Невероятное.

Прикосновение к тайне.

Физическая и психическая деятельность человека не ограничивается периферией его тела.

А. И. Аксаков.

Из всех былых увлеченйй это увлечение заняло самый большой период в моей жизни. В самом деле, что может быть интереснее познания, а позже и приобщения к таинственному, непонятному и отвергаемому большинством людей, к явлениям необыкновенным, скрытым, к неиспользуемым возможностям человеческого организма.

Надо сказать, что воспитание в инженерной семье, советской школе, комсомоле и партии сделало меня абсолютно иммунным к опасностям слепой, бездумной веры в чудеса, какими бы они ни казались необъяснимыми.

Постигая область таинственного, надо всегда руководствоваться словами Ф. Энгельса, сказанными в адрес известного химика и естествоиспытателя Уильяма Крукса, увлекавшегося явлениями спиритизма: «Мы увидим сейчас, взял ли он с собою главный аппарат, скептически-критическую голову, или сохранил ли его до конца в пригодном для работы состоянии».

В моих экскурсиях в область неведомого, загадочного, еще не объясненного наукой я всегда старался помнить эти слова — гаранты от слепой веры в «авторитеты», утверждающие существование чудес и сверхъестественного. Впрочем, привычное для большинства людей понятие «сверхъестественное» как синоним чертовщины и мистики для меня имеет разделяющий дефис после «сверх», т. е. «сверх-естественное». Это все то, что сверх усредненных возможностей организма среднего человека, не удосужившегося развить свои скрытые, неиспользуемые возможности. Разумеется, «сверх-естественное» относится только к человеку, его физическим и психологическим резервам.

Интерес к необычному у меня начался, вероятно, как и у большинства, с книг, «страшных» рассказов взрослых о том, что им приходилось видеть или слышать. Уже в детстве наметился «инженерный» подход к явлениям, возникло стремление все понять и критически осмыслить, за что мне нередко приходилось слышать от своих сверстников: «Форма неверующий».

Увлечение Шерлоком Холмсом, патером Брауном, Тарзаном и другими героями детективного и приключенческого жанров закончилось годам к пятнадцати. Затем последовали герои Александра Беляева, Александра Грина, Эдгара По. Уже перед самой войной любимыми стали книги из серии «Жизнь замечательных людей», классика мировой литературы.

Трагедия второй мировой войны тяжело отразилась на нашей семье. Погибли братья — один на севере, другой — на юге. Я воевал на Калининском фронте в стрелковой дивизии. На шее автомат, в кармане шинели под маскировочным халатом граната без чехла (для ближнего, без укрытия, броска), в другом кармане — индивидуальный бинт на случай ранения, которое не заставило себя ждать, и кисет с крепчайшей моршанской махоркой.

В марте 1942 г., провалявшись полгода в госпитале (тяжелое пулевое ранение ноги), был эвакуирован в тыл, где и дослуживал до демобилизации.

Единственно сверхъестественное, что мне пришлось видеть на фронте, была фантастическая, поистине нечеловеческая жестокость врага, оставлявшего нам пепелища деревень, усеянные трупами расстрелянных мирных жителей…

В начале пятидесятых годов мне впервые встретилась афиша, возвещавшая о психологических опытах Вольфа Мессинга. Это он, человек необычных судьбы и таланта, вновь возродил у меня интерес к таинственному, еще не объясненному наукой.

К этому времени я стал понемногу сотрудничать в разных газетах в качестве внештатного корреспондента, приносившего в редакции небольшие статейки о своих беседах с интересными людьми, работавшими в области науки и техники. Среди тех, с кем мне довелось встретиться и доверительно беседовать о необычном, был Бернард Бернардович Казинский — автор книги «Биологическая радиосвязь». Это его писатель-фантаст А. Беляев вывел в своей книге «Властелин мира» как положительного героя, сумевшего нейтрализовать и обезвредить обезумевшего маньяка, который вознамерился покорить мир посредством «мозговых радиоволн». (Об этом я еще расскажу.).

Из того, что рассказал мне тогда уже тяжело больной Б. Б. Казанский, запомнились его догадки о существовании третьей, четвертой и пятой сигнальных систем в организме человека, все еще не открытых академической наукой. Очень жаль, что тяжелая болезнь, а вскоре и кончина Бернарда Бернардовича не позволили ему изложить в высшей степени оригинальные мысли в книге.

Интересный для меня и по сей день молодежный журнал «Знание — сила» едва ли не первый поместил статью о йоге, точнее о хатха-йоге, с рассказом об успехах в науке о дыхании (пранаяме) И. Я. Евтеева-Вольского, милейшего, доброй памяти человека, который, овладев премудростями этой самой науки, избавился от множества болезней и стал лечить других. Вот у него-то я и увидел впервые одну из разновидностей месмеризма в действии, присутствовал на сеансе «наложения рук» на больного, умственно и физически отсталого десятилетнего мальчика.

Иван Яковлевич попросил раздеть ребенка догола и положить на диван, а сам ушел в соседнюю комнату, сел в кресло напротив висевшего на стене зеркала для, как он позже объяснил, сосредоточенного накопления праны перед тем, как передать ее больному ребенку.

