"Очевидцы бессмертия".

Сборник.

ТРИ ДНЯ И ТРИ НОЧИ В ЗАГРОБНОМ МИРЕ. ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эта книга – откровение о бессмертии жизни нашей.

Я, Пантес Киросон, был умерщвлён телесно, но дух мой не умирал. Он был жив. И я возвещаю всем людям, живущим на земле, о том, что смерти – нет! Моё тело было умерщвлено людьми, не верующими в жизнь без тела земного, и они думали, что я умер. Но жизнь моя стала во много-много раз величественнее, шире, яснее и светлее в духовном теле, нежели в теле земном.

В ночной час, когда я спал, богоненавистники грубо взяли меня из постели и, беззаконно надругавшись надо мной, бросили в сырой и холодный подвал, оставили без одежды и пищи. В подвале можно было только стоять или сидеть, так он был мал. Это была тёмная, сочившаяся водой каменная яма.

От слабости, холода или так было угодно Богу – я оставил; тело моё и отдал Богу душу мою. Я умер.

Через несколько дней тело моё вытащили из подвала и бросили в яму.

Богу же было угодно, чтобы жизнь снова вернулась в тело моё. Я воскрес, ожил в теле, что очень удивило и самих безбожников. Я узнал, что смерти нет, и говорю людям: не бойтесь смерти! Смерть есть только страх и мучение, порождаемые самими людьми.

Внемлите тому, что я вам расскажу в этой книге, и вы узнаете о жизни без смерти, ибо жизнь наша не имеет смерти.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГЛАВА 1.

План бегства за границу. – Прибытие в Ленкорань. – Беседы на Евангельские темы. – Знакомство с персом-проводником.

Верующие и неверующие в жизнь без тела земного! Послушайте, я расскажу вам о том, что сам пережил, видел и слышал. Я расскажу, что такое смерть и как я узнал, что жизнь наша не имеет смерти.

Но чтобы стало вам многое более понятным, необходимо рассказать кое-что о моей жизни…Это было в городе Ленкорани в 1931 году, в конце мая, когда мне исполнилось тридцать лет.

Ленкорань расположен у самого берега Каспийского моря, в двадцати километрах от персидской границы, близ иранского портового города Пехлеви. Этот маленький пограничный городок очень старательно охранялся советской властью. Приезжавшие в Ленкорань на пароходах из Баку и иными путями должны были иметь особый пропуск, а чтобы получить его, надо многое доказать и ответить на многие вопросы. (Кто ты? По какому делу едешь? Командирован или у тебя есть близкие родственники на границе? и т. д.). И только после тщательного допроса, анкет, проверки документов и обыска можно въехать в этот городок.

Такого пропуска у меня не было, да и получить его не было никаких надежд. Всё, что у меня было, – бумажка, подтверждавшая, что я – крестьянин села К…, Харьковского округа. Но и не это самое опасное, а то, что четыре года тому назад я уже был в Ленкорани и пытался нелегально перейти границу, но ночью был задержан в Астаре, в двух шагах от сказочного Ирана. Ну, разумеется, хлебнул я тогда горя. Остались на мне кожа да кости, пока я, через восемь месяцев, выбрался из рук советского «правосудия».

За первой моей попыткой нелегально перейти в 1927 году границу не таилось ничего серьёзного и политического. Просто из озорства и любопытства хотел сходить в Иран, узнать, как там, за границей, люди живут, да достать там… хорошего материала на костюм. Стыдно в этом признаться, но так оно и было, Меня судили как контрабандиста, да и сам я сознался, что хотел достать у персов шевиотовый костюм. Иначе меня и не выпустили бы живым; только за глупость и пощадили жизнь.

Так вот, теперь вам понятно, почему я не мог просить пропуск в Ленкорань.

Что же меня вновь толкало на границу, в это опасное для меня место?

В 1927 году, как уже говорилось, я пострадал за попытку перейти границу. За это я был выслан по месту жительства, в моё родное село, без права его покидать. До этого я, конечно, страстно хотел и много думал о том, как бы побывать за границей и увидеть, как люди там живут, но после тюрьмы и мук забыл о далёких странах, и меня более туда не тянуло.

Я увлёкся религией. Стал искать счастье и правду у Бога. Я понял, что счастье и утешение в мире не найти; что закон и правда только у Бога, но не у власти; что тюрьмы и подвалы не исправляют людей, не приводят их на путь истинный, а жестокие законы не указывают света и правды в жизни… Сильно я предался вере в Бога. Обзавёлся семьёй и стал жить отдельно от отца. И радостно мне было тогда.

Но сила, которая снова повлекла меня к границе, родилась от одного странного обстоятельства.

Три года я жил дома, ибо мне нельзя было никуда уезжать из села, да я и не думал об этом. Три года, почти каждую ночь мне снился один и тот же сон… Проснувшись, я забывал его. А если вспоминал, то гнал вон мысли о нём. Но сон меня преследовал. С каждым разом он становился яснее и яснее. И я уже не мог бежать от него. Я рассказывал о нём близким по вере людям, расспрашивал их: что бы он мог значить? Кто мог бы истолковать его смысл?.. Но никто не мог мне объяснить значение навязчивого сна. Люди говорили разное и всё больше вкривь и вкось. Одни говорили, что он означает нечто хорошее; другие толковали его плохо; третьи советовали не верить снам и не придавать им никакого значения; сон, де, – ничто. Четвёртые советовали чаще молиться, чтобы Бог указал мне значение сна. И я усердно молился, чтобы Бог указал мне значение сна или избавил меня от него.

И сон был как будто неплохой, но очень тревожил меня тем, что всё сильнее меня преследовал и всё ярче становились образы его… Неизменно мне снились высокие синие горы. Я стоял перед ними. Ветер гнал тяжёлые, чёрные тучи через острые гребни вершин. Всё чернее и тяжелее становились тучи, словно наливались тьмою. И вдруг с треском, как будто над моим ухом разрывали на куски толстый холст, – начинали тучи пороться о камни горных вершин. И острым звоном, сквозь разодранные клочья туч начинал сочиться белый, иссиня-белый свет из-за гор. И чудилось мне, будто кто-то кричит по ту сторону синих гор… Я карабкался наверх. Острые камни и терновник раздирали мою одежду и кожу рук. Казалось, ещё миг, ещё одно усилие – и я услышу голос из-за гор…

И однажды мне показалось, что я начал понимать смысл преследующего меня сна. Горы во сне показались мне похожими на те горы, далёкие и таинственные, которые лежат на границах Персии. Что-то настойчиво еженощно приказывало мне уходить за синие горы, чтобы узнать там правду и услышать невнятный мне голос… И когда я это понял, то почувствовал в себе неведомую ранее силу и радость.

Я знал, насколько опасен для меня этот путь. Мой рассудок шептал и шептал об опасностях, я слушал его, но не повиновался ему.

Все мы знаем, что поступки наши, вредные и благие, не всегда совершаются обдуманно, послушно рассудку нашему, а чаще всего по велению какой-то неведомой внутренней силы, которая влечёт нас, не подчиняясь и не слушая нашего умственного сопротивления. И если он, поступок, удачен – то мы радуемся и думаем, что мы хорошо поступили. А если неудачен – то укоряем себя и других, не в силах понять истинной причины поступка.

Вот и меня влекла какая-то внутренняя сила, которая сама на всё давала право и разрешение. Она давала мне энергию для преодоления грозных опасностей на пути. Я страшился, я дрожал, ничего не мог есть, однако где-то внутри, глубоко, была вера в то, что я пройду сквозь все препоны. Я подчинялся ей, а рассудок мой каркал: «Сам в петлю лезешь!».

Чего только не было на моём пути! Я прыгал на полном ходу с поезда, завидя приближение агентов, проверяющих документы. Ударившись о мёрзлую землю, я лежал под насыпью без сознания. И, очнувшись, опять двигался дальше… Иногда в степях, над изморозным туманом поднимались видением, миражом синие горы. И я шёл дальше… Ехал на буферах, на тендере паровоза, в закрытом вагоне с углем, по три дня без пищи. Всё это я перенёс, и пока всё обошлось благополучно. Теперь предстояло сделать последний, самый опасный шаг.

На пристани в «городе ветров» Баку я купил билет и сел на пароход, отходящий в Ленкорань. Уже на пароходе я узнал, что проверка документов стала теперь во много раз строже, чем три года тому назад. Я узнал также, что по прибытии мы бросим якорь на рейде и к нам прибудут на лодках власти и начнут отбирать документы у всех пассажиров. Затем станут перевозить прибывших в лодках на берег и выгружать в место, крепко обнесённое колючей проволокой. В этом загоне каждый будет тщательно обыскан, от багажа до бренного тела включительно. После чего все пассажиры должны будут явиться в управление «государственной безопасности» за документами и там доказать: зачем каждый из них приехал в Ленкорань.

Это была не западня, а целая цепь ловушек, и в любой из них мне грозило быть схваченным! А дальше… пытки допросов, тюрьма и, в лучшем случае, смерть в гнилых болотах северных концлагерей… И уже не было пути к отступлению, чего требовал мой жалкий рассудок. Я мог выброситься за борт, в штормовые валы серого Каспия, но там меня тоже ждала смерть…

Куда же ты меня привёл, мой вещий сон? Ты видишь – кольцо смерти?

Когда загремел опускаемый якорь, случилось всё точно так, как говорили мне на палубе опытные люди, К пароходу подходила лодка с агентами ГПУ, и для них спускали по правому борту трап. Уже шла проверка документов. Уже приблизились ко мне… На мне, наверное, от ужаса не было лица, Я всё отступал и отступал назад. И не потому, чтобы избежать проверки, а только из желания хоть на несколько минут оттянуть начало своей погибели.

Был сильный шторм, и пароход крепко качало. Я молился Богу, взывал к той Силе, которая меня сюда привела. Я верил, что Богу было так угодно. Подняв глаза к небу, я оцепенел в молитве. На мгновение мне показалось, что я слетел с палубы и носился над волнами моря, Это мне померещилось, ибо голова кружилась от качки. То, что случилось со мной, можно приписать только чуду: ни на пароходе, ни в загоне за колючей проволокой на берегу агенты ГПУ меня не трогали и ничего у меня не спрашивали. «Даже и не смотрят на меня», – думал я.

Я был так счастлив, что даже агенты ГПУ мне показались такими милыми, каких я их доселе не видел.

Всё кончилось, и нас выпустили из-за колючей ограды. Замешавшись в толпе, я направился в город и стал искать себе ночлег.

Я шёл по городу и наткнулся на красное здание тюрьмы, в которой уже сидел четыре года тому назад. При виде этой башни, построенной каким-то персидским шахом, на сердце моё лёг неприятный ледок. И всё, что я пережил некогда в этой тюрьме, всё, обжигая мозг, пронеслось в моей голове… И кольцо двора в виде глубокой ямы. И сводчатые каменные мешки камер, словно высеченные в скале гробницы, И лица тех мучеников, которых вместе со мной водили на допросы по низким и гулким пещерам коридоров. Я вздохнул и призвал имя Божие. Я стал утешать себя: «Наверное, начальство и стража уже сменились. Бумаги с моим именем и фотографией давно лежат в архиве… Да и нужно ли им хранить мои документы?» Так я успокаивал себя и шёл дальше искать ночлега.

Конечно, я и подумать не смел постучаться в гостиницу или постоялый двор. Там надо было регистрироваться, и туда в любую минуту могли прийти агенты ГПУ для проверки постояльцев, ночлег я нашёл в бедной лачуге, сбитой из досок. В ней уже ютилось человек десять мужчин и женщин, тоже всё приезжих и несчастных. Дым из очага поднимался в большую дыру в потолке, через которую глядело февральское холодное небо.

Я рассказал хозяину лачуги, что мне негде ночевать, никого знакомого в городе нет, а уже тьма. Приезжие люди горе знали, стеснились и впустили меня, Но места было так мало, что мне пришлось спать под кроватью.

Добрые и очень бедные люди, с которыми я заночевал под одной крышей, многое мне рассказали о житье-бытье в Ленкорани, и я понял, как мне действовать дальше. Чтобы не вызвать подозрения властей, мне нужно найти работу. И я отправился екать счастья на лесные разработки.

За городом начинались леса, за ними – горы, а ещё дальше – другие, синие и далёкие горы Ирана… Леса были первобытные, непроходимые, полные дикого зверья. Но мне казалось, что в этих лесах, среди хруста валежника под лапой зверя – мне будет покойнее и свободнее жить, чем в городе.

Я нашёл лесную контору, а в ней старика, голубоглазого немца-колониста. Он выслушал меня, закивал головой и ответил: Дам, дам работу, сынок!» Он так смотрел на меня и так улыбался, что стало ясно: всё понял и обо всём догадался.

Работа в лесу была безмерно тяжкая. Вручную приходилось валить огромные тысячелетние стволы, рубить и колоть. Топор да пила, зелёный полумрак, бесконечный изнурительный день труда. Зато там не спрашивали никаких документов. Работай, да и всё. Как потом я узнал, это были даже не обычные лесоразработки, а нечто вроде каторжных работ для провинившихся перед советской властью. И деньгами там не платили, а просто давали пуд муки в месяц, вот тебе и весь расчёт. Работавшие со мной были люди старые и числились в «кулаках» и «лишенцах», кто мельницу когда-то имел; кто – большую лодку и нанимал несколько человек на рыбный лов; кто письмо получил из Персии; кто когда-то по неосторожности разговаривал или заходил в гости к человеку, который потом бежал через границу, – все они были заклеймлены тавром «враг народа» и сосланы в эту зелёную мглу на принудительные работы.

А я, выходит, сам, по доброй воле, записался в советские каторжники. Но делать было нечего. Да разве я был невиновен перед этой самой властью?

Я смотрел на этих несчастных старых людей, которым давно уже было пора тихо и без тяжёлого труда доживать свои дни, на то, как они, надрываясь и хрипя, валили деревья и вершили труд, часто непосильный и юному богатырю, и не понимал одно-го: почему они, бросив всё, не бегут ночью по звериным тропам через горы прочь из этого ада? Но потом узнал, что на каждом из этих несчастных надеты незримые кандалы и цепи, и каждый волочит на ноге невидимое огромное ядро… Их дети и внуки, все родные им люди были объявлены заложниками. И стоило такому «врагу народа» бежать, как в тот же день десятки его родственников были бы брошены в страшную мясорубку ГПУ.

Среди них я нашёл и таких, которые пострадали за свою веру, С ними я сдружился, а они обо мне многое рассказывали верующим в городе.

Истёк месяц моих каторжных работ. Я, наконец, заслужил нечто более ценное, чем жалованье и похвалу, – справку конторы, что я работаю на лесоразработках. Эта бумажечка была моим первым оборонительным оружием против ГПУ. Она могла успокоить бдительное око власти.

С этой справкой я, по совету моих братьев по вере и горю, отправился в город. Мне дали адреса людей, которые встретили меня более чем радушно и дали приют.

Я посетил их религиозные собрания. Собирались очень боязливо. В беседах с опаской высказывали свои религиозные убеждения. Собрания верующих, молитвенные дома и церкви тогда ещё не закрывали, но уже всё крепче и грубее преследовали верующих, людей, которые не скрывали своих религиозных убеждений. Их травили комсомольцы, профсоюзы и партийное начальство на службе. С верой уже нужно было уходить в «подполье».

Во всяком религиозном культе при совершении обряда и проповеди кто-то должен начать церковную службу, проповедь или беседу на духовную тему, о Боге и Правде. И вот этому-то человеку и грозила масса бед. Во-первых, он объявлялся «служителем культа»; во-вторых, его лишали избирательного голоса; в-третьих, как «лишенца» облагали непосильными налогами, штрафами, а то и просто ссылали на принудительные работы в лес.

Люди боялись отправлять службу Господню, страшились про износить проповеди, открывать беседы, чтобы не попасть в страшный разряд «лишенцев».

А в итоге – церкви не закрываются, а священнослужителей и молящихся мало или вовсе нет. Городок Ленкорань был невелик и насчитывал всего-навсего двенадцать тысяч жителей. Некогда, ещё до революции, он был местом ссылки всяких «сектантов» и «еретиков». Коренного мусульманского населения в нём не больше девяти тысяч, а остальные – бывшие ссыльные за веру: молокане, староверы, субботники и русские, принявшие еврейскую веру и закон Моисея. Была там и немецкая колония со своей кирхой, были и штундисты-баптисты, и православные, и магометане.

Я обнаружил, что в этом крошечном городке собраны многие толки веры в Бога, с которыми я жаждал познакомиться. Я неведомой мне силой был приведён на некий перекрёсток, откуда расходилось множество дорог на поиски Истины.

Я покинул лес и перебрался в город. Жил я у одного верующего человека, много читавшего Библию и ожидавшего, что скоро Господь придёт на землю судить беззаконников. Он жил на краю городка, в так называемом «Форштате», там было несколько русских домов по-над Каспием. Человек тот был популярен в городе и обрёл уажение от властей и своего начальства.

Мы с ним скоро сблизились по духу. Он был одинок, и взял меня к себе на квартиру, и стал мне братом и отцом. Помог мне одеться и обуться, ибо я в лесу всё на себе истрепал.

Но чтобы мне прописаться на жительство, надо было, конечно, заявить об этом в милицию. Мой знакомый, Василь Попов, которого я называл братом, пошёл со мной в милицию и выдал меня за своего родственника, будто бы приехавшего к нему помогать конопатить щели в баржах. Брата Василия в милиции знали хорошо и считались с ним. Он был старым и опытным мастером по стройке барж;, редкостным специалистом. Благодаря ему меня и зарегистрировали, и я стал законным жителем Ленкорани.

Когда я стал посещать собрания верующих, там меня не раз просили рассказать о Боге, о пути спасения и т. д. А когда я отказывался, меня уговаривали, указывая на то, что я чужой в городе и меня власти ещё не знают, да к тому же я – рабочий, а они, мол, «бывшие», и боятся быть сосланными в Сибирь. Я начал беседовать с братьями и сестрами по вере как умел, по Евангелию. На собрания людей стало приходить всё больше и больше, особенно немцев-колонистов. Они очень любили беседовать на Евангельские темы и жаловались, что их пастор из страха перед преследованиями совсем перестал произносить проповеди. Как-нибудь отслужит – и скорей уходит! Разумеется, зоркий глаз агентов безбожной власти не оставил без внимания мою духовную работу и порыв веры моей, хотя я никогда не вёл таких бесед, которые нарушали бы законы той власти.

Но, очевидно, даже такие слова, как «Христос» и «Евангелие», уже угрожали существованию советской власти. А власть эта не терпела не только христианского учения, но и любого учения о правде, любви и истине. Любое учение, кроме марксизма, было для неё «враждебной идеологией классовых врагов», «пропагандой врагов народа» и т.д. Ни один правоверный партиец не смел даже и подумать, что «трудящийся» мог найти истину, благо и правду вне писаний «вождей пролетариата». Для подлинного «советского патриота» религия была только опасный яд, церковь служила «классовым интересам» капитала и буржуев, а Бога не было и не могло быть в стране «победившего пролетариата».

По-видимому, они приметили и меня, грешного, что я хочу быть праведным и проповедую людям веру в Бога, любовь друг к другу, добродеяние и стремление к вечной жизни. Меня, правда, не сразу тронули, но следили. А я жил и жил, ничего не ведая, не зная, что враг мой не дремлет. Быть может, если бы я в то время призадумался над тем, как должны относиться большевики к моим проповедям, я понял бы, что мне грозит. Я вёл проповеди по Евангелию, но по Евангелию виднее всего была неправда и всё беззаконие советской власти. Да, они уничтожили богачей и эксплуататоров, но на их место посалили всемогущего погонщика и эксплуататора – партийца. И этот новый власть имущий ещё хуже капиталиста угнетал, насиловал, мучил и обманывал народ. А так как учение Христа обличало всякое беззаконие, всякое насилие, обман и грех, то для большевиков и проповедующий веру в Бога, и верующий были врагами.

Они уже знали всё обо мне, кто я, откуда и что я уже сидел здесь в тюрьме. И не ведаю до сих пор: как они всё разузнали? Быть может, навели справки в моём родном селе или нашли мои следы в архивах, в бесовских книгах своих, где записан всякий грех против них каждого жителя страны…

Я жил в те дни в счастливом неведении, не чувствуя, как медленно стягивается вокруг меня кольцо опытных охотников на живого человека.

В те дни я много размышлял о Боге и вечной правде, и душа моя была полна муки при виде страданий и горя людей. В жизни я и сам страдал уже не раз. Первое моё великое страдание души было, когда я потерял веру и остался без Бога. И казалось – нет жизни без Бога, и приходил я в страшное отчаяние и безысходную скорбь.

Потом я снова обрёл Бога, веру в Него, и был так рад и счастлив, что мне казалось, будто вся истина и правда Божья мне уже известна. Я был охвачен таким огнём веры, что не мог и допустить существования в Священных Писаниях чего-нибудь, противоречащего той истине, которую нам следует искать на земле. Не мог допустить я и того, чтобы в Библии не было разгадки на всё то непонятное, что творилось сейчас на земле.

Всё кругом было полно людского страдания, стонов, слёз, беспомощности, беззащитности.

Я видел, сколько женщин и детей страдало, плакало и умирало от голода, холода и насилия без помощи и защиты Божьей. Знал я и то, что верующие пламенно в Бога люди за веру свою умирали в Сибири в ссылках, в лагерях на берегах Ледовитого океана от непосильного каторжного труда, голода и стужи. Они стояли на коленях и со слезами молили Бога не забыть их, вспомнить о них, как они страдают за Его Имя. Так они и умирали. Я слышал рассказ одного беглого. Подле одного из концлагерей у полярного круга он нашёл в тундре труп, занесённый позёмкой. Это был коленопреклонённый священник в ветхом растерзанном подряснике. Он умер, стоя на коленях, с поднятою к небу главою, и на его щеках, как град, лежали слёзы, превратившиеся в лёд…

А Бог молчал и ничего не отвечал.

