала муку настолько глубокую, хотя они были сухи, что теперь она была готова забыть самое себя, только бы утешить его. Но нет, он бросился прочь, казалось, ему не хватает скорости, чтобы побыстрее уйти от нее. И тут же, увидев Бенедикта, сидевшего с безутешным видом на краешке кровати, он резко остановился, как будто забыл, куда направляется, и сел рядом.

Выносить это было выше ее сил, она повернулась и пошла к себе в кабинет. Ярость и боль сплелись в ее душе. Кто угодно для него значил больше, чем она.

И когда в кабинет вошел Нейл с чашкой чая и тарелкой, на которой лежали бутерброды, первым ее желанием было отправить его прочь, но что-то в его лице удержало ее. Даже не его незащищенность, а скорее, беспокойство и желание помочь ей, и она не смогла так легко отмести это.

— Выпейте чаю и поешьте, — сказал он. — Вам будет легче.

Она была очень благодарна ему за чай, но проглотить хотя бы один кусок хлеба казалось ей немыслимым. Однако за первой чашкой последовала вторая, и оказалось, что она сумела съесть половину того, что было на тарелке, и ей действительно стало легче.

Нейл сидел в кресле напротив и не сводил с нее глаз, чувствуя себя несчастным, оттого что несчастна она, и терзаясь собственным бессилием. Он не мог не роптать против тех запретов, которые она возложила на него — на его поведение по отношению к ней. На него не распространялось то, что она была готова сделать и отдать Майклу, и от этого он мучился и терзался обидой, потому что знал, что он лучше. Лучше для нее во всех отношениях. И он больше чем подозревал, что Майкл тоже это знает, во всяком случае, если не знал вчера, то сегодня он это понял. Но как убедить ее? Она и слушать его не захочет.

Когда она отодвинула от себя тарелку, он заговорил:

— Я в отчаянии, оттого что именно вы были первой, кто нашел Льюса. Зрелище не из приятных.

— Да, конечно. Но я вполне могу справиться с такого рода вещами. Вы не должны тревожиться из-за случившегося, — она улыбнулась ему, не сознавая, насколько ее улыбка выдает всю глубину ада, через который она прошла, — И я должна поблагодарить вас за то, что вы взяли на себя ответственность за мое решение перевести Майкла из отделения в другой корпус.

Нейл пожал плечами.

— Что ж, это пошло на пользу, правда? Пусть полковник цепляется за свои убеждения по поводу преимуществ сильного пола. Если бы я сказал, что был мертвецки пьян, а вы командовали, он бы решил, что вряд ли мне можно верить.

Она состроила гримасу.

— Вот уж что правда, то правда.

— Вы уверены, что с вами все в порядке, сестренка?

— Да, все в полном порядке. Единственное, что меня волнует, так это то, что я чувствую себя одураченной.

Он наморщил лоб.

— Одураченной? Вот уж неподходящее слово.

— Очень даже подходящее. Вы знали, что я отвела Майкла к себе в корпус или это, так сказать, выстрел наугад?

— Простая логика. Куда еще вы могли девать его? Я еще вчера понял, что утром вы, скорее всего, не захотите передавать Льюса в руки начальства или полиции. А значит, вы не станете возбуждать всеобщего любопытства, поместив Майкла в другое отделение, например.

— Вы очень проницательны, Нейл.

— А вы даже представить себе не можете, насколько я проницателен.

Ей не хотелось отвечать, и она отвернулась и посмотрела в окно.

— Ну-ка, давайте по сигарете, — сказал он, не в силах совладать с жалостью, но и испытывая при этом горечь, потому что ему хотелось говорить о тех вещах, о которых она не позволит ему сказать.

Она снова повернулась к нему.

— Нельзя, Нейл. Старшая появится в любую секунду. Сейчас полковник уже точно доложил ей, начальству и в полицию, и она рвется сюда, закусив удила. Для нее, чем сильнее попахивает ситуация, тем ей лучше, особенно если сама она в ней не замешана. Для нее это, как детектив — проглотит и не подавится.

— А если я закурю сигарету, а вы потихоньку затянетесь разок-другой? Вам нужно что-нибудь покрепче, чем чай.

— Нейл Паркинсон, если вы посмеете упомянуть при мне о виски, я посажу вас под арест в вашей комнате на месяц! А без сигареты я обойдусь, честное слово. Я должна сохранять свою респектабельность, насколько это возможно, а не то Старшая выгонит меня с треском из славных рядов. Она учует запах табака.

— Ну, по крайней мере, полковник, как источник спиртного, воистину попался в собственный капкан.

— А вы напомнили мне о двух вещах, Нейл. Первое, я буду вам крайне признательна, если никто из вас ни слова не скажет о виски. И второе. Возьмите этот стакан с собой в палату и выпейте все по столовой ложке. Это снимает синдром похмелья.

Он ухмыльнулся.

— Вот за это я готов расцеловать ваши ручки и ножки.

В этот момент в кабинет сестры Лэнгтри ворвалась старшая сестра, ноздри ее раздувались, как у ищейки. Нейл мгновенно исчез, сделав по пути нечто вроде реверанса и оставив сестру Лэнгтри наедине с начальством.

Глава 5.

Приход старшей сестры ознаменовал собой качественно новый уровень, на который переходили теперь события этого утомительного дня. Она привела с собой начальство — полковника из штаба, невысокого человечка, с мягкими манерами, для которого госпиталь и все, что с ним связано, существовали лишь в абстрактной форме, и поэтому при непосредственном контакте с живыми людьми он чувствовал себя крайне беспомощным. На нем, как на командующем Базой номер пятнадцать, лежала ответственность за расследование, потому после беглого осмотра душевой, он позвонил в штаб и затребовал услуги особого отдела. Обремененный многочисленными заботами, полковник едва ли мог заинтересоваться этим делом, которое столь очевидно являлось стопроцентным самоубийством, пусть даже и с крайне неприятным оттенком. Так что он передал техническое выполнение всех деталей расследования интенданту Базы номер пятнадцать, высокому, дружелюбно настроенному молодому человеку с умным лицом по имени Джон Пенниквик. И таким образом, сняв с себя нелегкое бремя весьма неприятных забот, он удалился, чтобы заняться своими делами — ему предстояло провести ликвидацию всего госпиталя.

Капитан Пенниквик был занят ничуть не меньше, чем полковник, но он к тому же еще был очень деятельный и расторопный работник, так что, когда из генштаба прибыл сержант особого отдела, капитан смог проинформировать его об этом деле во всех подробностях.

— Я встречусь и поговорю со всеми, с кем вы сочтете нужным, — сказал он, поглядывая из-под очков на сержанта Уоткина, которого считал человеком разумным, наблюдательным и приятным в обращении. — Однако теперь все эти птенчики целиком на вас. Ну, естественно, если окажется, что птенчики на самом деле — стервятники, что ж, тогда кричите во всю глотку, и я сразу же прибегу.

Походив минут десять по душевой вместе с майором — патологоанатомом Базы номер пятнадцать, сержант Уоткин направился к отделению «Икс», тщательно все осматривая и не упуская из виду ни одной, самой мелкой детали. Дойдя до ступенек, он покружил вокруг корпуса, а затем поднялся по деревянному настилу ко входу. Сестра Лэнгтри, хотя и не была на этот раз у себя в кабинете, но сигнальное звяканье занавески донеслось до нее, и она поспешила навстречу.

«Ловкая штучка, — подумал с удовольствием сержант, — и смотри-ка, офицер!».

Ему не составило особого труда отдать ей честь.

— Привет, сержант, — сказала она, улыбаясь.

— Сестра Лэнгтри? — уточнил он, приподнимая шляпу.

— Да.

— Я из особого отдела штаба дивизии, прибыл для расследования обстоятельств смерти сержанта Даггетта. Моя фамилия Уоткин, — медленно, почти сонно произнес он.

Однако на самом деле ни о какой сонливости но могло быть и речи. Он отклонил ее предложение выпить чаю — раз уж они расположились у нее в кабинете — и сразу же приступил к делу.

— Мне нужно будет встретиться с вашими подопечными, сестра, но сначала, если не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас, — спокойно сказала она.

— Что касается бритвы. Это была его собственная?

— Да, я уверена, что это его. Такими бритвами пользуются и другие, но, насколько я знаю, только у Льюса бритва была с ручкой из черного дерева, — она решила разговаривать с ним вполне откровенно и тем самым дать ему понять, что она — хозяйка положения. — Но вы, сержант, разумеется, не сомневаетесь, что это самоубийство? Я видела, как Льюс держал бритву. Пальцы сжаты именно так, как сжимала бы бритву живая рука, и, кроме того, кисть и рука покрыты сплошь запекшейся кровью. Так могло быть только в том случае, если он сам нанес себе те порезы, которые я видела. Сколько их оказалось?

— Собственно говоря, только три. Хотя, чтобы по быстрому прикончить себя, ему хватило бы и одного. Так что два были лишними.

— А что говорит патологоанатом? Вы привели кого-нибудь с собой или пользуетесь услугами майора Мензиеса?

Сержант Уоткин засмеялся.

— А что если я тут вздремну немного на какой-нибудь свободной койке, а вы пока проведете расследование, а?

На ее лице появилось выражение чрезвычайной скромности, смирения и какой-то странной детскости.

— О Господи, я, наверное, говорю, как начальник, правда? Простите меня, пожалуйста, сержант! Я просто увлеклась.

— Ничего страшного, сестра, спрашивайте на здоровье. Мне это страшно льстит. Ну, а если серьезно, то я почти не сомневаюсь, что это было самоубийство, и вы совершенно правы в том, что касается положения бритвы в руке умершего. Для майора Мензиеса очевидно, что сержант Даггетт нанес себе раны сам. Я только поспрашиваю ваших больных о бритве, и если все их рассказы совпадут, то, думаю, все закончится очень быстро.

Сестра Лэнгтри вздохнула с огромным облегчением и очаровательно улыбнулась ему.

— Ох, как же я рада! Я знаю, все думают, что больные с душевными расстройствами на многое способны, но, по правде говоря, мои мужчины совершенно ручные. Только один сержант Даггетт и был буйным.

Он с любопытством посмотрел на нее.

— Они все солдаты, не так ли, сестра?

— Да, конечно.

— И большинство из них, я уверен, с передовой, иначе бы речь не шла о тропических психозах. Простите, но я вынужден не согласиться с вами, сестра. Ваши мужчины не могут быть ручными.

После этого замечания ей стало ясно, что расследование будет настолько тщательным, насколько сержант сочтет нужным. Так что теперь все будет зависеть от того, действительно ли он считает, что Льюс покончил с собой.

Выяснилось, что ручка из черного дерева действительно была только у бритвы Льюса. У Мэтта ручка была сделана из слоновой кости, у Нейла имелся набор из трех бритв с перламутровыми ручками, которые еще перед первой мировой войной сделали на заказ его отцу. Майкл пользовался безопасной бритвой, Бенедикт и Наггет тоже.

Никто из них не сделал попытки скрыть свою неприязнь к покойному, но и пользоваться проверенными средствами, чтобы пометать сержанту Уоткину в его расследовании, они тоже не стали, не притворялись невменяемыми, не симулировали уход в себя. Сестра Лэнгтри опасалась, что они будут упрямиться и проявлять несговорчивость — их одиночество, отделенность от мира и безделье приводили к тому, что они начинали выдумывать разные детские игры, как это было в случае с Майклом. Но ее опасения не оправдались: они вняли ее призывам к здравому смыслу и согласились всячески сотрудничать со следователем. Впрочем, свое мнение о том, насколько приятными они оказались как собеседники, сержант Уоткин оставил при себе, но рассказы их он слушал с предельным вниманием, в том числе и восторженные описания Наггета его скотомы, из-за которой он не видел ничего, кроме дверных ручек и дырок в стене, да и то только их левые половины.

Единственный, с кем интендант захотел встретиться лично, был Майкл, но их разговор скорее напоминал дружескую беседу, чем допрос, и главной причиной, по которой он вызвал Майкла в свой кабинет, было то, что в отделении возможность разговаривать без помех практически исключалась.

Хотя Майкл вряд ли осознавал это, но лучшей защитой для него послужил его внешний вид. Он явился, одетый полностью по форме, за исключением шляпы, и потому, хотя мне отдавал честь, но встал по стойке «смирно» и стоял, пока ему не разрешили сесть.

— Для беспокойства нет оснований, сержант, — начал капитан Джон Пенниквик. На столе его не было ничего, не считая нескольких бумаг, относящихся к смерти сержанта Люшеса Даггетта. Отчет патологоанатома состоял из двух написанных от руки страниц, которые, помимо детального описания ран, послуживших причиной смерти, содержали также результаты анализа крови и содержимого желудка. Никаких посторонних веществ, как то барбитуратов или препаратов опия, обнаружено не было. Отчет сержанта Уоткина занял несколько больше места и был также написан от руки. Он включал в себя выводы, сделанные сержантом после бесед с больными отделения «Икс» и сестрой Лэнгтри. Процедура судебного расследования в военное время была крайне ограничена, так что до отпечатков пальцев, как правило, не доходили. Если бы сержант Уоткин заметил что-то подозрительное, он бы, разумеется, героически выполнил свой долг до конца и в этом отношении тоже, по сержанты особого отдела действующей армии не слишком сведущи в тонкостях процедуры снятия отпечатков пальцев, к тому же подозрительного в этом деле ничего не было, и патологоанатом тоже с этим согласился.

— Я только хотел попросить вас рассказать об обстоятельствах смерти сержанта Даггетта, — сказал интендант с некоторой неловкостью. — Скажите, у вас были подозрения, что сержант Даггетт имел в отношении вас соответствующие намерения? Делал ли он раньше подобные попытки?

— Один раз, — ответил Майкл. — Только это ни к чему не привело. Честно говоря, мне не кажется, что сержант Даггетт был на самом деле гомосексуалистом, сэр. А вот гадости делать он любил, это да. Но и только.

— А как у вас насчет гомосексуальных наклонностей?

— Нет, сэр, ничего подобного за мной не числится.

— Вы испытываете неприязнь к гомосексуалистам?

— Нет, сэр.

— Почему же?

— Знаете, сэр, мне часто приходилось сражаться рядом с ними, случалось даже под их командованием. У меня были друзья с подобной склонностью, очень хорошие друзья, и все они были порядочные ребята. Это единственное, что я ценю в людях — порядочность. Я уверен, среди гомосексуалистов, как и среди любых других групп людей, попадаются всякие — кто-то хороший, кто-то плохой, а кто-то — так, средний.

Интендант слегка улыбнулся.

— А у вас есть какие-нибудь соображения относительно того, почему сержант Даггетт положил глаз именно на вас?

Майкл вздохнул.

— Я думаю, он добрался до моих документов и прочитал их, сэр. Другого объяснения, почему он дважды пытался спровоцировать меня, я не имею, — Майкл не сводил глаз с интенданта. — Если вы видели мои документы, сэр, вы должны знать, что это не первый раз, когда я оказался замешанным в историю, связанную с гомосексуалистами.

— Да, я знаю. В этом смысле вам очень не повезло, сержант. Вы покидали комнату сестры Лэнгтри в течение ночи?

— Нет, сэр.

— Стало быть, после случая в душевой вы больше не видели сержанта Даггетта?

— Нет, сэр. Больше не видел.

Интендант кивнул, вид у него был довольный.

— Спасибо, сержант. Вы свободны.

— Благодарю вас, сэр.

После ухода Майкла капитан Пенниквик собрал все бумаги, касающиеся смерти сержанта Люшеса Даггетта, в одну пачку, достал чистый лист бумаги и начал писать отчет полковнику.

Глава 6.

Хотя исчезнуть с лица земли Базе номер пятнадцать предстояло лишь через три-четыре недели, пять пациентов и одна медицинская сестра отделения «Икс» с момента смерти сержанта Даггетта уже не принадлежали ни к какой человеческой общности. Пока продолжалось расследование, они ходили вокруг друг друга, как по тонкому льду, настолько остро чувствуя существование гигантских невидимых подводных течений с их ужасными омутами и водоворотами, что любые контакты, выходящие за рамки элементарной вежливости, были просто невыносимы. Общее страдание можно было попробовать на ощупь, но личные муки каждого не выносили прикосновения, они были глубоко сокрыты и постыдны. Говорить об этом было невозможно, изображать искусственную веселость тоже. Поэтому все просто молились, чтобы меч, нависший над ними, не поразил кого-нибудь насмерть.

Не настолько погруженная в собственные беды, чтобы упустить из виду, насколько хрупки и неустойчивы ее мужчины, сестра Лэнгтри пристально наблюдала за ними, чтобы не пропустить признаки нервного срыва в каждом из них, включая Майкла. Но, к ее удивлению, ничего подобного не было заметно. Да, они замкнулись, они отстранились, но не от действительности. Они отстранились от нее, отправили ее на некую внешнюю орбиту их существования, где ее функции свелись к наименее значимым вещам, таким, как утренний чай, подъем, уборка, пляж и подготовка ко сну. Они постоянно были вежливы и почтительны, но от их искренности, тепла, дружелюбия не осталось и следа.

Ей хотелось стучать кулаками в стену, кричать, что она не заслужила такого наказания, что она тоже страдает и отчаянно хочет снова оказаться в числе их ценностей, что они убивают ее. Конечно, она не могла сделать этого и не сделала. И поскольку она могла истолковывать их реакцию только в свете собственных терзаний, дорожка, по которой текли ее мысли, привела ее к полному пониманию, как ей казалось, их действий: они были изначально слишком добры, чтобы облечь суть вопроса в слова. Она предала свой долг, а стало быть, предала их. Господи, какое безумие, какое же это было безумие! Потерять всякий интерес к тому, что нужно было сделать для них, ее больных, и разорвать духовную связь с ними ради удовлетворения своих физических потребностей. Душевное равновесие и интуиция, столько раз приходившие ей на помощь, теперь, и это более чем очевидно, окончательно покинули ее.

Онор Лэнгтри пережила на своем веку много боли, но такой, всепроникающей, непрекращающейся, удушающей она не знала. И, направляясь в отделение «Икс», она не страшилась ее. Дело было в другом: в горьком сознании, что нет больше того отделения «Икс», в которое ей надо было бы идти. Семья распалась.

— Ну вот, приговор вынесен, — сообщила она Нейлу вечером третьего дня после смерти Льюса.

— Когда вы узнали об этом? — спросил он без особого, впрочем, интереса.

Он по-прежнему приходил к ней в кабинет, как и раньше, поболтать наедине, но разговоры их теперь ограничивались банальными замечаниями о том, о сем, не имея под собой ничего серьезного.

— Сегодня днем. Первый успел Чинстрэп, а позже мне сказала Старшая, так что сомнений быть не может. Это самоубийство в результате острого депрессивного состояния, последовавшего за обострением маниакального синдрома. Все это пустые фразы, конечно, но вполне приемлемо. Более впечатляющие вещи им приходится опускать.

— Что-нибудь еще они говорили? — спросил он, наклоняясь, чтобы стряхнуть пепел.

— Ну, естественно, популярности нам эта история не прибавила, как вы сами можете представить, но официально нам никакой вины не вменено.

— Но уж вас-то, наверно, отшлепали как следует? — сказал он с деланным легкомыслием.

— Официально, нет. Ну конечно. Старшая но преминула распространиться о солдате у меня в комнате. Но, к счастью, моя безупречная репутация сослужила мне добрую службу. Когда дошло до дела, оказалось, что она просто не в состоянии представить, чтобы я могла посягнуть на бедного Майкла иначе, чем из самых наичистейших побуждений. Как она выразилась, это плохо выглядело, а раз это так, значит, я подвела всю команду. Похоже, последнее время я только этим и занимаюсь, что подвожу все команды подряд.

За последние три дня воображение Нейла играло с ним в неописуемые игры, без конца подсовывая ему образы ее и Майкла в тысяче различных ситуациях, само собой разумеется, на сексуальную тему. Ее предательство терзало его, как он ни пытался быть беспристрастным и понять. Но в его размышлениях не было места понимаю теперь, когда в довершение всего он должен еще усмирить свои мучения и ревность, укротить, казалось бы, непоколебимое стремление получить то, чего он хотел, то, что ему нужно, несмотря на явное предпочтение, которое она отдавала Майклу. Она выбрала его, не подумав ни о ком из них, и он не мог ее простить. И все же его чувства к ней оставались такими же сильными, такими же острыми, как раньше.

«Я должен получить ее, — думал он. — Так просто не сдамся! Ведь я — сын своего отца. Это ниспослано мне, чтобы я доказал, насколько я сын своего отца. Странное ощущение. Но нужное».

Она тоже страдает, бедняга, пропащая душа. Он не получал никакого удовольствия, видя ее терзания, и нисколько не желал их ей. Но он чувствовал, что это именно тот случай, когда страдание заставит ее в конце концов вернуться туда, откуда она ушла, к той точке во времени и пространстве, где существовал Нейл, а не Майкл.

Он произнес:

— Не принимайте все так близко к сердцу. Она решила, что он говорит о нагоняе, полученном от старшей сестры, и усмехнулась:

— Что ж, что было, то прошло, слава Богу. Жаль только, что живой Льюс не делал нашу жизнь приятнее. Я никогда не желала ему смерти, но всегда сожалела, что нам приходится мириться с его присутствием. Теперь его нет, а наша жизнь превратилась в ад.

— И во всем виноват Льюс? — задал Нейл вопрос; теперь, когда следствие закончено, может быть, они оба смогут снять с себя напряженность и снова начать общаться, как раньше.

— Нет, — печально ответила она. — Во всем виновата я. И никто больше.

В дверь постучался Майкл.

— Чай готов, сестренка.

Она тут же забыла, куда мог повести дальнейший разговор с Нейлом, и посмотрела поверх его плеча на Майкла.

— Вы не зайдете на минутку? Мне бы хотелось сказать вам два слова. Нейл, придется вам принять огонь на себя. Я скоро приду, но вы пока расскажите про эту новость всем остальным.