В полуоткрытую дверь мне и отцу ребенка был виден профиль пожилого человека, редко и глубоко дышавшего для накопления этой самой праны — биоэнергии. Мы переглянулись с отцом ребенка. Инициатором предстоящего сеанса был я, уговоривший родителей схватиться за «последнюю соломинку», так как медицина давно уже сказала свое безапелляционное «нет». Минут через пять Иван Яковлевич стал проделывать над распростертым ребенком магические пассы руками от головы к ногам, часто прикасаясь пальцами к той или иной части тела мальчика, что сильно смахивало на обычный массаж. Проделав все эти манипуляции минут за десять, Иван Яковлевич предложил зайти к нему завтра.

Мы вышли. По дороге к метро спрашиваю отца:

Ну как, понравился йог? Пойдешь еще?

Конечно, нет! Колдун какой-то. Ну ладно давал бы какие-нибудь травы, а то так, руками гладит…

А мне кажется, повторить нужно, — возразила его жена. — Я заметила, что во время процедуры у Миши распрямились на ногах пальчики, а я даже в горячей ванне не могу их выпрямить.

Речь шла о том, что у ребенка помимо прочих бед была еще и так называемая медвежья поступь — мальчик ходил враскачку, подогнув пальцы внутрь.

Как и следовало ждать» мнение отца оказалось решающим, и повторных сеансов (я теперь предпочитаю говорить — воздействий) не проводилось. Вскоре случился неожиданный инсульт — мальчик умер.

Как-то раз я, оценивающий достижения Ивана Яковлевича, которыми он очень гордился, со своих доброжелательно-скептических позиций поинтересовался, был ли кто на его сеансах из инженерной среды, дабы как-то эти излучения зафиксировать на приборах и результаты запротоколировать. Иван Яковлевич назвал фамилию доктора технических наук (ее я запамятовал), у которого во время противорадикулитного сеанса в слуховом аппарате, встроенном в дужку очков, будто бы возникли беспокоившие шумы, и очки пришлось снять до окончания процедуры лечения праной.

Надо ли говорить о том, что я почувствовал нечто подобное почве под ногами среди мутных вод бездоказательных россказней о всепроникающей пране и прочих паранормальностях. На мое предложение повторить эксперимент Иван Яковлевич охотно дал согласие, но, увы, вскоре Евтеева-Вольского не стало.

Это, повторяю, было мое первое личное знакомство с человеком, развившем в себе одну из скрытых, неиспользуемых возможностей организма.

Знакомство с Розой Кулешовой — кожновидящей, быстро и незаслуженно забытой экспериментальной наукой, — состоялось в институте психиатрии, где она периодически проходила курс лечения против своего недуга — врожденной эпилепсии. На встречу я пришел как журналист в сопровождении зоолога А. В. Рюмина, чья неутолимая любознательность позволила ему открыть наскальные рисунки неолита в Каповой пещере и какие-то неизвестные повадки ядовитых змей, обитающих в Средней Азии, куда он периодически наезжает для их отлова. При всем этом Александр Владимирович обладает редким даром подвергать сомнению самые очевидные факты, не найдя им рационального объяснения.

Поэтому мой визит к Розе Кулешовой, феномен который Александр Владимирович тоже был склонен объяснить фокусничеством и шулерством, проходил в присутствии оппонента.

Наши получасовые эксперименты полностью подтвердили эффект кожновидения Розы Кулешовой. Она свободно читала рукой (ладонью) крупный и даже мелкий газетный шрифт, выбирала пальцами бумажку названного цвета из черного конверта для фотобумаги, «видела» локтями — словом, блестяще подтвердилось то, что писали о ней молодежные журналы и газеты. Затем, рассказывая о врачах, которые проверяли ее феноменальную способность, она упомянула фамилию моего знакомого врача-психиатра М., который, по ее словам, проделывал с ней опыты по выявлению у нее телепатических способностей. О! Это, разумеется, было интереснее и загадочнее кожновидения. Для чистоты эксперимента я попросил Розу Кулешову отвернуться от нас к стене, как было и с проверкой кожновидения, когда ее «видящие» руки были убраны за спину, что исключало возможность подглядывания. Затем на чистом листе я написал «КРАСНЫЙ», мысленно представив себе яркий бархат Большого театра.

Красный!

Правильно. Затем я написал «ЗЕЛЕНЫЙ» и опять образно «привязал» это понятие к представившемуся полю сочной озими.

Зеленый!

Правильно. Пишу «ЖЕЛТЫЙ», воображаю картину Шишкина «Спелая рожь».

Желтый!

Затем я вообразил лазурно-голубое небо — и опять правильная «отгадка». Я намеренно взял это слово в кавычки, так как налицо была чистейшая телепатия, явление, все еще отвергаемое и высмеиваемое некоторыми представителями академической науки и их окружением.