Много я думал об этом, и мне казалось, что нет и не будет на земле ни помощи людям, верующим в Бога, ни наказания грешным, безбожникам и беззаконникам: живите и мучайтесь, мол, все, как хотите, Я стал думать, что Бог ничего общего не имеет с нашей землёй и людьми, и каждый из нас предоставлен самому себе. А суд, наказание и милость – всё это будет там, на небе. Позднее я стал думать так, что Бог есть и помогает, но мы неправильно веруем и не понимаем Его, оттого Он нас и не слышит; может быть, даже мы нашей верой и молитвами оскорбляем Его? Но Он же – Бог – любовь, и должен знать, что мы заблудились, как верующие, так и неверующие, и взял бы да и помог, как Отец своим несчастным детям! Многое и многое смущало меня в моей вере тогда… Во всех советских газетах, на всех советских улицах каждый день можно было прочесть одно и то же: «Смерть врагу! Смерть кулаку! Смерть вредителю!».

Дни и ночи расстреливали и расстреливали людей. Дни и ночи тысячи и тысячи людей угонялись и бесследно исчезали в далёких лагерях смерти. А врагов становилось всё больше и больше. Советским властям казалось, что всё население огромной страны превратилось в «классовых врагов» и их всех надо хватать, бросать в тюрьмы, прятать за колючую ограду лагерей, расстреливать и уничтожать. Зажиточный крестьянин – кулак, враг. Менее зажиточный – «подкулачник», тоже враг. Голый бедняк, не идущий в колхоз, – «кулацкий прихвостень», тоже враг. Даже неграмотный крестьянин, поверивший, что скоро придёт Христос, наказывался, как лютый враг «власти трудящихся», и ему приписывалось такое «контрреволюционное злодеяние», что он лишался не только семьи, дома и хозяйства, но и самой жизни. По ночам в ленкоранской бухте гепеушники топили сотни трупов расстрелянных, привязывая к ним проволокой кирпичи. Многие из них были умерщвлены только за то, что писали письма своим родственникам, живущим за границей… Страна превратилась в сплошной застенок, где обезумевшие от ненависти и страха люди хотели уничтожить весь народ.

Видя всё это, взбунтовалась душа моя не только против власти, но и против самого Бога. Я не отвергал Его, но и не мог больше верить в Его милосердие, всемогущество и в то, что Он любит людей, верующих Ему и в Него, и что Он может спасать и помогать людям.

И теперь уж не безбожники разрушили мою веру и отняли у меня Бога, а сами верующие люди всяких толков и понятий.

Я спрашивал у них: где же Божье правосудие, любовь, милосердие и сила, если невинные люди страдают от вопиющей неправды насильников, наглых богохульников и беззаконников?

Ответы были разные не только от людей разных учений, церквей и толков, но и от людей одних и тех же направлений.

Одни говорили, что Бог посылает верующим страдание (или допускает его) – кому для испытания их в вере, а кому, чтобы уверовали через страдания…

Но как же можно назвать Его любвеобильным и милосердным, если таким способом Он заставляет уверовать в Него? Это же насилие! Так только власть безбожников поступает!

Другие говорили, что по Святому Писанию верующим надлежит страдать, чтобы спастись, ибо «Христос страдал и верующим в Него велел страдать».

И это не мог понять я. Выходило, что лучше всего поступить подобно жене Иова, т. е. – не веровать в Бога, а похулить Его, отделаться от Него и не иметь ничего общего с Ним – и не будешь тогда страдать. Так жена Иова упрекала мужа своего за страдания, которые Бог послал Иову за веру в Него.

Иные говорили: на том свете, на небе, получим блаженство в раю.

Но тогда мне становилось ещё более обидно от мысли, что рай и блаженство заслуживаются у Бога мучениями и страданиями, а не любовью к Богу.

Когда же я задавал вопрос: за что же дети страдают, маленькие и чистые, как ангелы, не заслужившие ни наказания, ни испытания, и коих нельзя мучениями принуждать веровать в Бога, ибо Бог знает, что они ещё не могут разуметь веры, а посылает или допускает умереть им в Сибири, с отцами и матерями, от холода и голода? Бог ведь сам сказал: «Если и мать дитя своё забудет, Я вас не забуду». А детям сказал: «Таковых есть царство небесное».

На это мне отвечали, что детей верующих родителей Бог берёт к себе на небо. Его воля на это. А детей неверующих родителей Бог карает до пятого и седьмого колена за грехи родителей.

Последний ответ должен был возмутить все лучшие чувства человека. Бог, беспощадно карающий младенцев за грехи родителей, был уже не Богом-Любовью, а мстительнее самого худшего человека.

Я всё горячее и всё мучительнее искал человека, который дал бы мне спасительный ответ на терзавший меня вопрос: как понять жизнь, в которой я живу, и Бога, который управляет ею?

Если иные и говорили мне, что они знают Бога или крепко верят в Него, то я не верил им, ибо они не знали жизни, а раз они не могли сказать мне понятно об этой жизни, если они не могли объяснить причины страданий людских, то я полагал, что они не знают и Бога.

При всяком вопросе верующие открывали Библию и оттуда черпали слова для познания самого Бога и справедливости, Я же искал человека, который высказал бы мне своё собственное понимание Бога и смысла нашей горестной жизни на земле, без Библии, без цитат, ибо Библию я и сам знал и мог всегда прочесть.

Мне отвечали: человек сам – ничто, и не может своим слабым умом знать Того, Кто сотворил его. Для этого-то и дано Им слово своё – Библия, отчего она и называется «Слово Божие», и в ней – вся истина и откровение.

И понял я, что люди или просто не хотят сами думать, или не умеют мыслить, а цепляются за Библию как за спасительное средство уберечься от мук и ужаса пытливых и беспощадных мыслей о Боге и всём сущем.

На другом берегу стояли наши антиподы, марксисты и атеисты.

Для них всё было просто, проще пареной репы. Они не знали никаких терзаний искания путей к Богу. Для них не было ни Библии, ни Бога, ни жизни будущей, ни греха, ни раскаяния. Человек для них – организм, подобный репейнику на пустыре, ослу или свинье. Пожил, подвёл, пожрал – и издох по неумолимым законам естествознания, вот и всё.

Верующие, у которых я искал Истины, были бедны понятиями о Боге, но всё же неизмеримо выше земноводных материалистов. Они хоть пытались понять жизнь, как могли. Они знали, что ошибаются, как умели – утешали себя; и как бы ошибочны ни были их понятия о Боге, всё же эти люди глубиною сердца сознавали и чувствовали присутствие Бога, хотя и совсем не похожего на того, какой Он есть. В них было стремление к исканию Бога и Истины, они понимали, что человек не свинья, и что кормушкой, шкурой, мясом и костями он не исчерпывается. Материалисты же ни в чём не сомневались и ничего не искали. В партийном уставе ничего не было упомянуто о сомнениях и исканиях, значит, их не было. Всё движется, всё меняется, причины и следствие работают точно и налаженно, как хорошо смазанная машина. Души нет, зато есть молекулы и протоплазма. Наконец, я бросил расспросы и верующих, и неверующих в Библию.

Я уходил в уединение, чтобы спрашивать самого себя. Если я ещё и не постиг умом моим Бога, то какой-то внутренний голос мне говорил: «Бог есть». И даже если мне и казалось, что всё идёт без правосудия Божия, то всё же на дне души моей лежало какое-то смутное ощущение, что всё идёт как должно быть, только я не могу этого понять.

Ещё очень многое мне нужно в муках понять… И тогда опять я вспомнил о навязчивом сне, о синих горах и неясном голосе, звучащем за хребтами. Вот почему меня толкала сюда неведомая сила… Быть может, там, за синими горами на Востоке, на Святой Земле есть мудрые и белые, как лунь, старцы, которые знают ответы на все мои вопросы. Я должен идти к этим горам; в пути или на других склонах я вновь обрету моего Бога!

Я стал расспрашивать у моих близких знакомых и добрых друзей о том, кто мог бы перевести меня через границу.

Некоторые меня пугали тем, что, дескать, дело это трудное, а главное, очень опасное, так как много нечестных проводников, просто негодяев. Они берут громадные деньги с того, кого обещают перебросить в Иран, а потом отправляются в ГПУ и говорят; вот, мол, если заплатите хорошо, то скажу вам, кто хочет удрать за границу. Ну, а власти не скупятся, ведь человек продаёт душу. Особенно на такие сделки с лёгким сердцем идут мусульмане. Предать христианина-гяура – это почти угодное Аллаху дело.

Один верующий посоветовал мне обратиться к некоему старцу-персу, давно известному своей честностью. Каждое лето этот старик приходил из Ирана в Ленкорань на работу. Старик перебирал шерсть и носил воду из родника по дворам. Раньше он приходил, говорят, вместе со своим сыном, а теперь пришёл один. В старые времена этот перс тем и занимался, что водил богомольцев по святым местам: в Мекку и Иерусалим, т. е. и мусульман, и христиан.

Знакомый уверял меня, что вера старика не позволяла ему поступать так предательски, как это делали некоторые мусульмане. Старик был персом, и вера у него какая-то древне-персидская.

Поговорили с ним мои хозяева, у коих я жил, пообещали, что будет ему за всё заплачено. Старик подумал немного и велел моим хозяевам прислать меня, чтобы посмотреть, что я за человек. Я не заставил его долго ждать. Старик зоркими серо-зелёными глазами посмотрел в мои глаза, строго-строго, потом глаза стали у него добрые, как у родного дедушки, и он, не торгуясь, пообещал свести меня в страну своих отцов.

Я был бесконечно счастлив, и старик мне так понравился, что я готов был молиться на него. Я пообещал ему отдать за его труды всё, что имел, но он совсем мало был похож на персов, расчётливых и жадных до денег. Мне даже показалось, что он согласился не ради денег, а ради того, чтобы спасти понравившегося ему человека.

Старик стал мне рассказывать, сколько людей он проводил в Мекку и Иерусалим, и я так жадно его слушал, что порой мне казалось, что я уже вижу и Мекку, и Медину, и Иерусалим. Я расспрашивал старика о чужой земле, о том, как там люди живут и как веруют.

Старик, хотя и ломано говорил по-русски, но много мне рассказывал, и я всё понимал. Я смотрел на этого седого ветхого старца, на его тёмные сухие руки, слушал его, и перед моими глазами вставали древние святые земли, по которым бродил некогда он. Передо мною был человек, родившийся в библейской стране. Он описывал Вавилон и вавилонскую башню и рассказывал об Иерусалиме. Говорил, что в Иране, в Тавризе, есть тоже очень высокая древняя башня, кирпичи для неё делали не на воде, а на куриных яйцах, чтобы крепче были; в этой башне скрывались цари во время войн, под ней было такое множество тайных ходов под землёй, что и до сих пор никто не расплёл их клубка. Рассказывал и о других библейских городах, и о своём Тегеране, окружённом глубоким рвом, и вал высокий насыпан, и высокая стена вокруг города, а город имеет двенадцать больших ворот. «Раньше, – говорил старец, – ров был полон воды, глубок и широк, а теперь уже безводный, и всё будут делать так, как в Европе». При этих словах он грустно покачал головой.

У меня трепетало сердце от желания скорее тронуться в волшебные земли за синими горами. Много старик рассказывал и о законах, и о власти в Иране, что, мол, в Персии – не как в России: за веру не мучают людей и не ссылают на каторгу или в тюрьмы. Там за веру никого не трогают, ибо Риза-шах разрешает в Персии всякую веру. «У вас, – говорит, – воров, убийц, плутов и блудников советская власть прощает, а у нас ворам пальцы отсекают, убийц и разбойников вешают на уличных столбах, чтобы все видели и чтобы каждому трижды страшно было даже подумать совершить такое злодеяние».

Совсем родным казался мне этот старик с его белой бородой, замасленной чалмой на голове и разодранным ветхим халатом. Я старика очень полюбил, и старик меня полюбил, и сказал моим хозяевам, что он меня любит как своего сына, и назвал меня по-своему: «Али-Абдул-Гасан».

Я умолял его переправить меня как можно скорее через границу, но старик отвечал, что сейчас он не может, у него есть дела. Кончится жатва, соберут урожай, расплатятся с ним, и придёт время трогаться в далёкий путь. «Потерпи, потерпи… Я ещё должен найти тебе персидскую одежду. Чтобы говорить всем по дороге, что мы идём в Мекку поклониться святым местам, а тогда нас в любой деревне накормят и напоят, и денег не будут требовать. Те люди, что живут на границе – верующие, и не выдадут нас».

ГЛАВА 2.

Вещий сон об аресте. - Арест и истязания. - В подвале ГПУ. - Появление Старца.

Я всё ожидал и всё смотрел на высокие горы. Они уже были не синие, а бледно-голубые, ещё покрытые снегом у вершин. «Там, за горами, – думал я, – иначе люди живут, там я найду дорогу к истине, покой на душе и сердце».

Всё сильнее и сильнее охватывала меня уверенность, что там и есть то, что я давно ищу, всё больнее сжималось сердце тоской по далёкому, желанному краю.

Я очень томился, ожидая старца, и время уже пришло, а старик всё не приходил. Стал я горевать и думать, что, наверно, я ему мало обещал заплатить, а старик из восточной вежливости не захотел меня обидеть прямым отказом. Я должен был найти его и сказать ему, что отдам всё, что у меня есть, в одной рубахе отстанусь…

Меня успокаивали друзья, что, де, старец задержался по делам, но скоро придёт.

Случилось так, что в эти самые дни моих тревог, идя по улице, я нашёл деньги. Я очень обрадовался такому счастью, ибо мог дать теперь старику гораздо больше, да и мне на расходы останется достаточно. Сперва я решил, что потерял их какой-нибудь торговец, а торговцев я не любил. Но едва я пришёл домой, как меня стали мучить другие мысли: «Может быть, и не богатый потерял их, и не торговец, а такой же бедный, как и я?..».

Эти сомнения закопошились внутри и стали покалывать. Я старался отогнать угрызения совести и всё успокаивал себя: торговец, конечно, торговец потерял… Я лёг спать и решил помечтать о том, как будет всё хорошо с такой кипой денег! Но радости никакой не получалось. Всё сильнее и сильнее одолевали меня другие мысли. Почти всю ночь я не мог уснуть. Теперь уж я почти был уверен, что их потерял бедный человек. Да как же я сразу не понял этого? Достаточно было взглянуть на ту тряпку, в которую они были завёрнуты! Кто-то страдает и мучается в эту ночь. А сколько он искал их, с бледным лицом и льдом на сердце? То мне чудилась бедная вдова с малыми детьми; то какая-то женщина, которую ругают, бьют и гонят из дому; то какие-то дети, сидящие без хлеба. Самые жалостливые и укоряющие мысли заполнили мою голову и гнали прочь сон… Вот, мол, я собираюсь в далёкий и опасный путь, а Бог меня накажет за чужие слёзы, за присвоенное добро бедняков, и попадусь я в руки охраны, не будет мне успеха и счастья за это!..

Еле дождался я, пока рассвело, и пошёл искать того, кто потерял деньги. Я бродил по улицам, везде спрашивая, и набрёл, наконец, на след. Потерял их человек верующий, я его часто встречал на -молитвенных собраниях, хотя и не был с ним знаком. Он приехал издалека и арендовал землю под огород, а деньги занял, чтобы довести огород до толку. Правда, все в его семье были весьма печальны от горя (и детей у них было много), но не бранились, а как истинно верующие молились Богу.

И когда я пришёл и отдал им деньги, нельзя было описать их радости и счастья, что Бог услышал их молитвы. Они меня и обнимали, и целовали, и обещали завалить меня всем, что уродит их огород.

Их радость была понятна. Но моя радость была совсем иная, о ней трудно говорить и писать. Для неё нет слов, и не всем она знакома, Я был рад, когда нашёл деньги, но когда возвратил их – обрёл иную радость. Может быть, эту радость знают те, кому приходилось спасать людей от смерти, накормить голодного, нагого одеть и страждущего избавить от страданий; вообще, сделать благо и радость не себе, а другому, и от этого быть более счастливым, нежели тот, кому помог.

Когда я вышел из дома огородника, у меня стало на сердце так легко и светло, что и передать трудно, Я пошёл к морю, хотел помолиться, но там сновали люди и шумели волны, а мне хотелось тишины и одиночества. Я направился за город, к лесу и тишине.

Было солнечное утро, тёплый аромат струился от травы и цветов в поле. За полем был лес, а дальше горы, те самые, манившие меня и сулившие счастье, мир и покой… Я не могу выразить, что случилось со мной. У меня было такое чувство, будто я растворяюсь и сливаюсь с полем, травою, стрекотом кузнечиков, воздухом и солнечным светом. Свет утра совсем изменился и стал каким-то сияющим, всепронизывающим и розовым. Всё дрожало и искрилось перед моими глазами, а в душу и сердце потоком лилась блаженная и неописуемая радость. Мне казалось, будто я поднимаюсь над всем. Я опустился на колени в траву, с трудом овладел собою и хотел помолиться и поблагодарить Бога за ниспосланную мне радость и блаженство. Я шептал: «Господи… Господи…», с языка срывались обрывки обычных молитв, но они звучали как-то чуждо и жалко. Они гасили свет и всё блаженство.

Я возвращался домой, и мне показалось, что в это утро я понял три сокровенные вещи: что только совершая доброе дело, можно всем своим существом почувствовать присутствие Бога; что, быть может, те безмерные страдания, которые сейчас посланы людям, даны им в наказание за то, что они потеряли милосердие и доброту к своим ближним; и часто самая высокая молитва – молитва без слов…

Старика всё не было.

Наконец, не осталось у меня больше терпения дожидаться его. Было ясно: что-то с ним случилось. Я решил идти один, без проводника.

Нашёл гамак, чтобы, подвесив его между деревьями, спать, не боясь быть растерзанным зверями, и решил пробираться через леса и горы один, сколько хватит сил.

Мне говорили, что без проводника никак не пройти – заблудишься, ибо всюду непроходимые заросли, дикие звери, да и люди там не лучше зверей: за рваную рубашку убьют. Но удержать меня от намерения идти – больше уж ничто не могло. Душа моя тревожилась и как бы что-то предчувствовала. В ночи мне что-то шептало: «Торопись!.. Торопись!».

Уже почти всё было собрано в дорогу, как вдруг я заболел странной болезнью, вернее, – не болезнью, а каким-то оцепенением. Всё тело охватила слабость. Меня тянуло к покою, к неподвижности. Я садился где-нибудь в уединённом месте, чтобы меня ничто и никто не беспокоил, и сидел долго-долго, часами. И казалось мне, что я ни за какие блага не нарушу свой покой и это блаженное оцепенение. Словно в горячей воде сижу, радостная слабость, не хочется и пошевельнуться, и в голове одна мысль: «Только бы никто меня не увидел, только бы никто сюда не пришёл!».

До этого я был полон воли, горячо и хлопотливо собирался, теперь же рассудок меня торопит и зовёт в путь – а я не хочу и пошевелиться.

Потом пришли сны. Чёрные и тревожные, полные какого-то страшного предчувствия. Эти сны вывели меня из оцепенения, я превозмог свою болезнь и стал лихорадочно собираться. У меня появилось такое чувство, будто за мною погоня, ещё далёкая, неслышимая, но уже нельзя терять ни минуты.

Всё было готово. Хозяйка собирала мне в дорогу еду и просила то одно, то другое не забыть передать своим родственникам и знакомым в Персии. Молилась, чтобы Бог помог мне. И она, и её муж любили меня как родного.

Это был последний вечер под их кровом. Сердце моё ныло и что-то подсказывало мне. А я не мог ничего понять. Я не знал, что мне делать: жалко оставить людей, с которыми сроднился, оставить всех знакомых – привык я к ним. И оставаться не могу, и опасаюсь, что один иду, без старика, и что-то толкает меня внутри: «Иди скорей! Скорей! Пока не поздно».

Рано утром выйду. За день пройду лес, доберусь до гор и там буду ночевать…

Последнюю ночь я спал под навесом сарая. Было уже темно. Пошёл дождь.

Мне не спалось. Я вскакивал, Меня тянуло идти в лес сейчас, а не утром. Я почти готов был встать и отправиться в кромешную тьму и дождь. Больше не было ни страха, ни рассудка. Сила, влекущая меня, никак не хотела подчиняться рассудку. Я был близок к тому, чтобы в ночной тьме, вытянув вперёд руки, нащупывая мокрые стволы деревьев, всю ночь пробираться наощупь, лишь бы уйти скорее туда, за синие горы, в чужую страну! И это было нечто большее, чем страх или безумное желание. Моя душа рвалась куда-то, а я не знал того, что знала душа.

Долго я не мог уснуть, то вскакивал, то снова ложился. Наконец, обессилел и впал в забытьё.

И вижу сон: будто еду я в свадебной коляске, как жених к невесте. Разодет и с цветами, а по бокам у меня сидят шаферы. Лошади несут быстро. Шаферы перевязаны по плечам цветными лентами и полотенцами. И я сижу в середине, как подобает жениху, апо бокам «бояре» да «дружки».

Радостно мне, и вижу себя совсем молодым, девятнадцатилетним… Вот лошади стали замедлять бег и пошли совсем тихо, шагом: песок попался на пути, и тяжело лошадям стало. Все слезли с коляски, чтобы лошадям было легче, а я сижу, как важный хозяин.

Потом вдруг вместо лент и цветных полотенец (по украинскому обычаю) на плечах моих провожатых появились винтовки, и люди шагают подле коляски вооружённые… Затем один из них сказал бранное слово и сильно ударил меня под бок прикладом. От этого удара я проснулся…

И правда: когда я проснулся и открыл глаза, возле меня стояли четыре вооружённых человека. Два в зелёных фуражках пограничной стражи и два в малиновых, войск ГПУ. И действительно один из них меня ударил, но не прикладом винтовки, а рукояткой нагана в бок. Другой закричал: «Руки вверх!».