Майкл закрыл за Нейлом дверь. На лице его она заметила смешанное выражение подавленности, страха, неловкости и каких-то опасений. Как будто он предпочел бы сейчас находиться где угодно, только не здесь, лицом к лицу с ней, напротив ее — ee! — стола.

И в этом она была права; он действительно хотел бы сейчас находиться в любом другом месте, но те чувства, которые она прочитала сейчас на его лице, относились к нему самому, и никоим образом ни к ней. И в то же время все было связано с ней, целиком и полностью. Майкл с ужасом думал, что не выдержит и потеряет самообладание, не справится с острым желанием выложить перед ней все, объяснить, почему он должен причинять ей боль; но это значило бы открыть ту дверь, которая должна быть заперта навсегда. Все ушло, а может быть, ничего и не было, и уж во всяком случае, ничего не может быть. Между ними пропасть. Смятение во много раз более сильное, чем он когда-либо испытывал, терзало его, пока он стоял перед ней и так горячо желал, чтобы все было по-другому, и в то же время знал, что по-другому ничего быть не может. Майкл сожалел и мучился, что она не знает, внутренне соглашаясь, что нельзя позволить ей узнать, боролся с самим собой и с желанием сделать так, как хотел он. Знал, что то, чего хочет она, не сделает ее счастливой. И все больше понимал, глядя ей в лицо, что причиняет ей жестокую боль.

Какая-то часть этих мыслей не могла не отразиться на его лице, пока он стоял перед ней и ждал.

И в тот же момент в ней как будто что-то взорвалось, огонь уязвленной гордости и боли сжигал все дотла на своем пути, не оставляя позади себя ни мыслей, ни чувств.

— Ради Бога, да перестаньте вы на меня так смотреть, черт побери! — голос ее сорвался на крик. — Что, вы думаете, я собираюсь тут с вами делать, бросаться на колени и умолять повторить еще раз тот спектакль? Да я скорее умру! Умру, слышите, вы? Умру!

Он весь передернулся, побелел, крепко сжал губы и продолжал молчать.

— Уверяю вас, сержант Уилсон, что никаких мыслей о личных взаимоотношениях с вами нет и в помине в моей голове! — яростно продолжала она, чувствуя себя синицей, которая хотела поджечь море. — Я позвала вас сюда, чтобы сообщить: дело закончено. Заключение: самоубийство. Все мы, и вы в том числе, оправданы. Так что теперь вы, может быть, наконец прекратите щеголять своими самоистязаниями. Это неприятно видеть. Все, я закончила.

Ему ни разу не пришло в голову, что большая доля ее обиды приходится на то, что она воспринимала, как его отказ продолжать отношения с ней. Он был в ужасе, оттого что происходит, и пытался поставить себя на ее место, ощутить, каково ей чувствовать себя отвергнутой, понять эти глубоко личные эмоции, целиком связанные с ее женской природой. Возможно, если бы он выше оценивал себя, он мог быстрее и лучше понять ее. Но ее реакция оставалась для него непостижимой: не в его силах было проникнуть в то истолкование всего происходящего, которое для нее было совершенно естественным. Он был чуток, беспокоился о ней. Но мысли его после смерти Льюса, сосредоточились на вещах совсем иных, чем личные аспекты того, что произошло в ее комнате. Слишком много других соображений мучило его, слишком многое надо было решить — и он забыл остановиться и посмотреть, как выглядит в ее глазах. А сейчас было слишком поздно.

Он казался больным, сраженным навалившимся несчастьем, странно беззащитным. И все же, как всегда, он был самим собой.

— Спасибо, — сказал он безо всякой иронии.

— И не смотрите на меня так!

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Я совсем не буду смотреть.

Она перевела взгляд на бумаги, разбросанные на столе.

— Это я прошу меня извинить, сержант, поверьте, — закончила она с холодной решимостью. Бумаги могли быть с тем же успехом написаны на японском — так мало смысла она уловила, читая их. И вдруг она поняла, что больше не вынесет этого. Она подняла глаза — казалось, душа ее рвалась наружу — и крик «Майкл!» был совсем непохож на то что она говорила до того. Но он уже ушел.

Опустошенная, измученная, разбитая, она несколько минут сидела, не в силах даже шевельнуться. Затем ее начало трясти, зубы застучали, и на минуту ей показалось, что она и в самом деле сходит с ума. Как позорно слаба она оказалась, как мало у нее выдержки и самообладания. Она никогда не подозревала, что в ней живет эта ужасная слепая потребность — причинять боль близкому человеку, не приходило в голову, что, преуспев в этом, она будет так невыносимо безутешна.

«Боже мой, — взмолилась она, — если это любовь, исцели меня! Исцели или дай мне умереть! Я не могу больше жить и так мучиться…».

Она подошла к двери, чтобы снять с крючка шляпу, потом вспомнила, что забыла переодеть туфли. Руки продолжали дрожать, и она провозилась со шнурками и гетрами дольше, чем обычно.

Нейл появился в дверях, когда она уже наклонилась, чтобы взять свою корзинку.

— Уже уходите? — спросил он, удивленный и разочарованный. После многообещающего замечания, которое она сделала, перед тем как появился Майкл, он надеялся возобновить разговор с того места, на котором их прервали. Но и на этот раз, как всегда, приоритет был отдан Майклу.

— Я страшно устала, — пожаловалась она. — Как вы думаете, сможете вы обойтись в этот вечер без меня?

Ее слова прозвучали крайне обходительно, но ему достаточно было взглянуть ей в глаза, чтобы увидеть, как сильно обходительность напоминает отчаяние. И, забыв о себе, он подошел к ней, взял ее руку в свои и принялся растирать, как будто хотел влить в нее капельку тепла.

— Нет, моя дорогая сестра Лэнгтри, мы, скорее всего, не сможем, — сказал он, улыбаясь. — Но в порядке исключения мы обойдемся. Идите и спите спокойно.

Она улыбнулась ему, верному другу и товарищу стольких месяцев, задавая себе вопрос, куда же вдруг исчезла ее расцветающая любовь к нему? Почему появление Майкла так резко оборвало ее? Но — увы! — не было у нее ключа к логике любви — если только есть такой ключ и если существует логика.

— Вы всегда снимаете боль, — проговорила она. Эта фраза принадлежала ему, он сказал ее еще давно, но теперь, услышав эти слова от нее, он был потрясен до такой степени, что отдернул руки. Не время сейчас было говорить то, что он так давно хотел сказать.

Забрав у нее корзинку, он проводил ее через коридор, как будто он был хозяин, а она — его гостья, и только когда они дошли до конца настила, он отдал ей ее вещи.

Нейл стоял, глядя, как исчезает в темноте ее серая фигурка, и потом еще долго не уходил, всматриваясь в темноту, слушая, как с остывающего ската крыши тихонько стекает образовавшаяся влага. Вокруг разносилось мощное пение и рулады лягушек, а далеко в океане, у рифов, шумел в вечном движении прибой. В воздухе пахло дождем; вот-вот начнется ливень, и если сестренка не поторопится, она промокнет насквозь.

— А где сестренка? — сразу же задал вопрос Наггет, когда Нейл, вернувшись в палату, уселся в кресло и протянул руку за чайником.

— У нее голова болит, — коротко ответил Нейл, избегая встречаться глазами с Майклом, который выглядел так, словно у него тоже болела голова. Нейл скорчил гримасу.

— Ах, Господи, как же мне неохота быть мамочкой! У кого из нас есть молоко?

— У меня, — отозвался Наггет. — Отличная новость, а? Льюс помер и похоронен. Фью! Признаюсь, это большое облегчение.

— Да будет Господь милосерден к его душе, — сказал Бенедикт.

— А заодно и к нашим душам тоже, — заметил Мэтт.

Нейл наконец закончил возиться с чайником и принялся сдвигать все кружки к краю стола.

«Никакой радости в чаепитии без сестренки», — думал он, поглядывая на Майкла, в то время как Майкл сосредоточился на Мэтте и Бенедикте.

Наггет с важным видом достал какую-то очень тяжелую книгу и, положив ее так, чтобы не залить чаем, открыл на первой странице и начал читать.

Майкл с любопытством взглянул на него.

— Это для чего же? — спросил он.

— Я очень много думал над словами полковника, — принялся объяснять Наггет, положив руку на раскрытую страницу, так что он сделался похожим на святого, молящегося над своей библией. — Что мне мешает пойти в вечернюю школу и получить свидетельство? Тогда я смогу поступить в университет и заняться медициной.

— И делать это со всей душой, — сказал Майкл, — в добрый час, Наггет, и желаю удачи.

«Как жаль, что он так правится мне, притом что каждую секунду я ненавижу его, — думал Нейл. — Но мой старик всегда хотел, чтобы я научился одному правилу на войне: не позволяй сердцу становиться на твоем пути, а когда сделаешь дело, тогда и учись жить с открытым сердцем».

Поэтому Нейл заставил себя спокойно сказать:

— У нас у всех есть, что делать со всей душой, после того как выберемся из густых джунглей. Мне страшно интересно, как я буду выглядеть в костюме с галстуком. В жизни никогда не носил костюмов. — Он откинулся назад и приготовился услышать, что скажет Мэтт в ответ на это намеренное высказывание.

Мэтт задрожал.

— Как же я буду зарабатывать себе на жизнь? — эти слова вырвались из него против его воли, как будто он ни за что на свете не хотел произносить их вслух, но вместе с тем не мог уже думать ни о чем другом. — Я бухгалтер. Как я могу работать, если я не вижу? Пенсии я не получу, они считают, что с моими глазами все в порядке! Господи, Нейл, что же мне делать?

Остальные сидели очень тихо и смотрели на Нейла.

«Что ж, время пришло, — подумал он, не менее глубоко, чем другие, тронутый горестным воплем Мэтта, но в то же время одержимый некой целью, которая взяла верх над жалостью. — Сейчас, конечно, не время и не место входить в частности, но фундамент заложен основательный, так что у меня есть возможность посмотреть, как Майкл воспримет идею».

— Это мой вклад, Мэтт, — решительно сказал Нейл. Рука его твердо лежала на плече слепого. — Не беспокойся ни о чем. Я отвечаю за то, чтобы все было в порядке.

— Я никогда в жизни не принимал подачки и теперь не собираюсь, — сказал Мэтт, гордо выпрямившись.

— Это не подачки! — возразил Нейл. — Это мой вклад. Ты знаешь, что я имею в виду. Мы заключили пакт, все мы, но мне еще предстоит сделать свой вклад, — все это он произнес, глядя не на Мэтта, а на Майкла.

— Все правильно, — произнес Майкл. Он сразу понял, что от него требуется. В определенном смысле он чувствовал несравнимое облегчение от того, что его попросили, а не он сам должен предлагать. Он еще раньше понял, что это единственное решение, но поскольку он не хотел этого, то и не мог найти в себе силы предложить.

— Я согласен с тобой, Нейл. Это твой вклад.

Его глаза скользнули по строгому непреклонному лицу Нейла и остановились на Мэтте, выражая глубокую привязанность к слепому.

— Это не подачка. Мэтт. Это справедливый вклад, — сказал он.

Глава 7.

Сестра Лэнгтри успела до дождя. Он полился сплошной стеной как раз в тот момент, когда она вошла в свою комнату, и не прошло и пяти минут, как в дверь полезли, кажется, все существующие на свете мелкие творения природы: москиты, пиявки, лягушки, пауки, не желающие мочить лапки, черными потоками потекли муравьи, подмокшие ночные бабочки, тараканы. Она, как правило, не опускала на кровать сетку, поскольку оба окна в ее комнате были плотно затянуты, но сейчас первое, что она сделала, это стащила сетку с кольца и опустила вниз.

Она приняла душ, завернулась поплотнее в халат, взбила две своих трогательно плоских подушки, положила их повыше у изголовья и легла, взяв книжку, которую не было сил даже открыть, хотя до сна ей было далеко. Тогда она откинула голову и стала прислушиваться к несмолкаемому глухому стуку дождя по железной крыше. Когда-то это был для нее самый волнующий волшебный звук в мире — во времена ее детства, в местах, где дождь был предвестником процветания и самой жизни. Но здесь, в этом расточительном климате, где рост и гниение сменяют друг друга до бесконечности, дождь означал замирание всего внешнего, что существует за пределами человеческого организма. Невозможно услышать чьи-либо слова, если только вам не прокричат их в самое ухо, и единственные голоса, которые слышишь отчетливо, — это голоса, рокочущие в твоей голове.

Тот болезненный страх, который она испытала, узнав, что способна высечь любимого человека так, как она высекла Майкла, постепенно уступил место какому-то безразличному отвращению к самой себе. Но в то же время она почувствовала, что одновременно с этим в ней растет и крепнет желание самооправдаться. Разве он не сделал с ней то, что ни один мужчина не имеет права делать с женщиной? И разве не остановил он свой извращенный выбор на Льюсе Даггетте? Из всех мужчин на свете он выбрал Льюса!

Нет, все без толку. Снова, и снова, и снова она бродит сходящимися кругами и никуда не может прийти, не может ни на чем остановиться. Как она устала от самой себя! Как она могла позволить такому случиться? И кто же в конце концов Майкл Уилсон? Но ответов у нее все равно нет, так зачем же задавать вопросы?

Под сеткой можно задохнуться. Писклявого зудения москитов как будто бы не было слышно, и она нетерпеливо откинула ее, забывая, что в оглушающем шуме дождя не то что москитов, а даже зудения настоящего бомбардировщика и то невозможно услышать. Теперь она спокойно почитает — под сеткой света всегда не хватает, — а потом, может быть, даже уснет.

Откуда-то сверху, сквозь щель в неровной крыше беззвучно шлепнулась пиявка и приземлилась, непристойно извиваясь, прямо на ее голую ногу. Сестра Лэнгтри в ужасе схватила ее, давясь от тошнотворного ощущения в руке, но оторвать ее так и не смогла. Тогда она вскочила, закурила сигарету и, не обращая внимание на то, что сжигает себе кожу, приложила горящий кончик к скользкой черной, похожей на кусок бечевки тушке. Это была большая тропическая пиявка, длиной четыре-пять дюймов, и смотреть, пока тварь, раздувшись и переполнившись ее кровью, не отвалится, насытившись, набок, словно эгоистичный мужчина от женщины после полового акта, было выше ее сил.

Когда пиявка достаточно ссохлась от огня и упала на пол, сестра Лэнгтри долго втаптывала ее в пол ботинком, пока на этом месте не образовалось студенистое пятно, при этом она беспрерывно дрожала и ничего не могла с этим поделать, ощущая себя оскверненной и запачканной, как какая-нибудь героиня викторианского романа. Тварь, отвратительная, ужасная, мерзкая тварь! Господи, этот климат, этот дождь! И эта кошмарная, проклятая дилемма!..

А теперь, конечно, в том месте, где пиявка присосалась своим алчным тупым ротовым отверстием, течет кровь, течет и течет, и если рану не обработать немедленно, в этом климате она сразу же начнет гноиться.

Не часто случалось, чтобы База помер пятнадцать напоминала о себе так настойчиво, так ощутимо, заставляя мысленно переживать все трудности, изолированность от внешнего мира, внутренние проблемы. Из всех тех мест, в которых пришлось побывать сестре Лэнгтри и в которых она имела дело с йодом и стерильными бинтами, База номер пятнадцать производила наихудшее впечатление. То есть, собственно, впечатления не было никакого — его не из чего было создавать. Как если бы это на самом деле была театральная сцена, в ней нет ничего настоящего, и она не имеет никакой ценности — так, клаустрофобичная декорация для игры и хитросплетений человеческих эмоций, страстей, желаний. Само по себе это логично. База номер пятнадцать в качестве чего-то более существенного, чем декорация, просто не имела бы смысла. Никогда еще не воздвигалось учреждения более бесцветного и безотрадного, даже в сыром брезентовом мире полевых госпиталей и то было больше индивидуальности. База номер пятнадцать была призвана обслуживать войну, ее зашвырнули туда, где было удобно с военной точки зрения, без учета наилучшего местоположения, достаточности персонала или благополучия больных. Не удивительно, что она была не чем иным, как бутафорским картонным миром.

Сестра Лэнгтри огляделась. Нога ее лежала, вытянутая, на стуле, на стенах, покрытых большими пятнами плесени, выступила влага. Из всех темных щелей, качая усиками, поползли тараканы, но, раздраженные ярким светом, уползали обратно. Действительность это или сон?

«Как же я хочу домой, — думала сестра Лэнгтри впервые за все это время. — Да, да! Я буду счастлива попасть наконец домой!».

ЧАСТЬ VI.

Глава 1.

Когда около четырех часов дня сестра Лэнгтри вошла в сестринскую, она уже немного пришла в себя, и теперь ей очень хотелось выпить чаю. В комнате уже находились пять сестер, они разделились на две группы, и сестра Доукин сидела сама по себе, вытянув ноги на стул, стоявший напротив нее. Голова ее свешивалась на мощную грудь, кивок за кивком, пока наконец последний, самый резкий, не заставил ее встрепенуться. Она собралась было снова закрыть глаза, но, увидев, что сестра Лэнгтри стоит в дверях, помахала ей рукой и поманила к себе.

Сделав несколько шагов к Салли, сестра Лэнгтри вдруг с ужасом почувствовала сильнейший приступ головокружения; ей не удалось толком ни поесть ни поспать, и теперь, если она не позаботится о себе, то попросту свалится. Общение с обитателями отделения «Икс» научило ее многому, и в частности пониманию того, что теперешние ее симптомы вполне могли относиться к разряду помогающих уклониться от военной службы, иными словами, с их помощью она могла бы положить конец вообще всему и потребовать перевода из отделения «Икс» без унизительной необходимости обращаться к старшей сестре с просьбой. Естественно, что теперь гордость заставляла ее спать и есть. Сегодня она примет на ночь нембутал, чего не делала со дня того инцидента на кухне.

— Садись, любовь моя, у тебя совершенно изможденный вид, — приветствовала ее сестра Доукин и, не вставая, придвинула ей стул.

— Да ты на себя посмотри! Даже здесь пытаешься хоть немного вздремнуть, — сказала сестра Лэнгтри, садясь.

— Пришлось всю ночь дежурить, вот и все, — объяснила сестра Доукин, меняя положение ног. — Ну и вид у нас с тобой! Я похожа на обломок после кораблекрушения, а ты — на рекламу «Сестры — все в армию!» И эта убогая курица еще смеет предполагать какие-то там скрытые мотивы! Как будто ты способна опуститься до чего-нибудь вульгарного или низкого!

Сестра Лэнгтри поморщилась. Эта дура, Старшая, конечно, не удержалась и проболталась своей «лучшей подруге», а та своей, и пошло, и пошло… И теперь весь персонал, включая начальство, был в курсе, что сестра Лэнгтри — не кто-нибудь! — оставила у себя солдата на всю ночь. Разумеется, все теперь только и делали, что шептались по углам о самоубийстве посредством харакири. Наивно надеяться, что такое происшествие не станет предметом разговоров. Правда, ее репутация, к счастью, была слишком высока, чтобы кому-нибудь пришло в голову представить что-то большее, чем вынужденная необходимость и вполне понятное желание оградить больного от дальнейших неприятностей.

«Если бы они только знали, — думала сестра Лэнгтри, ощущая на себе взгляды с обеих сторон, — если бы они только знали, что за всем этим стоит! Извращение, убийство, боль отказа… Хотя с убийством, слава Богу, покончено. По крайней мере, об этом можно не беспокоиться».

На нее проницательно смотрели добрые выцветшие глаза, необычайная честность которых не позволяла считать их невыразительными. Сестра Лэнгтри вздохнула, но ничего не сказала.

Сестра Доукин сделала следующий ход.

— А на следующей недельке мы двинем к милой старушке Осси[6] на гражданку! — сообщила она.

Чашка сестры Лэнгтри скользнула мимо блюдца, и весь чай вылился на стол.

— Вот несчастье! Что я наделала! — воскликнула она, шаря в корзинке в поисках носового платка.

— Тебе жаль, да, Онор? — поинтересовалась сестра Доукин.

— Просто ты застала меня врасплох, — сказала сестра Лэнгтри, вытирая чай платком и выжимая его в свою чашку. — Когда ты узнала об этом, Салли?

— Старуха сама сказала об этом несколько минут назад. Влетела ко мне в «Ди», как крейсер на полной скорости, и, сморщившись, выдала. Можно подумать, она неделю питалась одной соляной кислотой. Ей, конечно, каюк. Придется вернуться в занюханный санаторий, которым она заведовала до войны. Ни в одной крупной больнице или даже в районной на нее и смотреть-то не станут. Я только поражаюсь, как это она ухитрилась так высоко залезть.

— Меня это тоже поражает, — согласилась сестра Лэнгтри, раскладывая носовой платок на краю столика, чтобы он немного подсох, после чего, решив, что может позволить себе еще чаю, взяла чистую чашку и блюдце. — И ты права, ни к одной приличной больнице ее и близко не подпустят. Она почему-то напоминает мне бригадиршу ночной смены на крупной пищевой фабрике. И все-таки, если ее оставят в армии, это для нее лучший выход. И пенсия будет побольше. Ей ведь не так далеко, по-моему, до пенсии.

— Ха! Если ее оставят в армии, это будет больше, чем она заслуживает. — Сестра Доукин взяла чайник и подлила заварки себе в чашку. — Ну, а что до меня, то я жалею, что приходится ехать домой, — внезапно сказала она. — Я ненавижу это место, как и любое другое, куда нас посылали, но я любила свою работу, и только один Бог знает, как я люблю свободу!

— Да, свобода — самое подходящее слово, правда? Я тоже любила ее… Помнишь, как в Новой Гвинее оказалось, что кроме тебя и меня оперировать больше некому? До конца дней моих не забуду.

— А ведь мы отлично справились, правда? — сестра Доукин улыбалась, на глазах раздуваясь от гордости. — Тех мальчишек мы залатали — высший класс, как заправские хирурги. Нас наградили… Ух! Ни одну ленточку не носила с большей гордостью, чем эту — члена Британской империи. Это тебе не просто так!