Я дважды повторял название всей гаммы цветов, повторял уже в ином порядке, дабы полностью исключить простое отгадывание. Ответы были верны на сто процентов. Менее успешны были ответы с отгадыванием задуманных мною (и опять-таки молча написанных на листе бумаги) букв и цифр. Первыел три-четыре были названы правильно, затем внимание явно снизилось, и Роза начала стараться угадьюать именно впопад, что, как правило, приводило к ошибкам.

Ну, как? — торжествующе спросил я своего приятеля-скептика. — Есть телепатия?

Александр Владимирович развел руками, пробормотал что-то неопределенное — прием, не новый для людей, уклоняющихся от ответа на прямо поставленный вопрос. Да мне уже было безразлично его мнение — я на практике убедился в возможности передачи и приема мысли, т. е. телепатии.

Очень жаль, что моя статья появилась в газете «Труд» без рассказа о способности Розы к телепатии. Как тогда, так и сейчас все, что говорится в защиту этой несомненной способности мозга, опускается, а публикуется то, что якобы укрепляет незыблемость нашего материалистического мировоззрения. Позже мне придется не раз вернуться к критике этой ошибочной и вредной позиции, а пока еще несколько слов о том, что, по моему твердому убеждению, способно обеспечить успех телепатических передач-приемов.

Главным условием является образность того, что передается. На примере с Розой Кулешовой это передача не только голых понятий «красный», «зеленый» или «голубой», но непременное представление в этот момент красного бархата, изумрудной озими, голубого «аравийского» неба и т. д. Поскольку мне впоследствии чаще приходилось передавать, чем принимать, то о последнем я пока говорить не буду.

Телепатия — заложенная природой способность мозга передавать и принимать мысли — большинством людей воспринимается как шарлатанство. После блестящих «психологических опытов» ныне покойного Вольфа Мессинга и его последователей, когда стало очевидным, что шарлатанством такие способности не назовешь, была выдвинута и получила «права гражданства» гипотеза о так называемых идеомоторых движениях мышц передающего, которые якобы воспринимаются такими особо наблюдательными субъектами, как В. Мессинг, Т. Дадашев и другие, что правдоподобно и вполне объясняет «чудеса» с отыскиванием предметов, угадыванием мыслей, желаний. Так и по сие время думает большинство людей, даже тех, кто не раз побывал на «психологических опытах». Эти люди и слышать не хотят о том, что кроме «наблюдательности» (которая, разумеется, имеет место) есть еще и НЕЧТО. Сказано же учеными, что есть одна идео-моторика, чего же боле!

Прежде чем перейти к изложению своих наблюдений в области пока не объясненного, я хочу немного остановиться на встречах с людьми, так или иначе оказавшимися на моей тропинке к собственным экспериментам.

Около десяти лет назад я познакомился с Э. К. Наумовым, бывшим тогда в зените своей славы лектора-популяризатора паранормальных явлений. Когда меня спрашивают, как я отношусь к Эдуарду Константиновичу и к его не всегда «солидной» деятельности в плане защиты и популяризации паранормальных явлений и их исследований, я всегда говорю — положительно. Если на воображаемые весы поместить то, что он сделал своими лекциями для слушателей, то польза, заключающаяся в пробуждении здорового интереса к любопытным явлениям физиологии и психики человека, безусловно перевесит вред, расцененный как шарлатанство.

Поскольку я не только из породы любознательных, но и общительных, легко, быстро и достаточно близко знакомящихся с людьми самых различных профессий, увлечений и умонастроений, то мне довелось быть знакомым с едва ли не большинством чем-то примечательных личностей, вращавшихся или все еще вращающихся в кругах людей, интересующихся малоисследованными областями психики и физиологии человека.

Уместно задать вопрос: что это за люди или группы людей, которых так притягивают проблемы парапсихологии, паранормального? Кто ищет собеседников, слушателей для того, чтобы поведать им о своих открытиях, озарениях, обнаруженных возможностях? Неужели все они бьюшие или будущие пациенты психиатрических больниц с явными или скрытыми отклонениями? Или природные лгуны и шарлатаны, находящие удовольствие в обманах и самообманах? Не секрет, что вокруг парапсихологических проблем вертится множество людей, нередко считающих, что ими сделаны весьма важные, но пока не признанные наукой открытия в области медицины, геронтологии ну и, конечно, телепатии.

Да, к сожалению, среди них немало лжепророков. Особняком среди этой группы «целителей» собственными, «йоговскими» и другими «народными» средствами стоят «целители душ», идущие философским путем. Их, жаждущих постичь смысл жизни и научить этому других, довольно много. Встречаются конечно же высокоодаренные люди, например весьма мною уважаемый и ценимый за широту и смелость мысли писатель Евгений Михайлович Закладный, автор нескольких солидных по объему и содержанию трудов о телепатии, о глубинах мироздания и др. К великому сожалению, все они до сих пор в рукописях: не нашлось ни одного издательства, которое захотело бы опубликовать эти безусловно талантливые произведения.

Е. М. Закладный не раз печатался в журналах лишь как автор фантастических рассказов.

Остальные же произведения (других авторов) с философским уклоном (те, которые мне попадались) даже при беглом их анализе — не что иное, как пересказ или даже «ассорти» христианства, буддизма, йоги, бездоказательной отсебятины.