Обыскали. Я успел надеть брезентовый пиджак поверх нижней рубашки да чувяки из лёгкой кожи, другой обуви у меня не было. Вывели за ворота. Шёл дождь, Наганы держат над моими висками.

«Ну, – говорят, – попался, мы тебе покажем дорогу за границу!».

Теперь, думаю, всё кончено! Всё узнали!..

Когда они везли меня на дрожках под наведёнными наганами, я вспомнил свой сон. Лошади бегут, а я, как жених, сижу посередине, тесно прижат плечо к плечу. Вместо страха, может, это и было от страха, – впал я в такое состояние, что мне было всё безразлично: что будет – то будет. Даже в сон клонило. А всё тело моё стало мне в те минуты печали – ненавистно. Противно было чувствовать своё тело, и то, что дрожь пробегает по нему, и что промокли от дождя ноги, и обручем стягивает сердце. Невыносим я стал сам себе и желал, чтобы сию же минуту меня убили.

Я боялся, но боялся не смерти, а самих рук палачей, мучения и пыток, а смерть мне казалась в ту минуту – счастьем, избавлением от всего.

Я сижу между чекистами, а тела своего не чувствую, словно одеревенело. Один из них что-то меня спрашивает, а я не могу ничего ответить. Потом конвоир толкнул меня в бок, и я как бы проснулся, хотя и не спал: «Что у тебя ещё есть?».

Я ответил, что нет у меня ни золота, ни оружия, – одно тело.

Смеялись, грозили.., Я молчал. Колено охранника прижато к моему колену, и я чувствую струящееся от него тепло. Вот сидят близко два человека, и тела наши чувствуют друг друга, а что у кого на сердце, в голове и в самой душе, – не знаем. Знает ли он, сколько у меня горя и мук проносится в душе? Нет, и не чувствует. Как же может быть одна душа и одно сердце у людей? Два живых человека, одной крови со мной сидели по бокам. Такие же простые крестьяне, как и я, Мне хотелось обнять их и сказать: «Давайте помиримся, братья! Не будем мучить друг друга! Простите меня…» И если бы я послушался порыва своего' сердца, то «братья» за мой простой христианский порыв, даже и не задумавшись, обрушили бы на меня рукоятки своих наганов, заткнули бы рот и сдавили бы горло…

Скачками и путано проносилась в мозгу моя жизнь, и каждая мысль оставляла после себя на сердце что-то тяжёлое, как камни…

Меня привезли в ГПУ. Допрашивали, били. Побоями хотели принудить меня сознаться в таких политических преступлениях, которые с моей головой не только невозможно было совершить, но даже и понять. А когда я не мог отвечать на их неслыханные вопросы, молчал или приходил в полное замешательство, то следователи кричали, что я притворяюсь дураком и не хочу сознаваться. И опять пытали и мучали…

Это были, конечно, люди, как и все мы, но в минуты допросов и пыток нельзя было себе представить, что у таких людей есть душа, сердце и совесть. Представить же, что у этих людей есть матери, которых они любят, дети, с которыми они играют, друзья, грусть и любовь – было совершенно невозможно. Это были какие-то страшные существа, одержимые бесом ненависти, существа без капли человеческого. Это была даже не шайка разбойников, ибо разбойники имеют свой закон, милосердие, чувство дружбы и жалости. Их нельзя было уподобить и стаду волков, напавших на овцу, ибо волками руководит не злоба, а голод. Не человеческим от них веяло, а чем-то бесовским. Это были бесы во плоти и в людской одежде. Те бесы, которые везде и всюду говорят, что они пекутся о народном и человеческом благе и призваны историей спасти человека от угнетения. А если это были и люди, то становилось ещё страшнее от мысли, что во имя, якобы, защиты всего угнетённого человечества кто-то смог воспитать их души в звериной ненависти к другому человеку.

Я совершенно не понимал, как можно было истязать и подвергать таким пыткам человека, вся вина которого только в том, что он замыслил отправиться через горы в соседнюю страну, находившуюся в полном мире и дружбе с советской Россией? Я не призывал к мятежу против власти безбожников, не предавал анафеме «вождей революции», я хотел только покинуть страну, где жить дальше мне было страшно.

Они же истязали меня с таким бешенством, словно я в одну ночь убил всех их детей, жён и матерей – и попался им в руки. С ненавистью, жадностью и со злорадством набрасывались они на меня, и всякий из них старался причинить мне боль: один руки вывёртывал, другой ударял сапогом, как бьёт жестокий человек лошадь, третий бил кулаком… Поднимали и били об пол так, что у меня все внутренности обрывались, и кровь хлестала изо рта и носа… И всё сопровождалось страшным извержением кощунственных, похабных, богохульных слов и угроз. Со злобным ехидством называли меня «пророком», «апостолом», матерились, насмехались над моей верой в Бога; говорили, что теперь уж мне не уйти из их рук. Кричали, что не дадут мне есть до тех пор, пока им не передаст корм «твой буржуазный Бог». А один всё говорил, что тогда даст мне кушать, когда я признаю Ленина богом и помолюсь ему. Но уши мои плохо слышали слова их, от избиений я почти оглох. Глаза мои были залиты кровью, когда я лежал на полу, и она текла из носа и рта, и я плохо видел, На ногах держаться я уже не мог. Меня удерживали двое палачей, пока третий издевался, но боли я не чувствовал. Только внутри как будто что-то обрывалось и оседало. Тело моё оцепенело, и хотя бы на куски меня разрывали, мне было всё равно… Потом уж не помню, как меня вели куда-то, но, чуял, открыли в темноте дверь; пахнуло сырым, холодным воздухом погреба, и меня толкнули туда, как в бездну. И всё было смутно, как во сне.

Меня ударили каблуком или прикладом винтовки в поясницу так сильно, что я полетел кувырком и уткнулся прямо в колючую проволоку. Руки были простёрты, поэтому они и лицо пострадали больше всего. С трудом выпутался я из проволоки. У самой двери в этой тёмной яме нащупал клочок каменного пола, свободного от колючей проволоки, но он был так мал, что можно было только стоять или сидеть, скорчившись. Меня так сильно клонило ко сну, что я не мог больше бороться. В подвале было мокро и холодно, как в леднике, но мне было всё равно. Я устроился на корточках у двери, на каменной плите или ступени. Места было так мало, что чуть наклонишься – и уже лезет в лицо и колет тело колючая проволока. Я обхватил колена руками, зажав пальцы меж пальцами, чтобы сидя не клониться назад, но пальцы выскальзывали. Я потрогал – рука была в крови, и я нащупал большую рану между большим и указательным пальцем. Я подумал, что большой палец совсем отвалился, но он ещё держался, а боли я не чувствовал. Тело моё не испытывало боли. Кровь лилась со лба на глаза и губы. Я вытер руки о куртку, а рану прижал к губам, Меня клонило в сон, Я свесил голову к коленям и сразу же погрузился в глубокое забытьё…

И вижу себя во сне, как наяву: я арестован и нахожусь там же, около помещения ГПУ, но в садике, а не в подвале. Вокруг меня, в отдалении – собаки, они зорко караулят меня, как часовые. Я сознавал, что арестован и надо бежать отсюда. Но только я пытался сделать шаг, как собаки тотчас же забегали вперёд и, скаля зубы, не пускали дальше.

Вот, думаю, какие хитрые и учёные, не уйдёшь от них.

Вдруг собаки превратились в чекистов с винтовками. Берут они меня и ведут в помещение. Там сидят и стоят те же палачи и мучители, коих я уже знал, а посреди помещения – большая яма, метра три в диаметре, и покрыта рыбачьей сетью, Я ужаснулся, увидев эту яму и догадавшись, что мне предстоит плохое. Один из чекистов грозно закричал: «Полезай-ка туда, в яму!».

Боже мой, как страшно было туда лезть! Яма глубокая, чёрная… Подняли сеть, и я стал спускаться. Внизу – просторно. Какая-то мгла, как в густом тумане в лунную ночь, хотя и видно кругом. Я спустился на дно ямы, ожидая чего-то ужасного. Так оно и случилось! Из мглы появилось страшное чудовище: зверь, подобный косматой обезьяне, ростом с человека. Страшная пасть с клыками, глаза свирепые… Раскрыв пасть и рыча, зверь медленно шёл на меня. Я оцепенел от ужаса, и волосы зашевелились на моей голове. За ним появились ещё три чудовища, одно страшнее другого, и все разные. Последнее было наистрашнейшим: подобно змею с головой крокодила, но змею невероятной толщины, вспухшему от жира. Раскрыв пасть, он грозно шипел и лез на меня. Такой ужас наяву я пережить был бы не в силах. Холод полз по моему телу, и пот выступал от страха… Когда чудовище приблизилось, я закричал, взывая к Богу о помощи, бросился прямо на чудовище, зная, что Бог даст мне силу его победить. Всё исчезло, и я как победитель стоял посреди ямы… Слышу: мне велят вылезти из ямы. Я стал подниматься по какой-то незримой, качающейся лесенке и когда уже совсем добрался доверху, вдруг мне прямо в глаза бросили золы. Я едва вылез и еле отдышался от золы, ибо мне не только глаза, но и всё дыхание запорошило. Когда я отдышался, меня спросили: «Ну, что? Боялся, страшно было?.. Молодец, выдержал! Значит, вера твоя – правильная, и Бог тебе помог». Говорили чекисты не сердито, а как бы хвалили меня за победу. И ещё спросили: «Хочешь кушать?» Я ответил: «Хочу». Мне дали большой кусок пирога с яблоками. Я попробовал, он был необычайно вкусный и душистый. Так как мне было неудобно кушать стоя, я попросился выйти в садочек и сесть на скамейку, недалеко от дверей. Разрешили. Вышел, сел и ем, возле меня никого нет… И тут я вспомнил, что у меня есть крылья: «Чего же я сижу? Надо улетать!».

Крыльев я у себя не видел, но знал, что они есть и что я умею летать. Посмотрел вокруг, никого не видно. Я взмахнул руками и очутился над верхними ветвями дерева. Я так легко и быстро поднимался вверх, что уже через мгновение увидел: река, лес и горы лежали подо мной в далёкой глубине… А я поднимаюсь всё выше и выше, и так всё ясно вижу и чувствую, как никогда ещё не снилось… Поднялся я так высоко, что и земли не стало видно, одно голубое марево неба вокруг меня. Я обеспокоился, что уж очень высоко поднялся, пора спускаться вниз, я слишком далеко улетел от опасности, и больше меня мои мучители не настигнут. Глянул на себя – меня словно снегом осыпало, я превратился в белую птицу, в голубя. И тотчас возник новый страх: ястреб может увидеть меня и схватить! Надо скорее спускаться! Я камнем полетел вниз. Всё ближе и ближе земля, я увидел белый сад и направился прямо к нему. Когда я спустился и сел около сада, то увидел себя обыкновенным белым голубем. А сад был необыкновенный! Всё в нём было бело, подобно тому, когда иней покроет деревья, но это был не иней. И листья на деревьях, и цвет их были похожи на серебристый шёлк. А трава – снега белее и мягка, как гагачий пух… А я всё трепетал от мысли о ястребе. Я спрятался в белой пуховой траве. Вижу: что-то высоко в небе чернеет. Вот, думаю, это и есть ястреб! А он всё ближе и ближе спускается ко мне и становится огромным. Я вижу себя маленьким голубем, но ощущаю в себе силу человека… Лёг на спину, кверху лапками, приготовился к защите. Буду, мол, драться! Ястреб всё рос и рос, он был уже над моей грудью, я увидел его кривые и острые когти, клюв, судорожно напряг все силы, чтобы защищаться… и на этом проснулся.

Руки мои разомкнулись, я полулежал навзничь. Я был в холодном поту, тело дрожало, словно я пережил страшную борьбу не во сне, а наяву.

Испугал меня этот сон, и я стал думать: что бы он значил? Что предвещает? Много я думал и гадал, но ничего не мог решить, кроме того, что предстоит, видимо, мне умереть мучительной смертью. А то, что я видел себя голубем, – это душа моя. И при таком объяснении сон меня как бы ободрил. Значит, душа есть, думаю, может, так и улетит она, когда умру…

Я чувствовал холод в теле, боль и слабость. Хотел встать, чтобы согреться движениями, но не мог, слабость и боли одолели, и я опустился на камни. А после попытки встать холод и боль ещё сильнее обрушились на меня.

Утих я, скорчился на холодном камне. Теперь, думаю, нечего слушать недуги тела и боли. Пока есть время, надо думать о душе. Посидев немного, забылся я, холод и боль перестали мучать. Что будет с моей душой?

На спасение тела у меня не было и надежды, я приготовился к смерти. Но будет ли жить моя душа после смерти тела?

Прежде я верил в бессмертие души, крепко и непоколебимо верил. А теперь? Страшно-страшно становилось не за тело, а за душу, за самую жизнь свою! Снова вспомнил я последний сон в этой каменной яме. Быть может, как во сне этом, отделится душа от тела, превратится в нечто парящее, но всё чувствующее, видящее, понимающее и продолжающее вечную жизнь в этом мире?

В снах, конечно, в снах разгадка величайшей тайны бессмертия души… Сны похожи на смерть. Душа отлетает от спящего тела и бродит по этому миру и в мирах иных. Я перебирал в памяти все свои сны, которые ещё хранила память, ища в них подтверждения. Но тут я вспомнил, что мне говорил о снах один учёный партиец-безбожник: что сны, дескать, – это такое состояние человеческого организма, когда выключается бодрствующее сознание, а подсознание ещё работает в сонных клеточках белого или серого вещества мозга… Я стал размышлять над словами безбожника. Да могут ли какие-то клеточки содержать в себе всё то, что я видел? Как они, эти клеточки, видят, слышат и говорят моим языком? Разве у этих клеточек белого или серого вещества есть глаза, уши, тело, страх? И этот полёт ввысь над землёй, он тоже был только в клеточке? И всё то, что я ясно видел, всё то сложное, что я переживал, это только химические реакции в клеточках мозга? Могут ли клеточки страдать, гореть верой, охватываться отчаянием? Нет, эти сложнейшие чувства переживали всё моё тело и душа, а не какие-то отдельные клеточки подсознания! Всему моему существу было больно и страшно, как наяву видел всё это я целиком, а не клеточки. Моя душа, нечто огромное и несоизмеримое с клеточками мозгового вещества под скальпелем и микроскопом анатома-материалиста, – вот кто совершал тайное путешествие во сне.

Тот же партиец говорил мне, что мысли сами работают в голове, как заведённая машина. Как же они работают без меня и моего ведома? Я в подвале сижу, а мысли сами летают под облаками? Ну, а где же я был в то время, когда тело спало, а мысли работали автоматически, как кем-то пущенная машина, я – человек в целом, с душою и чувствами?

В поисках души своей у меня возникал один вопрос за другим.

Ведь во сне действовала и жила не одна какая-нибудь мысль или группа клеточек, во сне я действовал как целостный человек, с волей, чувствами, ощущениями и рассудком. Этот человек во сне страшился, спасался от врагов, предчувствовал опасность, думал о том, как надо защищаться, т. е. в этом путешествии в неведомый край принимала участие вся человеческая душа в целом. Получалось так, что человек порождает мысль, которая обладает способностью превращаться в отдельного человека и сама мыслить и чувствовать, скитаться в снах и возвращаться в тело… Постичь всё это было безмерно трудно.

Что я знал о душе своей? Что делало меня человеком? Не кожа и хрящи. Кожей обладает и улитка, хрящи есть у рыбы. Не сердце, – оно есть и у собаки. Меня делало человеком милосердие, вера в Бога, жажда правды, любовь, поиски истины и справедливости. Всё это было невещественно. Я не верил, что может существовать в мозгу клеточка, в которой, как улитка в своей раковине, жила, разрасталась или чахла моя вера в Бога; а в соседней клеточке, отделённой забором ткани, жила бы мысль: как надо одевать сапог на ногу? Самое главное, что и составляло меня как человека, было невещественно, это и было то, что принято называть душой. Значит, она была. Вот и сейчас, в эти минуты, когда я размышлял и всей душой переносился в прошлое и в сны, я совершенно забыл про своё больное тело, страх, холод и место, где я нахожусь. Когда же я снова приходил в себя, в тело, то все недуги начинали напоминать о себе. Состояние моё резко и отчётливо менялось, и я старался установить: почему боль в теле прекращается, когда я переношусь мыслью в иные места, где я переживаю и ощущаю совершенно отличное от моих переживаний в подвале? Потому что моя душа обладает способностью отделяться от тела, уходить из него. И если она обладает такой способностью ещё при живом теле, то потеряет ли она её, когда оно будет мертво? Размышления о физической боли навели меня на новые загадки. Что болит и мучается, само тело или сознание в нём? Если сознание с мыслями мучаются и болят, то почему же, когда я переношусь мгновенно в другое место, то боль, мучение и страх исчезают? Значит, страдает только тело? Но опять возникали новые и новые вопросы: если страдания, боль и страх только в теле и от тела, то откуда происходят те страдания, боли и ужасы, когда тело лежит в мягкой постели и здорово, когда человек спит? Ведь и во сне видишь и переживаешь страдания и ужасы, чувствуешь боль от удара ножа в грудь, падение и т. д. Даже когда уже проснёшься, так и тогда ловишь в себе чувство физической боли и страха, потом облегчённо вздохнёшь, подумаешь или скажешь: «Слава Тебе, Господи, что не наяву, а только во сне!» Значит, можно страдать и от тела, и без тела, только духом, мыслями, сознанием?

Тяжело и печально мне было, что не знаю я себя; и я взывал к Богу: «О Боже, помоги мне познать свою душу!» Наверно, думал я, люди учёные и святые знали эти тайны духа, а мне не дано их постичь.

Меня страшило, что, вот, в любую минуту придут, выведут меня и убьют, а я ещё не разобрался, не успел решить самый сокровенный вопрос о своей жизни, о своей душе: в чём я, кто я, какой я и что будет со мной, когда я умру? Мне хотелось всё решить сейчас же, ещё подумать о себе, о своей жизни… И я, собрав силы, встал на колени прямо в слякоть подвала, чтобы помолиться Богу, попросить Его продлить мне жизнь, хотя бы в этом ужасном подвале, чтобы мог я ещё подумать о себе. Мне казалось, что вот-вот я узнаю, что есть жизнь без тела и душа моя, – а тогда я и умереть готов…

С трудом встал я на колени, ибо тело уже плохо повиновалось, кружилась голова. Я стал шевелить губами и хриплым, сдавленным голосом взывать к Богу. Но молитва моя не ободрила и не утешила меня. В гробовой тишине, как в могиле, я услышал свой голос, и не узнал его, и даже испугался. Я сел. Нет, не надо ни двигаться, ни шептать. Лучше только мыслить. Мне тошно стало от того, что тело мне мешает, что не могу избавиться от него, забыть его, вырваться навсегда из него…

Я был очень слаб. Прошло, наверно, не менее трёх дней.

Голод меня не мучал. Сперва, правда, тошнило, сосало возле сердца, и я прикладывал ко рту рану, и когда сосал её, становилось легче.

А потом стало спокойно, и если я тихо сидел, было даже приятно от чувства, что тело покидает что-то, дающее о нём знать…

Мысли роились в моей голове. Таких мыслей раньше я никогда не знал. Одни мысли задавали мне вопросы, которые прежде, на свободе, не могли и прийти мне в голову; другие давали ответы первым, и это было странно, словно они – живые люди, спорящие между собой. Иногда их спор был похож на препирательство обвинения и защиты в суде, а я в виде подсудимого сидел под молниями их речей и слушал…

Мне даже казалось, что мысли меня согревают: лицо горело, дыхание становилось пламенным. Но двигаться я не мог, знал, что это «Я», а тела своего часто совсем не чувствовал, забывал его.

Мысли, которые проносились в моей голове, были не холодные и сухие, но живые, как существа со своей жизнью, образом и языком, они были похожи на людей с разным характером. И я так тонул в этих мыслях, что мне казалось, будто я всё время нахожусь среди множества людей и говорю с ними. Одиночества я больше не чувствовал.

Самое омерзительное было возвращаться к физическим ощущениям, то есть чувствовать себя вновь в теле и мгле подвала. Как хорошо было бы никогда в жизни не знать ни тела своего, ни подвалов!

Чаще всего в телесное сознание приводил меня шорох, сперва очень слабый, редко появляющийся, а потом усилившийся и участившийся. Это были крысы. Пока я ещё мог двигаться – крысы боялись, а когда ослабел и сидел совсем тихо, они стали чувствовать себя свободнее. А для меня самое важное было – не двигаться, иначе кружилась голова и тошнило. И стали меня крысы беспокоить, сделались до того храбрыми, что карабкались прямо по мне, грызли чувяки и брюки. А для меня, как я уже говорил, всякое движение .было трудным, утомляло. И когда одна из крыс укусила меня за ногу, то, хотя особой боли я не почувствовал (ноги уже были омертвелыми), всё же появилось неприятное ощущение, словно бы тошнило. Я напряг все свои слабые силы, кое-как нащупал конец проволоки и стал освобождать его. Руки ещё действовали настолько, что я смог отломать кусок проволоки. Долго трудился, сгибая её, пока она не разогрелась и отломилась. Тело моё разболелось, заныла спина, колени, стало дурно, и пронизывающий холод охватил меня. Но надо делать оружие против крыс! Я скрутил проволоку вдвое, и получился тяжёлый бич. Пососал из раны кровь – тошнота прекратилась, стало немного легче. Ногами я отодвинул от себя колючую проволоку, это было самым трудным: ноги стали деревянными, плохо повиновались, и я помогал руками. Вокруг меня образовалось немного свободного места. Я устроился поближе к дверям, так стало удобнее.