— Жаль, что все кончилось, — согласилась сестра Лэнгтри. — На гражданке мне тошно будет. Опять визг санитарок, опять женщины-пациентки. Бабское нытье, вой… Вот уж повезет, если попаду в гинекологию или в родовое. Насколько с мужчинами легче!

— Что правда, то правда. Попробуй попроси кого-нибудь из баб-пациенток помочь тебе, если рук не хватает. Да они лучше сдохнут! Если они попадают в больницу, то считают, что перед ними все должны стоять навытяжку. А мужики тут же распускают хвосты и лезут из кожи вон, чтобы убедить тебя, что их жены никогда не ухаживали за ними так замечательно, как сестры.

— А что ты думаешь делать, когда вернешься, Салли?

— Ну-у, сначала, конечно, немного отдохну и попраздную, — протянула сестра Доукин без всякого восторга. — Повидаюсь кое с кем из друзей, ну и все такое. А потом вернусь на Северное побережье. Я работала в Ньюкасле, в Королевской больнице и на Краун-стрит, но своей карьерой я в основном обязана Северному побережью, так что это вроде как мой дом родной. Старшая-то уж точно будет рада видеть меня. Кстати, меня выдвинули на должность заместителя старшей, а мне больше ничего и не надо.

— Моя Старшая тоже будет рада меня видеть, — задумчиво сказала сестра Лэнгтри.

— В «Пи-Эй», да? — уточнила сестра Доукин, употребив общепринятое жаргонное словечко, обозначавшее название «Королевской больницы принца Альберта».

— Да, в «Пи-Эй».

— Не могу представить себя в такой большой больнице.

— Вообще-то, я не уверена, что хочу туда вернуться, — заметила сестра Лэнгтри. — У меня тут возникла идея податься в «Каллан-парк».

Поскольку «Каллан-парком» именовалась лечебница для душевнобольных, сестра Доукин выпрямилась и с любопытством взглянула на сестру Лэнгтри.

— Ты это серьезно, Онор?

— Абсолютно.

— Но ведь для сестры душевнобольных не существует даже статуса! К тому же я не уверена, сможешь ли ты получить хоть какой-нибудь диплом. То есть я хочу сказать, ты должна знать, что таких сестер воспринимают как самые последние отбросы.

— У меня есть два диплома, так что я всегда смогу вернуться в обычную больницу. Но после отделения «Икс» мне хотелось бы поработать в лечебнице.

— Но это совершенно не то же самое, Онор! Тропический психоз — это временное состояние, и очень многие через него проходят. Но когда больной переступает порог психиатрической лечебницы, для него это пожизненное заключение.

— Я знаю. Но может быть, все еще изменится. По крайней мере, мне хотелось бы надеяться. Война в этом смысле может помочь так же, как это получилось с пластической хирургией. Вот и в психиатрии тоже, возможно, многое изменится. И мне хочется присутствовать при самом начале этих перемен. Сестра Доукин похлопала сестру Лэнгтри по руке.

— Ну что ж, солнышко, ты сама себя лучше знаешь, а у меня никогда не было особых склонностей читать проповеди. Только помни, что всегда говорят о работающих в психушках — в конце концов они становятся почище своих пациентов.

В комнату вошла сестра Педдер, оглядываясь по сторонам и пытаясь определить, где ей будут рады больше. Увидев сестру Доукин и сестру Лэнгтри, она широко улыбнулась первой, после чего последовал ледяной кивок головой.

— Ты слышала новость, Сью? — крикнула ей сестра Доукин, рассерженная явной грубостью вошедшей.

Теперь уже элементарная вежливость требовала от сестры Педдер подойти именно к их столу. Но вид у нее при этом был такой, словно где-то поблизости неприятно пахло.

— Нет, а какая новость? — спросила она.

— Мы уже почти что воспоминание, дорогуша. Лицо девушки засияло.

— Вы хотите сказать, мы едем домой? — взвизгнула она.

— Прыг-скок! — воскликнула сестра Доукин. На глазах сестры Педдер появились слезы, рот, ее кривился: то ли она собиралась расплакаться, то ли улыбнуться.

— Ой, слава Богу!

— Вот-вот! Наконец-то вижу нормальную реакцию! Просто чудо до чего легко определить, кто тут из нас — заслуженные боевые клячи, правда? — сказала сестра Доукин, ни к кому особенно не обращаясь.

Слезы покатились по щекам сестры Педдер, и она сообразила, как их нужно сейчас размазать.

— Как же я смогу встретиться с его несчастной матерью? — сумела выговорить она посреди рыданий, причем настолько отчетливо, что все в комнате повернулись в их сторону.

— А ну, заглохни! — с отвращением произнесла сестра Доукин. — Пора бы уж вырасти из детского возраста. Вот уж чего не выношу, так это крокодиловых слез! Какое право ты имеешь судить старших?

Сестра Лэнгтри в ужасе вскочила.

— Салли, прошу тебя! — крикнула она. — Все нормально, правда, все нормально!

Никто из двух других групп больше не притворялся безразличными; те, кто сидел спиной к столику Лэнгтри, откровенно повернули стулья, чтобы было удобно наблюдать за происходящим. Впрочем, в их взглядах не было никакого злорадства. Им просто хотелось увидеть, как сестра Доукин осадит эту самоуверенную маленькую дрянь Педдер.

— Всю ночь с сержантом Уилсоном ле-ле-лечила его от потрясения! — надрывалась сестра Педдер, собираясь заплакать уже всерьез и вытаскивая для этой цели платок. — Как вам повезло, что кроме вас там никого не было! Но я-то знаю, что у вас было с сержантом Уилсоном — Льюс говорил мне!

— Заткнись, ты, паршивая сучка! — рявкнула сестра Доукин, забыв о всякой сдержанности.

— Салли, все нормально! — умоляла сестра Лэнгтри, отчаянно пытаясь остановить их.

— Нет, черт возьми, ни в каком не в порядке! — зарычала сестра Доукин голосом, который заставлял стажерок трястись от страха. — Я не позволю ей так разговаривать! Как ты смеешь делать такие гнусные предположения да еще высказывать их вслух, ты, молодка! Это тебе должно быть стыдно! И вовсе не сестра Лэнгтри связалась с солдатом, это ты связалась!

— Да как вы смеете! — задохнулась сестра Педдер.

— Еще как посмею! — закричала сестра Доукин, которая, несмотря на свое полулежачее положение и изуродованные, в одних чулках ноги, умудрилась произвести впечатление высшего авторитета. — И помни, милая девочка, что через несколько недель все чертовски переменится и ты станешь просто еще одним камешком среди других таких же на этом широком берегу, именуемом мирной жизнью. Так что предупреждаю тебя: не вздумай и близко подходить туда, где буду работать я! Я тебя даже в гардеробщицы не возьму! С вами, девицами, всегда так: стоит вам напялить военную форму, как сразу начинает казаться, что вы — леди…

Тирада осталась незаконченной — сестра Лэнгтри издала крик невообразимого отчаяния, так что сестра Доукин и сестра Педдер немедленно прекратили препирательства. А она упала на диван и заплакала, и это не были тихие легкие рыдания сестры Педдер. Откуда-то изнутри ее исторгались мучительные скрежещущие звуки жуткого бесслезного плача, которые скорее напоминали обеспокоенной сестре Доукин судорожный припадок.

И вот наконец наступило облегчение! Оно родилось из накаленной окружающей атмосферы, его вызвала не понявшая сути, но поступавшая из лучших побуждений сестра Доукин, благодаря неприязни сестры Педдер. И тогда Онор Лэнгтри отринула от себя этот ком страшного страдания, который столько дней рос в ней и подступил теперь к самому горлу.

— Посмотри, что ты наделала! — яростно набросилась на девушку сестра Доукин, с кряхтением приподнимаясь со своего стула и садясь рядом с сестрой Лэнгтри. — Убирайся отсюда, слышишь? — продолжала она. — Проваливай!

Сестра Педдер в ужасе бросилась вон, а все остальные начали подходить поближе — сестру Лэнгтри все любили.

Сестра Доукин обвела глазами присутствующих, покачала головой и принялась с беспредельной нежностью поглаживать вздрагивающие от рыданий плечи.

— Ну-ну, все хорошо, — тихонько бормотала она. — Поплачь, поплачь как следует, давно пора. Бедная моя старушка! Девочка моя, столько страданий, столько боли… Я знаю, знаю…

До сознания сестры Лэнгтри смутно доходили эти звуки, она словно сквозь туман воспринимала присутствие сестры Доукин, что-то ласково говорившей ей, и всех остальных сестер, собравшихся вокруг и сочувствовавших ей. Она все плакала и плакала.

Глава 2.

В отделение «Икс» новость о близком конце Базы номер пятнадцать принес дежурный, рассказав об этом Майклу. Он все болтал и болтал, не переставая, о родном доме и никак не мог сдержать широкую улыбку.

Майкл не сразу отправился на веранду сообщать новость всем остальным; он стоял посреди кухни, одной рукой теребя подбородок, а другой поглаживал себя по бедру.

«Так быстро! — невесело размышлял он. — Так быстро! Я не готов еще и боюсь. Не то чтобы это угнетало меня или я не хотел бы, нет. Просто боюсь того, что меня ждет, своего будущего и того, что оно со мной сделает, что заставит меня делать. Но пусть будет, что будет, сил у меня хватит. Пожалуй, это лучший выход для всех. В том числе и для меня. В том числе и для нее».

— На следующей неделе уезжаем домой в Австралию, — объявил он всем собравшимся на веранде.

В ответ наступило гробовое молчание. Наггет, развалившийся на ближайшей кровати с выпрошенным у полковника Чинстрэпа учебником Беста и Тейлора и на весу демонстрировавший чудеса физической силы, опустил огромный том и, не мигая, уставился на Майкла. Длинные пальцы Мэтта сжались в кулаки, лицо его сделалось совершенно неподвижным. Нейл, до этого набрасывавший что-то на лист бумаги, бросил карандаш прямо на рисунок, который оказался эскизом рук Мэтта. Показалось, он постарел на десять лет. И только один Бенедикт продолжал раскачиваться взад и вперед на стуле, отнюдь не предназначенном для подобных упражнений, и выглядел совершенно незаинтересованным.

На лице Наггета начала медленно появляться улыбка.

— Домой? — отважился наконец сказать он. — Домой! И я увижу маму!

Но Мэтт оставался все в той же напряженной позе, и Майкл понял, что он представляет сейчас свою первую встречу с женой.

— Гадство! — сказал Нейл, снова взяв в руки карандаш, но понял, что композиция безнадежно нарушена, и снова положил его, встал, подошел к перилам и замер, спиной ко всем. — Чертово гадство! — повторил он, с горечью обращаясь к пальмам.

— Бен! — громко позвал Майкл. — Бен, ты слышишь? Пора домой. Мы возвращаемся в Австралию!

Но Бенедикт продолжал раскачиваться взад-вперед, взад-вперед. Стул его опасно скрипел, глаза были закрыты, а сам он находился где-то далеко.

— Я хочу ей сказать, — вдруг произнес Майкл решительным тоном. Он обращался ко всем, но серьезный взгляд его был направлен на Нейла.

Нейл не обернулся, но положение его широких плеч и ровной подтянутой спины заметно изменилось: сутулость, расхлябанность мгновенно пропали, теперь невозможно было ошибиться в их принадлежности сильному властному человеку.

— Нет, Майкл, ты ничего ей не скажешь, — ответил он.

— Я должен. — Сказал Майкл без каких-либо просительных интонаций. Он не смотрел ни на Мэтта, ни на Наггета или Бенедикта, хотя Мэтт и Наггет сразу же насторожились.

— Ты ни слова ей не скажешь, Майкл. Ни слова! Ты не можешь этого сделать без нашего согласия, а мы не дадим тебе его.

— Я могу ей сказать, и я скажу ей. Какое это теперь имеет значение? Если она будет знать, все равно ничего уже не изменится. Мы уже решили, как вести себя в этой ситуации, — он протянул руку и коснулся плеча Бенедикта, как будто это непрерывное, однообразное движение раздражало его. Бенедикт немедленно затих. — Мой вклад — самый большой, потому что я здесь единственный, кто может это сделать, и потому что доля моей вины больше, чем чьей-либо другой. Но у меня нет желания страдать молча! Я не герой. Да, конечно, я знаю, что не я один страдаю, но все равно я скажу ей.

— Ты не сможешь сделать это, — металлическим голосом произнес Нейл. — Если ты это сделаешь, я тебя убью, хочешь верь, хочешь нет. Это слишком опасно.

Майкл не стал насмехаться над ним, как это сделал бы Льюс, но в лице его не дрогнул ни один мускул.

— Убивать меня, Нейл, нет никакого смысла, и ты знаешь. Достаточно здесь было убийств.

Послышались легкие шага сестры Лэнгтри, и все сразу замолчали. Она поднялась на веранду и остановилась, внимательно приглядываясь к ним и пытаясь понять, чему же это она помешала. Если кто-то опередил ее с новостью по поводу Базы номер пятнадцать, то почему это должно было вызвать ссору? Но они все уже знали и тем не менее ссорились.

— Эти шаги! — внезапно раздался в тишине голос Мэтта. — Эти прекрасные шаги! Единственные женские шаги, которые я знаю. Когда у меня были глаза, я не слушал. Если бы сейчас сюда пришла моя жена, я не смог бы отличить ее шаги от других.

— Нет, Мэтт, мои шаги — не единственные, которые вы знаете. Есть и другие, — сказала сестра Лэнгтри и, подойдя к Мэтту, остановилась около него и положила руки ему на плечи.

Он закрыл глаза и слегка прислонился к ней, очень осторожно, чтобы не обидеть.

— А именно, — продолжала сестра Лэнгтри, — по меньшей мере раз в неделю вы имеете возможность слышать шаги старшей сестры.

— О, да! — воскликнул он, улыбаясь. — Но только, сестренка, Старшая топочет, как ЧВПУ. У нее шаги, не как у женщины.

— ЧВПУ? — озадаченно переспросила она.

— Чрезвычайно Высоко Продвинутый Унтер, — объяснил он.

Она громко рассмеялась, хватая его за плечи, как будто это была ее собственная шутка, рассмеялась искренне, совершенно забыв обо всем.

— Ой, Мэтт, более подходящего описания не придумаешь! — наконец смогла выговорить она. — Вот подожди, я скажу Салли. Она полюбит вас на всю жизнь!

— Сестренка, сестренка! Это ведь хорошая новость, правда? — позвал Наггет с кровати, бросив Беста и Тейлора. — Я поеду домой и скоро увижу маму!

— Ну конечно, это замечательная новость, Наггет.

Нейл продолжал стоять, отвернувшись. Сестра Лэнгтри наклонилась, чтобы получше рассмотреть набросок кистей рук Мэтта, затем выпрямилась и отодвинувшись в сторону, отпустила его плечи. Наконец ей удалось взглянуть на Майкла, рука которого осе еще касалась плеча Бенедикта, как будто он передразнивал ее жест, сделанный Мэтту. Глаза их встретились, оба были защищены от боли, оба непреклонны в своих целях. Они смотрели друг на друга как чужие, вежливо, но без какой-либо личной заинтересованности.

Сестра Лэнгтри повернулась и ушла в палату.

Нейл появился очень скоро, закрывая дверь с таким выражением, словно не прочь был бы поверить с обратной стороны табличку с надписью «Просьба не беспокоить». Увидев ее опухшие глаза, он угрюмо всмотрелся в нее.

— Вы плакали.

— Водопад пролила, — с готовностью призналась она. — Я из себя такую дуру изобразила прямо посреди сестринской, между прочим, и не в одиночку, заметьте. Прямо на публике. Думаю, это просто замедленная реакция на все последние события. Юная сестрица из Вуп-Вупа — помните, дочка управляющего банком — вошла в самый неподходящий момент и стала обвинять меня, что это, мол, я извела Льюса. Тогда моя подруга, сестра Салли Доукин из отделения «Ди» очень сильно рассердилась, они повздорили, и я залилась потоками слез. Смешно, правда?

— Это на самом деле было так?

— Разве похоже, что я могла сочинить подобную историю? — в ее голосе послышались прежние нотки спокойствия и уверенности в себе.

— И теперь вы лучше себя почувствовали? — спросил он, протянув ей сигареты.

Она слегка улыбнулась.

— В глубине души, да. Но на поверхности, пожалуй, наоборот. Ощущение самое отвратительное. Как мышь, которую сцапала кошка. Пружинка раскрутилась.

— Смешанная метафора, я бы сказал, — мягко произнес он.

Сестра Лэнгтри немного подумала.

— Допустим, все зависит от того, что именно сцапала кошка. Может быть, это была механическая мышь. Я вообще ощущаю себя механической. Нейл вздохнул.

— Что ж, сестренка! Пусть будет, как есть. Оставляю этот предмет и вас в покое.

— Благодарю вас, я высоко ценю вашу тактичность, — сказала она.

— Через неделю конец, — продолжил он разговор. — Да. Думаю, они попытаются отправить всех нас до начала дождей.

— Возвращаетесь в Австралию — я имею в виду, после увольнения?

— Да.

— Могу я спросить, что вы собираетесь делать?

Несмотря на то что лицо ее все еще носило на себе последствия слез, выглядела она крайне отчужденной.

— Я собираюсь работать сестрой в «Каллан-парке». Вы из Мельбурна и, вероятно, не знаете, что «Каллан-парк» — это большая психиатрическая лечебница в Сиднее.

Он был шокирован, но потом увидел, что она действительно имеет это в виду.

— Господи, какая бессмысленная трата времени и сил!

— Ничего подобного, — решительно возразила Она. — Это полезная и нужная работа. Видите ли, мне очень повезло. Моя семья достаточно состоятельна, чтобы, когда я состарюсь и не смогу больше работать, мне не пришлось протягивать руку за куском хлеба. Так что я могу делать со своей жизнью все, что мне заблагорассудится, — она подняла покрасневшие веки, из-под которых на него глянули спокойные холодноватые глаза. — А вы? Что собираетесь делать вы, Нейл?

Вот и все, стало быть. Нейл Паркинсон, исчезни. Ее голос, ее взгляд, все в ней говорило, что он не будет желанным гостем в ее послевоенной жизни.

— О, я вернусь в Мельбурн, — беззаботно проговорил он. — Что бы мне, конечно, хотелось сделать больше всего, так это уехать на греческий Пелопоннес — у меня там небольшой домик около Пилоса. Но мои родители, и в особенности отец, они не молодеют, как, впрочем, и я сам. Так что, думаю, меня ждет Мельбурн, а не Греция. Кроме того, Греция для меня означает живопись, а я всего лишь умелый ремесленник и больше ничего. Странно, как мне раньше было больно, когда я это понял. Но теперь уже нет. Так что это второстепенное соображение. За шесть лет войны я многое узнал, а отделение «Икс» блестяще завершило мое образование. Я пересмотрел свою систему ценностей и приоритетов в жизни и понял, что могу быть реальной опорой старику — моему отцу. И если мне предстоит идти по его стопам, то сейчас стоит заняться изучением семейного бизнеса.

— Вы будете очень заняты.

— Да, — Нейл поднялся. — Вы разрешите? Поскольку мы уезжаем уже совсем скоро, мне пора начать собираться.

Она смотрела, как закрывается за ним дверь, а потом вздохнула. Самое меньшее, что сделал Майкл, это показал ей, как велика разница между привязанностью и любовью. Она с нежностью относилась к Нейлу, но любви тут не было. Решительный, надежный, честный человек, к тому же хорошо воспитан и образован, Нейл был готов принять все, что она предложит. Прекрасная партия. Да и внешне он красив. Украшен, так сказать, всеми социальными добродетелями. Предпочесть ему Майкла было верхом неразумности. Но она-то превыше всего ценила именно самодостаточность Майкла и то, что никто не смог бы заставить его свернуть с избранного пути. Возможно, он и был загадкой, но тот факт, что она ничего о нем не знала, не мешал ей любить его. Она любила его силу. И не любила готовность Нейла подчинить свои желания в угоду ей.

Как странно, что Нейл кажется сейчас таким здоровым и окрепшим, ведь он не мог не понять, что там, в мирной жизни, их отношения не будут иметь продолжения. И в то же время это большое облегчение для нее, что он не расстроен и не чувствует себя отвергнутым. Она поняла, что причиняет ему боль еще тогда, после случая на кухне, но с тех пор столько всего произошло, что ей было не до чувств Нейла. А сейчас как раз время начать мучиться виной перед ним. Но, кажется, это уже не нужно. Он снова дал ей понять сегодня, что любит ее, но ни горечи, ни обиды в нем не чувствовалось вовсе. И это огромное облегчение! Ее горе нашло наконец выход, а теперь еще оказалось, что Нейл не пострадал из-за нее — право же, сегодня самый лучший день за долгое-долгое время.

Глава 3.

Странная это была неделя. Обычно, когда обитатели какого-то места, где они жили в течение нескольких месяцев или лет, готовятся покинуть его, вокруг отъезда поднимается безумная возня, суета, связанные как с домашними любимцами, так и с выбором транспортных средств. Молниеносная ликвидация Базы помер пятнадцать происходила совсем по-другому. Население ее постепенно и неуклонно сокращалось все последние месяцы, пока не свелось на нет; осталось лишь само ядро, с которым предстояло покончить быстро и умело. Никого здесь не обременял груз вещей, захламлявших жизненное пространство человека, ибо в действительности База номер пятнадцать была не чем иным, как несуществующим хламом. Местность, окружавшая ее, никоим образом не ломилась от высокоценимых изделий ручной работы, предметов мебели и прочих объектов внимания любителей собирать обозы всевозможных материальных ценностей на фронтах Европы, Индии, Ближнего Востока или Северной Африки. Многие сестры оказались засыпанными скромными подарками от своих мужчин — в основном это были вещицы, сделанные ими во время пребывания их в госпитале, но в целом обитатели Базы увозили с собой то самое скудное имущество, с которым в свое время приехали сюда.