Среди открывателей панацей от всех популярных болезней, поборников философских истин, извлеченных из индийско-тибетских источников, коллекционеров философской литературы, разуверившихся в возможностях медицины больных (постоянно посещающих лекции по тибетской медицине, иглоукалыванию, сыроедению, лечебному голоданию, йоге и т. п.), есть некоторое число энтузиастов, изучающих или стремящихся изучить так называемый лечебный магнетизм, или, как его еще называют, месмеризм — по имени его основоположника, австрийского врача Франца Антона Месмера, жившего в середине XVIII в.

Поскольку эта тема будет едва ли не главной в моих записках и рассказах, я об этих поборниках месмеровских способов лечения расскажу позже, постаравшись увязать все воедино.

Вот не совсем коротко, как этого хотелось вначале, о нескольких знакомствах с людьми, имевшими или имеющими касательство к области паранормальных явлений. Получилось так, что контакты с этими своеобразными людьми еще более обостряли мой интерес к человеческой природе. Как все тогда казалось просто объяснимым, вполне согласующимся с привычным миропредставлением!

Первую брешь в граните моего привычного «простомыслия» пробил телефонный звонок моего старого знакомого Е. Т. Сальникова, кандидата медицинских наук, прирожденного популяризатора науки.

— Сегодня в Доме медицинских работников состоится выступление Вольфа Мессинга. Хотите посмотреть на него поближе? Приезжайте, можете прихватить своих знакомых.

Примерно за год до этого я был на «психологических опытах» В. Мессинга в старом здании МГУ. Но тогда места были неважные, далеко от сцены, а рядом суетились какие-то перевозбужденные виденным молодые люди. Поэтому я с радостью воспользовался приглашением и пришел в сопровождении всех знакомых, которым смог дозвониться.

Зал, как обычно во время выступления Мессинга, был переполнен, и мне с друзьями достались едва ли не самые дальние места. Но мой друг доктор Сальников был последователен в своем внимании ко мне, и я был назван в списке предлагаемого состава жюри; таким образом я оказался в полутора метрах от загадочного человека, будоражившего умы любителей острых психологических ощущений.

Я не буду рассказывать обо всем виденном — показ психологических опытов происходил по давно отработанной и апробированной эстрадной, ненаучной программе. Мессинг, держа за запястье того или иного любознательного зрителя, быстро «отгадывал» его желание — найти кого-либо из сидящих в зале людей, извлечь задуманные «передатчиком мыслей» предметы, раскрыть на такой-то странице книгу, пересчитать деньги в сумочке дамы, сидящей в таком-то ряду, и т. д. и т. п. Обо всех этих манипуляциях, вроде бы наглядно подтвержающих гипотезу, что все основано на улавливании еле заметных идеомоторных движений мускулатуры, реагирующей на то или иное задуманное человеком желание, писано много и подтверждено мнением авторитетных ученых, не допускавших предположений, что Мессинг мог руководствоваться чем-то иным, кроме своей феноменальной наблюдательности.

Обычно в конце своего выступления В. Мессинг показывал опыт с уже бесконтактным, лишь мысленным приказом, заставляющим его находить в зале необходимого человека, вещь или самому совершать то или иное действие. Для этого он выходил из зала в сопровождении кого-либо из членов жюри, в обязанности которого входило соблюдение чистоты опыта — изолировать Мессинга от публики. Затем, когда жюри при активном участии энтузиастов из зрителей запрятывало какой-нибудь предмет, а проделавшего эту операцию усаживали в зале, вводили Мессинга.

Так было и в тот памятный мне день. Притихший в ожидании зал знал, что авторучка засунута за обшивку стены, у одного из входов. Знал это и я, сидевший с края у стола жюри.

В зал ввели Мессинга. Он быстро нашел среди публики девушку, запрятавшую ручку, подвел ее к столу жюри и попросил думать о том, где находится предмет, который он должен был сейчас найти.

— Думайте, — повторил он, вытянувшись по стойке «смирно».

Мне хорошо был виден профиль его напряженного волевого лица: расстояние между нами не превышало двух метров.

«А что, если, — в голове возникла озорная идея, — я собью его с верного пути? Если он и впрямь телепат, то должен «поймать» и мою мысль».

По бокам сцены располагались уплощенные — не знаю, как это правильно назвать, — очевидно, колонны. На капители слева от меня я «увидел» своим направленным воображением ручку с золотым пером, лежавшую на толстенном слое серой пыли.

И вдруг произошло то, чего я, искренне, никак не ожидал. Мессинг вздрогнул, резко повернулся ко мне и сказал:

Не надо многих приказаний, туда высоко, туда нужна лестница, не мешайте.

Он говорил по-русски плохо, с сильным немецким акцентом.

А я, пораженный неожиданной удачей озорного опыта, «опустил очи долу», мгновенно испарив из своего зрительного, воображения только что «виденную» мною ручку. Что касается реально существовавшей, то Мессинг, забыв о моем телепатическом эксперименте, быстро нашел ручку там, где ее спрятали.