Не голод, а холод терзал моё тело. Но хоть горько и мучительно было сидеть на холодных и мокрых камнях, а как подумаешь, что жить осталось мало, сразу забудешь про все недуги. И опять спрашиваю себя: «Неужели жизнь есть только в теле, и жизнь есть тело?» Крысы, ненадолго успокоившись, снова стали нападать на меня. Я приготовился, и когда их собралось много, принялся бить прутом вокруг себя – и попал по нескольким. Пощупал – лежат, я ещё, ещё раз ударил, чтобы не ожили. Потом отбросил их подальше и слышал, как они шлёпнулись о стену. Не знаю, всех ли убил, но больше они не появлялись, и я снова стал устраиваться поудобнее.

Положив голову на колени, натянул куртку на голову, закутал себя, подышал в пазуху, чтобы накопить тепло. И правда, становилось теплее. Седалище и спина онемели от холода, но в пазухе образовалось тёплое укрытие для головы и, как мне казалось, от жути.

Снова утихла моя боль, занемела, а мысли освободились от телесных недугов.

Только бы не вызвали из подвала… Страшен и холоден подвал, но лучше оставаться в нём, нежели слышать ругань безбожных палачей и видеть их кровавые руки. Мне было уже и тут хорошо, и другого я ничего не хотел, только бы не трогали. Вот-вот что-то узнаю, решу и успокоюсь, а тогда – что будет, то будет. Ведь я ещё не решил о себе самого главного: умру ли я без остатка, или душа моя будет жить после смерти? До подвала я был верующим. А может быть, это и не вера была, а только страстное желание бессмертия? А теперь эта прежняя вера не даёт мне крепости…

Неужели всё, чему я верил и о чём говорится в Святом Писании, – только выдумка, как уверяют атеисты? Вот, жил на свете, радовался своей вере и страдал за веру в Бога, а теперь погибну в подвале, погибну навеки и без следа? Неужели это и есть вся жизнь?! Боже! Помоги мне, если Ты есть! Укрепи меня в вере! Поддержи веру! Дай знать чем-нибудь о Себе, дабы укрепить мою веру в Тебя!

Тихо и мертво кругом… Сердце у меня больно сжалось. Стеснило грудь, дышать нечем. О, как трудно! Полились слёзы, и дыхание освободилось.

И опять я спрашивал себя: «Если мне не дано знать о моём бессмертии, то для чего мне тогда дано знать о смерти? Для чего дано знать, что меня убьют, расстреляют, что я больше не буду существовать и что все люди умрут, исчезнут бесследно из мира? Лучше уж тогда ничего не понимать и не размышлять ни о жизни, ни о смерти, а жить так, как живут животные. Жизнь сама о них заботится и хоронит их, а меня только мучает мыслями о смерти.

Если бы Господь дал знать о Себе или о моём бессмертии, то я бы не оскорблял Его неверием и сомнением. Ведь Бог посылал ангела в темницу к Петру, и тот освободился. Бог боролся с Иаковом, вывихнул ему бедро… А я оскорбляю Бога моим отчаянием и неверием. Я жажду Его узнать, ищу Его, но, видимо, недостоин Его посещения. Тогда хотя бы прислал врага – свернуть мне голову в знак моего бессмертия, я и этому был бы рад и стерпел бы. Но и этого нет.

Или сообщил бы мне, что я буду кипеть в адском огне, и то была бы надежда, что когда-нибудь, хоть через 1000 лет, Бог смилуется, ведь Он – любовь и милосердие…

Но Он мне ни на что не отвечает, вот что ужасно!

Когда я перестал чувствовать своё тело, утихли все боли и недуги. Значит, тело совсем омертвело, застыло… И сознание моё изменилось, рассудок оставил меня. Но себя ощущать я не переставал. Было время, когда боль, недуги, страх за жизнь заглушали мысли, которые уносили меня далеко из подвала; теперь я уже не помнил ни о чём, не думал и о том, что нахожусь в подвале и что меня вызовут или убьют.

Я кого-то ждал. И ждал как будто бы старика: что вот-вот он придёт и, как обещал, уведёт меня за границу, в чужую землю.

Тишина… Только слышу внутри себя стук: сердце стучит медленно, но так сильно, что мне кажется, будто я весь качаюсь от этого стука. Хотя я и говорю, что стучит сердце, но воспринимал эти удары как идущие откуда-то снизу, и раскачивался в ритм им, как на качелях. И чем реже были удары, тем сильнее они меня раскачивали. И вдруг я снова ощутил, что сижу на крохотном кусочке земли, а вокруг – бездна… И я сижу, а меня всё больше качает… и не за что ухватиться, чтобы удержаться. Я ещё сильнее приник головой к груди, как бы держась за самого себя. И вот вижу… далеко-далеко подо мной, в глубине темноты, в бездне, засияла необыкновенным светом звёздочка, величиною с цветок, и до того красивая звёздочка или огненный цветок, что я устремил на неё очи мои, всё внимание моё, забыв об опасности и бездне. Качать меня перестало. Звёздочка же стала переливаться всевозможными цветами. Я глядел на неё, и мне стало как-то особенно радостно от её вида. Звёздный цветок стал подниматься из глубины бездны ко мне, и чем сильнее я в него всматривался, тем быстрее он приближался. Я не мог оторвать взора от этой чудесной звезды-цветка. Она приближалась и всё росла и росла. Она была совсем близко… Я висел во тьме над бездной… Сияние звезды перешло в ровный золотой круг. И вот этот золотой круг приблизился ко мне, пронзил меня своим сияющим огнём, вторгся в меня… И стало мне тепло до блаженства. И в это самое мгновенье моя голова вошла в плечи, потом в грудь, в свет и огонь сияющий. И когда это произошло, я услышал голос, зовущий меня: «Ну, сын мой, вставай! Я пришёл взять тебя отсюда».

И я почувствовал чью-то руку, прикоснувшуюся к моему правому плечу. От этого прикосновения я очнулся с таким чувством, словно я проспал, а мне надо куда-то торопиться.

ГЛАВА 3.

Полёт над землёй. – Старец рассекает гигантского змея. – На вершине «вавилонской башни». – Рогатый истукан и треножник.

Подняв голову и открыв глаза, я обнаружил, что сижу в подвале, освещённом светом. Но это не был свет дня или лампы. Весь подвал был ярко освещён, а откуда исходил свет я не мог увидеть и понять. Я взглянул направо и увидел подле себя Старца, простёршего ко мне руку.

«Ну, сын мой, вставай, пойдём отсюда! Я поведу тебя за границу, как и обещал. Многое покажу тебе за той границей, чтобы ты многое узнал и не мучился бы душой».

И, Боже мой, какая радость! Я узнал в нём того старика-перса, который обещал перевести меня в чужую землю! Схватив его за руку, со слезами радости я стал рассказывать о том, что со мной сталось. Я продолжал сидеть, а он стоял подле меня. Вспомнив моих палачей, я стал умолять его спасти меня, я был как бы прикован к месту, и сам, без помощи, не смог бы встать и идти…

Невыразимо светлые и добрые глаза Старца смотрели на меня. Я изливал Старцу свои беды, смешав свой арест со сном в подвале, со зверями в яме, мне казалось, что всё это было одно. Старец, ласково улыбнувшись, сказал: «Успокойся, сын мой, всё, что ты видел, был короткий сон, а теперь ты проснулся – радуйся!».

И я сразу поверил, что то, действительно, был сон. Я вспомнил о ране на руке и хотел показать её Старцу, ведь я получил её наяву. Я взглянул на руку и вместо раны увидел на ней нечто, сиявшее, как драгоценный камень. На моей одежде и на земле подле меня блестели какие-то искры или огни, большие и маленькие, и всё светилось и переливалось… Я удивился этому, а Старец и говорит: «Что смотришь, сын мой? Это кровь твоя, которая капала из раны, так сияет».

На Старце была светлая одежда, и я спросил: где он её достал? Старец отвечал, что там, куда он меня поведёт, все носят такую одежду, «Я вот, – добавил он, – и для тебя принёс такую же».

Старец был совсем не таким, каким я знал его прежде. Это был он и не он. Волосы были белые, борода белая и длинная, а глаза излучали необыкновенную доброту и свет. Одежда на нём тоже белая, восточная, а края одежды, рукава и подол отделаны каким-то сиянием. Я спросил Старца: как он вошёл, как открыл дверь? И Старец ответил, что вход был, но я сидел без света и не видел его.

Я опять стал просить Старца, чтобы он вывел меня отсюда. Старец велел мне переодеться в ту одежду, которую он принёс с собой. При этом он заметил, улыбаясь: «Я уже тебе говорил, что идти туда в твоей одежде нельзя». Я попытался встать, но почувствовал, что моя старая одежда была такая тяжёлая, словно сделана из свинца или камня. Когда я раздевался, то как будто выбирался из-под придавившей меня скалы. И когда я освободился от одежды и вскочил на ноги, мне стало легко и хорошо. Странно, я смотрел на старую одежду… и она была похожа на какую-то засушенную кожу. Я, собственно, и не раздевался, а просто вылез из неё. Как я надел новую одежду – этого не помню, она очутилась на мне сразу, как только я освободился от старой.

Я ещё раз взглянул на старую одежду и увидел, что пятна крови, которые прежде сияли, как искры, теперь потемнели и стали, как угли, и от них шёл запах мертвечины.

«Отец, уйдём отсюда скорее, мне страшно на неё глядеть», – попросил я Старца.

Мы направились не к дверям подвала, а в противоположный конец. И удивительно… в углу был еле заметный выход, как бы две стены разошлись, только человеку и пройти. Когда мы влезли в эту расщелину, то очутились в узком гроте, высотой – только чтоб свободно пройти человеку. Стены его блестели золотом, а на золоте были выбиты узоры всяких цветов. «Вот, – подумал я, – какой выход был, а я и не знал».

Мы шли, и свет освещал нам путь, только я не знал, откуда струится этот свет.

Я спросил Старца: знают ли палачи-безбожники, что из подвала есть выход? Он ответил, что не знают. Один из них догадывается, но другим об этом не говорит.

Не помню, долго ли мы шли, не помню, как вышли из грота, знаю, что очутились на широкой долине, а впереди виднелась необычайно высокая гора.

Вот, думаю, нам-то и надо подняться на эту высокую гору… Мы шли, и был не день, но и не ночь, свет не то лунный, не то вечерний.

А вверху на небе было множество лун и звёзд. Они висели в воздухе низко, словно лампы, и казалось, будто рукой можно достать эти светящиеся шары. Но так только казалось. Они были очень высокие, от них-то и струился свет. А солнца я не видел. Светились только луны и звёзды, и каждая струила хоть слабый и мутный, но свой свет. Одни светились бледно-голубым огнём, другие – светло-зелёным, третьи – серо-матовым, жёлтым, тускло-синим…

А мне было так радостно на сердце, что мы идём. Шли мы быстро и легко, приближаясь к высокой горе. Казалось, даже не идём, а летим, такая у нас была лёгкая поступь. Я понял, что мы перешли границу, ибо земля здесь была совсем другая. Особенно удивляли луны и звёзды, и я хотел спросить у Старца: почему светила светятся по-разному? А Старец опередил меня, ответив; «Потому они не одинаково светятся, что не одинаково люди живут».

Я не понял, какие люди, но увидел, что многие шары-светила были совсем тёмные, серые и тёмно-матовые.

Я не обнаруживал на той земле ничего живого: ни растений, ни воды, ни зверей и птиц – всё было пустынно, и над пустошью висели, мерцая, матовые луны…

Мы легко поднялись на высокую гору, и когда взошли на её вершину, я глянул вниз и мне стало жутко от той безмерной высоты, на которой мы очутились. Я испуганно схватился за Старца.

«Не бойся, – сказал Старец, успокаивая меня. – Тебе кажется: страшно и трудно, но иными путями нам не пройти в святые места. Было бы у тебя разрешение на свободный проход через границу – я бы тебя повёл прямо по дороге, а теперь придётся кружить через многие страны, чтобы добраться до цели. Много ты ещё диковинного насмотришься, много труда тебе это будет стоить, и страха наберёшься, зато многое увидишь и познаешь…».

У меня кружилась голова и от высоты, и от того, что гора качалась.

Впереди, куда мы направили свой путь, гора круто обрывалась. Внизу не то море, не то синева неба, ибо в этой синеве тоже было множество светящихся шаров. Везде они висели – и внизу, и вверху. А самый большой и самый близкий струил из одного полушария серый свет, а верх его был тёмен. Старец указал на него: «Вот туда-то мы и держим путь».

Я пришёл в смущение, вспомнив, что я сам хотел пробраться через границу.,. Как бы я смог пройти таким путём? Никак и никогда!

Меня ничуть не удивило, что чужая, запретная земля оказалась такой волшебной и таинственной, так и должно было случиться. Но уж очень далеко! Я не мог себе и представить, как мы проберёмся на этот огромный шар, тускло светящийся на небе. Но Старец, словно читая мои мысли, сказал: «Мы полетим!» И я сразу вспомнил, что умею летать, и радостно взмахнул руками, как крыльями… Меня так и подняло в воздух! И Старец в воздухе рядом со мною, и говорит мне, что в новой одежде, в которую я облёкся, можно лететь далеко и будет совсем легко. Мы направились прямо к громадному шару. Летели очень быстро, неслись, как ветер. Я только гладил воздух руками, словно дирижировал хором. Шар приближался, а гора таяла и исчезала в бездне. Мы уже летели над землёй, лесами и морями… Я подумал: «Господи, да не сон ли это?» Старец посмотрел на меня и улыбнулся: «Какой же сон? Я разбудил тебя от сна в подвале, чтобы увести за границу: ты ведь мучился, хотел многое знать, побывать в иных странах, увидеть, как люди живут. Никакой платы с тебя не взял, всё из любви к тебе…» Мы опустились на большую дорогу. Кругом – огромные деревья, поляны, луга, цветы, птицы поют, но из людей никого не видно… Я увидел, что в стороне от дороги стоял большой старинный дом или замок, обсаженный кругом фруктовыми деревьями. Мы направились в этот дом. Двери и окна у него были большие и полукруглые, подобные церковным. Мы вошли в залу, из которой множество дверей вели во все стороны.

И тут я узнал, что это дом отца моего.

Я сел в кресло, а Старец куда-то исчез. Множество прислуги сновало из одной комнаты в другую, и все подходили ко мне, выказывали радость, что я пришёл домой.

Пошли звать Отца, а мне пришло на мысль: вот какой у меня богатый Отец, а я и не знал, живя в бедности… Мне и лестно перед слугами, что я тоже здесь хозяин и сын такого богатого Отца а в то же время как-то больно на сердце, что я жил где-то в беспробудной бедности.

Вижу – идёт Отец. Я сразу узнал, что Он – настоящий, родной мой Отец. Был Он высокого роста, на вид священник, длинные каштановые волосы локонами спадали на плечи, большие голубые глаза. Одет Он был в синий халат, похожий не то на подрясник, не то на восточный кафтан. Он не был священником, это я знал, только носил такую одежду.

Отец подошёл ко мне и стал ласково гладить меня рукой по голове.

И, Боже мой, что я пережил от этого касания! Хотелось заплакать и рассказать, как я страдал… Его добрые глаза ласково смотрели на меня и были полны сострадания, он как бы безмолвно меня утешал. Я не мог вымолвить ни слова, но мне казалось, что слов и не надо, что он всё уже и сам давно знает. Он не сказал ни одного слова и, приласкав, прошёл через зал и удалился в другие покои… У меня отец земной был совсем другим: не похож на этого Отца.

Но именно этот и был моим настоящим, родным, добрым и богатым Отцом.Опять мы со Старцем были на большой дороге, и она вела через лес.

Мы шли лесом, когда я заметил, что меж кустов и деревьев скользили какие-то призрачные людские тени, похожие на девушек в разноцветных платьях. Я остановился, стал приглядываться и вдруг слышу… голос зовёт меня по имени. Я готов был броситься туда, узнав голос своей сестры, но Старец меня удержал, сказав: «Это только голос, но не сестра твоя. Она думает о тебе». И правда, когда я подбежал к тем призрачным теням ближе – они рассеялись. Я звал: «Сестра! Сестра!» – но всё исчезло.

Старец успокоил меня и сказал, что скоро и граница будет.

Мы быстро двигались вперёд. Дорога была широкая, но, видно, старая, совсем поросла травой, и никто по ней давно не ходил. Я увидел вдали границу. Мне показалось, что там насыпан вал или стоит стена. Но подойдя ближе, я содрогнулся от ужаса, увидев исполинского страшного змея. Ни головы его, ни хвоста не было видно, только туловище поперёк дороги, протянувшееся без конца в обе стороны. Толщина змея была в рост человека. Когда я приблизился и присмотрелся, то увидел, что из его спины торчат волосы, подобно железным штыкам…

Старец сказал, что этот змей обвивает всю землю, в которую мы хотим пройти, охраняет её, и никому нельзя из неё выбраться. Я опять содрогнулся, вспомнив, что хотел пробраться через границу один. «К этому змею, – сказал Старец, – не только нельзя прикоснуться, но даже близко к нему подойти. Он издали чует».

Чешуя на нём, как броня, так и шевелилась, а штыки волос так и ходили по нему… Меня объял ужас: как же мы пройдём? Старец вытащил из-под полы своего одеяния меч, сияющий золотым огнём. Я удивился, Ибо не видел у него этого меча раньше. А он и говорит: «Этот меч дал мне твой отец, чтобы я провёл тебя через границу».

Меч был огромный, обоюдоострый. Старец сказал: «Надо освободить эту дорогу, древняя она, но змей её закрыл, и теперь никто из людей по ней не ходит. Только тот и пробирается, кого я провожу».

Я говорю Старцу: «Дедушка милый! Как же мы перейдём через него? Давай лучше обойдём, зачем нам прямо на него идти? ».

«Обойти нельзя, – молвил Старец, – а ты должен видеть, как за ним люди живут».

И Старец, подняв меч, направился прямо к змею, взмахнул и ударил так сильно, что змей пересёкся пополам, и мне показалось, что он рассёкся от одного только взмаха меча. Земля застонала и закачалась, как от землетрясения. Рассечённые концы змея затрепетали и судорожно потянулись в стороны, образовав широкий проход. А из чрева змея потоком лилась кровь и вываливались человеческие кости, головы и целые трупы…

«Вот, – сказал Старец, – чем его кормят за то, что он охраняет границу!».

«А теперь змей погибнет?» – спросил я.

«Нет, – ответил Старец, – чтобы его убить, надо поразить голову. А так мы только пробили себе дорогу».

Разрубленные концы потянулись в разные стороны, а из чрева змея извергалась нечисть человеческих трупов.

Когда дорога была освобождена, я увидел бегущих к нам навстречу людей. Они бежали из той страны, которую оберегал змей. Люди бежали, а их по пятам преследовали мучители, тираны-разбойники. Вырвавшись из той земли через прорубленное место, люди бездыханно падали, уткнувшись лицом в землю. Их мучители не могли преследовать далее границ змея и возвращались. А люди, которые спаслись бегством, были очень худы и измождены. Ни они, ни их преследователи не видели нас. Мы двинулись в ту землю и шли, куда вела нас дорога. Земля была пустынна. Всё разрушено, заброшено и запущено. Не то от солнца палящего, не то огнём сожжено – не знаю, но жутко было смотреть кругом. Ни деревца, ни кустика, ни травинки. Только вдалеке, по сторонам дороги, виднелись старые полуразрушенные лачуги. Около них, как тени, бродили тёмные и худые люди. А кругом – всё занесено пылью и песком, как от бури и огня.

Люди там прятались и боязливо оглядывались, словно опасались преследователей и грабителей.

Мы шли по дороге. Всё пустыннее становилось кругом, и всё больше виднелось на жёлтом поле белых человеческих костей. Далеко впереди поднималась высокая башня, и мы быстро приближались к ней.

Меня удивляло, что люди в том краю были такие одичавшие и перепуганные. Я присмотрелся к ним: такие же люди, как и мы, только лица ужасно худые, измученные и дрожат от тревоги. Все испуганно оглядываются и всё что-то прячут. Жилища их были разрушены и обветшалые, а тела прикрывала ветошь. Люди бродили почти голые.

Вдруг я заметил среди развалин каких-то страшных зверей. Полузвери, полулюди. Ходят на двух ногах, но видом схожи с медведями, волками и тиграми. Завидя их, люди стали метаться от ужаса. Эти зверо-человеки нападали на людей, отнимали у них хлеб, детей и разрушали лачуги.

Жалость к людям и гнев к их мучителям переполнили моё сердце, и я бросился к Старцу, умоляя его о помощи. Старец велел мне успокоиться и молча следовать дальше. Но я не мог быть спокойным, ибо началось нечто ещё более ужасное… Зверо-человеки бросали на людей железные крючки, привязанные к верёвкам и цепям. Крючки вонзались в людское тело, и зверо-человеки тянули свою жертву по земле и пыли. Вал криков отчаяния, воплей и стонов покатился над выжженной пустыней, когда зверо-человеки стали тащить по земле детские тела, пронзённые железными крючками! У меня.не было больше сил терпеть, я бросился со слезами к Старцу: «Отец милый! Да чего же мы смотрим?! Да как можем допустить .это? Защити их! Дай мне меч свой, я пойду и буду рубить это зверьё!».

Я плакал, а Старец тихо и ясно сказал: «Здесь мы не можем никого спасти и защитить. Спасаться и защищаться они будут сами. Мы только можем дорогу освободить и указать на неё.,. Ты не тревожься, мужайся и будь терпелив, ибо ещё большие ужасы попадутся тебе на пути в чужих землях. Слушай, внимай и молчи. Теперь ещё не поймёшь всего, позднее уразумеешь… Идём, сын мой!».