Время отбытия было объявлено, и под него подстраивались с привычной легкостью приученного к дисциплине персонала. События сменяют друг друга, но База номер пятнадцать остается, и никому в голову не приходит, что теперь все должно пойти по-другому. По сути, время отбытия — это своего рода сигнал, по которому все должны одновременно сняться с места и уехать в нужном направлении.

Старшая сестра суетилась и кудахтала, теперь уже не над противомоскитными сетками, значимость коих чрезвычайно упала по сравнению с графиками и расписаниями, которые она постоянно носила с собой и с которыми без конца сверялась во время нескончаемых совещаний с подчиненными ей сестрами, за что они дружно были готовы удавить ее. Теперь, когда конец неумолимо приближался, единственное, чего им по-настоящему хотелось, это проводить как можно больше времени со своими пациентами.

Отделение «Икс» обитало в стороне от оживленной деятельности, в своем маленьком домишке, отстоящем далеко от всех остальных населенных корпусов. Личный состав его включал пять пациентов и одну-единственную сестру, и в этом крошечном мирке неловкости было больше, чем радости, молчание наступило внезапно, и его было трудно нарушить, веселье было искусственным — в него впадали, когда все становилось уж слишком невыносимым, а взаимопонимание потеряно, и в душах их поселилось уныние. Сестра Лэнгтри помногу отсутствовала, вынужденная против своей воли заседать во всяких комиссиях, во множестве созданных старшей сестрой с целью способствовать эвакуации. Таким образом, пятеро предоставленных самим себе мужчин болтались целыми днями на пляже, благо официальное время его посещения ушло в прошлое, как и многое другое.

Сестра Лэнгтри с грустью отметила, что ее пациенты, по-видимому, решили обходиться без нее везде, где только возможно, даже когда у нее было время побыть с ними. Нейл как будто бы простил ее, но остальные — нет. Кроме того, она обратила внимание, что у них произошло некоторое разделение. Наггет отбился от остальных — он был полон надежд и счастливого оптимизма, основанного на ожидании скорой встречи с матерью и предстоящих перемен в его жизни, касающихся дальнейшей карьеры врача. Все его многочисленные боли и недомогания совершенно исчезли. Нейл и Мэтт теперь были неразлучны; Мэтт, как она знала, стал для Нейла тяжким грузом, поскольку многие из его проблем легли теперь на плечи Нейла. Майклу остался Бенедикт, как, собственно, всегда и было. Они тоже все время проводили вместе.

С Бенедиктом дела обстояли неважно, но она не представляла, что еще может сделать для него. Разговор с полковником Чинстрэпом не дал ничего, впрочем, это можно было предположить с самого начала. При этом полковник охотно, даже с энтузиазмом, взялся похлопотать о пенсии для Мэтта, и это, несмотря на то, что в его истории болезни стояло заключение: истерия. Но когда речь зашла о том, чтобы полковник поспособствовал отправке Бена непосредственно в соответствующее учреждение для душевнобольных для дальнейшего обследования, тут его уступчивость закончилась. Если ее подозрения основаны ни на чем большем, кроме как на смутном беспокойстве, заявил он, то чего, собственно, она от него хочет? Он осмотрел сержанта Мэйнарда и не обнаружил никакого ухудшения. Ну как она могла объяснить человеку — специалисту-невропатологу, достаточно компетентному в своей профессии, но не испытывавшему ни малейшего интереса к душевным расстройствам, не вызванным органическими изменениями, что она просто хотела вернуть обратно ускользающую человеческую душу? Да и как ее можно вернуть? Это как раз тот вопрос, на который никто в мире не мог бы дать ответ. С Беном всегда было нелегко из-за этой его склонности замыкаться в самом себе; и теперь ее беспокоило, что без спасительных стен отделения «Икс» он будет уходить все дальше и дальше, пока наконец не наступит предел и он поглотит сам себя. Поэтому, когда Майкл добровольно прикрепил сам себя к Бену, она восприняла это как Божий дар, поскольку никто, кроме него, не добивался успеха в обращении с Беном, в том числе и она сама. Наблюдая, как они вполне сносно обходятся своими силами, сестра Лэнгтри стала лучше понимать, что происходит с ними — и с ней тоже. С момента смерти Льюса она придавала слишком большое значение эмоциям, пытаясь истолковать их поведение, да и свое собственное. Но теперь это проходило — вероятно, как она теперь начинала понимать, вспышка в сестринской пошла ей на пользу. Не отдавая себе отчет, обитатели отделения «Икс» постепенно отдалялись друг от друга, разрывая привычные связи; тесная семья под названием «Отделение „Икс»«прекращала свое существование вместе с Базой номер пятнадцать, а она, играя роль матери, по-видимому, оказалась более чувствительной, и происходящее ранило ее больше, чем ее мужчин — ее детей. Как странно, по мере того как силы ее подходят к концу, их силы возрастают с каждым днем. Не так ли поступают все матери? Пытаются удержать распадающиеся семейные узы, когда естественные причины, связывающие семью, исчезают?

«Они возвращаются в другой мир, — думала она, — и я сделаю все необходимое, чтобы облегчить им возвращение. Во всяком случае, попытаюсь. Так что нечего цепляться за прежнюю жизнь. И им я тоже не должна давать цепляться. Все, что от меня теперь требуется, это дать им уйти настолько красиво и достойно, насколько это в моих силах».

Глава 4.

И вот наконец наступил этот день, утро которого началось с рева грузовиков и грандиозных, как ураган, перемещений. К счастью, сезон дождей еще не вошел в полную силу, и можно было рассчитывать, что удастся благополучно отбыть и не вымокнуть до нитки.

Апатия сменилась эйфорией, как будто люди теперь уже смогли поверить, что дом — это не сон, а близкая реальность. В воздухе не умолкали крики, без конца раздавались пронзительный свист, воркование, обрывки песен.

Сестры вдруг обнаружили, что их железная броня дисциплины вдруг оказалась пробита нахлынувшими со всех сторон чувствами, свойственными таким моментам: шквал поцелуев, рукопожатий, экзотически страстных объятий в голливудском стиле, шквал слез обрушился на них и превратил их в восхитительно смущенных женщин. Ибо для них наступил момент великой важности, конец всего высшего, ради чего они прожили свою жизнь. Все они были незамужние, многим уже осталось недолго до пенсии, и в этил невероятно трудных условиях, в отрезанном от всего мира месте они приложили все свои силы, делая дело жизненной важности во имя великой цели. Уже никогда в их жизни не будет ничего более значимого, а эти мальчики были их сыновьями, которых у них никогда не было. Но теперь все кончено, и в то время как они понимали, что ничего не сможет сравниться с радостью и болью, с высотами этих последних шести лет.

У себя в отделении «Икс» мужчины ожидали финала, облачившись полностью в военную форму, вместо того чтобы надеть первые попавшиеся чистые вещи. Их сундучки, вещевые мешки, ранцы и рюкзаки были грудами навалены прямо на полу — впервые за все свое существование грубо попранном столькими парами солдатских тяжелых ботинок. Зашел какой-то унтер-офицер и оставил сестре Лэнгтри последние инструкции, касающиеся того, куда она должна привести вверенных ей людей для посадки на судно, отходящее в Австралию, и проследил за отправкой тех вещей, которые люди, как правило, на себе не несут.

Проводив унтер-офицера до двери, сестра Лэнгтри повернулась, чтобы идти к себе, но, бросив взгляд в сторону кухни, заметила там Майкла, который готовил чай. Она быстро оглянулась на палату и убедилась, что никто не наблюдает за ними, — по-видимому все сейчас собрались на веранде в предвкушении чая, который им к тому же еще и поднесут.

— Майкл, — сказала она, остановившись в проходе, — пожалуйста, пойдемте немного походим. Осталось только полчаса. Мне бы очень хотелось десять минут этого времени провести с вами.

Он задумчиво посмотрел на нее. Его вид напомнил ей тот день, когда он первый раз зашел в отделение: зеленые рубашка и брюки, американские гетры, снаряжение. Коричневые ботинки начищены до блеска, пряжки сверкают. Все чистое, выглаженное, отлично сидит.

— Я бы тоже хотел, — серьезно сказал он. — Но только сначала разрешите я доставлю им это на веранду. Встретимся там, внизу.

«Интересно, — притащит он с собой Бена или нет? — размышляла она, глядя на водянистое солнце. — Если видишь одного, значит, другой где-то тут поблизости».

Но Майкл появился один, и они пошли рядом по тропинке, которая вела к пляжу, и остановились недалеко от границы, где начинается песок.

— Все произошло слишком быстро, — начала она, глядя на него с некоторой осторожностью, — и я не совсем готова.

— Я тоже, — сказал он.

Она заговорила невнятно и торопливо.

— Это первый раз, когда я смогла увидеть тебя одного, с тех пор как умер Льюс. Впрочем, нет, с того момента, как следствие вынесло заключение. Это было ужасно. Я наговорила тебе много нехороших вещей. И я хочу, чтобы ты знал, я не имела этого в виду, Майкл. Пожалуйста, прости!

Он спокойно слушал ее, лицо его было грустным.

— Вам не из-за чего просить у меня прощения. Это мне следовало бы извиняться, — он явно колебался, потом медленно продолжил: — Остальные не согласны со мной, но я считаю, что должен дать вам кое-какие объяснения, поскольку теперь это уже не имеет большого значения.

Она услышала только конец фразы.

— Сейчас уже ничего не имеет значения, — сказала она. — Так что я хотела бы переменить тему и спросить тебя о доме. Ты собираешься сразу же вернуться на свою ферму? А как же твоя сестра и зять? Мне бы хотелось знать, но времени у нас совсем мало.

— У нас всегда было мало времени, — произнёс он. — Ну что ж, сначала я должен получить демобилизационный лист. А потом мы с Беном собираемся прямиком отправиться на мою ферму. Я недавно получил письмо от сестры — они там дни считают до моего возвращения, чтобы я сам всем занялся. Харолд — это мой зять — хочет вернуться на свое прежнее место, прежде чем начнут возвращаться солдаты.

Сестра Лэнгтри задохнулась.

— Бен и ты? Вместе?

— Да.

— Бен и ты.

— Именно так.

— Христа ради, почему?!

— Я обязан сделать это для него, — ответил Майкл.

Лицо ее искривилось.

— О, хватит! — отрезала она, отвергнутая им. Плечи его окаменели.

— Бенедикт один на свете, сестренка. Его никто не ждет. И ему кто-то нужен рядом постоянно. Я нужен. Это моя вина, и я жалею, что не смог сделать так, чтобы вы увидели это сами! Я должен быть уверен, что это больше никогда не произойдет.

Ее терзания постепенно переросли в недоумение. Она смотрела на него и спрашивала себя, удастся ли ей проникнуть в глубину той таинственности, которая окружала Майкла.

— О чем ты говоришь? Что никогда не должно произойти?

— Я уже сказал, — принялся терпеливо объяснять он, — что считаю себя обязанным дать некоторые разъяснения. Остальные не согласны со мной. Они думают, что будет лучше, если вы навсегда останетесь в неведении, но я все равно хочу сказать вам. Я понимаю, почему Нейл так возражает, но все равно я убежден, что должен вам все объяснить. Не Нейл был с вами в ту ночь, а я. И это дает вам право знать.

— Какое объяснение? О чем ты?

В том месте, где кончалась тропинка, валялась большая канистра из-под бензина. Майкл подошел к ней, поставил на нее ногу да так и стоял, не отрывая глаз от ботинка.

— Не так легко найти нужные слова. Но мне не хочется, чтобы вы смотрели на меня, как смотрели все это время, с того самого утра. Смотрели и не понимали. Я согласен с Нейлом, этим ничего уже не изменишь, но, по крайней мере, для меня это будет означать, что вы не будете смотреть на меня так, будто одна часть вас ненавидит меня, а другая жалеет, что не может сделать то же самое, — он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. — Это тяжело.

— У меня нет ненависти к тебе, Майкл, и никогда не было. Что сделано, то сделано. Я не любительница патолого-анатомических исследований. Поэтому скажи мне все. Я хочу знать. Я имею право знать. Но я не ненавижу тебя и никогда не смогла бы.

— Льюс не убивал себя, — сказал он. — Это сделал Бенедикт.

Жуткая картина снова встала у нее перед глазами — кровь по всему полу, и это изувеченное чудо природы, Льюс, распростертый посреди душевой, без всяких признаков изящества, плавности линий, театральных эффектов — разве что кошмарный ужас был тем эффектом, к которому он стремился, но во всем этом не было Льюса. Он слишком любил себя, по крайней мере, так казалось.

Сестра Лэнгтри так побледнела, что свет, пробивавшийся сквозь пальмовые ветви, придавал ее лицу зеленоватый оттенок. И во второй раз за все время их знакомства Майкл рванулся к ней и обхватил рукой за талию, удерживая ее с такой силой, что она больше уже ничего не чувствовала — кроме его самого.

— Ну-ну, любовь моя, не умирайте у меня на руках! Давайте-ка понемножку, несколько глубоких вдохов, так. Вот и умница! — он говорил очень нежно и так же нежно держал ее.

— Я все это время знала, — наконец проговорила она, когда почувствовала, что в состоянии говорить. — Знала, что во всем этом было что-то не так. Это было непохоже на Льюса. А вот на Бена — да, похоже.

На лице ее появилась краска, и она сжала кулаки в бессильном гневе, направленном исключительно на саму себя.

— Какая же я была дура!

Майкл отпустил ее и отступил назад с явным облегчением.

— Если бы я не думал так много о вас, я бы ничего не стал говорить вам, но чувствовать, что вы ненавидите меня, было невыносимо. Это убивало меня Нейл об этом тоже знает.

Он, по-видимому, решил, что уходит в сторону, и вернулся к главной теме.

— Бенедикт никогда этого больше не сделает, сестренка, даю вам слово. Пока я буду рядом, он не сможет этого сделать. Вы ведь понимаете, правда? Я должен быть рядом и заботиться о нем. Это — моя ответственность. Он сделал это ради меня, во всяком случае, он думал именно так, и я обязан сделать то же для него. Помните, что я говорил вам тогда утром? Я сказал, что не должен был оставаться с вами всю ночь. Мне надо было вернуться в отделение и присмотреть за Беном. Если бы я был там, где обязан был быть, ничего бы не произошло. Странно, я убивал людей, и, насколько я могу судить, все они были намного лучше, чем Льюс. Но его смерть — на мне. За тех, кого я убил на войне, перед Богом будет отвечать Король, а не я. Но я мог остановить Бена. И никто, кроме меня, потому что пи один из них и понятия не имеет, что происходит у Бена в голове, — Майкл закрыл глаза. — Я оказался слаб, уступил самому себе. Но, Онор, я так хотел остаться с тобой! Я не мог в это поверить! Немножко рая после стольких лет в аду… Я любил тебя, но не смел даже мечтать о том, что ты любишь меня, — до того вечера.

Как огромны запасы человеческих сил, у нее огромные запасы сил, и она расхищала их с небрежностью пирата.

— Я должна была это попять, — сказала она, — Конечно, ты любил меня.

— Я думал тогда прежде всего о себе, — продолжал он, чувствуя себя счастливым оттого, что наконец может ей все сказать. — Если бы ты только знала, как я обвинял себя! Смерть Льюса была так не нужна! Все, что я должен был тогда сделать, это пойти в палату и показать Бену, что со мной все в порядке, что не во власти Льюса повредить мне, — грудь его поднималась и опускалась, но это скорее было похоже на дрожь, чем на дыхание. — Пока я был у тебя в комнате, Бен остался один, он думал, что Льюс каким-то образом ухитрился добраться до меня и причинить мне вред. А раз Бен пришел к такому выводу, все остальное произошло само собой. Если бы Нейл знал об этом, все могло бы быть по-другому. Но Нейл и понятия не имел. У него на уме было совсем другое. И я даже не был там, чтобы помочь скрыть следы. Им пришлось делать это без меня, — его рука потянулась было к ней, потом снова упала. — Мне есть за что отвечать, Онор. И то, что я причинил тебе такую боль, мне нет оправданий за это. Даже перед самим собой. Но мне хотелось, чтобы ты знала. Я чувствую, я понимаю, па самом деле понимаю, что я сделал с тобой. И из всего того, за что мне придется отвечать, это — самое невыносимое.

Слезы катились по ее лицу, больше из-за него, чем из-за себя.

— Ты больше не любишь меня? — спросила она. — Майкл, Майкл, я вынесу все, но если я потеряю твою любовь…

— Да, да, я люблю тебя. Но у этой любви нет будущего — не может быть, и никогда не было, и Льюс и Бен здесь ни при чем. Если бы не война, я никогда не смог бы встретить такую женщину, как ты. И ты бы встречала мужчин, вроде Нейла, а не таких, как я. Мои друзья, тот образ жизни, который мне нравится, даже дом, в котором я живу — все это не подходит тебе.

— Любишь не жизнь, — возразила она, вытирая слезы. — Любишь человека, а через него — и жизнь.

— Ты никогда не смогла бы построить свою жизнь с таким человеком, как я, — сказал он. — Я — простой фермер.

— То, что ты говоришь, просто смешно! Я не сноб! И потом скажи мне, чем отличается один фермер от другого? Один побольше, другой поменьше, вот и все. И счастье в жизни для меня не зависит от количества денег.

— Я знаю. Но ты из другой среды, из другого класса, чем я. У нас разные взгляды на жизнь.

Она странно посмотрела на него.

— Разве, Майкл? Как неожиданно услышать такие слова именно от тебя. Мне кажется, что у нас как раз одинаковые взгляды на жизнь. Нам обоим необходимо заботиться о тех, кто слабее, и мы оба стремимся к одному и тому же — помочь им сделаться самостоятельными.

— Это так… Да, конечно, это действительно так, — медленно выговорил он, а затем спросил: — Онор, что значит для тебя любовь?

Вопрос был настолько не связан со всем предыдущим, что она растерялась.

— Значит? — переспросила она, чтобы выиграть время для ответа.

— Да, значит. Что значит для тебя любовь?

— Моя любовь к тебе, Майкл? Или к другим?

— Твоя любовь ко мне, — казалось, он наслаждался звуком этих слов.

— Ну-ну… Это значит разделять твою жизнь!

— И что делать?

— Жить с тобой! Вести твой дом, нянчить твоих детей, стареть вместе, — сказала она.

Он был где-то далеко, ее слова тронули его, она видела это, но не смогли проникнуть достаточно глубоко, чтобы коснуться этой спокойной непреклонности, в которой не было места ему самому.

— Но ведь ты не проходила такого рода школу, — сказал он. — Тебе сейчас тридцать, и твоей школой было нечто совсем другое. Другой образ жизни. Разве не так? — он помолчал, не отводя взгляда от ее глаз, поднятых к нему с выражением страшной растерянности и замешательства, но зародыш понимания появился в них, хотя она и не хотела это признавать.

— Думаю, ни ты, ни я не годимся для той жизни, которую ты описываешь. Когда я начинал этот разговор, я не собирался затрагивать это, но ты ведь боец, с тобой годится говорить только начистоту.

— Да, это так, — согласилась она.

— А если начистоту, то дело именно в том, о чем я сказал — ни один из нас не подходит дал той жизни, которую ты описала. Теперь уже поздно выяснять, что да почему. Просто я такой человек. Я не доверяю тем потребностям, которые исходят из той части моего «Я», которую я обычно в состоянии держать в узде. Я не хочу принижать их, называя телесными желаниями, и не хочу, чтобы ты думала, будто я умаляю мои чувства к тебе, — он крепко схватил ее за плечи. — Онор, послушай! Я такой человек, я могу однажды не прийти домой, потому что в городе я встретил кого-то, кто, по-моему мнению, нуждается во мне больше, чем ты. Я не хочу сказать, что брошу тебя или что это обязательно должна быть другая женщина; я имею в виду, что знаю, что ты проживешь без меня, пока я не смогу вернуться. Но, помогая этому человеку, я могу потратить два дня, а могу — два года. Так я устроен. И война дала мне возможность понять, увидеть, кто я такой есть. И тебе тоже война дала такую возможность. Я не знаю, насколько ты готова признаться перед самой собой, кто ты есть, но для себя я понял, что, когда я испытываю жалость, я обязательно должен помогать. Ты цельная личность. Ты не нуждаешься в моей помощи. А раз так, значит, я знаю, что ты проживешь без меня. Как видишь, любовь здесь ни при чем.

— Твои слова звучат как парадокс, — выговорила она, чувствуя, что у нее саднит горло от неимоверных усилий удержаться от новых слез.

— Вероятно, — он помолчал, раздумывая, что сказать дальше. — Думаешь, я очень высокого мнения о себе? Если бы это было так, мне не нужно было бы, чтобы во мне нуждались. Но мне это нужно, Онор! Я должен чувствовать, что нужен!

— Ты нужен мне! — воскликнула она. — Моя душа, мое сердце, мое тело — каждая частица меня самой нуждается в тебе, и так будет всегда! Майкл, Майкл, потребности бывают разные, так же, как и одиночество. Да, я сильная, но это не значит, что мне ничего и никто не нужен! Не смешивай одно с другим, прошу тебя! Ты нужен мне, чтобы жизнь моя обрела смысл и я выполнила свое предназначение!

Но он продолжал стоять на своем и только качал головой.

— Нет, все не так. Тебе не нужно это. Ты нашла уже свое предназначение, смысл своей жизни, иначе ты не была бы той, какой я тебя знаю — отзывчивой, любящей, увлеченной, счастливой, оттого что делаешь дело, которое очень мало кто из женщин может делать. Почти все женщины могут иметь семью, детей. Но ты — ты другая, ты не можешь довольствоваться такой жизнью, по сути дела, клеткой. Ты прошла другую школу. И именно так ты через какое-то время назовешь эту жизнь, которую хочешь посвятить исключительно мне одному. Клеткой! Ты слишком сильная и свободная птица, чтобы обречь себя на это, Онор. Ты должна расправить крылья и летать на свободе, таи, где хочешь, а не сидеть в клетке.

— Я готова пойти на это, — сказала она, побелев. Она все еще боролась, хотя уже поняла, что все ее усилия бесплодны.