Что случилось, что он вам сказал? — встревоженно шепнул мне на ухо доктор Сальников.

Скажу потом, — ответил я, — когда пойдем домой.

В этот же вечер по дороге к метро Сальников предложил познакомить меня с Мессингом, так как слышал от него, что тот искал журналиста, с помощью которого мог бы написать книгу о своей жизни.

Надо ли говорить, с какой радостью я взялся за эту работу, наивно предполагая, что любая редакция встретит меня с распростертыми объятиями! Наше близкое, межсемейное знакомство продолжалось около года.

Появилась масса набросков с рассказами о жизни этого по-настоящему феноменального человека, обладающего невероятными, поистине фантастическими способностями. Какая там идеомоторика, наблюдательность — это всего лишь подсобный прием, главное лежит глубже! Это телепатия, это ясновидение в настоящем, это видение прошлого и будущего!

Он был откровенен, я — предельно честен, ему незачем было награждать себя выдуманными способностями — он обладал ими.

Но печальной реальностью оказалось нежелание редакцией, куда я обращался, даже говорить о книге с таким содержанием. Как об артисте интересного эстрадного жанра — пожалуйста, а другое, телепатия — ну что вы!

… я оказался в полутора метрах от загадочного человека, будоражившего умы любителей острых психологических ощущений.

Я не буду рассказывать обо всем виденном — показ психологических опытов происходил по давно отработанной и апробированной эстрадной, ненаучной программе. Мессинг, держа за запястье того или иного любознательного зрителя, быстро «отгадывал» его желание — найти кого-либо из сидящих в зале людей, извлечь задуманные «передатчиком мыслей» предметы, раскрыть на такой-то странице книгу, пересчитать деньги в сумочке дамы, сидящей в таком-то ряду, и т. д. и т. п. Обо всех этих манипуляциях, вроде бы наглядно подтвержающих гипотезу, что все основано на улавливании еле заметных идеомоторных движений мускулатуры, реагирующей на то или иное задуманное человеком желание, писано много и подтверждено мнением авторитетных ученых, не допускавших предположений, что Мессинг мог руководствоваться чем-то иным, кроме своей феноменальной наблюдательности.

Обычно в конце своего выступления В. Мессинг показывал опыт с уже бесконтактным, лишь мысленным приказом, заставляющим его находить в зале необходимого человека, вещь или самому совершать то или иное действие. Для этого он выходил из зала в сопровождении кого-либо из членов жюри, в обязанности которого входило соблюдение чистоты опыта — изолировать Мессинга от публики. Затем, когда жюри при активном участии энтузиастов из зрителей запрятывало какой-нибудь предмет, а проделавшего эту операцию усаживали в зале, вводили Мессинга.

Так было и в тот памятный мне день. Притихший в ожидании зал знал, что авторучка засунута за обшивку стены, у одного из входов. Знал это и я, сидевший с края у стола жюри.

В зал ввели Мессинга. Он быстро нашел среди публики девушку, запрятавшую ручку, подвел ее к столу жюри и попросил думать о том, где находится предмет, который он должен был сейчас найти.

— Думайте, — повторил он, вытянувшись по стойке «смирно».

Мне хорошо был виден профиль его напряженного волевого лица: расстояние между нами не превышало двух метров.

«А что, если, — в голове возникла озорная идея, — я собью его с верного пути? Если он и впрямь телепат, то должен «поймать» и мою мысль».

По бокам сцены располагались уплощенные — не знаю, как это правильно назвать, — очевидно, колонны. На капители слева от меня я «увидел» своим направленным воображением ручку с золотым пером, лежавшую на толстенном слое серой пыли.

И вдруг произошло то, чего я, искренне, никак не ожидал. Мессинг вздрогнул, резко повернулся ко мне и сказал:

Не надо многих приказаний, туда высоко, туда нужна лестница, не мешайте.

Он говорил по-русски плохо, с сильным немецким акцентом.

А я, пораженный неожиданной удачей озорного опыта, «опустил очи долу», мгновенно испарив из своего зрительного, воображения только что «виденную» мною ручку. Что касается реально существовавшей, то Мессинг, забыв о моем телепатическом эксперименте, быстро нашел ручку там, где ее спрятали.

Что случилось, что он вам сказал? — встревоженно шепнул мне на ухо доктор Сальников.

Скажу потом, — ответил я, — когда пойдем домой.

В этот же вечер по дороге к метро Сальников предложил познакомить меня с Мессингом, так как слышал от него, что тот искал журналиста, с помощью которого мог бы написать книгу о своей жизни.

Надо ли говорить, с какой радостью я взялся за эту работу, наивно предполагая, что любая редакция встретит меня с распростертыми объятиями! Наше близкое, межсемейное знакомство продолжалось около года.

Появилась масса набросков с рассказами о жизни этого по-настоящему феноменального человека, обладающего невероятными, поистине фантастическими способностями. Какая там идеомоторика, наблюдательность — это всего лишь подсобный прием, главное лежит глубже! Это телепатия, это ясновидение в настоящем, это видение прошлого и будущего!

Он был откровенен, я — предельно честен, ему незачем было награждать себя выдуманными способностями — он обладал ими.