Я горестно подумал: «Он же сам говорил, что по ту сторону границы люди живут хорошо, а тут что?».

Старец опять посмотрел на меня с улыбкой, как смотрят на маленьких детей, и молвил: «Было бы у тебя право, сын мой, на переход в чужую землю, тогда бы я повёл тебе прямо в ту землю, где люди живут хорошо и свято. А без права надо тайно проходить много земель, далеко кружить… Но не горюй, зато многое увидишь!».

Бескрайней была угрюмая земля горя и отчаяния! Мы шли и шли к башне, а она росла, но ещё была далеко. По сторонам дороги виднелись развалины старых башен. Судя по их остаткам, они были когда-то огромны. Развалины обуглены, засыпаны пеплом, и подле них лежат холмы человеческих костей.

Сначала нам попадались на пути руины древних башен и кости подле них, тоже древние, источенные и посеревшие. Чем дальше мы шли, тем свежее становились развалины и кости. Последние руины ещё дышали гарью пожарищ, и на костях людских была кровь и куски мяса.

Уже совсем близко была громадная, страшная башня, терявшаяся вершиной в чёрных тучах… «Это и есть Вавилонская башня!» – подумал я.

Мы подошли к какой-то странной стене. Она была очень высока и сделана не то из терниев, не то из заржавевшей, бурой колючей проволоки. Колючая ограда была вся окутана чем-то серым, похожим на траву, водоросли и мусор, который остаётся на кустах после весеннего паводка. Высокая стена, и ничего за ней не увидишь. А подле стены глубокий, как пропасть, ров. Я вспомнил о персидских городах, окружённых рвами с водой, о которых рассказывал когда-то старик. Но, подойдя поближе, увидел во рву не воду, а огонь… Он полыхал грозным пламенем, и к краю рва нельзя было даже приблизиться.

Старец взмахнул рукою, и я вместе с ним поднялся в воздух. Мы пролетели над рвом и терниями ограды и очутились на громадной площади перед самой башней.

Страшный грохот, треск, шум и рёв встретили нас на площади. Я не мог сразу понять, что там происходит. Видел только тёмные тучи не то дыма, не то пыли, которые крутились воронками, клубами поднимались вверх и окутывали башню. Из этих чёрных клубов и слышался грохот и рёв. Я оробел от жуткого грохота и стона, почуял что-то недоброе и страшное, что может с нами здесь стрястись. Но я ничего не понимал и спросил Старца: «Что там такое, отец?».

«Увидишь сам, сын мой. А спрашивать у них не надо и говорить с людьми этой страны не надо. Не бойся и молчи. Нас никто не увидит и ничего не спросит, для нас они – слепые… А сейчас поднимемся в башню».

Башня была тёмная, мрачная и наводила, когда на неё смотришь, жуть. Как бесконечная дорога, уходят стены в небесную высь и теряются в облаках… Стены её покрыты окнами или дверьми, и под каждым – балкон, похожий на высунутый изо рта язык. И множество-множество таких дверей, подобных разверзтой пасти, и балконов, языкам подобных.

Когда мы подходили к этой ужасной башне, казалось, она наклонилась на нас и вот-вот рухнет!

Мне стало страшно, и я отвёл от неё глаза. В другой стороне от башни я заметил не то ярмарку, не то базар. Там была тьма людей. Люди толпились, шумели, кричали, как лихие торговцы или цыгане. Да и лица у них были смуглые, как в саже. Худые и совсем голые люди…

К башне прилегали какие-то пристройки. По крышам похожи на храмы, а стены мрачные и совсем не похожие на церковь. А что происходило на площади, я так и не разглядел. Чёрный дым поднимался и поднимался кверху. И мне казалось, что это сам чёрный дым скрежещет, вопит и гремит.

Я не вытерпел и спросил Старца: «Не война ли там?» Но Старец сказал: «Нет, это бесовские ристалища. Когда взойдём на башню, ты сам их увидишь».

Вход на площадь, где гремело бесовское ристалище, был через башню. Я заметил ворота, ведущие во двор башни. Через ворота входили и выходили люди, и люди необычайно страшные. Вернее, они могли называться людьми только потому, что ходили на двух ногах и речь их напоминала человеческую, но подобие они имели звериное. Когда же я стал присматриваться к ним, то мне показалось, что это люди, надевшие на себя звериные шкуры. Одни носили волчьи, другие – собачьи и медвежьи, третьи одеты в свиные и львиные. Я никак не мог понять, что это за ряженье и к чему эта страшная комедия? И лица свои они не показывали, на них были надеты звериные головы с выколотыми глазами, разверзтыми и окровавленными пастями.

Старец сказал мне: «Чем страшнее и омерзительнее они одеты, тем больше страха наводят на голых-чёрных и тем большими почестями у них пользуются».

В ворота входили только зверо-люди. Голых-чёрных-худых не впускали, да они, видно, и сами боялись к ним приблизиться.

Тут был ещё один забор. Не тот, в котором я видел огонь, а другой, огораживающий двор башни. Он был подобен круглому мосту из каменных плит, но плиты эти лежали не на столбах, а на людских спинах и головах. Плечо к плечу стояли под мостом люди, и так трудно было им держать мост на плечах, что ноги их вросли в землю, а головы свернулись на плечи. Каменный мост подпирали и мужчины, и женщины, но я не мог ещё понять: живые это люди или изваяния?

А на мосту вместо ограды, как столбы, стояли другие человеческие фигуры. Они были скованы четырьмя рядами цепей, проходивших от шеи к шее, от пояса к поясу, от колен к коленам, от щиколоток к щиколоткам. На головах их были шлемы с рогами, а на груди каждой висел человеческий череп. Я так и не мог понять: живые они или так искусно изваяны, что трудно отличить от живых?

Я знал, что мы уже за границей, но всё, что я видел до сих пор, ужасало меня, и всё сильнее овладевали мною страх и омерзение.

Мы направились к воротам, что вели во двор башни. Они были такие страшные, что я оцепенел. Это были не ворота – а громадная львиная пасть! В тёмном своде ворот висели огромные клыки, и, казалось, вся пасть содрогалась, как живая. Видя мою оторопь. Старец взял меня за руку и повёл через разверзтую исполинскую пасть. Я зажмурил глаза и затаил дыхание, ожидая, что пасть со скрежетом захлопнется и мы будем измолоты огромными жёлтыми клыками…

Когда я раскрыл глаза, мы были уже во дворе.

То, что я там увидел, показалось мне не то маскарадом, не то странным шутовством. Всюду сновали зверо-люди, но все они были до лютости злы и напыщенны. Какой-то мрачный маскарад, без капли веселья… Я всё не мог понять: ряжены они так диковинно или от природы такие? У некоторых лица человеческие и говор людской, а вместо рук – лапы с когтями и шерсть лохматая по всему телу. У других, наоборот, руки и ноги человеческие, а морды звериные. А были и такие, которые имели половину лица человека, а другую половину – зверя. Мимо меня прошли два существа, у одного – лошадиная голова, а у другого – ослиная. Я ясно увидел, что головы их не одеты поверх черепов, а растут из мохнатых шей, и страх овладел мною ещё сильнее.

Я искал глазами вход в башню и не мог найти, ничего не видел, кроме свисающих в высоте языков-балконов. Старец указал мне рукой на ямы посреди двора, похожие на колодцы, в которые спускались и исчезали там зверо-люди.

Мы приблизились к этим колодцам. Из них поднимался дым, и тучей роилось множество огромных чёрных мух. Я пытался удержать рукой Старца, но он сказал, что мы туда не пойдём, нам надо сразу и мгновенно взойти на верх башни.

В одно мгновенье мы оказались на вершине башни. Как мы там очутились – не помню, знаю только, что мы поднимались не изнутри, и что Старец всё время крепко держал меня за руку.

Первое, что я обнаружил на самом верху башни – был исполинской величины истукан. Он стоял не на постаменте, а по колено в человеческих костях. В правой руке он держал огромный меч, а левой высоко поднимал за волосы отрезанную человеческую голову в крови. На нём не было никаких одежд, и только чресла повязаны красноголовым змеем. Он образовывал узел на чреве, один конец с головой был перекинут через правое плечо и обвивал шею истукана, прилипаясь головой к уху, а другой конец, переброшенный через левое плечо, опускался по спине вниз, как хвост.

Но самое чудовищное и омерзительное – было выражение личины истукана, полное торжества и неутолимой жадности. Пасть широко раскрыта, словно он хотел поглотить всё окружающее. Голову истукана увенчивали два рога, и у каждого рога на лбу было по звезде. Но звёзды эти светили не одинаково. Одна струила слепящий луч, уходивший в бескрайнюю даль, а другая тлела каким-то тусклым болотным огнём.

В воздухе над истуканом кружились стаи гадостных птиц. Я никогда не видел таких мерзких тварей. Они не складывали крылья, садясь, как делают все птицы, а волочили их по земле. Клювы железные, широкие и длинные. А когда они раскрывали клювы, там виднелись острые зубы. Эти зверо-птицы с жуткими криками прилетали на крышу башни, принося в клювах куски от человеческих трупов, и груди их были залиты алой кровью. Глаза у них навыкате, как привязанные яблоки, и горели красным огнём. Птицы серые, с чёрными плечами, но вместо перьев на них щетина, как на свиньях.

Старец показал мне на сосуд, стоявший перед истуканом на треножнике. Сосуд был похож на большой котёл и полон нечисти и мерзости от человеческих трупов. На этот котёл садились зверо-птицы, и я подумал, что они пьют оттуда мерзость, но потом заметил совершенно обратное: они блевали в котёл, изры-гая из себя нечисть, кровь и внутренности трупов. Проделывая это, они поднимали страшный рёв и рычание, из их пастей струился пар и смрад, а щетина поднималась дыбом.

Где-то внизу был слышен шум, крики и стоны, но я боялся подойти к краю башни, ибо она качалась, как дерево на ветру. Я судорожно ухватился за Старца и молил увести меня вниз, но нигде не обнаруживал выхода с крыши. Ужасные зверо-птицы совершенно не замечали нас, не пугались нашего присутствия, мы были для них невидимы. Я спросил Старца: «Как нам уйти отсюда, если я не вижу ни двери, ни лестницы?».

Старец вынул свой меч и ударил им по треножнику. Котёл с мерзостью опрокинулся и рухнул к ногам истукана. Мерзость вспыхнула ярким пламенем, истукан загорелся, а на том месте, где стоял треножник, – открылся вход в башню.

ГЛАВА 4.

Двуликие зверо-люди. – Бойня. – Встреча в лазарете с умершей женщиной. – Вертеп в подземелье. – Идолы козла и чёрного кота.

Мы спустились по чёрной мгле лестницы и очутились в огромном зале.

Зал был без окон и освещался факелами. Там было много двуликих зверо-человеков. Таких ужасных существ во дворе башни я не встречал. Головы их имели два лика. Передний был человеческим, а тыльный – звериным. И ходили они одинаково свободно вперёд и назад. Когда шли вперёд, поступь их была . людская, а когда пятились назад, шагали косолапо, как звери. В полумраке отблесков факелов я заметил летающих над головами и ползающих по зверо-человекам гадких насекомых. Они роями наполняли весь вертеп. Насекомые были подобны паукам, скорпионам, змейкам и червям, но летали и жужжали, как осы. Я отмахивался от них с омерзением, боясь, что они нападут и загрызут, но Старец сказал, что они меня не тронут, они принадлежат только зверо-человекам.

Головы зверо-человеков из этого зала были двойные. Два лика, человеческий и звериный, были как бы склеены, и виден был рубец или трещина. Из этой трещины не то торчала вата, не то сочился гной. Множество насекомых ползали по этой трещине, как пчёлы по летнику. Они роились над головой, вползали в трещины и выползали из них.

Зал был загромождён перегородками и стенами. За перегородками сидели и сновали зверо-человеки, что-то писали, как в канцелярии, чертили на ободранных сырых кожах, играли со злобным азартом в карты и другие игры, жрали, как звери, сырое мясо и пили кровь. Причём жрали звериные лики, человеческие же были обращены к круглым столам с картами, горами денег и кругами рулеток, а руки они протягивали за спину и подавали звериной своей пасти куски мяса.

Страшно было наблюдать со стороны двойную игру их личин. На обращённых друг к другу человеческих ликах были улыбки или непроницаемое спокойствие, а звериные хари они прятали друг от друга, и на них была написана злоба, жажда мести, бешенство и алчность. Часто человеческие их лики были неподвижны, как гипсовые маски с мёртвых, а тыльные звериные облики содрогались и корчились лютой ненавистью. Когда гадкие насекомые улетали с голов зверо-человеков, из трещин протягивались тонкие паутины, и сама эта паутина всё гуще и гуще оплетала перегородки тех клеток, в которых сидели зверо-человеки. И они становились похожи на пауков, сидящих в центре дрожащей дымчатой паутины…

Те, кто проигрывал, вскакивали, обрывали паутину, подбегали к стене и поднимали черные занавеси, скрывавшие выход на многочисленные балконы. Когда они удалялись туда, я видел, как их звериные лики на спине сводят судороги злобы. Когда кто-нибудь срывал большой кон, его звериная пасть раскрывалась в торжествующем злорадстве и жадно пила кровь, разливая её по губам и спине.

Те, кто выбегал на балконы, разражались там громким криком, похожим на команду.

Старец велел мне выйти и взглянуть, что делалось на балконах.

На них стояли другие зверо-человеки с сигнальными флагами в руках и по команде выбежавшего из зала игрока подавали какие-то сигналы вниз, на площадь у башни.

Мне хотелось взглянуть вниз и посмотреть, что делалось там, откуда доносился рёв, стон, треск и шум и куда подавали сигналы эти страшные существа. Балкончики были без перил, узенькая площадка висела над ужасной бездной. Башню качало.,. Я глянул вниз, но у меня закружилась голова, потемнело в глазах, и я в ужасе отпрянул, чтобы не упасть с площадки.

Наконец, я овладел собою и рискнул взглянуть вниз.

Сначала нельзя было понять, что там совершалось… Война – не война, не ристалище и не игры, а какая-то страшная кутерьма и драка. Но кто с кем и из-за чего – понять было нельзя. Музыка там гремела какая-то сатанинская, и пыль вздымалась клубами и воронками. Пыль эта мешала сначала рассмотреть, что же там происходит, но постепенно я пригляделся, и происходящее стало мне яснее.

Площадь внизу была весьма велика, сверху было видно, что опоясана она огненным кольцом – то полыхал окружавший башню глубокий ров. Большими толпами собирались там люди и по команде с балконов, которую отдавали зверо-человеки, кидались друг на друга, дрались и катались по земле, вздымая облака пыли. Сначала мне казалось, что в этой жестокой игре они хотят содрать друг с друга напяленные звериные шкуры, но потом я увидел, что это – не игра, а смертный бой. Они не только сдирали шкуры, но резали, кололи друг друга и раздирали побеждённых на куски… Туда же приводили голых-чёрных, одевали их в шкуры: собачьи, волчьи и всякие иные, так что больше не было видно их человеческого облика. Кто же из голых-чёрных сопротивлялся, с того живьём сдирали его собственную кожу. Одетых в звериные личины делили на партии, раздавали им ножи и крючья для смертного боя и, дождавшись сигнала с одного из балконов, стравляли одних с другими, и те с бешенством резали и убивали друг друга. Трупов на площади лежало, как отравленной саранчи!

Этим смертоубийством руководили двуликие зверо-люди из того зала, где обретались мы со Старцем. Они играли в карты за столом, но ставили, видно, не деньги, а человеческие жизни.

Проиграв, они приказывали убить внизу столько людей, сколько им в азарте захотелось поставить на кон.

Посредине площади я заметил страшное чудовище, громадное и неуклюжее. У него было много ног, как у жука, пасть его походила на жабью, а на лбу выросло пять человеческих голов. Оно было покрыто бронёй-чешуёй, похожей на стальные лопаты. Хвост чудовища был очень длинный, а у корня его, верхом на хвосте, сидел человеческий скелет. Скелет судорожно поднимал костлявыми руками хвост чудовища и наклонял его через голову, как жало скорпиона. Чудовище ползло по мёртвым и живым, жалило своим хвостом всех, кто попадался на пути, и издавало страшный рёв, который наводил ужас на сновавших по площади. Мною овладела жуть при виде чудовища, я смотрел и старался понять, с кем и против кого оно воюет. И не понял, ибо оно уничтожало и умерщвляло всех без разбора. Оседлавший его скелет, как всадник с копьём жала-хвоста, гнал его и губил всех на своём пути.

Когда люди внизу с великой яростью и без пощады убивали друг друга, у них изо рта струился дым злобы: чёрный, серый и красный, как пламя, и этот чад гнева поднимался чёрными клубами до небес и окутывал башню, временами скрывая из моих глаз всё видимое…

Не в силах больше созерцать этот ужас, я покинул балкон и вернулся в зал.

Зверо-человеки – кто равнодушно, кто со злорадством – продолжали свою бесовскую игру. Вновь и вновь ставили они на кон человеческие жизни и отдавали приказы об истреблении живых людей. Страшная бесовская игра, кровавее любой войны, продолжалась.

Гнев обжигающей волной затопил моё сердце, я готов был броситься на зверо-человеков и бить их всем, что попадёт под руку. Но Старец поспешно взял меня за руку и повёл вниз.

Мы спустились в зал, расположенный ещё ниже. Подходя к нему, я почуял запах крови и шерсти. Мы приоткрыли тяжёлые, окованные железом двери, и оттуда вырвались вопли и крики.

По каменным плитам пола, забрызганного кровью, зверо-лю-ди тащили сопротивлявшихся чёрных-худых, крутили им руки, швыряли на железные скамьи, сдирали с них лохмотья… Затем началась страшная пытка. В разных местах на теле своих жертв зверо-люди делали надрезы, чтобы полилась кровь, размазывали её по всему телу, и чёрные-худые превращались в краснокожих. На окровавленное человеческое мясо они натягивали звериные шкуры, которые сочились кровью и паром, и были, видно, только что содраны с живых скотов. Быть может, они проделывали это для того, чтобы звериная шкура, смешав свою кровь с человеческой, быстрее и прочнее прижила к телу чёрных-худых. Люди душераздирающе вопили, когда на их окровавленные тела палачи натягивали собачьи, волчьи и овечьи шкуры. Зверо-люди делали чёрным-худым какие-то уколы в голову и сердце, и те стихали, и начинали еле слышно подвывать по-собачьи. Зверо-люди ставили своим жертвам клеймо на затылок и грудь, и когда всё было готово, сбрасывали их в чёрную пропасть люка.

Я так и не рискнул войти в эту страшную живодёрню, закрыл дверь, и мы стали спускаться дальше.

Ниже была расположена настоящая бойня, но бойня сатанинская. Там было полно зверей и животных. Ржанье лошадей, мычание быков, трубные крики ослов, волчий вой и свиное хрюканье – всё смешалось с предсмертными воплями умерщвлённых скотов. Но их не убивали, с них живьём сдирали шкуры и отправляли наверх, в тот зал, куда мы только что заглядывали. По залу метались, падали и корчились на полу окровавленные живые туши. От них тут же отрезали куски и засовывали себе в рот зверо-люди мясники. Они же пили дымящуюся кровь и уносили куски мяса и жбаны крови наверх, своим владыкам.

Я больше не мог ни видеть крови, ни слышать ничего, ни думать о творившемся. Со слезами умолял я Старца увести меня отсюда. Но Старец тихо и строго молвил: «Ты мучил душу свою и сердце, как мучают они животных и людей. Оскорблённый Дух твой услышал твои томления и муки. Теперь же терпи, слушай и смотри, чего так страстно хотел – тому внимай. Вернуться нам нельзя. Мы должны продолжать путь вперёд, каким бы страшным он ни был. Мужайся и терпи, и не бойся ничего, ты со мной…».

Я смотрел на него и только сейчас заметил, как он изменился с тех пор, как мы начали путешествие, да и я тоже. На нас обоих уже не было тех светлых одежд, которые я видел в подвале. Он стал самым обычным стариком-персом, тем самым, который обещал провести меня через границу…

Мы всё ниже спускались внутри башни, и нельзя всего передать, что мне там довелось увидеть и услышать.

В самом нижнем этаже башни я увидел зал, разделённый на части страшными перегородками. Они были сделаны из костей человеческих скелетов, уложенных так плотно, что нельзя было увидеть, что делалось за этими перегородками. В каждую вёл ход, а вместо двери – две перекрещённые толстые цепи, на которых висел огромный замок.

Я спросил Старца, что это за ужасные перегородки. Он ответил: «Это их лазарет», и, посмотрев на меня, грустно улыбнулся.

И правда, я заметил, что там сновали зверо-люди, имевшие некое подобие с врачами. Лица у них были свиные и тигриные, халаты, как у врачей, но только не белые, а похожие на тигровые шкуры – пятнистые. Халаты были подпоясаны мёртвыми змеями и покрыты то коричневыми, то чёрными, то красными пятнами.

Врачи бесовские метались из одной перегородки в другую, гремя цепями и отпираемыми замками. За всеми перегородками поднимался и рос ужасный стон и вопли. Я стал заглядывать в проходы… В клетях лежали в постелях женщины, связанные цепями по рукам и ногам, и стонали от боли. Этот стон стал так велик, что весь зал сотрясался от страшного гула. Злобно сновали врачи с ключами от входов. Они бросались то в одну, то в другую клеть, тревожно озирались: никто ли за ними не следит? – кололи метавшихся страдалиц огромными шприцами, и те умолкали.

Вдруг я услышал душераздирающий вопль, он меня как ножом полоснул, ибо голос показался мне хорошо знакомым. Тревожно я заметался, не зная, за какой перегородкой он послышался… В одной из клетей я увидел страшных бесовских врачей возле больной женщины в постели. У этих врачей в руках были какие-то инструменты и бутылки с кровью. Одеты они были, как и остальные, только на их звериных головах болтались красные колпаки. В этой клети лежало почему-то много человеческих костей, и от них несло могильным запахом.