— А я — нет. Если бы речь шла только о тебе, я бы, может, и рискнул. Но речь также идет и обо мне.

— Но с Беном ты обрекаешь себя на цепи куда более прочные, чем это было бы со мной.

— Но я никогда не смогу причинить Бену такую боль, какую в конце концов мне придется причинить тебе.

— Ты вынужден будешь отдавать ему все свое время и уже не сможешь бросить все и уехать помогать кому-то, кого ты встретишь в городе.

— Я нужен Бену, — сказал он. — Ради этого я и буду жить.

— А если я предложила бы тебе разделить твою ношу? — задала она вопрос. — Согласился бы ты жить со мной и делить наши потребности быть нужными?

— Ты мне это предлагаешь? — спросил он, неуверенный, что правильно понял.

— Нет, — сказала она. — Я не могу распределять тебя в равных долях с учетом пристрастий Бенедикта Мэйнарда.

— Тогда говорить больше не о чем.

— Что касается нас, да.

Он по-прежнему держал ее за плечи, и она не делала попытки освободиться.

— А что остальные, они тоже согласны, чтобы ты позаботился о Бене?

— Мы заключили соглашение, — сказал он. — И все согласны. Бен в психушку не пойдет, что бы ни произошло. Точно так же мы договорились, что жена Мэтта и его дети не будут голодать. Мы так решили.

— Вы все так решили? Или только ты и Нейл? Он признал точность ее замечания, горестно скривив губы и отвернувшись.

— Нам пора прощаться, — сказал он, и руки его скользнули наверх, к ее шее, большие пальцы поглаживали ее кожу. Он поцеловал ее, и в его поцелуе слились глубокая любовь и боль, признание неизбежности того, что должно случиться, и тоска потому, что могло бы быть. И еще в нем была страсть и воспоминания о той единственной ночи. Он был короток, этот поцелуй — так же короток, как сама жизнь.

Потом Майкл замер по стойке «смирно», улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, повернулся на каблуках и ушел.

Канистра все так же валялась рядом; она тихонько опустилась на нее, чтобы не смотреть, как он исчезнет, и принялась внимательно разглядывать свои туфли, чахлые стебельки травы, бесчисленное множество блестящих крупинок, из которых состоял песок.

Вот все и кончилось. Разве могла она состязаться с Беном, с его потребностью в Майкле? В этом он был совершенно прав. Но как же он, наверно, одинок. И загнан в угол. Неужели так должно быть всегда? Сильного бросают в угоду слабому. Обязанность или это чувство вины, которое заставляет сильного служить слабому? Кто за счет кого? Это слабый требует или сильный предлагает себя по доброй воле? Сила порождает слабость или усиливает ее, а может быть, отрицает? Что же тогда есть сила и что — слабость? Он прав, она может жить без него. И что это означает, что она не нуждается в нем? Он любил ее за то, что она сильная, но не мог бы жить с тем, что он любил. Любя, он ушел от любви. Потому что не получал, не мог получить от этого удовлетворение, почувствовать полноту той жизни, которая ему была нужна.

Ей хотелось крикнуть ему: «Забудь про мир, Майкл, живи во мне! Со мной ты узнаешь счастье, о котором никогда не мечтал!» Да только просить об этом так же бесполезно, как просить луну с неба. Но, может быть, она сделала это намеренно? Выбрала объектом своей любви человека, чьим предпочтением в жизни было служить, а не любить? Первым ее чувством, когда он появился в отделении «Икс» было восхищение, и именно из него выросла ее любовь, из ее высокой оценки его как человека.

Каждый из них любил и ценил в другом силу, уверенность в себе, способность отдавать себя другим. Но эти же самые качества и оттолкнули их друг от друга, помешали им быть вместе. Одноименно заряженные частицы… Мой дорогой, мой самый любимый Майкл, я всегда буду думать о тебе, молиться за тебя, чтобы ты продолжал находить в себе силы.

Она взглянула в сторону пляжа — после дождя и ветра он выглядел каким-то разрытым. Две прекрасные белые птицы парили над водой, рядом, крыло к крылу, как будто они были связаны друг с другом; внезапно они закружились, все так же связанные, затем опустились вниз и исчезли.

«Вот чего я хотела, Майкл! Никакой клетки, только лететь вместе с тобой в огромном синем небе».

Пора уходить. Пора вести Мэтта, Бенедикта, Наггета и Майкла к пункту сбора. Это ее долг. Нейл как офицер поедет отдельно, она еще не знала, когда. Скажут, как только придет время.

Пока она шла обратно, ее начали одолевать другие мысли. Значит, у них был заговор. Заговор, в котором Майкл охотно согласился участвовать. И зачинщиком был Нейл. Господи, до чего все это бессмысленно. Хотя нет, это имело смысл, пока следствие еще не закончилось и причина смерти не была установлена официально, ей, с их точки зрения, было лучше оставаться в неведении. Но почему Нейл так яростно возражал против того, чтобы Майкл рассказал ей обо всем сейчас, когда ничего уже не могло измениться? Нейл, в конце концов, достаточно хорошо ее знал, чтобы понимать, что она не побежит к полковнику Чинстрэпу докладывать о том, как все на самом деле произошло. Тогда почему? Что менялось? Для Бенедикта это, возможно, означало бы постоянное наблюдение в каком-нибудь гражданском учреждении, но для всех остальных дело могло кончиться увольнением с позором из армии, а то и тюрьмой. По всей вероятности, они вместе объединились против нее и решили, что будут все отрицать, если она что-нибудь скажет полковнику Чинстрэпу. Тогда почему же Нейл так упорно стремился оставить ее в неведении? И не только Нейл, но и Мэтт с Наггетом тоже.

Что Майкл сказал под конец? Они заключили соглашение. Жена Мэтта и его дети не будут голодать. Вне всяких сомнений, и Наггет, изучая медицину, не умрет с голоду. А Бенедикт не попадет в лечебницу для душевнобольных. Майкл и Нейл… Они поделили ответственность между собой. Майкл и Нейл. Но что получает Нейл, обеспечивая средствами к существованию семью Мэтта и оплачивая образование Наггета? Две недели назад она сказала бы, что ничего, но теперь она в этом не слишком уверена.

Обида, которой Нейл как будто не почувствовал, его явная готовность принять ее отказ с достаточным спокойствием? Но в то же время он не позаботился о том, чтобы дать ей понять, что тут и не могло быть никакой обиды — что это? И кто внушил Майклу все эти архаические взгляды насчет классовых различий? Она яростно вцепилась за эту гордо торчащую соломину. Кто-то поработал над Майклом, постарался убедить его отказаться от нее. Кто-то? Нейл!

Глава 5.

Отъезд был организован выше всяких похвал. Когда сестра Лэнгтри пришла со своими подопечными к пункту сбора, в ту же секунду их разлучили с ней, так что они едва успели обняться и чмокнуть друг друга в щеку. Позже она совершенно не могла вспомнить, как смотрел на нее Майкл и как она смотрела на него.

Было очевидно, что оставаться здесь, надеясь еще раз увидеть их, — дело бесполезное. Поэтому, протиснувшись сквозь кучки ожидавших своей очереди солдат и пасущих их сестер, она ушла обратно в корпус, где раньше размещалось отделение «Икс».

Ее — вторая натура — привычка все убирать и расставлять по своим местам заставила сестру Лэнгтри пройти по всему отделению: она расправила простыни, развесила напоследок противомоскитные сетки в соответствии с правилами «Великой драпировки старшей сестры», открыла тумбочки, сложила и отставила к стене ширмы, отгораживавшие обеденный стол.

Потом она прошла в кабинет, скинула туфли, не развязывая шнурков, и уселась, поджав под себя ноги, в кресло, чего никогда раньше не позволяла себе на таком официальном месте. Теперь это уже неважно. Никто ее здесь не видит. Нейл тоже уехал. Изнуренного вида сержант сообщил ей о его отъезде. Она не поняла толком, что за неувязка произошла, но теперь уже было поздно что-либо предпринимать. Возможно, даже лучше, что ей не придется встречаться лицом к лицу с главным действующим лицом их заговора. Слишком много щекотливых вопросов ей пришлось бы задать ему.

Она опустила голову на руки и задремала, увидев во сне что-то хорошее, связанное с Майклом.

Примерно два часа спустя на дорожке, ведущей к отделению «Икс» показался Нейл. Он шагал, беспечно насвистывая и прекрасно чувствуя себя в капитанской форме. За спиной у него висела офицерская тросточка. Нейл легко прыгнул по ступенькам у заднего входа в корпус и вошел в сумрачное безлюдное помещение. Пораженный, он резко остановился. Отделение «Икс» было пустым, и эта пустота кричала на пего изо всех углов. Постояв, Нейл снова пошел вперед, но теперь уже не так уверенно и беззаботно, как прежде. Он открыл дверь в свою каморку, и здесь его ждало новое потрясение: все вещи его были уже отправлены и больше здесь не осталось ничего, что бы напоминало о Нейле Паркинсоне, пациенте отделения тропических психозов.

— Эй! — донесся до него сквозь тонкую перегородку голос сестры Лэнгтри. — Эй! Кто там?

Она сидела в позе, в которой он никогда раньше ее не видел: утратив свой профессионально важный вид, боком к столу, свернувшись клубком в кресле. Туфли ее валялись рядом на полу. В комнате висел сизый сигаретный дым, пачка с сигаретами и спички лежали тут же, на столе. Ему показалось, что она сидит так уже очень давно.

— Нейл! — сказала сестра Лэнгтри, пристально вглядываясь в него. — Я думала, вас уже нет. Мне сказали, что вы уехали несколько часов назад.

— Я еду завтра. А вы?

— Меня, я думаю, отправят вместе с лежачими на специальном судне до Брисбена или Сиднея — не знаю точно, куда. Это будет, видимо, завтра или послезавтра, — она пошевелилась. — Пойду поищу что-нибудь вам поесть.

— Ради Бога, только не беспокойтесь. Я не голоден, правда. Я рад, что мне не надо ехать сегодня, — он вздохнул с довольным видом. — Наконец-то вы целиком принадлежите мне. Глаза ее сверкнули.

— В самом деле?

Тон, которым она произнесла эти слова, заставил его умолкнуть, но тут же он беззаботно уселся в кресло для посетителей и улыбнулся.

— Ну конечно. И как нельзя кстати. Пришлось, естественно, пойти на некоторые хитрости, но полковник все еще болезненно воспринимает намеки насчет виски, так что он сумел сделать так, что мой отъезд отложили. Кроме того, он достал мне чистое карантинное свидетельство, а это означает, что я больше не пациент отделения «Икс», а простой, так сказать, жилец.

Когда она заговорила, ее слова прозвучали довольно туманно:

— Вы знаете, Нейл, как я ненавижу войну и то, что она с нами сделала? Я чувствую себя лично ответственной за все.

— Берем на себя вину всего мира, так, сестренка? Может быть, хватит? — мягко проворчал он.

— Нет, Нейл, весь мир здесь ни при чем. Я имею в виду только ту часть, которую вы и все остальные утаили от меня, — жестко сказала она и посмотрела на него.

Из горла его вырвался какой-то шипящий звук.

— Значит, Майкл все-таки не смог держать свой проклятый язык за зубами?

— Майкл имел право сказать. А я имела право знать. И я хочу знать. Все хочу знать, Нейл. Так что же произошло той ночью?

Он пожал плечами. Губы его скривились, и он устроился поудобнее с видом человека, вынужденного рассказывать надоевший анекдот, который сам в глубине души не считал стоящим очередного пересказа. Сестра Лэнгтри внимательно наблюдала за ним и думала при этом, что на фоне стены, которая теперь была голой, потому что все рисунки покоились на дне ее чемодана, его лицо смотрелось более контрастно, чего ему всегда не хватало.

— Что ж, дело было так. Я тогда почувствовал, что мне надо еще выпить, и пошел к себе за бутылкой, — начал Нейл, закуривая сигарету. На этот раз он забыл предложить ей пачку. — Льюс поднял в палате тарарам, Мэтт и Наггет проснулись и решили, что им надо помочь мне прикончить виски. В результате за Льюсом остался присматривать один Бенедикт. Да, а Льюс уже улегся. Боюсь, мы действительно забыли про него. Или, может быть, мы не хотели о нем помнить.

По мере того как Нейл рассказывал, события той ночи всплывали перед его глазами, вновь воспроизводя весь их ужас в ярких красках, и лицо его живо отразило эти воспоминания.

— Бен порылся в своем мешке и достал оттуда некий запрещенный сувенир — один из тех, которые мы все прячем по разным местам, — пистолет японского офицера. Он заставил Льюса вынуть бритву и, приставив пистолет ему к ребрам, повел его в душевую.

— Вам сам Бен рассказал, как он повел его туда? — спросила сестра Лэнгтри.

— Да. Это единственное, что мы выудили из него, но что касается всего остального, то на этот счет у меня есть лишь слабые догадки. Бен здесь и сам путается, — он впал в глубокое молчание.

— Дальше? — подталкивала она его.

— Мы услышали, что Льюс вопит, как проклятый, и все это время, пока мы бежали до душевой, он все вопил и вопил… — лицо Нейла исказила судорожная гримаса. — Но к тому времени как мы добрались туда, для Льюса все уже было кончено. Удивительно только, что больше никто не слышал — это просто чудо. Правда, ветер дул в сторону рощи, а мы все-таки далеко от цивилизации. Так что мы опоздали. Я сказал об этом?

— Да. Можете вы дать мне хотя бы отдаленное представление о том, как Бен сделал это?

— Я только догадываюсь, что у Льюса кишка тонка была сопротивляться, а может быть, он не верил, что с ним это может случиться, пока уже не стало слишком поздно. Эти чертовы бритвы такие острые… Держа его на прицеле, Бен, наверно, заставил Льюса взять бритву как надо, а затем, я думаю, Бен просто протянул руку, схватил Льюса за кисть, и дело с концом. У меня перед глазами так и стоит эта картина: Льюс вопит и пытается в страхе что-то бормотать, не понимая толком, что с ним проделывает Бен, пока не наступил финал. Вы представить себе не можете, что такое эти бритвы.

Нахмурившись, она снова и снова прокручивала мысленно всю сцену.

— Но ведь на его руке не было ни синяков, ни кровоподтеков, — возразила она. — Уж майор Мензиес наверняка заметил бы их. А Бен должен был держать его очень крепко.

— На кистях рук не так легко появляются синяки, сестренка. Не сравнить с предплечьем. К тому же майор не искал ничего, кроме чисто внешних повреждений — слава Богу, здесь не Скотлэнд-Ярд. А зная Бена, можно не сомневаться, что все было сделано очень быстро. Он, видимо, давно уже решил, как убьет Льюса. Так что это произошло не под влиянием момента. И все-таки он не смог бы проделать все это так, чтобы его не обнаружили, потому что, как только все началось, он слегка помешался — то есть я имею в виду, в другом смысле помешался. Не знаю. Кроме того, он вовсе не боялся, что его могут поймать. Единственно, что ему было нужно, это разделаться с Льюсом таким образом, чтобы тот до конца оставался в сознании. Я думаю, он хотел, чтобы Льюс увидел свои изуродованные половые органы.

— Льюс уже был мертв, когда вы пришли?

— Не совсем. Поэтому нам и удалось спасти свои шкуры. Мы увели Бена подальше, как раз перед тем, как у Льюса началось что-то вроде предсмертных конвульсий. Он все сжимал бритву, и кровь хлестала из него фонтаном. Жизненно важные артерии были повреждены. В общем, Мэтт вывел Бена из душевой и остался сторожить, а мы с Наггетом приводили все в нужный вид. Нам для этого потребовалось всего несколько минут. А вот на что ушло много времени, так это на ожидание, пока мы точно не будем уверены, что Льюс испустил последний вздох, потому что мы не смели прикоснуться к нему.

— Но вам должно было прийти в голову обратиться за помощью, попытаться спасти ему жизнь, — проронила сестра Лэнгтри сквозь плотно сжатые губы.

— Моя дорогая, у нас не было ни единого шанса спасти его! Поверьте мне! Будь у нас хоть малейшая возможность, Бен не оказался бы в такой опасности. Меня не учили оказывать медицинскую помощь, но я все-таки солдат. Признаюсь, я никогда не испытывал симпатии к Льюсу, но у меня внутри был настоящий ад, когда я стоял и смотрел, как он умирает!

С посеревшим лицом Нейл протянул руку, чтобы сбросить пепел, и посмотрел в совершенно отрешенные, полные боли глаза сестры Лэнгтри.

— А Наггет был потрясающе спокон, все знал, что и как, можете себе представить? Оказывается, можно прожить бок о бок с человеком много месяцев подряд и не знать, что творится у него в душе. И все эти дни, пока шло следствие, я ни разу не замечал, чтобы он был близок к срыву.

Он встряхнул руку, как будто собрался потушить сигарету.

— Самое трудное было удостовериться, что мы сделали все возможное, чтобы это было похоже на самоубийство, что мы не прозевали ни одной мелочи, которая могла бы вызвать подозрение… В конце концов мы отвели Бена в ближайшую душевую, и пока Мэтт сторожил — он, кстати, великолепный ночной сторож, слышит абсолютно все, — Наггет и я поливали Бена водой. Он был весь в крови, с ног до головы, но, к счастью, ухитрился не наступить на кровь. Не думаю, что нам удалось бы уничтожить следы. Штаны от его пижамы мы сожгли. Помните вам не хватило одной пары, когда вы пересчитывали белье?

— Как вел себя Бен? — спросила она.

— Очень спокойно, и никакого раскаяния. Мне кажется, что он и теперь считает, что исполнил свой христианский долг. Для него Льюс был не человек, а воплощение дьявола.

— И таким образом, вы покрывали Бена, — холодно заметила она. — Вы все покрывали его.

— Да, все. В том числе и Майкл. Как только вы сказали ему, что Льюс мертв, он сразу все понял. Мне было очень жаль Майкла. Можно было подумать, что он сам это совершил, так он был расстроен, так мучился угрызениями совести. И все говорил, что не должен был заниматься только самим собой, не должен был оставаться с вами, а что долг обязывал его быть рядом с Бенедиктом.

Она не вздрогнула; здесь уже была доля ее вины.

— Он и мне это говорил. Что не должен был оставаться со мной, а должен был быть с ним. С ним! Но он не упомянул имя! Я подумала, что он имел в виду Льюса, — голос ее дрогнул, и ей пришлось помолчать, чтобы собраться с мыслями, прежде чем продолжить: — Мне ни разу — ни разу! — не пришло в голову, что он говорил о Бенедикте! Я считала, что он имеет в виду Льюса, что он связан с Льюсом гомосексуальными отношениями. Что я наговорила ему, что я наделала! Как же я обидела его! И что в результате получилось! Мне тошно даже вспоминать.

— Раз он не называл имени, ваша ошибка вполне естественна, — заметил Нейл. — Ведь в его документах прямо намекалось на гомосексуализм.

— Откуда вы это знаете?

— От Льюса — через Бена и Мэтта.

— Вы очень умный человек, Нейл. Вы знали или догадались обо всем, не так ли? И решили устроить всю эту неразбериху. Намеренно это делали. Как вы могли?

— А чего вы от нас ожидали? — спросил он, говоря во множественном числе, а не в единственном. — Не могли же мы передать Бена властям! Льюс — небольшая потеря для мира, а Бен никоим образом не заслуживает, чтобы его заперли в психиатрическую лечебницу до конца дней своих только потому, что он убил Льюса! Как же вы могли забыть! Мы все — пациенты отделения «Икс» и немножко попробовали на собственной шкуре, что это такое!

— Я все понимаю, — терпеливо продолжила она. — Но вы не можете отрицать тот факт, что исполняли закон своими руками, что вы намеренно встали на путь покрывательства убийцы и точно так же намеренно вы лишили меня возможности исправить содеянное. Я бы изолировала его немедленно, если бы только знала! Он опасен, неужели никто из вас этого не понимает? Его место — в психиатрической лечебнице! Вы все ошибались, все, но особенно это касается вас, Нейл. Вы офицер, вы знаете законы, правила, и предполагается, что вы будете их выполнять. А если в качестве оправдания вы ссылаетесь на свою болезнь, значит, и ваше место в соответствующем учреждении! Не получив моего согласия, вы сделали меня своей сообщницей, и если бы не Майкл, я никогда бы об этом не узнала. Мне есть за что быть благодарной Майклу, но, помимо всего прочего, я благодарна ему за то, что он рассказал мне, как на самом деле умер Льюс. Конечно, его рассуждения не идеальны, но он все-таки поднялся над всеми вами! Слава Богу, что он сказал мне!

Нейл швырнул портсигар на стол с такой яростью, что ни в чем неповинная вещь подлетела в воздухе, а затем упала на пол, замок щелкнул, и сигареты разлетелись по сторонам. Но ни один из них не заметил этого: они были слишком поглощены друг другом.

— Майкл, Майкл, Майкл! — крикнул он. Лицо его задергалось, на глазах выступили слезы. — Всегда, всегда Майкл! Да избавьтесь вы наконец от этого вашего наваждения! Майкл то, Майкл это, Майкл, Майкл, Майкл! Меня уже тошнит от этого проклятого имени! С того момента, как вы положили на него глаз, у вас уже не было времени обращать внимание на других! А как насчет всех нас?

Как и в случае с Льюсом, ей некуда было отступать, некуда спрятаться; она сидела, чувствуя, как до ее сознания доходит, что значит этот крик из глубины души; и гнев ее внезапно отступил.

Он сердито провел рукой по лицу, явно пытаясь овладеть собой, и когда снова заговорил, то постарался придать своему голосу спокойствие и рассудительность.

«О Нейл, подумала она, — как же ты изменился! Ты стал взрослым. Разве смог ты два месяца назад перенести такие страдания и не потерять присутствие духа?».