Но печальной реальностью оказалось нежелание редакцией, куда я обращался, даже говорить о книге с таким содержанием. Как об артисте интересного эстрадного жанра — пожалуйста, а другое, телепатия — ну что вы!

Не помогли и адресованные в различные высшие инстанции письма писателей и ученых, где излагалась просьба исследовать феноменальные способности В. Мессинга в научно-исследовательских учреждениях, избавив пожилого человека от необходимости зарабатывать свой хлеб на подмостках эстрады показом психологических опытов.

Пришлось мне расписаться перед Мессингом в своем бессилии, и мы расстались. Я — с багажом слышанного, он — с досадой на меня за потерянное время. Последний раз я видел Вольфа Григорьевича на торжестве в день его шестидесятилетия, хотя у меня есть некоторые основания думать, что он поубавил себе возраст, как это принято у артистов. Чествование проходило все в том же Доме медицинских работников, где он «поймал» мою телепатему.

На последней встрече я уже сидел в глубине зала, и вновь повторилось «чудо»: его краткую реплику, обращенную к публике, понял только я.

Книга все же была написана, но не мною, а Михаилом Васильевичем Хвастуновым, отличным человеком, превосходным журналистом и писателем (его литературный псевдоним — Мих. Васильев). Помню, как, навалившись на трибуну, Михаил Васильевич торжествующе показывал публике пухлую стопку типографских гранок книги, названной «Мессинг о самом себе».

В книге — я читал ее в рукописи — была и глава «Я — ясновидящий и телепат». Увы, не повезло даже такому признанному журналисту, как Михаил Васильев. Редакция издательства «Советская Россия» вернула материал книги под какой-то благовидной отговоркой, и лишь журнал «Наука и релегия» отважился поместить ее на своих страницах с большими сокращениями и, разумеется, без главы «Я — ясновидящий и телепат».

В первой главе этой книги есть упоминание (для меня неожиданное) и о моем первом эксперименте с Мессингом в Доме медработников. Михаилу Васильевичу был нужен хорошо проверенный факт, и он использовал мой рассказ о случае явной телепатии.

Кроме этих номеров журнала, где публиковалась книга о Мессинге, у меня сохранились от дней близкого с ним знакомства перепечатанные на машинке статьи из газет довоенной Польши, где также много говорится о сверхнормальных способностях (!) профессора Владислава Мессинга (это имя он носил в Польше). Ну вот, пожалуй, и все о человеке, близкое знакомство с которым пробило, как я говорил, первую брешь в моих скептических «железобетонных» взглядах на возможности человеческого организма.

Хранится у меня и множество бережно наклеенных в альбом фотографий Вольфа Григорьевича Мессинга, главным образом на сцене во время выступлений в концертах.

Есть в альбоме и крохотная (3,5 х 4,5 см) вырезка из газеты «Вечерняя Москва», извещавшая читателей о кончине заслуженного артиста РСФСР В. Г. Мессинга. Других сообщений, как мне помнится, не было.

Увы, у науки так и не дошли руки до прижизненной проверки феноменальных явлений, которые мог бы представить ей В. Г. Мессинг.

Знакомство с Мессингом было для меня только соприкосновением с областью магического и совсем не исследованного, спорного и бесспорного, отвергаемого как наукой, так и общественным мнением. Оно добавило горечи к моему скептизму, но на этот раз уже по отношению к возможностям преодоления трудностей, стоящих на пути всего нового и каждой новой идеи, если она не укладывается в привычное для ортодоксов от науки прокрустово ложе общепринятых, привычных понятий.

Спустя три года после того, как эпопея с Мессингом стала забываться, произошла встреча с другим человеком, положившая начало тому, что продолжает действовать и по сие время.

— Хотите познакомиться с человеком, который кажется мне очень оригинальным шизофреником, если он таковой на самом деле? Во всяком случае, то, что он рассказывает о себе, весьма необычно, и вам как журналисту он будет интересен. — Вот такое предложение прозвучало однажды по телефону.

Как журналисту… Это действительно был интересный период в моей жизни, когда я с увлечением брал интервью у академиков и крупных ученых как внештатный корреспондент столичных газет. Я уже говорил об этом. Занятие это не возбраняется всем, кто имеет желание, необходимый для разговора с интервьюируемым ученым минимум знаний ну и умение интересно изложить содержание состоявщейся беседы.

Но вернемся к телефонному звонку. Ныне покойный талантливый физик И. А. Александров, видимо, считал меня профессиональным журналистом, для которого должно представлять интерес знакомство с человеком из разгромленной нацистской Германии.

— Этот Н-ский рассказывает, — продолжал И. А. Александров, — что в середине тридцатых годов он, русский рижанин, уехал учиться в Берлин, где и окончил какое-то оккультно-медицинское астрологическое заведение. И что в войну он был личным врачом-биорадиологом генерал-полковника Роммеля в его африканском экспедиционном корпусе.

— Шизофреник?

— Не знаю, увидите сами.

— Проходимец-авантюрист?