Врачи наклонились над женщиной и кололи её шприцами так глубоко, будто прокалывают насквозь. Внешне было похоже на то, что они лечат, но на лицах их было написано, что они мучают её намеренно и со злобой. Кровь, набранную шприцами, они сливали в бутылки, и каждый торопливо прятал бутылку в карман, косо поглядывая на другого, не заметил ли тот, сколько он крови припрятал?

Белое лицо женщины было чем-то прикрыто, а на груди и по всему телу зияли большие раны. Мы вошли в ту камеру и заметили стоявший подле постели гроб. Марля соскользнула с её лица.,, у меня остановилось сердце и дыхание. Я узнал в ней родную и близкую душе моей. Она мертва, и для неё приготовлен этот гроб… Я думал, что она умерла давным-давно, а она была жива ещё минуту назад. Я слышал вопль, вырвавшийся из её груди. Я звал её по имени и плакал. Услышав мой голос и своё имя, она открыла глаза, застонала и позвала меня по имени: «Помоги!» Она жива, и её мучают эти звери! Я бросился, чтобы сорвать с её рук и ног цепи и ими поразить нечисть в красных колпаках, спасти её и унести из этого ада! Старец крепко ухватил меня за руку и потащил, полного отчаяния и муки, прочь. Я вырывался, но он держал меня. Я оглянулся и увидел, как бесовские врачи почему-то в страшном рёве сцепились друг с другом, в руках у них блестели огромные ножи. В свалке они опрокинули гроб. Он был полон крови, она залила всю камеру и ринулась в коридор…

Я просил, со слезами умолял Старца спасти родную мне душу, но он был неумолим. «Мы здесь никому не в силах помочь!» – сказал он и потянул меня к спускавшейся во мрак лестнице.

Когда мы спускались по чёрным каменным ступеням. Старец молвил: «Теперь ты увидишь, как обитатели этой башни служат Злу, своему богу. Вооружись спокойствием и не пугайся этих тварей человекоподобных. Ты должен видеть, как они служат и поклоняются демонам Зла и Смерти».

Мы спустились в глубокое подземелье под башней и попали в лабиринт подземных ходов.

Старец простёр вперёд руку, и из неё заструился свет, который помогал нам разглядеть дорогу. То слева, то справа обнаруживались чёрные пасти поперечных ходов и каких-то пещер. Иногда мы попадали в тупик и упирались в каменную стену. Старец отваливал рукою плиты, открывал проход, и мы пробирались дальше. Меня страшила мысль: что бы я делал без него в этой путанице закоулков, пещер и ходов?

Мы шли долго. Много плит отвалил на нашем пути Старец. Наконец, он остановил меня. В подземелье царила мёртвая тишина, от стен веяло сыростью.

И вдруг в этой гробовой тишине послышался глухой стон, как последний вздох умирающего. За ним другой, третий… Стоны шли из земли под нашими ногами. Они умножались и становились всё громче и мучительнее. Вскоре стонала вся земля. Вопли поднимались, превращались в оглушительный крик, который эхом отдавался по всем переходам, гудел под сводами подземелья. Казалось, ещё мгновенье – и лопнут барабанные перепонки. Земля содрогалась от воплей. В ужасе я закричал Старцу: «Это стон живых людей, закопанных в землю! Их надо откопать, их надо спасти!» «Нет, – сказал Старец. – Это только кровь живых стонет в земле. Закрой уши, если тебе страшно. Идём, сын мой!».

Мы двинулись дальше во мглу и вскоре снова очутились в тупике. Свет руки Старца освещал каменную плиту, преграждавшую нам путь. За этой плитой слышался приглушённый шум и гам. Старец простёр вперёд руку – и чёрная плита сама упала вперёд и открыла нам вход.

Перед нашими глазами было обширное подземелье. Свет в нём был тусклый и плавали клубы чёрного густого дыма. В дыму и полумгле метались чёрные люди, словно закоптевшие от этого дыма.

«Смотри, – сказал Старец, – как приготовляют жертву дети Сатаны».

Чёрные люди хлопотали над корытом, стоявшим на камне. Они вынули из него, как цыплёнка, детское тело, потащили его, положили на круглый жёрнов в муку… и раздавили вместе с мукой. Потом каждый взял бутылку и вылил в тесто кровь. В корыте, где в густой жидкости кисло детское тело, лежала ещё головка, которую они оторвали. Схватив её, бесы поспешили в соседнее подземелье.

Мы неслышно отправились за ними.

В этом подземелье я увидел страшную и кощунственную мерзость. Всё, что видели мои глаза в этом бесовском вертепе, – мебель, посуда, утварь, украшения – были сделаны из человеческих костей и кожи. Пол вымощен, как булыжниками, человеческими черепами. Стулья, тарелки, ложки и ножи – всё из человеческой кости.

Под стенами торчали ряды колов, а на них насажены головы: царей, властителей и архипастырей высокого церковного сана. Все они были свежие, словно недавно снятые с плеч, на их волосах покоились короны и митры.

Посередине вертепа стояла статуя Иисуса Христа.

Руки Его были скованы цепями, ноги – в кандалах. В уста Его были продеты железные кольца, как бы сшившие рот. По сторонам статуи Иисуса стояло два идола: один, подобный козлу, другой – чёрному коту. Но у козла передние лапы были когтистые, как у кошки, и весь вид его был свирепый и яростный. Он оскалил зубы, одной лапой злобно вцепился Иисусу в волосы, а другой – поднял хвост и выставил зад, как бы показывая срамоту свою или предлагая её своим поклонникам.

Другой идол, чёрный кот, тоже злобно ощетинился, вцепившись в грудь Христа и как бы нападая на Него.

Идолы стояли на бочках: козёл – на бочке, полной золота и драгоценностей, а чёрный кот – на бочке с хлебом.

В царившем в вертепе полумраке можно было разглядеть в углу две дыры, закопчённые, как очаги. Одна дыра вела вверх, другая – вниз.

На дверях и стенах вертепа висели безобразные выпуклые картины, изображающие грязный разврат и самое омерзительное богохульство. У порога главного входа лежал под ногами образ Иисуса, и бесы, входя, попирали его своими лапами. В углу, где было отхожее место, в яме с испражнениями лежал Крест.

Когда мы вошли туда, вертеп был ещё пуст. Но вдруг послышался нарастающий гогот, и в вертеп ворвались бесы. Они были, как чёрные лохматые звери, но ходили на двух ногах, и когти на их руках были длинные, как железные крючки. Бесы скалили волчьи зубы, глаза их горели пламенем. Из чёрной шерсти на голове торчали красные рога, а длинные хвосты волочились по полу.

Входя, они топтали образ и плевали на него. Видя это, я почти потерял сознание, и меня подхватил Старец…

Бесы шли чередой мимо насаженных на колы голов. Они плевали в лики царей, властелинов и пастырей, а вместо поклона обнажали свою заднюю часть и наклонялись так, чтобы прикоснуться ею к головам на колах. Каждый бес проделывал одну и ту же церемонию, полную ужасающего кощунства и мерзости.

Затем они подходили к статуе Иисуса и вместо поклонов – грозили кулаками, плевали, бросали в неё сор и грязь, поднимали Мы неслышно отправились за ними.

В этом подземелье я увидел страшную и кощунственную мерзость. Всё, что видели мои глаза в этом бесовском вертепе, – мебель, посуда, утварь, украшения – были сделаны из человеческих костей и кожи. Пол вымощен, как булыжниками, человеческими черепами. Стулья, тарелки, ложки и ножи – всё из человеческой кости.

Под стенами торчали ряды колов, а на них насажены головы: царей, властителей и архипастырей высокого церковного сана. Все они были свежие, словно недавно снятые с плеч, на их волосах покоились короны и митры. Посередине вертепа стояла статуя Иисуса Христа.

Руки Его были скованы цепями, ноги – в кандалах. В уста Его были продеты железные кольца, как бы сшившие рот. По сторонам статуи Иисуса стояло два идола: один, подобный козлу, другой – чёрному коту. Но у козла передние лапы были когтистые, как у кошки, и весь вид его был свирепый и яростный. Он оскалил зубы, одной лапой злобно вцепился Иисусу в волосы, а другой – поднял хвост и выставил зад, как бы показывая срамоту свою или предлагая её своим поклонникам. Д.

Ругой идол, чёрный кот, тоже злобно ощетинился, вцепившись в грудь Христа и как бы нападая на Него.

Идолы стояли на бочках: козёл – на бочке, полной золота и драгоценностей, а чёрный кот – на бочке с хлебом.

В царившем в вертепе полумраке можно было разглядеть в углу две дыры, закопчённые, как очаги. Одна дыра вела вверх, другая – вниз.

На дверях и стенах вертепа висели безобразные выпуклые картины, изображающие грязный разврат и самое омерзительное богохульство. У порога главного входа лежал под ногами образ Иисуса, и бесы, входя, попирали его своими лапами. В углу, где было отхожее место, в яме с испражнениями лежал Крест.

Когда мы вошли туда, вертеп был ещё пуст. Но вдруг послышался нарастающий гогот, и в вертеп ворвались бесы. Они были, как чёрные лохматые звери, но ходили на двух ногах, и когти на их руках были длинные, как железные крючки. Бесы скалили волчьи зубы, глаза их горели пламенем. Из чёрной шерсти на голове торчали красные рога, а длинные хвосты волочились по полу.

Входя, они топтали образ и плевали на него. Видя это, я почти потерял сознание, и меня подхватил Старец…

Бесы шли чередой мимо насаженных на колы голов. Они плевали в лики царей, властелинов и пастырей, а вместо поклона обнажали свою заднюю часть и наклонялись так, чтобы прикоснуться ею к головам на колах. Каждый бес проделывал одну и ту же церемонию, полную ужасающего кощунства и мерзости.

Затем они подходили к статуе Иисуса и вместо поклонов – грозили кулаками, плевали, бросали в неё сор и грязь, поднимали хвосты и показывали статуе свой срам. Бесы взяли грязную суму и, накинув на шею статуи, бросали в неё нечисть, камни и грязь. С великим кощунством бесчестили они и поносили имя Иисуса Христа. Идолам же бросали в бочки золото, драгоценности и хлеб, сладострастно целовали их под хвост и прославляли их имя.

И ноги Иисуса стояли на мерзости, накиданной бесами.

Наконец, бесы уселись за свою чёрную трапезу вокруг огромного стола посреди вертепа. Слуги сняли покров, скрывавший приготовленные яства. На столе лежал голый труп человека…

Мучительнее всякого ада было смотреть на эту кошмарную трапезу. Я хотел закрыть глаза, но они не закрывались, хотел прикрыть их руками, но руки мне не повиновались. А Старец молвил: «Ты должен это видеть, тебе не дано убежать взором. Смотри и замечай, чем питаются дети Сатаны».

Бесы с жадностью накинулись на труп. Разорвали его, вытащили внутренности, выковыряли глаза и мозг и всё пожрали.

Затем грянула бесовская музыка. Оглушительно грохал барабан и выли трубы. Содранную с трупа кожу бесы натянули на барабаны, а жилы из него уже были натянуты на инструменты, и они бренчали на них.

Бесы закрутились в пляске перед статуей Христа и головами на колах. Нельзя и в малой доле описать того похабства и поношений, которые происходили в вертепе.

А потом наступило самое страшное…

ГЛАВА 5.

Жертвоприношение Сатане. – Пророчество Старца о непрочности башни. – Бесовское торжище.

Началась жертва Сатане.

Под грохот и вой сатанинской музыки бесы ввели в вертеп молодого человека в белой окровавленной одежде.

Бесы называли человека «Иисусом Христом» и спрашивали: правильно ли они его называют? Но тот ничего не отвечал.

Он был молод, без бороды, совсем юноша. Лицо его было окровавлено, а на голову насажен колючий венок.

Бесы уселись вокруг стола и начали допрос и суд над человеком.

Они поносили его, грозили всеми ужасами пыток и домогались, чтобы он им что-то сказал. Но человек молчал. Бесы зачитывали ему исписанную бумагу и всё спрашивали его, но он не отвечал ни слова. Его молчание приводило бесов в бешенство, и они скрежетали и корчились от злобы.

Они разрезали человеку палец на руке, наточили крови в черепок, обмакнули перо и приказали ему подписать бесовскую бумагу.

Но человек не подписывал и ничего не отвечал бесам. Бесы стали уговаривать человека, обещали оставить его в живых, сулили отдать всё золото и драгоценности из бочки, показывали их. Клялись, что сделают его царём, и опять грозили неслыханными муками и лютой смертью. Но человек словно был нем и глух.

Все мои нервы были напряжены до боли, сердце трепетало и исходило кровью от волнения, мне так хотелось услышать от этого человека хотя бы одно слово.

Но он молчал, а бесы скрежетали зубами и выли от злобы. Тогда они внесли большой деревянный крест, но не похожий на наш, а сколоченный в виде буквы «Т».

Они положили крест наземь, повалили на него человека и стали пригвождать его руки и ноги. Вогнав один гвоздь, они останавливались и вновь пытали: не скажет ли он теперь того, что они вымогают?

Но человек молчал и ни словом, ни стоном не отвечал на муки.

То, что он на муку и боль не отвечал ни стоном, ни страдальческим движением своего лица и тела, – приводило бесов в . чудовищную ярость.

Бесы подняли крест с распятым человеком и поставили его в углу, где были две дыры. Кровь струилась из ран распятого, и бесы подставляли пустые человеческие черепа, собирая в них кровь. Ту окровавленную одежду, которой было прикрыто тело человека, они, как волки, разорвали зубами на куски.

Другие бесы носили по вертепу черепа, наливали в них какую-то жидкость, и она курилась, распространяя удушливое зловонье. Страшными и хриплыми голосами они стали выкрикивать нечто, похожее на молитву Сатане, умоляя спасти их от Иисуса Христа.

Но имя, к которому они взывали, было не «Сатана», а другое, за которое пострадал Иисус Христос… Бесы выкрикивали заклинания и проклятия, брызгали кровью по всему вертепу, на стол, на землю, на идолов, на бочки с золотом и хлебом. Чёрные бесы поставили череп, наполненный кровью, на стол. Казалось, что распятый человек умер и больше не дышал.Бесы взяли острый кусок человеческого ребра и, пронзив им бок распятому, прокричали: «Как и твоему Иисусу Христу!» Человек испустил дух, и всё стихло, а свет в вертепе потускнел ещё больше…

Вдруг что-то зашумело, завыло в дырах в углу, и оттуда вылетели чудовищные существа и наполнили весь вертеп. При виде их я обомлел от страха, но Старец шепнул мне на ухо: «Не бойся, они нас не тронут!» И я ободрился.

Трудно описать этих страшных и гадких чудовищ, ибо они меняли свой облик. Они носились в воздухе, но крыльев не имели и были похожи на тощих свиней, голых, без шерсти. Вместо ног у них было множество щупальцев, а на морде – несколько длинных рыл. Носясь по воздуху, они устремлялись к черепу с кровью, что стоял на столе. Приближаясь к нему, вытягивали вперёд свои рыла, и, как мне показалось, не пили кровь, а только жадно её нюхали, и от этого Полнели и наливались, как пузыри.

Всё злее и свирепее носились они по вертепу, всё время меняя свой облик, то тучнея, то худея. Когда они начинали яростно метаться, бесы кропили их кровью, и чудовища стихали. Некоторые чудовища превращались в одни сплошные огромные губы и пасть. Они жадно тянулись к бесам, выпрашивая крови. Всё больше и больше набивалось их в вертеп. Они забили его до потолка, с воем носились, вздымая вихри. Сплошное месиво мечущихся чудовищ мелькало перед моими глазами, я прижался к стене и завопил: «О Боже! О Господи, помоги!».

Вдруг я услышал страшный треск и грохот. Всё потемнело в моих глазах… и я не помню, как очутился со Старцем во дворе башни.

Когда мы обходили башню, чтобы выйти к воротам, я спросил Старца: «Дедушка, ты мне когда-то говорил о башнях, кирпичи которых для крепости делались не на воде, а на куриных яйцах.,. Быть может, и эта башня так долго стоит?».

«Нет, – ответил Старец, – кирпичи этой башни были сделаны не на куриных яйцах и не на воде. Земля для них мешалась с человеческой кровью и костьми, а потому она скоро рухнет…».

Старец вынул из-под полы своей одежды меч и ударил им по углу башни. Угол отвалился, посыпались человеческие кости и потекла кровь. А башня так закачалась от удара, что я подумал: она рухнет на нас. Я испуганно ухватил Старца за руку и потянул его в сторону.

«Да, скоро она падёт. Видишь, как качается?» – молвил он.

Я спросил: «А разве некрепко держат кровь и кости?».

«Нет, нет, – сказал он, – совсем некрепко».

«И все те развалины башен, которые мы встречали по пути сюда, тоже построены с кровью и костями?».

«Да, тоже мешали кровь и кости людские с землёй, а не воду и цемент, и они рухнули, как рухнет и эта башня. Ибо на крови и костях непрочно строится, а зверо-человеки бесовские не могут строить иначе…».

Мне было жутко смотреть на башню, и всё казалось, что она вот-вот упадёт на нас. Я смотрел вверх и не спускал с неё от страха глаз, и вдруг… у меня под ногами провалилась земля, одна нога попала в яму, и я бы упал, если бы Старец не подхватил меня. В провале под ногами я увидел, как под землёй быстро проползло чудовище, не то исполинская змея, не то огромный крокодил. Глаза у него были, как мутные пузыри, а рыло в крови… Я не успел опомниться, как снова провалился, и опять Старец меня удержал. И сколько я ни шёл по двору, всё время земля, как болотная топь, уходила под моими ногами. Старец улыбался и говорил: «Уже, уже всё начинает рушиться. И земля, как тлен, распадается…».

У стены внутреннего двора башни прилепились одно к другому странные здания. Стены их были слиты и тянулись вдаль, подобно длинной казарме, но крыши сильно отличались друг от друга. Каждая обладала своей уродливой особенностью и какими-то размалёванными знаками. В эти капища вливались и выливались потоки людей. Мы затесались в толпу, и она вынесла нас за ограду двора в поле.

Мы очутились на диковинной ярмарке. Всюду, куда ни глянь, толпились чёрные, худые и голые люди. Все они были необычайно обозлённые, кричали, ссорились и дрались. На этой же ярмарке в толпе сновали всякие уроды. И было много существ с длинными хвостами, похожих на обезьян, которые бродили, закутанные в рваные мешки и рыбачьи сети. В толпе проскальзывали и чёрные собаки, худые, шелудивые, с алчными мордами… Попадались тут и двуликие зверо-человеки из башни, они водили за собой чёрных-худых на верёвке, как собак.

Мы шли по ярмарке, и, куда ни глянь, всё продавалось и покупалось. Продавцы орали, зазывали покупателей к себе, расхваливали свой товар и чернили товар других торговцев.

Продавцы были страшно уродливы: толстые, как надутые пузыри. Морды у них заплыли от жира или водянки, брюхо висело до земли, как у поросой свиньи, а голоса были оглушительные и охрипшие от крика. Они были все чёрные, как и те худые, которые сновали по ярмарке.

Тут продавалось множество водки и спиртных напитков, табаку и всяких наркотических снадобий. Много было и книг с фантастическими рисунками на обложках. Все книги были украшены знаком башни. Базар был в избытке завален женской суетой: пудрой, румянами, помадой, кольцами, серьгами и всякими побрякушками. Продавцы вскидывали свой товар вверх, вертели его в руках и вопили.

Повсюду стояли будки, где торговали всевозможными лекарствами и эликсирами в причудливых флаконах. У аптекарей-шарлатанов передники были в крови, как у мясников. Они почти силой затягивали глупых чёрных-худых в будки, расхваливали свои снадобья, и морды их были полны наглости и ехидства. Мы шли всё дальше и дальше, и не было конца и края этому торжищу. Всюду толкалась и сновала чёрная толпа, ища, чего бы купить. Все выглядели измученными, злыми и высохшими от голода и усталости.

Меня стала мучить жажда, и я спросил Старца, можно ли достать здесь воды? Старец покачал головой: «Ни вода, ни хлеб здесь не продаются». Меня поразило, что на такой большой ярмарке нет ни хлеба, ни воды. Чёрные люди тоже томились от жажды, но так как воды не было, они покупали водку, пили, падали на землю и кричали: «Горит! Горит! Дайте пить! Умираю, дайте пить!» И снова пытались утолить жажду спиртом.

Самым страшным на ярмарке было то, что торговцы продана- ли свои товары не за деньги, а за кровь покупателей. Деньги имели только те, кто приходил из башни, и на деньгах был знак башни с истуканом на вершине. А у голых-чёрных денег не было, и они платили за товары своей кровью.

Чёрные утоляли жажду спиртными напитками, а продавцы и зверо-человеки – кровью.

Я видел, как чёрные-голые подходили купить водки, табаку и прочего. Торговец мгновенно прикладывал к их телу стакан и с невероятной быстротой и ловкостью как-то натачивал в него кровь из тела покупателя. Чем больше набирал несчастный че- ловек товара, тем больше с него натачивалось крови. Но самое главное, продавец не собирал кровь, а тотчас же залпом её выпивал. И наливался, и вспухал от крови, как исполинская жирная пиявка.

Продавали на этом торжище и самих чёрных-голых, и прода-. вали их зверо-человеки из башни. Худые и жалкие, они были привязаны цепями к столбам возле балагана вздутого, как шар торговца живым товаром. Бесы из башни подходили и покупали чёрных, но не платили денег, а позволяли продавцу приложить свои толстые губы к телу продаваемого и высосать из него крови.