— Послушайте, — сказал он, — я знаю, что вы любите его. Даже Мэтт, слепой, и то давно все понял. Так что примем это как факт и положим его в основу дальнейших рассуждений. Пока Майкл не появился, вы принадлежали всем нам одновременно. Вы заботились о нас! Все, что у вас было, все, чем вы были, было направлено на нас — на наше выздоровление, если хотите. Но когда ты болен, ты не можешь отдавать себе в этом отчет, все кажется таким личным, целиком и полностью направленным на тебя одного. Вы — вы окутывали нас собой! И никому из нас и в голову не приходило, что ваша душа может принадлежать кому-то еще за пределами этой палаты. Когда появился Майкл, из него просто выпирало, что он здоров. Для нас это означало, что вам вообще не надо будет о нем беспокоиться. А вместо этого вы отвернулись от нас, вы пошли навстречу ему. Вы бросили нас! Предали! Вот почему умер Льюс. Он умер, потому что вы увидели то, чем был Майкл — его цельность, его душевное здоровье и его жизненную силу. Вы полюбили это. Ну и как вы думаете, что чувствовали при этом остальные?

Ей хотелось кричать, вопить, визжать.

«Но я не переставала заботиться о вас! Не переставала, нет! Единственное, чего я хотела, это ощутить, что и для меня что-то существует. Мне необходимо было изменить свою жизнь! Здесь ведь все время отдаешь; отдаешь и ничего не получаешь для себя, Нейл! Не так уж много я хотела. Мое пребывание в отделении «Икс» заканчивалось. И я любила его. Господи, я так устала отдавать! Ну почему вы не могли быть великодушными и не позволили и мне получить хоть чуть-чуть?».

Но она не могла ничего сказать. Вместо этого она спрыгнула с кресла и рванулась к двери, только бы уйти отсюда и не видеть его. Но он схватил ее за запястья, безжалостно сдавливая ей кости, пока она не перестала вырываться.

— Вот видите? — мягко сказал он, ослабив хватку и скользнув пальцами вверх, по плечам. — Я держал вас намного крепче, чем Бену пришлось, вероятно, держать Льюса, но я не думаю, чтобы появились синяки.

Она подняла глаза и посмотрела ему в лицо — оно было так далеко от нее, значительно дальше, чем если бы вместо него здесь был Майкл. Но Нейл выше ростом. Выражение в его глазах было очень серьезным и в то же время отчужденно-вежливым, словно он догадывался, что она чувствует, и не порицал ее за это. Но как верховный жрец древних времен, был готов вынести все во имя высшей цели.

До этого разговора она, оказывается, даже не подозревала, что за человек Нейл, сколько в нем страсти и решимости добиваться своего. Не подозревала она и той глубины чувств по отношению к ней, которые он хранил в себе. Возможно, он настолько искусно скрывал свою боль, а возможно, он был прав, обвиняя ее, и увлеченность Майклом позволила ей легко убедить себя в том, что Нейл нисколько не чувствовал себя уязвленным ее отступничеством. Но он-таки был уязвлен. И все же это не помешало ему постараться устранить угрозу, которая исходила от Майкла. Он не отступился. Браво, Нейл!

— Мне очень жаль, — произнесла она довольно сухо, — хотя у меня и нет сейчас сил заломить руки, как я бы назвала это, или рыдать и падать перед вами ниц. Но мне и в самом деле жаль. Больше, чем вы в состоянии себе представить. Слишком жаль, чтобы я стала пытаться оправдываться. Все, что я могу сказать, это что мы, те, кто заботится о вас, наших больных, точно так же можем быть слепы, можем заблуждаться, как любой из вас, кто входил когда-либо в двери отделения «Икс». Вы не должны были смотреть на меня, как на богиню или какое-то непогрешимое создание. Я не такая. И никто из нас не может быть таким! — глаза ее наполнились слезами. — Но, Нейл, вы даже представить себе не можете, как бы мне хотелось, чтобы мы были именно такими!

Он легонько обнял ее, поцеловал в лоб и снова отпустил.

— Что ж, что сделано, то сделано. Вы ведь знаете пословицу: «Даже богам не под силу превратить яичницу в яйца». Но мне стало легче, после того как я высказался. И мне тоже жаль. Для меня нет радости в том, что в моих силах причинить вам боль, хоть вы и не любите меня.

— Я хотела бы, — проговорила она.

— Но не можете. Я знаю, и от этого никуда не деться. Вы видели меня таким, каким я впервые пришел в отделение «Икс», и это стало преградой для вашего отношения ко мне, которую, я думаю, мне не удалось бы разрушить, даже не будь Майкла. Он привлек вас, потому что с самого начале был для вас мужчиной — здоровым, целостным человеком. Он никогда не прятался, не плакал от жалости к самому себе, никогда не представал перед вами, начисто лишенным мужского достоинства. Вам не приходилось менять ему трусы, подтирать за ним грязь или часами выслушивать перечисление его скорбей и несчастий — тех самых, о которых вам причитали десятка два мужчин, таких, как я.

— Пожалуйста, прошу вас! — взмолилась она. — Я никогда, никогда не думала об этом — или о вас — так!

— Так я думаю о себе сам, глядя на себя со стороны. Теперь я в состоянии это делать. Так что это, вероятно, более точное описание моей личности, чем вы готовы допустить. Но я излечился полностью, вы знаете. И теперь я смотрю на себя, того, прежнего, и не могу понять, как же такое могло со мной случиться.

— Это очень хорошо, — сказала она и направилась к двери. — А теперь, Нейл, пожалуйста, давайте попрощаемся! Прямо сейчас. Не знаю, сможете ли вы понять, что эта моя просьба не означает ни неприязни, ни пренебрежения, ни отсутствия любви к вам? Но сегодня такой день, конца которого я не могу дождаться. И если мы будем продолжать разговор, он так и не кончится. Лучше бы я вас не встречала. Я говорю это по одной-единственной причине — у меня такое ощущение, как будто мы справляем поминки. Отделения «Икс» больше нет.

Он вышел вместе с ней в коридор.

— Что ж, придется мне устроить свои собственные поминки. Но если однажды вы почувствуете, что хотели бы видеть меня, вы найдете меня в Мельбурне. Адрес есть в телефонной книге. Турак. Паркинсон, Н. Л. Дж. Мне пришлось долго искать, прежде чем я нашел ту единственную женщину, которая мне нужна. Мне тридцать семь лет, так что я не передумаю, — он рассмеялся. — Как я могу вас забыть? Ведь я ни разу даже не поцеловал вас.

— Тогда поцелуйте меня сейчас, — сказала она, почти любя его. Почти.

— Нет. Вы правы, отделения «Икс» больше не существует, но я стою на его не остывшем трупе. То, что вы предлагаете мне, это одолжение, а я не хочу никаких одолжений. Никогда. Она протянула руку.

— До свидания, Нейл. И желаю счастья. Уверена, оно ждет вас.

Он взял руку, тепло пожал ее, затем поднял к губам и нежно поцеловал.

— До свидания, Онор. Не забудьте, мой адрес — в мельбурнской телефонной книге.

И вот наконец остался последний переход; невозможно было себе представить, что он когда-нибудь наступит, хотя так давно его ждешь. Как если бы База номер пятнадцать являла собой отрезок жизни, равный самой жизни. И теперь все кончилось. Кончилось Нейлом — и как уместно! Теперь он настоящий мужчина. Да, он прав, утверждая, что с самого начала находился в невыгодном положении. Она действительно воспринимала его прежде всего как больного. И смешала его со всеми остальными. Бедный, грустный, хрупкий… Но увидеть, что ничего этого в нем не осталось, было так радостно. Он предполагал, что своим выздоровлением он обязан последним нескольким неделям, вернее, той ситуации, которая сложилась в эти дни, но это не так. Только самому себе он обязан выздоровлением, только так оно возможно. И поэтому, несмотря на свое горе, боль и страдания, она пустилась в последний свой поход, зная, что отделение «Икс» существовало не напрасно и исполнило свое предназначение.

Нейл не стал спрашивать ее, будет ли она добиваться справедливости в деле, которое он считал решенным, а она — ошибочным. Слишком поздно. Слава Богу, Майкл ей все рассказал! Зная, что они совершили, она могла теперь чувствовать себя свободной от того груза вины по отношению к ним, который в противном случае она долго еще не смогла бы сбросить. Если они сочли, что она предала их, когда потянулась к Майклу, то и они, она теперь знала это, предали ее. Всю оставшуюся жизнь им придется теперь жить с Льюсом Даггеттом. И ей тоже. Нейл не хотел, чтобы она узнала, потому что боялся, что ее вмешательство будет тем оружием, которое освободит Майкла, и потому, что он искренне желал избавить ее от той доли вины, которую она должна была нести на себе. Хорошее и плохое перемешалось. Наполовину забота о себе, наполовину — не о себе. А в общем, нормально.

ЧАСТЬ VII.

Глава 1.

Когда Онор Лэнгтри сошла с поезда в Яссе, никто не встречал ее на перроне, но это не вызвало у нее никакой тревоги — она не сообщала семье о своем приезде. Одно дело любить близких и совсем другое — встретиться с ними лицом к лицу. Она предпочитала увидеть их уже дома. Ей предстояло вернуться в детство, а оно было слишком далеким. Что они увидят в ней? Что подумают? И она решила немного отложить этот торжественный момент. Имение ее отца находилось недалеко от города, так что она без труда найдет кого-нибудь, кто мог бы подвезти ее до дома.

И кто-то действительно нашелся, правда, она раньше никогда не видела его, но зато это давало ей возможность целых пятнадцать миль проехать в мире и спокойствии и наслаждаться поездкой. К тому времени, как она приедет, все семейство будет уже в курсе событий. Начальник станции встретил ее с распростертыми объятиями, и он же нашел ей машину, и уж, конечно, позвонил домой и доложил, что она в дороге.

Домашние собрались на веранде и ждали: отец, еще больше раздавшийся, волос на его голове уже почти не осталось; мать, совершенно не изменившаяся; и ее брат Йен — копия отца, только моложе и стройнее. Начались объятия, поцелуи, прерываемые восклицаниями и пристальным разглядыванием, короткие фразы, которые не удавалось закончить, потому что кто-нибудь обязательно перебивал.

И только после обеда, который непременно включал в себя заклание и потребление тучного тельца, установилась наконец видимость нормальной обстановки. Чарли Лэнгтри и его сын отправились спать, поскольку день их начинался на рассвете, а Фэйт Лэнгтри последовала за дочерью в ее спальню, чтобы там посидеть и посмотреть на нее, на то, как она будет распаковывать вещи. И поболтать.

Комната Онор выглядела очень просто и приятно, она была просторной, в свое время на нее потратили немало денег. Не то чтобы их тратили на всякие тонкости игры цвета и формы, но кровать была большая и выглядела очень удобной, кресло, в котором сидела сейчас Фэйт Лэнгтри, — легким и красивым. Прекрасно отполированный старинный стол с резным деревянным креслом предназначался для работы. Еще там были просторный платяной шкаф, большое зеркало, туалетный столик и второе кресло.

Пока Онор кружилась между шкафом, ящиками туалетного столика и чемоданами, ее мать сидела, полностью поглощенная присутствием дочери — наконец это стало возможным. Конечно, Онор и раньше приезжала в отпуск — несколько раз за все эти годы войны. Но ее приездам не хватало постоянства, они сопровождались спешкой и не позволяли присмотреться, ощутить дочь рядом, создать реальные впечатления. Теперь все было по-другому, и Фэйт Лэнгтри могла смотреть на дочь сколько угодно, ей уже не нужно было одновременно сосредоточиваться на том, что надо успеть сделать завтра, или отгонять назойливые мысли об опасностях, которым подвергается Онор, и о том, как они смогут пережить все то время, что она будет оставаться на военной службе. Йен не мог идти в армию — он был нужен здесь, на земле.

«Но когда родилась она, — думала Фэйт Лэнгтри, — мне и в голову не могло прийти, что именно свою дочь я пошлю на войну. Первую мою. Пол теперь уже не играет никакой роли».

Каждый раз, когда Онор приезжала домой, домашние отмечали изменения, происшедшие в ней, начиная с пожелтевшей от медикаментов кожи до небольших подергиваний и тех привычек, которые придавали всему ее облику отпечаток взрослости и самостоятельности. Шесть лет. Одному Богу известно, что за ними, этими шестью годами, ведь Онор не любила говорить о войне, когда приезжала, а если ее спрашивали, легко уходила от ответа или отделывалась общими словами. Но что бы за ними не стояло, глядя на Онор, Фэйт Лэнгтри поняла, что ее дочь ушла далеко-далеко от дома, дальше, чем луна на небе.

Очень худенькая, но этого, конечно, следовало ожидать. На лице появились морщинки, хотя седых волос, слава Богу, еще не видно. Теперь она суровая, но без жесткости, у нее невероятно энергичная походка, и она сдержанная, но не замкнутая. И хотя она никогда не будет чужой, теперь она стала совсем другая.

Как они радовались, когда она предпочла быть медсестрой, а не идти изучать медицину, чтобы стать врачом. Хотя бы потому, что это решение избавляло ее от многих страданий. Но, выбери она медицину, она осталась бы дома, и, глядя на Онор сейчас, Фэйт Лэнгтри не могла отделаться от мысли, что в конечном счете страданий могло бы быть намного меньше.

Вот и медали наконец появились на свет. Как странно — знать, что твоя дочь — член Британской империи! Как будут гордиться Чарли и Йен!

— Ты никогда не говорила мне об МБИ,[7] — упрекнула дочь Фэйт.

Онор с удивлением посмотрела на нее.

— Разве? Я, наверно, забыла. Тогда дел было по горло, я писала в такой спешке. Во всяком случае, его только недавно подтвердили.

— У тебя есть какие-нибудь фотографии, дорогая?

— Где-то должны быть. — Онор порылась в кармане чемодана и вытащила два конверта, один большой, другой значительно меньше.

— Вот. — Она села в другое кресло и потянулась за сигаретами.

— Это Салли, Тедди, Уилла и я… Это наш шеф в Лае… Я в Дарвине, собираюсь отплывать, уже не помню куда… Морсби… Штат сестер, полностью укомплектованный в Моротаи… Это рядом с отделением «Икс»…

— Тебе очень идет шляпа с большими полями, должна сказать.

— Шляпы удобнее, чем косынки, возможно, потому что их надо снимать сразу же, как только войдешь в помещение.

— А это что за конверт? Тоже фотографии? Рука Онор в нерешительности задержалась на конверте — может быть лучше было бы убрать оба — но после некоторого колебания она все-таки открыла второй конверт.

— Нет, это не фотографии. Это рисунки, которые сделал один из пациентов в отделении «Икс», это моя, если можно так выразиться, последняя команда.

— Чудесно сделано, — сказала Фэйт, вглядываясь в каждое лицо, и Онор с облегчением заметила, что мать не обратила внимания на Майкла, отложив его портрет в сторону. Для нее он значил так же мало, как и все остальные. Но с какой стати? И в то же время, как это ни странно, она почему-то была уверена, что ее мать должна увидеть то, что увидела она в ту первую их встречу в коридоре отделения «Икс».

— Кто из них рисовал? — поинтересовалась Фэйт, откладывая в сторону рисунки.

— Вот этот, — ответила Онор и, вытащив портрет Нейла, положила его поверх пачки. — Это Нейл Паркинсон. Рисунок не очень удачный — он совершенно не передал самого себя.

— Во всяком случае, сходство передано, я думаю, довольно точно, потому что его лицо кого-то мне напоминает, или я действительно его где-то видела. Откуда он?

— Из Мельбурна. Его отец, кажется, крупная шишка в промышленности.

— Ну конечно, Лонглэнд Паркинсон! — торжествующе воскликнула Фэйт. — Вспомнила, где я его видела. На кубке Мельбурна в тридцать девятом году. Он был тогда с родителями и в форме. Я знакома с Фрэнсис, его матерью, мы встречались несколько раз в Мельбурне на вечеринках.

Что сказал тогда Майкл? Что в своей жизни она встречает таких людей, как Нейл, а не таких, как он сам. Странно. Она ведь и впрямь могла познакомиться с Нейлом где-нибудь в обществе. Если бы не война.

Фэйт еще раз пролистала пачку, вытащила тот рисунок, который хотела найти, и положила его поверх портрета Нейла.

— А кто же это такой, Онор? Какое лицо! Что за выражение у него в глазах! — она говорила, как зачарованная. — Не знаю, нравится он мне или нет, но лицо его не может не вызвать восхищение.

— Это сержант Люшес Даггетт. Льюс. Он был… он покончил с собой, когда уже оставалось совсем недолго.

«Господи, еще немного, и я проговорилась бы, что его убили».

— Бедняга. Подумать только, что могло довести его до этого? Он выглядит так, словно… ну, как будто он выше таких вещей. — Фэйт вернула рисунки. — Должна сказать, они нравятся мне больше, чем фотографии. Руки и ноги никогда не скажут тебе о людях столько, сколько человеческие лица. Когда я разглядываю фотографии, мне всегда приходится щуриться, чтобы разглядеть лица, но на фотографиях они всегда получаются какими-то пятнышками. А кто из них нравился тебе больше всех?

Не в силах противостоять искушению, Онор нашла портрет Майкла и протянула его матери.

— Вот этот. Сержант Майкл Уилсон.

— Правда? — Фэйт с сомнением посмотрела на дочь. — Ну что ж, ты знала их всех, как говорится, во плоти. Конечно, прекрасный парень, я это вижу… Он похож на пастуха.

«Браво, Майкл! — думала Онор. — Это говорит жена преуспевающего скотовода, которая встречает Нейла Паркинсона на скачках и свой круг чувствует инстинктивно, как и любой, не будучи снобом. Потому что мамочка не сноб».

— Он фермер, — сказала она.

— А… тогда понятно, откуда этот дух земли, — Фэйт вздохнула и потянулась. — Устала, маленькая?

— Нет, мама, совсем даже нет. — Онор положила рисунки на пол рядом с креслом и закурила.

— Все также никаких признаков семейной жизни? — спросила Фэйт.

— Нет, — улыбнулась Онор.

— Ну и ладно. Лучше остаться старой девой, чем выйти замуж по ошибке.

Притворно скромный вид, с которым были сказаны эти слова, заставил дочь расхохотаться.

— Совершенно с тобой согласна, мама.

— Значит, ты возвращаешься на работу?

— Да.

— Опять «Принц Альберт»? — Фэйт достаточно хорошо знала свою дочь, чтобы спрашивать, не останется ли она в маленьком Яссе, — Онор всегда предпочитала многолюдные места.

— Нет, — отозвалась Онор и замолчала, нерасположенная говорить дальше.

— Тогда куда же?

— Я поеду в одно место, которое называется Мориссет, проходить обучение для работы в психиатрических лечебницах.

Фэйт Лэнгтри застыла.

— Ты шутишь?!

— Нет, не шучу.

— Но… но это же смешно! Ты профессиональная медсестра! С твоим опытом ты можешь работать где угодно! Сиделка у душевнобольных! Боже мой, Онор, почему бы тебе тогда не поступить в тюремные надзирательницы? Там платят больше!

Губы Онор были плотно сжаты, и внезапно ее мать увидела на лице дочери ту силу и решительность, которые никогда не входили в ее представления об Онор.

— Вот тебе одна из причин, по которым я хочу этим заниматься, — начала Онор. — Полтора года я была сестрой в отделении для больных с душевными расстройствами и поняла, что мне нравится такая работа больше, чем любая другая, связанная с моей профессией. Люди вроде меня нужны, понимаешь? Нужны. Потому что такие, как ты, приходят в ужас при мысли об этом. Это среди прочего. Сиделки у душевнобольных имеют настолько низкий статус, что это воспринимается чуть ли не как позор. И если такие, как я, не пойдут работать в эту область, здесь так никогда ничего и не изменится. Когда я зашла в министерство здравоохранения выяснить насчет обучения и сказала, кто я, они там решили, что я сама слегка ненормальная. Мне пришлось дважды лично съездить туда, чтобы убедить этих людей, что я, профессиональная медицинская сестра, действительно заинтересована стать сиделкой в психиатрической лечебнице. Даже в министерстве, в ведении которого находятся эти учреждения, считают, что сиделка — это не кто иной, как сторож у сумасшедших!

— Именно этим ты и будешь заниматься, — заметила Фэйт.

— Когда больной входит в ворота психиатрической больницы, — старалась объяснить Онор, и в голосе ее послышалось сильное волнение, — это означает, что он входит в мир, который вряд ли когда-нибудь покинет. Те люди, мои пациенты, они не были больны до такой степени, но мне было на что посмотреть и было с чем сравнивать, чтобы понять, насколько нужны такие, как я.

— Онор, ты так говоришь, как будто хочешь понести искупление за неведомую вину и проповедуешь обращение в какую-то веру! Не может быть, чтобы все то, что ты видела на войне, до такой степени изменило все твои представления!

— Возможно, я действительно произвожу впечатление, будто одержима какой-то миссией, — задумчиво произнесла Онор, закуривая новую сигарету. — Но это не так. И никакие грехи я не искупаю. Но я ни в коем случае не соглашусь, что мое желание сделать все от меня зависящее, чтобы облегчить жизнь и состояние душевнобольных людей, является признаком моей собственной душевной нестабильности!

— Хорошо, дорогая, хорошо, — постаралась успокоить ее Фэйт. — Я была не права, что могла предположить нечто подобное. Ты только не заводись, но мне хотелось бы знать, ты получишь что-нибудь вроде свидетельства или диплома?

Онор рассмеялась, возмущение ее постепенно улеглось.

— Боюсь, что ничего я не получу, мама. Здесь ведь не существует никакой системы инструктажа, а значит, и дипломов и удостоверений. Более того, когда я пройду обучение, я даже не буду сестрой. Я буду просто сиделкой Лэнгтри. Однако, когда мне дадут отделение, то, как я поняла, я буду именоваться заведующей отделением сиделкой Лэнгтри, или просто заведующей.

— Как ты все это узнала?

— Я заходила в «Каллан-парк» посоветоваться. Первоначально я собиралась именно туда, но старшая сестра очень советовала и убедила меня поехать в Мориссет. Обучение там точно такое же, а обстановка намного лучше.

Фэйт поднялась и начала кругами ходить по комнате.

— Мориссет. Это ведь недалеко от Ньюкасла?