— Тоже не знаю. Я его сам видел только раз, в обществе одной пожилой дамы. Если хотите, могу устроить эту встречу у себя завтра вечером.

— Могу я с собой прихватить одного моего товарища? Он работает на Петровке, 38. Этот человек может оказаться и для него тоже интересным.

Мы договорились о встрече, и я позвонил своему другу, предупредив о том, что буду представлять его как инженера, а не работника уголовного розыска.

Вопреки ожиданиям увидеть тихопомешанного с доминантой бреда о знакомстве с деятелями третьего рейха или ловкого жулика и афериста, нас познакомили с человеком средних лет (тогда ему было около пятидесяти), приятной наружности, с вполне корректными манерами и очень средней по словарному запасу русской речью с режущим слух немецким акцентом. Никаких жуликоватых, бегающих глаз, никакого шизоидного сумеречного взгляда. Приличный костюм и очень вежливая улыбка — все это не оправдало наших ожиданий, вызвав в первые минуты знакомства неловкие паузы в разговоре.

— Мне сказали, — Н-ский слегка поклонился в сторону хозяина квартиры, — что будет разговор с представителями прессы и науки.

Я подтвердил это, приняв как можно более солидный вид.

— Мне бы хотелось заинтересовать советскую медицину некоторыми методами лечения ряда заболеваний, не поддающихся излечению применяемыми способами.

— Почему бы вам не предложить свои услуги Минздраву СССР напрямую, без посредников? — спросил я.

Наш собеседник устало усмехнулся и махнул рукой:

— Был, говорил, но меня там принимают за… — он выразительно покрутил указательным пальцем у виска.

Разговор явно пошел, по моему мнению, не по тому руслу, так как ни я, ни мой друг с Петровки никакого отношения к медицине не имели. Чтобы как-то отойти от необходимости по-деловому обсуждать его предложение, я стал расспрашивать его о прошлом. Кто он, как оказался в Германии, почему решил вернуться на Родину.

Н-ский отвечал с явной неохотой, но и не уклонялся от прямо поставленных вопросов.

Да, он из русских рижан. Родители умерли, когда ему было всего пять лет, и он воспитывался в семье своей бывшей бонны фрау Кох, в начале тридцатых годов переехал в Германию, поступил на медицинский факультет Берлинского университета, но уже в конце первого курса был отобран государственной секретной комиссией в особую группу, где изучались астрология и методы биорадиационного лечения — то, что мы называем еще лечебным магнетизмом. Да, он был в африканском корпусе генерал-полковника Роммеля в чине гауптмана, по-русски — капитана, но как медик, биорадиолог.

После разгрома корпуса, остатки которого были эвакуированы в Италию и Югославию, он, всегда помнивший, что он русский, стал проситься на Восточный фронт, чтобы при случае сдаться в плен. Как бы то ни было, в 1942 г. он оказался в районе Старой Руссы в качестве врача немецкого эвакогоспиталя и решил воспользоваться нашим самолетом У-2, захваченным немцами (раненый летчик лежал в его госпитале и написал письмо, в котором он сообщал родным о своей/участи военнопленного, а властям — о намерении гауптмана Н-ского вернуться на Родину).

Далее все происходило как в приключенческих фильмах военного времени. Н-ский надевает под маскировочный халат форму раненого советского лейтенанта, идет на прифронтовой аэродром, где стоит наш У-2 с еще не замененной на фашистский крест звездой, пользуясь тем, что его знало тамошнее начальство, садится в самолет, поднимает его в воздух и совершает посадку в районе расположения наших войск под Старой Руссой. Там он, коверкая забытый с детства язык, объясняет, кто он; его направляют как врача уже в наш прифронтовой госпиталь, где он работает до ранения (госпиталь был разбомблен немецкой авиацией). Далее — многомесячное лечение ран головы и рук в тыловых госпиталях. После возвращения речи (были задеты речевые центры мозга) демобилизован. Вернулся в родную Ригу, теперь нашу, советскую. Сейчас живет в Москве у дальней родственницы, инвалид Отечественной войны, получает небольшую пенсию.

Все это им примерно в такой последовательности рассказанное выглядело вполне правдоподобно, хотя и необычно.

В моем распоряжении оставалась последняя возможность подвергнуть его проверке на «испуг», как возможного проходимца с темным прошлым и темными планами.

— Завтра я постараюсь переговорить со знакомыми медиумами, — сказал я, — а сейчас можно выяснить, нельзя ли ваши знания как-то использовать на Петровке, 38. — Я полуобернулся к своему товарищу. При этом пояснил, что мой товарищ в штатском является майором милиции по уголовным делам.

— Об этом надо подумать, — ответил Н-ский, не выказав внешне никакого волнения. — Можно, конечно, составлять для оперативных работников гороскопы, по которым будут видны дни, наиболее благополучные и неблагополучные для их опасной работы. Но не знаю… Вы же не верите в астрологию.

— Ну а по методу голландца Краузе, который будто бы может помогать полиции отыскивать скрывающихся преступников и их жертвы просто так, мысленно…

Оказалось, что Н-ский, так же как и я, слышал о таком ясновидящем. (Несколько позднее видел отрьюки любительского фильма о Краузе, а затем прочитал в каком-то из журналов, что будто все это блеф, подстроено в качестве рекламы, и амстердамская полиция якобы не прибегает к его услугам.).