Я так и не мог понять, почему продавец не мог сам выкачать из своего живого товара столько крови, сколько ему хотелось? И то, что зверо-человекам чёрные-голые ничего не стоили.

Спросил об этом Старца, и он сказал, что в бесовском царстве такие законы.

Горами было навалено и продавалось оружие: ножи, кинжалы и крючки, которыми сдирают кожу с живых людей на той бойне, что царит под стенами башни. За оружие зверо-человеки тоже ничего не платили. Они приводили чёрных-худых на связках, как собак, и давали торговцам высасывать из них кровь; грузили на них оружие и отправляли его на бойню.

Люди больные и изнеможённые покупали лекарства. Продавцы сулили им здоровье и обновление всех сил. И когда глупцы, тому поверив, подставляли свои тела, продавцы брали из них так много крови, что чёрные тут же падали на землю от изнеможения.

Я видел, как торгующие тащили с площади, где шла неугасаемая бойня, окровавленные человеческие кожи и головы.

Пузатые торгаши соскребали кровь с человеческих кож и одежд, снова точили ножи и крючки, поднятые на площади бойни, и опять пускали их в продажу.

«Вот труд сынов Зла, и другого они не знают!» – сказал Старец.

Всё гуще, всё плотнее становилась толпа на торжище. Люди метались, расталкивая друг друга, и в глазах у них была злоба и страх.

От вида этого страшного торжища, давки и душной злобы людей, сновавших вокруг меня, я изнемог, и тогда Старец взял меня за руку и поспешил увести.

Мы очутились у построек, что прилепились к забору двора башни. Это было одно здание, покрытое множеством самых диковинных крыш, уродливых куполов, шпилей и башенок. Крыши были похожи на кровли церквей, но однообразные стены с множеством окон больше походили на казарму.

Старец сказал мне: «Пойдём в храмы сих обитателей, и ты посмотришь, как в них молятся и чему верят, и каков у них бог».

Когда мы стали приближаться к храмам, в них поднялась тревога и шум. Внутри что-то загремело, на крышах стали бить в набат, а звон был такой, словно сотня бесов колотит в ржавые железные коробки и вёдра… Всё вокруг встревожилось, и поднялся крик. Чёрные-худые поспешили в эти капища, а зверо-че-ловеки в башню, ибо на башне оглушительные трубы тоже затрубили тревогу.

Всё в страхе засуетилось и побежало…

У бесов, которые мчались мимо нас в башню, морды были полны бешеной злобы. Тут я снова заметил худых чёрных собак. Собаки бегали кругом и жадно принюхивались. Я замечал их и раньше, в башне, во дворе башни и на торжище. Но раньше они как-то незаметно проскальзывали в тени и как бы хоронились. А теперь рыскали прямо под ногами, забегали в каждый балаган, в каждый угол и что-то искали. Сначала я подумал, что они проголодались и ищут себе пищу. Однако же кругом валялись куски мяса и необглоданных человеческих костей, но собаки их не трогали, а торопливо обнюхивали землю и всё что-то искали. Морды у них были какие-то обезьяньи, гнусные, хитрые и злые.

Я всё не мог понять: что случилось? Почему все так боязливо забегали?

Старец сказал, что они и сами не знают, но что позже я пойму причину их тревоги.

Когда мы подошли к капищам совсем близко, меня многое там поразило. Я увидел огромные двери в капища. На дверях и стенах яркими красками были изображены всякие уродливые фигуры, знаки и символы. Меня поразило то, что никто из чёрных людей не шёл в двери, а все карабкались в окна. Окон же было множество, и некоторые расположены очень высоко, под самой крышей. Самым странным было то, что чёрные дрались, отпихивали друг друга и старались пролезть не в низко расположенные окна, а в те, куда вскарабкаться было труднее всего. Я недоумевал по поводу их странного поведения, но Старец объяснил мне так: «Это не настоящая церковь Христова, у них нет подлинного христианства. Здесь – только бесовское богохульство и кощунство. Вожаки их устраивают в капищах посмещище на Христову церковь. Это – не церкви, как ты думаешь, а бесовские театры для помрачения слабых умов. На этих зрелищах высмеивается всякая вера и всякая церковь. А поэтому не удивляйся и тому, что они лезут в окна».

Мне не хотелось идти внутрь капищ, ибо я решил, что увижу там нечто похожее на омерзительные выходки безбожников на моей родине: попа арестуют, сами напялят на себя ризы из мешков, рога понацепляют, мальчишек переоденут бесёнками и устроят в закрытой церкви «антирелигиозный театр», высмеивая попов и богов. Не хотелось ещё и потому, что пришлось бы лезть в окно, драться и толкаться.

Но Старец успокоил меня, что в окно нам лезть не придётся, мы войдём в дверь. И что посетить мне эти капища надо, ибо я увижу там не тех безбожников, что живут на моей родине, а предков их, корень всякого зла и греховного беззакония.

Старец указал на слуг бесовского театра, сновавших вокруг.

Это были прегнуснейшие существа – зверо-человеки с обезьяньим подобием. Передние хари их были обезьяньи, а задние – какого-нибудь другого зверя: лисицы, волка, свиньи, кошки, барана…

Страшны были эти двуликие уроды. Ходили и вперёд, и задом наперёд, и боком, и на четырёх ногах; и прыгая на одной. Хоть и были у них длинные хвосты, но говорили они по-человечески.

Они заманивали чёрных-худых людей и тащили их в свои капища. Речи их были льстивые и вкрадчивые, они ловко обманывали чёрных-голых. Если им не удавалось заманить людей словами, то они пускались на обман и подлость. Начинали рыскать по ярмарке, то изгибаясь колесом, то ходили на четвереньках, то завывали, как собаки, мяукали, подобно котам, катались по земле, подражали криком всевозможным животным, и когда чёрные-глупые собирались, чтобы посмотреть на их шутовство, – быстро вытаскивали чёрные сети, кидали друг другу, ловили в них чёрных и силой волокли в свой бесовский театр. И кого они хватали, тому уж вырваться от них не удавалось.

Подле капищ горел большой костёр, и его окружали гнусные обезьяны.

Что меня удивило, так это то, что обезьяны дрались и ссорились друг с другом из-за чёрных. Каждая норовила заманить к своему окну человека и отбивала его у других. Одна тащила свою жертву в одно окно, другая вырывала у неё и волокла к своему. Одна хвалила своё окно, а другая запугивала чёрных, говоря, что они полезут туда на свою погибель. Из этого я понял, что бесовский театр там не один, что их много, быть может, столько же, сколько крыш на здании.

Обезьяны ругались, плевались и спорили о добыче.

Напуганные чёрные не рисковали лезть в окна, да и лезть в них было делом нелёгким. Из окон были спущены шаткие верёвочные лесенки, и многие срывались с них, разбивались и гибли. Сами же обезьяны в те окна не лезли, и я спросил Старца, что могло быть тому причиной?

«Они входят с другой стороны, через свой вход», – ответил Старец.

И действительно, когда чёрные спрашивали у обезьян, почему те сами не лезут в эти проклятые окна, те отвечали, что, дескать, они не зрители и не слушатели, а слуги церкви и что для них существует особый вход.

Главный же вход усиленно охранялся человекоподобными обезьянами, которые наблюдали за тем, чтобы чёрные-голые даже не приближались к нему.

Мы со Старцем направились к этим главным и запретным дверям.

ГЛАВА 6.

Три креста и три гроба. – Сражение со зверем.

Когда мы приблизились к запретному входу, человекоподобные обезьяны, стоявшие на страже у ворот, начали пятиться, наклоняя голову всё ниже и закрывая её чёрными сетками. Они расступились перед нами, совсем спустились со ступеней, упали наземь и зарылись мордами в землю.

Самих дверей, задёрнутых чёрной завесой, не было видно.

Старец велел мне сорвать завесу. Я содрал её и ужаснулся при виде того, что было за ней…

В огромных вратах прорезано трое малых дверей. В каждой двери по зверю, в ногах у каждого зверя чёрный гроб.

Два зверя в боковых дверях стоят спиной, а третий зверь повешен на деревянном кресте, прибитом к средним дверям. Он распят на кресте, и все четыре его лапы пригвождены к деревянным перекладинам.

Трудно было определить, что это за зверь, ибо голова его была ободрана, и кровь заливала туловище. Лапы тоже ободраны до колен, и белая шкура, подобная овечьей, свисала с креста. Один бок ободран до костей. Кровь заливала весь крест до самой земли. Но изуродованное и окровавленное животное было ещё живо, оно судорожно корчилось на кресте…

Над этим животным, распятым на кресте, подобно Иисусу Христу, виднелась надпись: «Своими мучениями и кровью он выкупит от дьявола весь мир богу. Кто будет веровать в это, есть тело и пить кровь его – тому простятся все грехи, и он наследует царство небесное и жизнь вечную».

Зверь с правой стороны обернулся, и я увидел искажённую от злобы морду. Глаза его горели огнём зависти и мести. Он был подобен полосатому тигру, но морда – волчья, рога – козлиные, а борода – длинная и серая, похожая на бороду древнего старца. Он смотрел злобно и кровожадно, сузив зрачки, притаившись и не двигаясь. Он стоял, как человек, но ноги у него были козлиные, а руки напоминали орлиные лапы с хищными крючками когтей. В одной лапе он держал змею, в другой – камень.

Над его головой тоже была надпись, которая гласила: «Он победит весь мир и кровным своим даст власть, силу и все блага земли; богатство и золото, честь и славу – даст верным ему».

Третий зверь, что стоял по левую сторону, подобен был чёрному барану, но с волчьей мордой и тигриными лапами. Он тоже стоял, как человек, и держал в одной лапе меч, а в другой факел, полыхавший огнём. Надпись над его вратами гласила: «Всем, кто будет веровать в него, он даст на небе рай и наслаждение; а тем, кто не поверит ему, – смерть!».

Страшно и мерзко стало мне от этих богохульных бесовских слов. Мною овладел гнев от вида обезьяньего зверья, которое заставляло людей мучиться во имя гнусных и злых дел. Старец, видя мой гнев, молвил: «Не гневайся на горькие плоды, а познавай тех, кто посеял семена их древ». Затем велел мне: «Открой один гроб, что стоит у ног израненной белой овцы!».

Я подошёл к гробу и увидел на нём надпись: «Таинства для спасения чёрных». Я без труда открыл гроб, увидел гадкую бесовскую тайну спасения и в ужасе отпрянул… Там было полно пузатых крыс с кровавыми мордами. Завидя свет, крысы стали быстро прятаться внутрь гроба. Когда все спрятались, я увидел лежащий в гробу труп человека, внутренности которого были выедены крысами, а мясо обгрызано до костей. Я опустил крышку гроба, чтобы не видеть этой мерзости и не чуять трупного запаха.

Старец велел мне открыть и другой гроб, что стоял у ног зверя, подобного чёрному барану. На крышке его была надпись: «Он пришёл от бога первым».

Я поднял крышку. В гробу было полно страшных и толстых червей, объевшихся трупного мяса. Черви при виде света закопошились на дне. Гроб был полон ослиных, верблюжьих, собачьих, козлиных и других голов. Все головы повязаны разноцветными полотенцами и платками. Мозги и глаза выедены червями, а повязки остались нетронутыми.

Я поскорее опустил крышку, не в силах смотреть на эту мерзость.

Наконец, Старец велел мне открыть крышку третьего гроба, что стоял у ног самого зловещего и самого страшного зверя. На гробу была надпись: «Здесь – тайна нашего спасения, переданная самим богом».

Я стал открывать крышку, но гроб оказался замкнутым на замок. Тогда Старец указал мне, где находится ключ от гроба, Ключ был в пасти зловещего зверя. Меня это смутило, я боялся к нему приблизиться, ибо мне казалось, что он бросится на меня, сорвётся с цепи, которой прикован к дверям, и растерзает…

По совету Старца, я поднял с земли прут и стал щекотать зверю под носом. Сначала он грозно ворчал, а потом с бешеной яростью открыл пасть, и ключ выпал из неё наземь.

Я открыл крышку гроба и тут же с великим страхом отшатнулся назад. Гроб был полон омерзительных красноголовых и желтоголовых гадов. Все гады заклубились, вытянули головы и зашипели на меня. Казалось, ещё мгновение – и они ринутся на нас из гроба…

Но Старец сказал мне: «Не бойся! Смотри им прямо в глаза, иначе не победишь их».

Не отводя взора, я стал приближаться к гробу. Змеи опускали свои головы всё ниже и ниже. Всё тише становилось их ядовитое шипение, а когда я подошёл к гробу вплотную, они нырнули и спрятались все на дно. В гробу были только окровавленные человеческие головы и черепа.

Змеи ютились в черепах, я видел, как во тьме пустых глазниц зелёным огнём горели их глаза. Заметив меня, они трусливо уползали из черепов и скрывались на дне.

Я опустил крышку гроба, но, по совету Старца, на замок её не запер, а ключ оставил у себя. Зверь смотрел на меня в немом бешенстве, и его морда передёргивалась судорогами…

Старец велел мне снова открыть гроб. Я открыл… но в гробу уже ничего не было, кроме чёрного праха на дне.

Тогда Старец сказал мне: «Возьми дубину и ударь этого зловещего бесовского зверя!».

Я взял из его рук дубину и со всей силы обрушил её на голову лютого зверя. Удар был так силён, что живой зверо-идол ослеп, сорвался с цепей и грохнул прямо в гроб…

«Теперь, – велел Старец, – замкни гроб на замок, чтобы никто его больше не открыл, и спрячь ключ у себя».

После победы над самым ужасным зверем я почувствовал в себе какую-то невиданную силу и мощь. Я решил уничтожить и второго зверо-идола, чёрного барана, и открыл перед ним крышку гроба. В нём уже не было ни одной пузатой крысы с окровавленной мордой. Гроб был пуст, на дне его лежала труха от костей. Я обрушил палицу на волчью морду зверя. Он рухнул в гроб. Выпал меч из его когтистых лап, и погас факел, оброненный на землю.

Я хотел захлопнуть крышку, но Старец остановил меня: «Этот гроб оставь открытым, дабы чёрные-худые видели, что в нём, и читали надпись на гробе».

Мы отодвинули гроб от дверей и открыли проход.

Затем Старец велел мне снять с креста распятое животное, подобное белой овце. Мне было радостно на. сердце, что я могу помочь бедному, страждущему животному, ибо оно было ещё живое. Я бережно стал освобождать пронзённые лапы от гвоздей, стараясь причинить воможно меньше страданий.

Я снял и опустил на землю белую окровавленную овцу. Как только она прикоснулась к земле, ободранная шкура на ней потянулась вверх и стала мгновенно заживать. Овца поднялась на ноги, облизала кровь, снова стала белоснежной и посмотрела на меня. Глаза у неё были человеческие, и в них светилась радость… Я оглянулся на Старца, и когда взор мой снова вернулся к тому месту, где стояла спасённая белорунная овца… её уже не было.

ГЛАВА 7.

Тайный ход в Ад. – Съезд диаволосов. – Обратный путь из Ада. – Появление старика-перса.

«Теперь, – молвил Старец, – нам будет легко открыть двери в бесовский театр». И он широко распахнул большие двери.

Мы очутились в сенях, и перед нами оказались новые преграды. Там было пять дверей. Над каждой стояло по три буквы, и буквы эти такие: Б.Е.А. – Б.Г.П. – Б.Р.К. – Б.М.И. – БАЕ.

А выше, над всеми дверями, большая надпись: «Вход строго запрещён. Нарушитель карается смертной казнью и вечными адскими муками после смерти». Старец сказал мне, что все те двери заперты, а я спросил, как же мы войдём, если они замкнуты?

«Открой ключом, что от гроба! Он подходит ко всем замкам дверей».

Я взял ключ и открыл средние двери, над которыми стояло: «Б.Р.К».

Я побывал во всех капищах бесовских, и у меня нет слов, чтобы описать всю ту чудовищную мерзость и богохульство, которые довелось там наблюдать, Я был рад, что мы, наконец, оставили эти бесовские театры, полные издевательства над Богом и человеком. У меня всё внутри дрожало от омерзения, что люди здесь терпят неслыханное доселе кощунство над Христом и Евангелием. Всё моё существо было возмущено при виде того, как слуги бесовские заставляли чёрных веровать и служить Христу по учению антихриста.

Полный отчаяния, я обратился с Старцу: «Отец, скажи мне, где эти бесовские обезьяны нашли такое толкование Библии, и где оно написано?».

– Написано сие в вашей Библии, толковало всё по библии диаволосов, они и внушили такое толкование, чтобы поносить Церковь Христа.

– Где же те диаволосы, и кто они?.. Может быть, те, что в башне?

– Нет!

– Или те, которых мы видели в вертепах подземельев?

– Нет!

– Тогда, наверно, те, что служат в шутовской церкви бесов?

– Нет. Зверо-человеки из башни – это твари безбожия, греха и беззакония, ничему не верящие. Бесы, что служат в вертепах подземелья – это бесы, попирающие веру Христову и бесчестящие Имя Его, они только слуги диаволосов.

Тогда я спросил Старца: «Разве можно видеть диаволосов, ведь они – только злые духи?».

«Нет, – отвечал Старец. – Не только духи, но и плоть, злые духи во плоти». А дальше он сказал: «Вот увидишь их сам и узнаешь, что они и свою библию имеют».

– Разве дьяволы чему-нибудь верят? Ведь они – злые духи, отпавшие от Бога, чему же им верить?

– Они верят богу зла, коварства, мести и мучений. У них и библия своя есть, по которой они действуют.

– Откуда же у них библия, и кто написал её?

– Её написали их пророки и мудрецы, водимые духом зла и разрушения. Они верят, что, когда всё Христово будет разрушено, настанет их царство.

Я смутился от таких слов Старца, а он добавил: «Мы посетим с тобой тайный съезд диаволосов, и ты увидишь их и услышишь их коварные замыслы».

От мысли, что диаволосов можно будет увидеть, я содрогнулся и мною овладел холодный страх. Старец посмотрел на меня, улыбнулся и ничего не сказал.

Мы тронулись в путь…

Удаляясь от капищ и башни, мы очутились на большой дороге. Обгоняя нас и навстречу ехали верхом на чёрных зверо-челове-ки. Они пришпоривали пятками худые рёбра людей, и те, задыхаясь, тащили их дальше.

Недалеко от дороги я увидел рельсы, а на них товарный поезд.

Вагонов было много, но паровоза я не видел, состав тянули те же чёрные-худые. Они были прикованы цепями к вагонам и тянули их с таким мучительным напряжением, что страшно было и смотреть. Рельсы были уложены как попало, иногда они обрывались, колёса прыгали по шпалам и увязали в земле. Сидевшие в вагонах высовывались и хлестали чёрных бичами, чтобы те везли скорее. В вагонах было много пузатых с ярмарки под башней. Они сопровождали груз, состоявший из множества человеческих скелетов.

Чёрные изнемогали от натуги, падали на землю, а их продолжали хлестать бичами, пока не забивали насмерть.

По сторонам от колеи лежало множество трупов, а среди них корчились искалеченные люди без ног и рук.

Вот, подумал я, за границей ещё хуже, чем у нас. Говорили, что тут много быстроходных машин. А здесь всё на людях ездят…

Я снова заметил чёрных собак. Они сновали повсюду, нюхали землю и ноги тех, кто шёл по дороге. Всюду виднелись какие-то норы в земле. Чёрные собаки ныряли в эти норы, а потом осторожно выглядывали из них.

Я спросил Старца: «Что это за гнусные собаки, которых я уже давно заметил, и почему они, не останавливаясь, бегают кругом и что-то ищут?».

«Это – собаки диаволосов, они им служат», – молвил Старец.

Слова Старца меня очень встревожили. Я вспомнил про дрессированных собак-ищеек, А эти чёрные собаки очень хитры. Трудно было догадаться, чего они хотят. Посмотришь на них – будто всё ищут что-то пожрать, а приглядишься позорче – ничего не жрут… Таких ищеек имеет и пограничная стража, и уголовная полиция.

Во мне зародились опасения, и я спросил Старца: «Отец, а может быть, эти собаки ищут нас и могут выдать диаволосам? А диаволосы, ты говорил, – главные властители этой земли?».

«Не бойся, сын мой, – успокоил меня Старец, – Наших следов собаки не найдут, а мы найдём их следы и увидим, где они укрываются».

– А разве они прячутся?

– И диаволосы прячутся, и собаки их прячутся.

– Где же они прячутся, Отец?

– Под землёй, Вот потому-то эта земля бесплодна и пуста, ни деревца, ни растения, засуха, и ничего не родится на ней, ибо вся она подрыта норами и тайными ходами диаволосов, бесов и злых слуг их.

Мы приближались к громадному зданию, одиноко стоявшему в выжженной пустыне. Многоэтажное, чёрное и очень мрачное на вид строение.

Я спросил у Старца, что это за угрюмое здание?

«Тюрьма!» – отвечал он.

И правда, когда я подошёл поближе, то увидел, что окна на всех этажах были маленькие, заделанные толстыми железными решётками. Стены тюрьмы были изукрашены всевозможными фигурами зверо-человеков и чудовищ. На крыше возвышалось множество статуй. И всё было чёрное, как бы покрытое налётом копоти. До самой тюрьмы мы не дошли, а остановились на дороге, у очень высокого железного столба, от которого расходились во все стороны бесчисленные нити телеграфной проволоки, Ещё когда мы шли по дороге, я заметил, что во многих местах из земли поднимается проволока и тянется к столбам. Теперь я понял, что вся она вела к этому высоченному столбу. Подле него стояла маленькая железнодорожная будка над полотном с искривлёнными рельсами. Мы зашли в эту сторожку, За столом сидел человек, одетый в звериную шкуру. Лицо у него было человеческое, и он крепко спал, положив голову на стол подле бутылки водки. На полу валялись выпавшие из его рук два сигнальных флажка. Чёрный и красный.