— Да, со стороны Сиднея. Миль шестьдесят от Сиднея, так что я всегда смогу наведаться туда, если мне понадобится отвлечься, а понадобится обязательно. Ты ведь знаешь, что я не смотрю на это сквозь розовые очки. Будет очень трудно, особенно на первых порах, пока я буду проходить стажировку. Но, мама, пойми, я лучше снова пойду учиться, буду стажеркой, чем закисну в «Пи-Эй», чтобы кланяться и расшаркиваться перед всеми, начиная от старшей сестры и кончая всеми начальниками подряд. Там же чуть пальцем шевельнешь, как уже нарушаешь какое-нибудь правило или инструкцию. Не могу я выносить все эти формальности и прочий бред после той жизни, которую я вела в армии.

Фэйт протянула руку к сигаретам, вынула одну и закурила:

— Мама! Ты куришь?! — выговорила Онор, совершенно ошеломленная.

Фэйт захохотала, на глазах у нее выступили слезы.

— О, Господи, до чего же утешительно думать, что у тебя сохранились кое-какие предрассудки! А го я уж было подумала, что произвела на свет эдакую феминистку. Ты сама дымишь, как паровоз. Чем я хуже?

Онор подошла к матери и обняла ее.

— Ты совершенно права. Присядь и пусть тебе будет хорошо. Это ведь не важно, насколько просвещенным себя считаешь. Родители для детей всегда остаются чем-то вроде богов. Никакие человеческие слабости и желания не допускаются. Прости.

— Прощаю. Чарли курит, Йен курит, ты куришь. А. я что, дурочка, что ли? Я и попивать приохотилась. Вечерком, перед ужином, мы с Чарли всегда выпиваем по рюмочке виски. Очень приятно.

— И очень культурно, — засмеялась Онор.

— Ну что ж, я только надеюсь, что все окажется так, как ты предполагаешь, маленькая, — сказала Фэйт, выпуская дым. — Хотя, признаюсь, лучше бы ты никогда не сталкивалась с отделением тропических психозов.

Онор задумалась, стараясь найти такие слова, которые оказались бы убедительными.

— Понимаешь, мама, есть вещи, о которых я не в состоянии говорить даже с тобой. Это то, что произошло со мной, когда я была сестрой у больных, страдающих тропическими психозами. Думаю, я никогда не смогу говорить об этом. Ты тут ни при чем, все дело во мне. Просто все это слишком глубоко проникло и причиняет сильную боль. Я не стараюсь держать все в себе, нет. Но для того чтобы понять, нужно знать, что это был за мир — отделение «Икс». А пытаться объяснить все детали, все мелочи так, чтобы ты поняла, у меня просто нет на это сил. Это убьет меня. Но кое-что я тебе скажу. Не знаю, почему, но я уверена, что с отделением «Икс» еще не покончено. Что-то еще должно произойти. И если я буду работать с душевнобольными, я буду лучше подготовлена к тому, что может произойти.

— Но что же это может быть?

— Не знаю. У меня есть некоторые смутные предположения, но пока что никаких фактов.

Фэйт потушила сигарету, поднялась и подошла к дочери, чтобы поцеловать ее.

— Спокойной ночи, дорогая. Так хорошо, что ты дома. Мы страшно волновались, когда не знали, где ты, как близко ты находишься от передовой. По сравнению с этим психиатрическая лечебница кажется тепленьким местечком.

Она вышла из комнаты Онор и пошла к себе, безжалостно дернула за шнур лампы и осветила спящее лицо мужа. Он поморщился, что-то проворчал и повернулся на другой бок. Не выключая свет, Фэйт забралась в постель и перегнувшись через плечо Чарли, слегка пошлепала его по щеке, а другой рукой принялась его трясти.

— Чарли, если ты сейчас же не проснешься, я убью тебя! — приговаривала она.

Он сел, пытаясь открыть глаза, зевая и проводя пальцами по голове.

— Ну что такое? — спросил он без всякого раздражения. Он слишком хорошо знал Фэйт и понимал, что она не станет его будить просто ради удовольствия.

— Онор, — сказала она, и лицо ее горестно сморщилось. — Чарли, Чарли, я даже представить себе не могла, пока не поговорила с ней сейчас у нее в комнате.

— Что представить? — в голосе его уже не чувствовалось никакой дремоты.

Но Фэйт не могла даже говорить, боль и страх переполняли ее. Она заплакала мучительно и горько.

— Онор ушла и больше никогда не вернется, — наконец выговорила она.

Чарли выпрямился.

— Ушла? Куда?

— Я не о теле говорю. Она по-прежнему в своей комнате. Прости, я не хотела испугать тебя. Я о душе ее говорю. Что бы там ни было, она уходит и уходит навсегда. Боже мой, Чарли, мы такие младенцы по сравнению с ней! Это хуже, чем если бы она стала монахиней. По крайней мере, если твоя дочь — монахиня, ты хотя бы можешь быть уверен, что она в безопасности — тяготы мира не коснутся ее головы. Но душа Онор вся покрыта шрамами, которые мир оставил на ней. Но она больше всего мира. Я не знаю, о чем я говорю, все это неправильно, но ты должен сам поговорить с ней, посмотреть на нее, и тогда ты поймешь, что я хочу сказать. Я принялась пить и курить, но Онор, по-моему, взялась нести на своих плечах бремя страданий всего мира, и это невозможно вынести, Чарли. Зачем это надо, чтобы наши дети так страдали?

— Это война, — сказал Чарли Лэнгтри. — Мы не должны были отпускать ее.

— Она не спрашивала у нас разрешения, Чарли. Зачем? Ей ведь было двадцать пять, когда она ушла. Взрослая женщина, я тогда думала, достаточно взрослая, чтобы перенести все трудности. Да, Чарли, да, это война.

Глава 2.

Итак, сестра Лэнгтри сняла косынку, надела шапочку и превратилась в сиделку Лэнгтри в психиатрической лечебнице в Мориссете. Лечебница занимала огромную площадь и состояла из большого количества корпусов, беспорядочно разбросанных на территории во много акров. Вокруг простиралась красивейшая местность: ее границу образовывали озера, а дальше высились горы, покрытые сплошь влажными лесами, простирались плодородные мирные равнины, и совсем неподалеку, у побережья, гулко шумел прибой.

Первое время положение сестры Лэнгтри было довольно сомнительным, поскольку никто в Мориссете еще не слышал, чтобы профессиональная медсестра бросила карьеру и все те возможности, которые перед ней открывались, ради того, чтобы стать сиделкой в психиатрической лечебнице. Многие из тех, с кем она училась, были в том же возрасте, что и она, и некоторые даже были в армии во время войны, поскольку такого рода работа привлекала в основном женщин, а не девушек, но все же ее особое положение сильно отличало ее от других. Все знали, что старшая сестра разрешила ей сдавать экзамен на заведующую после двух лет работы вместо трех, все также знали, что старшая сестра не только относилась к ней с уважением, но и высоко ценила ее, По слухам, во время войны сестре Лэнгтри приходилось работать в тяжелейших условиях, за что она была награждена МБИ, но слухи так и остались слухами, поскольку сиделка Лэнгтри никогда не упоминала о том времени, о чем бы ни заходил разговор.

Шесть месяцев потребовалось, чтобы все наконец убедились, что она не отбывает никакого наказания, что она не шпионка из какого-нибудь секретного агентства в Сиднее и что она сама не помешанная. Так что по прошествии этих шести месяцев она уже знала, что сиделки-заведующие признали ее, потому что она много работала и работала отлично, никогда не болела и к тому же доказала всем на бессчетном количестве случаев, что ее общая профессиональная подготовка — настоящий Божий дар в условиях Мориссета, где кучка докторов была просто не в состоянии проверять каждого пациента на предмет каких-либо физических заболеваний, которые очень часто сопровождают душевные расстройства. Сиделка Лэнгтри могла распознать раннюю стадию пневмонии, знала, как лечить ее, и обладала способностью передавать свои знания и умение другим. Она могла определить лишай, туберкулез, острые брюшные заболевания, воспаления внутреннего и среднего уха, тонзиллит и многие другие напасти, которые время о! времени сваливались на больных. Она умела также отличить растяжение от разрыва связок, простуду от сенной лихорадки, мигрень от головной боли, вызванной повышенным давлением. Все это делало ее неоценимым приобретением для мориссетской психиатрической лечебницы.

Работа была по-настоящему изнурительной. У них было только две смены: дневная — с шести тридцати утра до шести тридцати вечера — и ночная — в течение вторых двенадцати часов. В отделениях было от шестидесяти до ста двадцати больных, никакого внутреннего персонала и только три — четыре сиделки, включая заведующую. Каждого больного полагалось купать каждый день, хотя в большинстве отделений на всех больных была только одна ванна и один душ. Все мероприятия по уборке палат, от мытья стен, осветительной арматуры и до натирки полов, входили в обязанности сиделок. Горячая вода подавалась в отделения из паровой котельной, и за углем должны были следить все те же сиделки.

Они заботились о состоянии одежды больных, в том числе о стирке и штопке. Еду, правда, готовили в общей кухне, но по отделениям ее разносили в больших баках, а уж разогревать, делить на порции, резать на нужное количество кусков и прочее было делом сиделок, которым к тому же часто приходилось готовить десерт и крошить овощи прямо в отделении. Все тарелки, ножи, вилки и ложки, кастрюли, сковородки — все это мыли тоже в отделении. Тем больным, которые нуждались в особой диете, питание также готовили сиделки прямо в отделении, поскольку здесь не существовало ни диетической кухни, ни диетологов.

Естественно, как бы много и долго они ни были готовы работать, все равно справиться со всей работой без дополнительной помощи, имея как минимум шестьдесят, а то и вдвое больше больных, трем-четырем сиделкам было совершенно невозможно. Поэтому, как и на Базе номер пятнадцать, больные здесь во всем принимали участие. Работа ценилась очень высоко, и первое, о чем узнавала новоприбывшая сиделка, было правило никогда не вмешиваться в процесс ее выполнения. Когда происходили столкновения, то, как правило, они были связаны с тем, что один больной отнимал работу у другого или же не давал ее выполнять. Порученная работа всегда выполнялась очень хорошо, а среди больных существовала строгая иерархия, место в которой зависело от полезности больного и степени его честолюбия. Так что полы всегда блестели, как зеркало, в палатах невозможно было увидеть и пятнышка, ванные и кухонные принадлежности сверкали.

В противоположность общепринятому мнению о лечебницах для душевнобольных, в Мориссете царила атмосфера любви. Делалось все возможное, чтобы создать здесь домашнюю обстановку, и подавляющее большинство сиделок очень заботились о своих больных. Персонал здесь был частью одной общности, наряду с больными. Были здесь и семьи — матеря, отцы и дети, все они жили и работали или чем-то занимались в Мориссете, так что для многих сиделок лечебница была домом и значила то же, что значит для человека собственный дом.

Социальная жизнь здесь велась весьма активно и представляла интерес как для больных, так и для персонала. По понедельникам каждый вечер в зале показывали фильмы, которые смотрели и те, и другие; часто устраивались концерты, в которых участвовали все желающие, а остальные — больные и их сиделки — составляли восторженную публику. Наконец, раз в месяц устраивали танцевальный вечер, после которого следовал роскошный изысканный ужин. На танцах пациенты-мужчины рассаживались вдоль стены, а пациенты-женщины — вдоль противоположной, и когда объявляли танец, первые бросались вперед, чтобы успеть схватить своих излюбленных партнерш. Предполагалось, что персонал тоже принимает участие в танцах, но только в паре с кем-нибудь из больных.

Все отделения всегда запирались, пациенты-мужчины жили отдельно, в своих корпусах, и после социальных мероприятий, где обоим полам разрешалось сходиться, все остальное время за пациентами осуществлялся тщательный надзор. За пациентами-женщинами ухаживал женский персонал, за мужчинами — мужской.

Очень мало кого из них навещали, и очень редко, кто имел собственные доходы. Некоторые получали небольшие суммы в качестве вознаграждения за особые работы, выполненные в помещениях лечебницы или же на ее территории. По существу, все обитатели воспринимали лечебницу как свой постоянный дом. Некоторые другого и не помнили, другие основательно забыли. Кто-то, наоборот, тосковал по настоящему дому, любящим родителям или супругу. Нередко можно было видеть, как какой-нибудь престарелый пациент, страдающий слабоумием, общается в часы, отведенные для встреч с родными, со своим супругом или супругой, которые, будучи совершенно здоровыми, сами попросились сюда, чтобы не расставаться совсем.

Конечно, раем это место нельзя было назвать, но отношение к больным здесь было человеческое, и в общем, все понимали, что никто ничего не приобретет, но зато многое потеряет, если будет усугублять атмосферу несчастья и боли. Пациенты и так были несчастны с самого начала. Конечно, и здесь были плохие отделения, плохие заведующие или плохие сиделки, но далеко не в таких количествах, как об этом принято было рассказывать. Сиделок с садистскими наклонностями здесь попросту не терпели, по крайней мере, в женских отделениях, там, где работала сиделка Лэнгтри, а заведующим не позволялось превращать свои отделения в независимые королевства.

Временами лечебница напоминала какое-то забавное поселение в духе старых времен. Некоторые из корпусов находились так далеко от сестринского корпуса, что сиделок на дежурство и с дежурства и в столовую отвозил какой-нибудь больной на крытой коляске, запряженной лошадью. Управляющий и старшая сестра таким же способом совершали свои ежедневные обходы, которые начинались с девяти утра. Они путешествовали, сидя в коляске, а впереди правил лошадью больной. Старшая восседала с горделивым видом во всем своем белом великолепии, держа над головой легкий зонтик от солнца, когда была жара, и большой зонт от дождя в мокрую погоду. Летом, в самую жару, на голове у лошади красовалась большая соломенная шляпа, и в ней в специально проделанные отверстия были просунуты уши.

Сиделка Лэнгтри отдавала себе отчет, что с теми трудностями, которых она опасалась, ей обязательно предстоит столкнуться. Нелегко, например, было вернуться в положение стажерки, не столько даже из-за необходимости подчиняться приказам, сколько из-за отсутствия привилегий и удобств, хотя она подозревала, что все было бы значительно сложнее, если бы перед этим она не прошла выучку в армии. И все-таки ей, как женщине, которой за тридцать, которая уже заведовала отделением и которая под огнем в самом разгаре сражения ездила наравне со всеми в санитарной машине за ранеными, работала в полевых госпиталях, трудно давалась обязанность готовить каждый вторник свою комнату к обходам старшей сестры. Ей предписывалось скатывать матрас так, чтобы Старшая могла заглянуть под кровать. Одеяла и простыни должны были быть сложены тоже определенным образом и аккуратно лежать сверху на матрасе. Она, конечно, старалась не обращать внимания на все эти мелочи, поскольку ей, принимая во внимание ее возраст и профессиональный уровень, была сделана уступка — она жила в комнате одна, а не делила ее вместе с кем-нибудь из сиделок.

К концу ее первого года в Мориссете она как следует взялась за дело, и тут ее характер начал проявляться во всей красе. Ей не пришлось подавлять себя и насильно загонять свою личность вглубь — это произошло само собой, как если бы своего рода защитная реакция заставляла ее смириться с положением стажера, пока она еще полностью не овладела своей профессией.

Но рано или поздно, а тайное становится явным, и необузданный нрав сиделки Лэнгтри стал выходить на поверхность, с еще большей после вынужденного бездействия силой. Ей лично он не мог принести вреда, поскольку проявлялся только в ответ на чью-то тупость, невежество или небрежность, как это случилось на этот раз.

Она застала одну из сиделок, когда та жестоко обращалась с пациенткой, и сообщила об инциденте заведующей, но оказалось, что заведующая склонна была считать ее реакцию на случившееся чрезвычайно преувеличенной.

— Су-Су — эпилептичка, — сказала заведующая, — а им нельзя верить.

— Какая чушь! презрительно заявила сиделка Лэнгтри.

— Вы что, будете учить меня моей работе только потому, что вы были профессиональной сестрой? — взвилась заведующая. — Если не верите мне, загляните в Красную книгу. Там черным по белому написано, что эпилептикам нельзя верить. Они хитрые, лживые и злые.

— В Красной книге написано неправильно, — ответила сиделка Лэнгтри. — Я знаю Су-Су так же хорошо, как и вы. Она заслуживает полного доверия. Но, кстати, не в этом дело. Даже Красная книга не поощряет физическое наказание больных.

Заведующая взглянула на нее так, будто услышала нечто страшно кощунственное, что, собственно, и имело место на самом деле. Красной книгой назывался учебник в обложке красного цвета, где были собраны рекомендации для сиделок, работающих в психиатрических лечебницах. Он представлял собой единственный источник знаний, которым обладали сиделки. Но, к сожалению, он уже устарел, страдал вопиющими неточностями и предназначался для учащихся с пониженным уровнем интеллекта. В любых случаях в качестве лечения он рекомендовал главным образом клизму. Сестре Лэнгтри хватило одного раза прочитать его, чтобы обнаружить столько вопиющих ошибок и заблуждений, что она без сожаления забросила его, предпочитая развиваться самостоятельно и покупая книги по психиатрии каждый раз, когда она наведывалась в Сидней. Она не сомневалась, что, когда наконец наступит реформа в лечении душевных расстройств и методики ухода за больными начнут меняться, они будут отражать все то, что уже сейчас пишется в новейших трудах по психиатрии.

Битва по поводу Су-Су продолжалась, пока не дошла до старшей сестры, но ничто не могло утихомирить сиделку Лэнгтри или заставить ее отступить. В конце концов провинившаяся была подвергнута наказанию и переведена в другое отделение, где за ней постоянно наблюдали. Заведующую не наказали, но вывод она для себя сделала: когда имеешь дело с Лэнгтри, придерживайся фактов, а не то проклянешь тот день, когда решила схватиться с ней. Она не только умная, ей абсолютно нет дела до признанных авторитетов, и она ловко умеет убеждать в своей правоте.

Собираясь ехать в Мориссет, Онор Лэнгтри прекрасно сознавала, что молочная ферма Майкла находится всего в восьмидесяти милях на северо-запад, хотя не это было причиной, по которой она выбрала именно Мориссет. В этом вопросе она позволила себе положиться на мнение старшей сестры из «Каллан-парка», и через год поняла, что получила стоящий совет.

Когда выдавались свободные часы и она не была вымотана физически до такой степени, что могла только спать и есть, сестра Лэнгтри часто думала о Майкле. И о Бенедикте. Однажды она рискнет и поедет в Мэйтлэнд, вместо ее обычного маршрута в Сидней. Она знала, что сделает это, но пока время не пришло. Рана ее еще не затянулась, но не в этом была причина, по которой она откладывала поездку. Она должна дать Майклу время понять, что его попытки в отношении Бена не увенчаются успехом. Работа в Мориссете научила ее, что таких людей, как Бенедикт, нельзя помещать в условия изолированной фермы, что им нельзя давать возможность замыкаться в себе еще больше, а это обязательно произойдет, если около него будет только одна живая душа, каким бы любящим и нежным сторожем эта душа ни была. В такой ситуации, как жизнь на ферме с Майклом, Бенедикту станет только хуже. Это очень тревожило ее, хотя она чувствовала, что вмешиваться бессмысленно, до тех пор пока время не докажет Майклу, что она была права.

На территории мориссетской лечебницы существовала тюремная больница для психически больных преступников; и вид этих возвышавшихся над деревьями темно-красных кирпичных корпусов с решетками па окнах, обнесенных высокой стеной, вселял в ее душу леденящий ужас. Там мог оказаться и Бенедикт, сложись события в душевой по-иному, но лучше в такое место не попадать. Так как же она могла порицать Майкла за его попытки спасти Бенедикта? Все, что она могла сделать для него, это быть готовой к тому моменту, когда он обратится к ней за помощью, или она сама решит, что может ее предложить.

Глава 3.

Когда однажды вечером сиделку Лэнгтри уведомили, что в комнате для посетителей ее ждет человек, она сразу же подумала о Майкле. И раз он сумел разыскать ее, значит, по-видимому, очень в ней нуждается. Впрочем, это может быть и Нейл. Нейл, у которого хватает изощренности и денег, чтобы преуспеть в розысках кого бы то ни было. Это было бы очень похоже на Нейла — того нового, сдержанного Нейла, с которым она рассталась восемнадцать месяцев назад и который устал ждать и решил, что пришло время ему снова появиться в ее жизни. К тому же она прекрасно сознавала, что ее мать и он вполне могли где-то столкнуться, хотя в последнем письме матери ничто как будто на это не указывало.

Она направилась в комнату для посетителей, собрав все свое спокойствие и проигрывая в уме все варианты предстоящей сцены для двух разных людей. Ибо она знала, что будет очень рада видеть и того и другого.

Но личность, сидевшая в кресле, вытянув ноги без туфель, оказалась сестрой Салли Доукин.

Сиделка Лэнгтри остановилась как вкопанная, прижав руки к груди.

«Господи, и почему это женщины всегда такие дуры? — думала она, приклеивая к губам улыбку, предназначенную для первого за все время ее пребывания в Мориссете человека, который не поленился найти ее здесь. — Все мы таковы, все живем мыслями о каком-нибудь мужчине. Можно месяцами подряд убеждать себя, что это не так, но только дай нам хотя бы малейшую возможность, даже намек на нее, и вот, пожалуйста, он тут как тут, в мыслях, в душе и во всем».

Сестра Доукин широко заулыбалась, но не встала.

— Я здесь уже давно, просто не хотела вытаскивать тебя из отделения, поэтому я попила чайку в забегаловке в Вайонге и вернулась обратно. Ну как ты, Онор?

Сиделка Лэнгтри села в кресло напротив, все с той же неподвижной улыбкой.

— Я прекрасно. А ты как?

— Я? Ну, ты знаешь, я как тот мячик, который привязали к ракетке длинной резинкой. Не знаю только, кто дольше выдержит, я или резинка.

— Конечно, ты, — сказала сиделка Лэнгтри. — Ты ведь у нас не подвергаешься порче.