— Надо попробовать, — ответил, подумав, Н-ский. — Для этого потребуются фотографии разыскиваемых преступников и фотография хотя бы одного убитого ими сотрудника органов.

Я недоуменно переглянулся с товарищем.

— Ну а что вы будете с ними делать, с фотографиями, если мы их вам дадим? — спросил он Н-ского, уже глядя на него, как врач на больного.

— Как что? Буду работать, спрашивать, где скрывается преступник.

— У кого спрашивать? — не понял я.

— У убитого следователя, он скажет.

Это уже пахло спиритизмом, и мы устыдились углублять разговор на эту тему.

На другой день после нашего знакомства я переговорил со своим другом врачом Е. Т. Сальниковым о возможности сделать Н-ским сообщение для врачей в Доме медицинских работников о методе лечения больных так называемой биорадиацией. От экспериментов по методу ясновидящего голландского детектива мы, разумеется, отказались.

Много позже Н-ский показал мне свою «планшетку и буковый треугольник», с помощью которых он якобы мог осуществлять связь с потусторонним миром.

Надо ли говорить о том, что, когда мы познакомились поближе, я все еще был под отрезвляющим впечатлением разговоров о возможности «поиска» скрывающихся преступников с помощью мстительного духа покойного работника уголовного розыска! От этого пропадала охота всерьез воспринимать воспоминания Н-ского об излеченных им раковых больных биополем. Тем самым, что по старым определениям именовалось «флюидом», «одом», «магнетизмом», «праной» и еще бог знает чем. Тем самым «эфиром», который немедленно испарялся, как только им интересовалась улыбавшаяся в лицо магам наука.

Мой интерес к Н-скому был двоякого рода. Во-первых, мне хотелось узнать о некоторых подробностях его жизни в рейхе, о знакомствах, встречах. Узнать от человека, который жил среди людей, вознамерившихся уничтожить большую часть человечества во имя бредовых идей, разложивших одну из некогда самых культурных наций мира. Во-вторых, меня не могли не интересовать его очень правдоподобные рассказы о практическом применении методов лечения, которые все, да и я тогда, презрительно называли «месмеровским шарлатанством».

Тогда в Москве у Н-ского не было близких знакомых, и мы, почти одногодки, в известной мере подружились и даже как-то выпили на брудершафт.

Когда наконец было получено принципиальное согласие руководства Дома медицинских работников на лекцию Н-ского, я сразу усомнился в возможности аудитории понять его. Прежде всего, из-за крайне слабого владения Н-ским родным языком и, во-вторых, из-за того, что он может позволить себе отвлечься от темы и начать рассказывать об астрологии, о том, как планеты влияют на судьбы людей, о своей убежденности в реальности потустороннего мира: это может пожизненно закрепить за ним репутацию душевнобольного человека.

Эти опасения и побудили меня по-дружески посоветовать ему дать мне его доклад на просмотр, чтобы подредактировать, убрать все, что может повредить ему.

Ровно через пять дней он привез мне свой доклад, аккуратно отпечатанный им самим на портативной машинке. Доклад был интересен, но, как и следовало ожидать, автор все еще думал по-немецки и в соответствии с этим строил фразы. Я как мог «причесал», а точнее, чуть ли не заново переписал доклад, дав ему даже другое название, более отвечающее, как мне казалось, сути дела. Но человек предполагает, а администрация располагает! Сообщение Н-ского в Доме медицинских работников так и не было заслушано.

Доклад не состоялся ни тогда, ни позже, но для меня работа над его редактированием обернулась самым неожиданным образом. Надо сказать, что ни в первой редакции (авторской), и, разумеется, ни во второй ничего не говорилось о самом существенном, с моей точки зрения, — о том, как выделить из себя это самое биополе, чтобы им можно было лечить больного. Этого «как» не было, оно намеренно не разъяснялось, это «как» предназначалось не для всех. Слушателям сообщалось лишь, что может возникнуть в организме больных людей от воздействия медиума (назовем его пока так).

До редактирования доклада Н-ского я был почти убежден в том, что весь этот месмеризм, или животный магнетизм, есть не что иное, как гипноз, внушение с несколько необычной, вычурной психотерапией. Даже Стефан Цвейг, посвятивший одну из своих книг необычным целителям, не усмотрел в этом ничего иного, кроме механизма внушения. (Правда, уже в конце книги Цвейг вскользь допускает возможность действия и иной силы. Но главное — это внушение, гипноз!) Поэтому, уже наперед зная, что это такое, я не утруждал Н-ского «праздными» вопросами.

Озарение или прозрение пришло как-то само по себе, я не понял «как»! Выслушав о моем открытии, Н-ский кивнул:

— Да, так ведь я тебе давно предлагал попробовать самому почувствовать то, во что ты и сейчас еще как следует не веришь.

Он был прав: озарение еще не убедило мой скептический разум в существовании НЕЧТО.