— Скажи это моим ногам, а то я уже устала. Тебе они, может быть, поверят, — отозвалась сестра Доукин, окидывая грозным взглядом свои конечности.

— Ты и твои ноги! Есть же на свете вещи, которые никогда не меняются.

Сестра Доукин была одета в довольно поношенное, плохо сшитое платье, как это свойственно многим давно работающим сестрам, привыкшим появляться на люди во внушающем благоговейный страх крахмальном великолепии их формы.

— Ты очень изменилась, Онор, — заметила сестра Доукин. — Ты выглядишь намного моложе и счастливее.

Действительно, она выглядела не старше обычного возраста стажеров. Форма ее была почти такая, какую она носила в «Пи-Эй», с очень незначительными отличиями. Она носила платье в узкую фиолетовую с белым полоску, с длинными рукавами и высоким воротом, с отстегивающимися жесткими манжетами и воротничком. Фартук был точно такой же, белый, с глубокими складками, жесткий от крахмала, он полностью со всех сторон закрывал юбку. Нагрудник держался на широких бретелях. Изящная, очень тонкая талия была схвачена плотным белым поясом. И платье, и фартук доходили до середины икры. На ногах она носила черные туфли со шнурками на низком каблуке и черные плотные хлопчатобумажные чулки — такие же, как в «Пи-Эй». Правда, белая шапочка была не такая изящная, по форме она напоминала пирожок. Сиделка Лэнгтри прикрепляла ее на затылке шпилькой. Спереди проходила широкая плотная лента с двумя метками — это был специальный знак, указывавший, что она — стажер второго года.

— Это из-за формы, — отозвалась сиделка Лэнгтри. — Ты же привыкла видеть меня без фартука и в косынке.

— Ладно-ладно, ты всегда выглядишь, как игрушечка, что бы ты не надевала.

— Добилась ты заместительства у себя на Северном побережье?

Сестра Доукин вдруг заметно погрустнела.

— Нет. Я не могла больше оставаться в Сиднее, к сожалению. Вернулась в Ньюкасл, в Королевскую больницу, потому что это близко от дома, и я могла бы там жить. Как тебе работа?

— Очень нравится, — сказала сиделка Лэнгтри, и в лице ее что-то вдруг засветилось. — Конечно, совершенно непохоже на нашу работу в обычной больнице, хотя и у нас есть чисто медицинские проблемы. Никогда за всю свою жизнь я не видела столько случаев эпилепсии. Всем мы, к несчастью, не можем помочь. Но здесь я чувствую собственную значимость, чувствую, что я очень нужна. Как старшая медицинская сестра я теряю всякую связь с реальными людьми, больными, а здесь, кто бы ты ни была, ты прежде всего ухаживаешь за ними, нянчишься, помогаешь. Пациенты здесь почти что родственники. Ты понимаешь, что они пробудут здесь долго, так же долго, как ты, или даже дольше, если только не умрут, при ухудшении состояния или от пневмонии — они ведь гораздо более хрупкие, чем люди с нормальной психикой. Теперь я это знаю. И еще хочу тебе сказать, Салли, если ты думаешь, что работа обычной сестры предполагает какие-то обязательства, попробуй-ка поработать сиделкой у душевнобольных, — она вздохнула. — Жаль, что я не провела здесь пару лет, прежде чем попала в отделение «Икс». Сколько ошибок я наделала тогда, только из-за своего невежества. Тем не менее лучше поздно, чем никогда, как сказал один епископ балерине.

Салли Доукин ухмыльнулась.

— Вот тебе раз, замечание прямо в моем духе. А не в твоем, между прочим. Смотри, если не будешь следить за собой, превратишься в такую, как я — нечто среднее между драконом и придворным шутом.

— Я могу себе представить конец и похуже, — отозвалась сиделка Лэнгтри, улыбаясь с искренней радостью. — Салли, дорогая, так приятно тебя видеть! Я и предположить не могла, кто мог приехать сюда. Это место в стороне от всех дорог, так что у меня не бывало посетителей.

— Я тоже рада тебя видеть. Ты вообще блистаешь отсутствием на встречах и вечеринках. Никогда не пробовала поддерживать отношения с бандой о Базы номер пятнадцать?

— Нет. Знаешь, я всегда терпеть не могла присутствовать при вскрытии, — неловко сказала сиделка Лэнгтри. — Наверно, потому что, когда его делают, берутся за лицо, сжимают его по краям и сдирают вниз. А смотреть на обратную сторону лица не стоит.

— Но ухаживать за душевнобольными — это как раз то самое.

Сиделка Лэнгтри сложила руки на груди и наклонилась вперед.

— Мне никогда не приходили в голову такие мысли. Но я все равно ненавижу вскрытия.

— Ты просто немножко свихнулась, вот в чем твоя беда, — сказала сестра Доукин удовлетворенно. — Я знала, что так и случится, если ты будешь жить и работать в таком местечке, с прелестными садиками и все прочее.

— А почему ты спросила о Базе номер пятнадцать, Салли?

— Да просто так. Правда, незадолго до того, как я уехала в Ньюкасл, у меня был один пациент из бывших твоих, из «Икса».

Под кожей у сиделки Лэнгтри началось какое-то покалывание, трепетание и подергивание, как у лошади.

— Кто? — спросила она пересохшими губами.

— Мэтт Сойер. Его слепота была вызвана вовсе не истерией.

— Я это знала. Что же у него было?

— Огромная опухоль давила на зрительный нерв. Менингиома обонятельного ствола. Сидела там и все время росла. Но он не из-за этого попал к нам. У него было субарахноидальное кровоизлияние.

Сиделка Лэнгтри вздохнула.

— Умер, конечно.

— Впал в коматозное состояние и ушел через неделю, тихо, без боли. Жаль его семью. Прелестные малышки, очаровательная жена.

— Да, жаль, — бесцветным голосом произнесла сиделка Лэнгтри.

Наступила тишина, вроде минуты молчания в память тех из всеобъемлющего мирского списка, кто уходит, чтобы встретиться с Создателем. Во время этой паузы сиделка Лэнгтри занималась тем, что размышляла, как жена Мэтта восприняла его слепоту, когда наконец узнала о ней. И как это отразилось на детях? Поняла ли его жена всю ту степень позора, которым его заклеймили, поставив диагноз «истерия»? Возможно, она проклинала мозг, который упрямо отказывался позволить его глазам видеть? А может быть, она не сомневалась, что в мозгу ее мужа скрывается что-то более зловещее? Скорее всего, последнее, если только фотограф точно передал глаза миссис Сойер на той карточке, которую Мэтт держал у себя в тумбочке. «Что ж, спи спокойно, мой дорогой Мэтт, — с нежностью думала она. — Закончена долгая битва».

— А почему тебе пришлось уехать в Ньюкасл, Салли? — спросила она, удивленная, что Салли Доукин, которая так мечтала о заместительстве, вдруг отказалась от него.

— В общем-то, из-за отца, — печально ответила сестра Доукин. — Атеросклероз, старческое слабоумие, атрофия коры головного мозга. Какая разница! Сегодня утром я положила его в клинику.

— Салли! Господи, извини! Где он? Здесь?

— Да, здесь. Как мне не хотелось это делать, и я пыталась всеми силами оставить его дома, можешь мне поверить. Я и приехала-то в Ньюкасл в надежде, что смогу справиться сама, но маме давно уже за шестьдесят, и она просто не в состоянии без конца возиться с его штанами и все время вбивать ему в голову, что нельзя ходить в бакалейную лавку в чем мать родила. Единственный способ справиться с ним — это мне бросить работу, но я одна, денег у нас особых нет, к тому же я старая дева. Нет мужичка, чтобы заработал бедной Доукин на хлеб с маслом, вот незадача.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — заверила ее сиделка Лэнгтри, обнадеживающим тоном. — Мы очень хорошо относимся к нашим старичкам, и у нас их много. Я буду регулярно заходить к нему, И ты, приехав, узнала, что я здесь?

— Нет. Я думала, ты в «Каллан-парке», поэтому я изо всех сил пыталась устроить папу туда. Я даже пошла к Старшей — слава Богу, что у меня та же профессия, это здорово меняет дело! — и от нее и узнала, что ты здесь. Она сразу же вспомнила ваш с ней разговор. Это ведь нечасто бывает, чтобы сестра с такой подготовкой, как у тебя, приходила и заявляла, что хочет ухаживать за сумасшедшими. По крайней мере, я так думаю. Ну, сама можешь представить, это для меня было как манна небесная узнать, что ты здесь. Так что я тут целый день болтаюсь. Старшая предложила сходить за тобой в отделение, но мне не хотелось тебя отрывать, а кроме того, я ужасная трусиха. Бог ты мой, как же мне не хочется идти сейчас домой и встретиться с бедной мамой, — она замолчала, чтобы немного успокоиться. — Так что вот. Сделала грязное дело за несколько часов, а теперь плачусь тебе в жилетку.

— Плачься столько, сколько тебе надо, Салли, ты же знаешь. Я ведь тоже тебе плакалась.

Лицо сестры Доукин немного прояснилось. — Да, действительно, было дело. Ух, эта чертова сучка Педдер!

— Ты не знаешь, что с ней случилось потом?

— Нет, и знать не хочу. Да, скорее всего, замуж выскочила, ставлю свое годовое жалованье. Педдер не из тех, кто будет зарабатывать себе на жизнь.

— Раз так, будем надеяться, что ее муж, кто бы он ни был, хорошо зарабатывает и оптимист по натуре.

— Да, — согласилась сестра Доукин с несколько отсутствующим видом. Она колебалась, потом глубоко вздохнула, как будто ей предстояло взяться за какое-то крайне неприятное дело, и смущенно сказала:

— На самом деле, Онор, есть еще и другая причина, помимо папы, по которой я хотела тебя увидеть. Когда Старшая в «Каллан-парке» сказала мне, что ты здесь, меня как будто что-то стукнуло. Скажи, пожалуйста, ты случайно не читаешь ньюкаслские газеты?

Сиделка Лэнгтри выглядела озадаченной, но насторожилась.

Сестра Доукин кивнула.

— Я так и знала, что ты не девушка из Хантер-Вэлли, поэтому, когда я узнала, что ты здесь, у меня появилась мысль, что ты не читаешь ничего, что имеет отношение к Ньюкаслу. Иначе, я думаю, ты бы здесь не осталась.

Сиделка Лэнгтри вспыхнула, но выражение ее лица было таким гордым и неприступным, что сестре Доукин пришлось преодолевать себя, прежде чем продолжить.

— Твое отношение к Майклу Уилсону в те дни на Базе номер пятнадцать было настолько понятным для меня, что, откровенно говоря, я ожидала, что между вами все сладится после войны. Но когда я прочитала ту историю в ньюкаслской газете, я догадалась, что ничего у вас не сладилось. А потом я узнала, что ты в Мориссете, и тогда мне показалось, что, может быть, ты решила осесть где-нибудь поблизости, но не слишком близко, надеясь случайно столкнуться с ним или увидеться потом, когда все утрясется… Онор, ты ведь не имеешь ни малейшего представления, о чем я говорю, да?

— Да, — прошептала сиделка Лэнгтри онемевшими губами.

Сестра Доукин не дрогнула. Слишком часто она сталкивалась с ситуациями, подобными этой, чтобы отступить, но она всегда исполняла свой долг с великой добротой, пониманием и искренностью.

— Моя дорогая, Майкл Уилсон умер четыре месяца назад.

Лицо сиделки Лэнгтри стало пустым, невыразительным и безжизненным.

— Я терпеть не могу болтать о чужой личной жизни, Онор, и сейчас я рассказала тебе об этом не для того, чтобы полюбоваться, как ты страдаешь. Но я думала, что, если ты еще ничего не знаешь, то тебе нужно узнать. Я когда-то была в твоем возрасте и я знаю, через что ты проходишь. Надежда может быть самой жестокой вещью в мире, и бывает так, что самое большее, что может один человек сделать для другого, это убить безнадежную надежду. Я решила, что, если я скажу тебе об этом сейчас, ты может быть захочешь еще что-то изменить в своей жизни, прежде чем будет слишком поздно и ты поймешь, что тебя окончательно засосало. Так, как когда-то меня. И пусть лучше ты узнаешь об этом от меня, чем от какого-нибудь торговца рыбой в один прекрасный день.

— Бенедикт убил его, — ровным голосом сказала сиделка Лэнгтри.

— Нет. Он убил Бенедикта, а затем себя. Все случилось из-за дуры-собаки, которая у них была: она забежала на чужую ферму и очень лихо обошлась с тамошними цыплятами. Тот фермер явился к Майклу, свихнувшись от злости, и набросился на него. А Бенедикт тогда набросился на этого типа, и если бы Майкл не оттащил Бенедикта, фермер тоже отправился бы на тот свет. Вместо этого он отправился в полицейский участок, но к тому времени, как приехала полиция, все было уже кончено. Они оба были мертвы. Майкл дал Бенедикту большую дозу снотворного, а сам застрелился. Он совсем не мучился. Слишком хорошо знал, куда надо целиться.

Сиделка Лэнгтри отшатнулась от сестры Доукин, затем пошатнулась и бессильно обмякла, как старая тряпичная кукла.

«О Майкл, мой Майкл!».

Вся ее глубоко погребенная любовь, страсть и тоска по нему вспыхнули в ее сознании с полной силой. Она истекала болью, боль поразила ее в самое сердце, она утонула в ней.

«О Майкл, мой Майкл!».

Никогда, никогда она больше, не увидит его, а ей так не хватало его. Все эти месяцы она жила так близко от Майкла, настолько близко, что могла приехать к нему в свой выходной день, и не приехала. Он мертв, а она даже не знала этого, даже не почувствовала своим нутром, она, которая так сильно желала его.

История с Бенедиктом закончилась так, как она неизбежно должна была закончиться. Не могло у нее быть другого конца, теперь это не вызывает сомнений. Пока он рядом, Бенедикт в безопасности — Майкл верил в это и с готовностью взвалил на свои плечи бремя заботы о Бенедикте. Любой выполненный долг должен быть вознагражден, и эта награда — в уверенности, что работа сделана хорошо. Поэтому, когда он больше не мог быть уверен, он усыпил Бенедикта, спокойно и тихо. А потом ему уже не оставалось ничего другого, как сделать то же самое с самим собой. Никакая неволя не смогла бы удержать Майкла, даже отделение «Икс», даже Мориссет. Он был птицей, но клетку для себя он делал собственными руками.

«О Майкл, мой Майкл!».

Человек не может быть ничем, кроме как самим собой. Скошен, как трава.

Она яростно повернулась к сестре Доукин.

— Почему он не пришел ко мне? — крикнула она. — Почему не пришел?

Есть ли способ сказать правду и при этом не причинить боль? Сестра Доукин сомневалась в этом, но попыталась.

— Может быть, он забыл о тебе. Понимаешь, они забывают о нас, — мягко сказала она.

Это было невыносимо.

— Они не имеют права забывать о нас! — крик вырвался из самой глубины ее души.

— Но они забывают. Такова их природа, Онор. Это не потому, что они нас не любят. Просто они идут вперед! И мы идем вперед. Никто из нас не может себе позволить жить в прошлом, — она махнула рукой в сторону корпусов мориссетской психиатрической лечебницы, — иначе все мы кончим этим.

Постепенно, один за другим, подбирала сиделка Лэнгтри черепки своих надежд, холодные, дряхлые одинокие.

— Да, вероятно, это так, — медленно произнесла она, — во всяком случае, я уже здесь.

Сестра Доукин тяжело поднялась, всунула ноги в туфли и, протянув руки, вытащила сиделку Лэнгтри из кресла.

— Да, конечно, ты здесь. Но ты по эту сторону ограды. И должна оставаться по эту сторону, не забывай об этом, что бы ты ни решила делать дальше, — она вздохнула. — Мне нужно идти. Мама ждет.

«Салли, Салли, настоящие заботы только у тебя одной! — думала сиделка Лэнгтри, провожая свою подругу через фойе сестринского корпуса к выходу. — И не свести счеты с жизнью, и слишком мало денег, на руках престарелые родители, а надежды на помощь никакой. И под конец одиночество. Всю жизнь Салли выполняла свой долг, и что же? Ничего, только опять долг, долг, долг. Что ж, — решила сиделка Лэнгтри, — по крайней мере я сыта по горло своим долгом. Всю жизнь он властвовал надо мной. И этот долг убил Майкла».

Они подошли к тому месту, где сестра Доукин оставила машину, которую взяла напрокат, чтобы отвезти своего отца в Мориссет. Когда она уже собиралась сесть в нее, сиделка Лэнгтри подбежала к ней и быстро и крепко обняла на прощание.

— Береги себя, Салли, и не волнуйся за отца. Здесь с ним все будет в порядке.

— Поберегусь, поберегусь, не беспокойся. Сегодня мне тяжко, но завтра — кто знает? Я могу, например, выиграть в лотерею. И Королевская больница в Ньюкасле — это не какая-нибудь занюханная дыра. Я могла бы стать здесь старшей, а не болтаться в заместителях, — она залезла в машину. — Если решишь когда-нибудь податься на север в сторону Ньюкасла, набери мой номер, и мы встретимся, пожуем чего-нибудь, потреплемся. Это нехорошо, Онор, обрывать все контакты с людьми. Ну и конечно, каждый раз, когда я буду навещать папу, тебе уж придется потерпеть немного мое общество.

— Я буду очень рада, но думаю, я недолго здесь задержусь. Есть у меня кое-кто в Мельбурне, кому я собираюсь напомнить о своем существовании, пока еще не слишком поздно, — сказала сиделка Лэнгтри.

Сестра Доукин засияла.

— Вот умница! Ты должна делать со своей жизнью все, что считаешь нужным. — Она нажала на педаль, весело махнула на прощание рукой и умчалась.

Сиделка Лэнгтри постояла некоторое время, махая ей в ответ, затем повернулась и побрела к своему корпусу. Голова ее была опущена, так чтобы глаза могли без труда следить за чередованием двух пятен — ее ног в темноте.

Нейл сказал, что будет ждать ее. До Мельбурна не так далеко, если лететь самолетом. Она может слетать туда на четыре своих выходных. И если он действительно продолжает ждать ее, то в Мориссет ей уже нет необходимости возвращаться вообще никогда. Ей тридцать два, и чего она добилась? Несколько официальных бумажек, несколько лент, пара медалей. Ни мужа, ни детей, ни своей собственной жизни. За спиной — служение другим, воспоминания и покойник. Пожалуй что маловато.

Она подняла голову. Со всех сторон светились желтые квадраты окон, за которыми по всей этой тоскливой местности жили несчастные, у которых не осталось надежды. Когда ее следующие четыре дня? Значит, сейчас она три дня работает, потом три не работает, затем четыре работает, а потом и будут ее четыре свободных. Итого получается десять дней, а потом она может спокойно лететь.

Да, все отлично получается! До большого концерта, пожалуй, и не стоит уезжать в Мельбурн. Они покажут на нем свои лучшие достижения, если только бедняга Марг сумеет все-таки запомнить свои два слова, которые она должна произнести там. Но ей так хотелось участвовать, что ни у кого не хватило сил отказать ей. Все только молятся, чтобы прошло благополучно, вот и все. А какое счастье было узнать, что Энни хорошо поет! Она такая прелесть, когда накрасится и припудрится. Несколько пациентов-мужчин из переплетной мастерской собираются сделать огромную клетку из прутьев и покрасить ее золотой краской, а Энни будет петь «Я маленькая птичка в золоченой клетке». А пьеска с кошке и мыши уж точно приведет в восторг доброжелательно настроенную публику, если только Су-Су не упадет в припадке во время роли…

Сиделка Лэнгтри внезапно остановилась, как будто гигантская рука преградила ей путь. Господи, о чем я думаю? Разве я могу бросить их? На кого они останутся, если такие, как я, все кинутся, не разбирая дороги, в погоню за иллюзиями? Потому что это иллюзия! Глупая мечта незрелой девчонки. И вся моя жизнь была такой. Такова школа, которую я прошла. Майкл знал. И Салли Доукин права. Истина жестока, но убежать от нее невозможно, и если тебе больно, то молча терпи, вот и все. Да, они забывают нас. Восемнадцать месяцев, и ни единого слова от него. Нейл тоже забыл, забыл совсем. Тогда я была центром его вселенной, и он любил меня, я была ему нужна. А для чего я ему теперь? Почему он должен любить меня теперь? Я отправила его в другую жизнь, полноценную, волнующую, да-да, волнующую, освеженную присутствием женщин. Почему, Христа ради, он должен вспоминать о той части своей жизни, которая вся состояла из мучений и боли? А главное, почему я жду, чтобы он помнил? Майкл был прав. Майкл все знал. Сильной птице нужно много пространства для полета.

Ее долг — быть здесь. Многие ли умеют делать то, что дается ей без всяких усилий? Многие ли учились этому, столько знают и от рождения приспособлены к этому? Ведь на каждую сиделку, у которой хватает стойкости выдержать трехлетний испытательный срок, приходится десять, которые не выдерживают. У нее есть эта стойкость. И еще — любовь. Для нее это не просто работа — она вкладывает в нее всю свою душу, любит ее! Она всегда этого хотела. Ее долг — быть среди тех, кого мир забыл, или не может использовать, или просто не в силах на них, смотреть.

Сиделка Лэнгтри пошла вперед, быстро, без страха и колебаний, поняв наконец себя до конца, а также то, что долг — это самое чудовищное из всех наваждений — был всего лишь другим именем любви.

Примечания.

1.

Пагри — тонкий шарф, прикреплявшийся на шляпу сзади, чтобы защитить шею от солнца, (Здесь и далее примечания переводника.).

2.

Chinstrap — лямка, резинка на шляпе, обхватывающая подбородок (англ.).

3.

Per se — непосредственно (лат.).

4.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия, прославившаяся самоотверженным уходом за ранеными во время Крымской войны.

5.

Honour — честь (англ.).

6.

Имеется в виду Австралия (Australia).

7.

Member of British Empire — орден 5-й степени, присуждавшийся за особые заслуги.