Старец посмотрел на него и шепнул: «Спит… Иди за мной, сын мой».

Мы направились за будку, где стояло отхожее место, и вошли в него.

«Не гнушайся этой грязи, ибо через эту мерзость ведёт вход на съезд диаволосов. Надо потерпеть, чтобы пройти на их тайное сборище…».

Отхожее место было всё завалено нечистотами. Где тут искать вход, когда и шагу нельзя сделать?

Но Старец велел мне отодрать грязную доску в углу. Я уцепился за неё… и сразу открылся узкий проход, такой, что I едва ли в него и пролезешь. «Полезай туда!» – сказал Старец. Я растерянно стал просовываться в расщелину. Старец последовал за мной.

Только мы пролезли через дыру, как я увидел уходящие вниз ступени. «Да, – подумал я, – тут на самом деле есть ход под землю».

Мы спустились по ступеням и очутились в подземном коридоре. Старец снова освещал путь во тьме: не то свет излучала его протянутая рука, не то он исходил от его белых одежд. Вскоре мы подошли к громадным железным вратам. На них висел большой древний замок. Я подумал, чем же мы откроем эти врата, но Старец протянул мне большой заржавленный ключ. «Я знал, где они его прячут», – добавил он. И я вспомнил, как он что-то искал в отхожем месте среди нечистот.

С большим усилием я повернул ключ в замке. Со скрипом и лязгом открылись врата. За ними виднелось множество коридоров, расходившихся в разные стороны. В какой из них направиться нам, я не знал, но был спокоен, что Старец знает верную дорогу. Мы шли по лабиринту ходов. В подземных проходах ничего не было, кроме телеграфной проволоки и гор сырых кирпичей, расставленных на сушку.

Я присмотрелся к ним, и мне показалось странным, что сырые кирпичи были тёмно-красного цвета, словно обожжённые… Старец, видя моё сомнение, рассказал мне, что сырые кирпичи потому красны на вид, что замешаны на крови людской, и для крепости в них положены волосы, которые бесы добывали с отрезанных голов чёрных, и что эти кирпичи пойдут на стройку башен зверо-людей.

Наконец, мы добрели до новых врат. На них стояла краткая надпись, от вида которой меня охватила дрожь. Там стояло: «АД». Старец открыл врата, и я приготовился увидеть нечто кошмарное…

У меня стучали зубы и выступил холодный пот, когда я двинулся за Старцем в разверстые врата Ада… Но там меня ждала полнейшая неожиданность: мы очутились в огромном и чудесном зале, очень похожем на роскошный театр. Кругом бархатные кресла и ложи. На каждом кресле номер и чьё-то имя. Кроме того, подле каждого кресла не то диковинный телефон, не то какой-то радиоаппарат.

Зал обильно украшен статуями, картинами и надписями. Но всё это художественное украшение было до краёв наполнено неслыханным кощунством и издевательством над человеком и всем, что для него свято.

В центре зала расположен был огромный стол, накрытый всевозможными яствами и напитками.

Мы вошли в зал, когда в нём была полная тишина и пустота. Но вдруг захлопали и стали открываться многочисленные двери, в зале понёсся гомон голосов, словно в него текла и рассаживалась тысячная толпа. Я глядел кругом, вверх и сзади себя… и никого не видел. Я слышал и видел, как совсем рядом опускались сидения кресел, раздавался чей-то зычный голос. Но зал по-прежнему был пуст… Вдруг раздались три оглушительных удара в гонг. Звук меди таял… и на всех сидениях стали возникать какие-то мутные тени. Тени наливались и постепенно превращались в живых существ.

Это и были диаволосы, которые из невидимок превращались в кость и плоть.

Ни о самих диаволосах, ни о их подобии, характере и смысле их съезда, свидетелем которого я был, – в этой книге я рассказать не могу.

Ещё не настало время поведать об этом людям.

Скажу только одно: я слышал их чудовищные планы погибели всего человеческого в мире. Предо мной раскрылась страшная тайна того, как хитро и дьявольски готовятся они к тому, чтобы обмануть, поработить и погубить весь мир людской. План их полон зла и мести, но человечество даже не догадывается о том, что замышляют против него диаволосы.

Старец велел мне внимательно выслушать каждую речь, крепко запомнить её и схоронить в своей памяти. И я слышал от начала и до конца всемирный съезд диаволосов.

Никто того не узнает, пока сам Бог жизни нашей не откроет ему.

Надо искать Бога Добра, Любви и Справедливости, и Он откроет всё тому, кто ищет Его.

Бог угасил мой земной ум, чтобы осветить мне жизнь и то, что вне нашего ума совершается в неведомом нам мире. И снова I возвратил мне ум и сообщил Духом Разума всё, что я видел и слышал.

И ведомо мне теперь: откуда все бедствия на земле нашей, страдания, убийства и войны. И ведомо мне то, что диаволосы ведут к общей гибели всё, что люди понимают как Добро и Жизнь…

Наш обратный путь из преисподней был совсем краток. Мы очень быстро поднялись и очутились… во дворе той самой огромной тюрьмы, что стояла в пустыне у высокого железного столба.

Только мы появились во дворе, как медленно открылись ворота и надрывающиеся из последних сил чёрные втащили целый поезд вагонов. Дотащив его, многие в изнеможении упали на землю, а те, кто был прикован к вагонам короткими цепями, повис на них, как мёртвый. Из вагонов стали вылазить жирные, выбритые существа человеческого подобия, с очками на носах, Одеты они были очень хорошо, но такие тучные и пузатые, словно распухли от страшной водянки. Эти жирные твари важно зашагали в тюрьму, и встречные чёрные падали от страха ниц перед ними.

Во двор въезжали и автомобили с важными бесовскими сановниками, но эти автомобили шли не сами, а их тащили рысью бегущие чёрные-худые.

Над главным входом в тюрьму на крыше высилась «квадрига», но вместо четырёх мощных коней и стоящего на колеснице бога в коляску были впряжены четыре ужасно тощих, как скелеты, человека. На худых шеях натянулись хомуты, привязанные к дышлу коляски. В самой же коляске восседали мужчина и женщина столь толстые, что, казалось, там находятся два тучных облака, У каждого шея свисала рядами жирных пузырей. Я высказал своё удивление Старцу по поводу этого монумента. Неужели в виде этих страшных человеко-кляч изображены осуждённые каторжники?

Старец кратко отвечал: «Здесь, в царстве бесов и диаволосов, все – каторжники, независимо от того, носят они цепи или нет».

Мы вошли в чёрный и угрюмый тюремный замок и попали в длинный узкий коридор, по обеим сторонам которого за массивными дверями были расположены залы.

Мы незаметно вошли в первый зал по левую руку.

Там находилось много молодых юношей, белых и холёных, они окружали двуликого зверо-человека, который был их учителем. Вскоре в зал ввели чёрного, худого человека. Судя по тому, что руки у него были закованы сзади цепями, это был, наверно, один из узников чёрной тюрьмы.

Его поставили посередине зала, и учитель стал обучать юношей искусству езды верхом на человеке. Он показывал, как на него взбираться, пришпоривать и стегать кнутом. Они его долго гоняли и мучили, пока тот не свалился замертво. Его вытащили, как падаль, и ввели другую жертву. Парни учились с разбега вскакивать на шею человеку и пускать его галопом. Грузными телами они грохались на худую и слабую спину человека и, если тот падал, жестоко хлестали его кнутами. За короткий срок они замучили не один десяток несчастных жертв, пока не удостоились похвалы от своего звероподобного учителя.

Я не в силах был больше наблюдать эти пытки и вышел из зала, и Старец последовал за мной.

Из следующего зала доносился топот и улюлюканье. Мы направились в него. Посреди громадного зала зверо-человеки гоняли по кругу голого чёрного каторжника. Стоявшие по сторонам мальчики учились на ходу набрасываться на человека и хватать его, как волки, зубами за горло. Тот, кто умудрялся мёртвой хваткой перегрызть чёрному горло, удостаивался общих рукоплесканий. Кто был неумел, падал или от него уворачивался несчастный узник, получал громкие затрещины от свирепого учителя.

Попадались на пути залы, в которых мальчики и юноши занимались чем-то, что казалось мне сплошным безумием.

В одном ученики сидели на полу с мисками и соломинками. Пыжась до красноты в лице, они разом выдували из соломинок мыльные пузыри, и когда те, переливаясь радугой, поднимались в воздух, все школяры высовывали языки, смотрели, задрав голову, на пузыри, и быстро лопотали какие-то бессмысленные междометия. У кого быстрее всех трещал язык, того учитель ставил в пример другим.

В другом классе на множестве тонких проволок висели кольца самых различных размеров, треугольники, дуги и квадраты. Учитель наставлял своих питомцев, как продевать серые .нити в эти фигуры и измерять их.

Были и страшные залы, где совершалось нечто безмерно жестокое.

Так, в одном из них мы стали свидетелями скорее звериной забавы, нежели бесовского обучения.

Пол зала был покрыт железными колючками, вмурованными кусками стекла, торчащими повсюду остриями ножей и игл. Вводили узника и били его кнутами, заставляя бежать по полу. Несчастный бежал и старался перепрыгивать и обходить острия, стёкла и колючки. Тогда учителя велели ученикам бросать в глаза бегущему песок и пыль. Жертва слепла и напарывалась ногами на острия и стёкла, иногда падала, натыкалась грудью на торчащий нож, и её быстро уволакивали…

Были и такие классы, где учили обманывать, и там чёрные были объектами коварства и хитрости учеников зверо-человеков.

И такие классы, в которых учили открыто и тайно убивать, и там узники были убойным мясом.

Мы побывали и в классах высшего обучения, где зверо-чело-веки обучали юношей надевать на себя личины разных зверей и перенимать их повадки.

А вообще, невозможно выразить словами всё, чему учили учителя этого бесовского царства.

Когда, наконец, мы вышли за ограду чёрной тюрьмы-школы, я увидел в отдалении город. Большой город, окружённый стеною, как крепость. Видны были и городские ворота, через которые текли толпы народа.

Издали мне этот город показался очень красивым, и я обрадовался, что наконец вижу первое поселение за границей.

Когда мы подошли ближе к городским стенам, я увидел, что у ворот толпится тьма народу; сначала мне показалось, что люди ожидают проверки документов, потом понял, что совсем напротив, – всех зазывают в город и тут же в воротах раздают подарки. По ту сторону ворот, в городе, гремит музыка, а перед воротами наливают каждому водки, суют табак и папиросы и денег не спрашивают. А сквозь ворота видно, как в городе снует народ, разодетый в пёстрые одежды, там плясали и слышались развесёлые песни…

Я подумал, что не иначе, как празднуют какое-то великое торжество: всюду множество пёстрых и красных флагов, необычайно разукрашены дома, башни, купола и минареты.

Ворота широкие, и никакой стражи в них нет, кроме тех, кто стоит и взмахами рук зазывает людей в город на веселье.

А музыка в городе звенела и грохотала, соблазняя всех.

Мне тоже очень захотелось туда пойти. Но Старец печально посмотрел на меня и отрицательно покачал головой.

И мы не пошли в те большие и красивые ворота. Мне даже обидно стало: увидел настоящий, красивый город и людей как людей – а Старец туда не пускает. А потом я подумал: он знает всё лучше меня, быть может, там нам грозит опасность. И молча последовал за ним.

Мы пошли направо, вдоль городской стены. Вскоре Старец остановился у какой-то трещины в стене. Она была так узка, что я и не думал, будто она нам заменит вход в город. Но Старец полез в неё и кликнул, чтобы и я следовал за ним. Но как я ни бился – пролезть не мог. Сдавило все рёбра, задыхаюсь, застрял в камнях. Стал звать Старца на помощь: «Отец, помоги, не пролезу!» Он протянул мне руку и стал тащить из расщелины. Еле-еле я пролез, так сдавило грудь, что чуть не задохся.

Вздохнул я глубоко, оглянулся… и увидел страшный ужас за стеной.

Передо мной был вовсе не праздничный город, что маячил в воротах,., а страшная адская река, грозно шумящая от бурного течения. Вода мутная и чёрная и кипит, как в котле.

Но то, что я увидел с другой стороны городских ворот, было ещё ужаснее…

Это были те самые ворота, в которые заманивали в город, только с обратной стороны. Голова и хвост исполинского змея, которого рассёк мечом Старец на границе, сходились у этих адских ворот. Своей головой змей силился поднять конец хвоста, лежавший на ней. И когда это ему удавалось, открывался проход и пропускал толпу людей, которая рвалась вперёд и обрушивалась в адскую реку. Раздавался душераздирающий вопль и смертные стоны… И чем выше поднимал змей конец хвоста, тем большие потоки людей прорывались от ворот и рушились в клокотавшую чёрную реку.

Не утонувшие при падении захлёбывались и, судорожно борясь с воронками и вихрями адских вод, плыли к противоположному берегу, надеясь найти там спасение. Берег был крут, как стена, и если людям удавалось зацепиться за него руками, он тотчас же рассыпался прахом, словно был из хрупкого пепла. Как они мучительно и судорожно ни цеплялись за него, он рушился и рассыпался в их руках. Люди исчезали под водой, снова всплывали, боролись с бешеными смерчами воды, плыли обратно, и тогда змей изрыгал из своей пасти огонь и гнал их обратно, пока они не захлёбывались окончательно в котле бурлящей чёрной воды…

Мы подошли к берегу, и Старец сказал.что нам надо перебраться через эту ужасную, как смерть, реку. Я глянул вперёд. Через реку был переброшен длинный и тонкий шест. Река широкая, и шест посреди неё прогнулся вниз… Хрупкий, без сучьев и коры, скользкий, как прут, с которого содрана кожа. Я пришёл в холодный ужас от одной мысли ступить на этот шаткий шест над кипящей бездной чёрной воды. Но Старец двинулся к нему и призвал меня следовать за ним.

Он пошёл по шесту легко и ровно, словно не весил и пушинки.

Но когда я ступил на шест и сделал два шага, ноги мои заскользили, и я, потеряв равновесие, с ужасом ринулся обратно на берег, но не мог и шагу сделать… По самому берегу лежало высокое, заслонявшее всё туловище змея. Оно ходило ходуном, и на его чешуе шевелились острые, как штыки, иглы. Я оказался притиснутым к самому краю пропасти. Старец крикнул: «Иди скорее, он сбросит тебя в реку! Иди смело! Смотри на меня, ведь я же иду…» Он был уже над серединой реки, в том самом месте, где шест мешком висел над самой водой. Иглы змея были совсем близко от моей кожи. Ещё мгновенье – и они вонзятся в меня… Омертвев от ужаса и отчаяния, я бросился по шесту, сделал по нему несколько шагов, у меня закружилась голова, я закричал, соскользнул с него ногами и повис над кипящей бездной на руках… В ужасе я завопил: «Отец, погибаю!».

Ничего страшнее этой минуты я в жизни своей не переживал!

Старец был уже подле меня. Он прошёл по шесту так легко, словно он был Дух, не пошатнувшись, не скользя. Взял меня за руку, поднял и, крепко схватив, сказал: «Потому-то ты и упал, что боишься. Не надо бояться, ибо страх и есть гибель. Ты боишься, ибо думаешь только о себе. Забудь себя и смотри вон туда – на тех, кто гибнет в реке и не может выбраться».

Я стал смотреть на гибнувших в страшных мучениях людей, Сердце моё разрывалось от страдания за них. И я пошёл прямо и быстро за Старцем. И даже не заметил, как мы перешли адскую реку.

Мы отошли от крутого берега реки, и всё, что творилось в бездне вод, и сам город, и его стены – всё скрылось из вида…

Мы очутились в какой-то пустыне. Земля, по которой мы шли, казалась сожжённой огнём, спекшаяся и твёрдая, как железо, покрытая глубокими чёрными трещинами.

Направо светло, как в солнечный день, но солнца на небе не было. Налево тьма, но не тьма ночи, а какой-то бездонный, безвоздушный мрак.

Когда я смотрел вперёд, то видел, что от самых небес до земли тьма стояла, как стена, а внизу она переходила в страшную чёрную бездну…

Эта бездна была бездонной, тянулась как граница тьмы и света и уходила на край земли за горизонт. Ширина чёрной бездны была так велика, что еле виден был другой берег, Из бездонной бездны исходил дым, смрад и страшный шум и рёв.

Дрожа и холодея, я приблизился к краю бездны, ибо меня непреодолимо тянуло заглянуть в неё. Чёрная мерцающая бездна в парах и клубах дыма разверзлась под моими ногами. У меня потемнело в глазах, я упал на землю и вцепился в ноги Старца, словно боясь, что меня может утянуть в чёрную пасть бездны.

Старец как-то тихо и очень сурово сказал мне: «Сын мой, нам надо идти на ту сторону бездны».

Я цеплялся за его ноги и отчаянно вопил: «Нет, нет, нам не перейти её, Отец! Мне даже страшно заглянуть в неё. Молю тебя, уведи меня отсюда!».

Налетела и обрушилась страшная буря. Ураган вздыбил пыль, засвистел и завыл ветер, всё померкло в моих глазах. Я закрыл их от ветра и пыли, упал грудью на землю и изо всех сил держался за ноги Старца.

Когда буря промчалась и затих вой ветра, я открыл глаза и увидел наклонившегося надо мною старика, но уже не того Старца в белоснежных одеждах, который сопровождал меня в странствиях, а старого перса, что обещал перевести меня через иранскую границу.

Он был в том же восточном ветхом халате и в старой, выгоревшей чалме на седой голове. Я глянул на себя… на мне была брезентовая куртка и залатанные штаны, в которых я сидел в подвале. Глянул направо и увидел… как над чёрной пропастью к свету шли Старец и я в белых одеждах. От Старца сиял белый свет, а над головой был светлый круг. И с ним шёл я! Я узнал себя… Они шли по воздуху на другую сторону, где был свет дня. Шагали босыми ногами по воздуху, как по земле. В ужасе и муке я закричал, я звал их и горько плакал. Но они удалялись и не оглядывались назад…

Кто из людей может понять то горе и ту печаль, с которой я звал их, когда мне казалось, что я навеки брошен в чужой и страшной пустыне печали? Старик-перс меня утешал, говоря, что они вернутся за мной, переведут меня в тот край света, и мы будем вместе.

От его утешений мне стало легче. Успокоившись, я спросил его: «Куда же мы теперь пойдём?» «Мы пойдём и посмотрим прокажённых в пустыне, о которых я тебе когда-то рассказывал. Они живут в этой страшной чёрной пустыне, как изгнанники».

Он помог мне подняться с земли, стряхнул с меня пыль, и мы тронулись в путь.

ГЛАВА 8.

Прокажённые в пустыне. – Гибель людей в трясине.

Вскоре в полутьме я увидел большую долину, и мы со стариком стали спускаться в неё.

Мы двигались во мраке, и мрак был странный – не то туман, не то дым, не то тьма вечерняя, но безжизненная какая-то, жуткая мгла смерти. И в то же время я мог в этой мгле видеть.

Всё ниже и ниже спускались мы в пустынную долину, и из неё дышал запах гниения.

Мне слышались стоны и вздохи, сквозь которые прорывались мучительные крики животных и птиц.

И вдруг я заметил перед нами широкую и глубокую яму. Края её круто обрывались вниз, а глубина была сажени две-три. Страшное зрелище было вокруг этой ямы. Там было множество всяких зверей, и все они, раненые или зарезанные, истекали кровью. Корчась от мучений, в судорогах тянулись они к яме. Они отчаянно выли и мычали от боли, били рогами, лапами и копытами землю, бешено тянулись в яму, словно желая напасть на тех, кто там сидел.

Мне показалось, что у всех животных торчали в горле или брюхе ножи, и кровь из ран и перерезанных горл текла ручьями в яму…

Когда мы подошли ближе, животные стали разбегаться и исчезать во мраке, как призраки.

Я наклонился над ямой, и увидел, что там полно людей. Они сидели, тесно прижавшись и вцепившись от страха друг в друга. Лица у них были высохшими от ужаса, тела затоплены стекавшей сверху кровью животных.

Мы шли дальше по тёмной и зловонной долине и встречали прокажённых и мучимых всякими болезнями. В одиночку метались они по чёрной пустыне. Одни бегали, другие корчились на земле, третьи раскачивались и танцевали. У каждого своё мучение и свой страх.

Я видел человека с глубокой раной в груди, из которой сочилась кровь и гной. Человек стонал и метался, просил помощи, но никто его не слышал.

Другой глубоко вонзил себе в грудь нож и не мог ни умертвить себя, ни вытащить его обратно. Он ревел, как зверь, и мучился, но никто не мог его спасти.

Третий стоял на месте с опущенными сухими плетьми рук. Изо рта у него висел раздутый, как пузырь, огромный язык в крови. Его облепили какие-то страшные насекомые – не то пауки с крыльями, не то чудовищные мухи. Они жалили распухший язык, и человек мычал и хрипел от боли.

Мы шли и шли по этой пустыне мрака и встречали только ужасные людские страдания.

Какой-то человек кричал от боли так, что у меня зашевелились волосы на голове. У него совершенно сгнили и отвалились уши, оставались только кровавые дыры в голове, сочившиеся гноем. В эти дыры заползали змеи и копошились там. И человек не мог их сбросить своими отнявшимися сухими руками. Он так извивался от боли и так взывал о помощи, что я хотел броситься к нему. Но меня остановил старик-перс и приказал не подходить и не дотрагиваться до мучившегося, которому уже ничем нельзя помочь.

Я спрашивал у перса, неужели нет в этих краях врачей, которые могли бы помочь этим страдальцам?

Старик ответил: «Эти люди не признавали никаких врачей, не слушались ничьих советов и заражались болезнями грехов, и заражали других людей. И вот изгнали они сами себя в эту мрачную пустыню».

Ещё я видел человека в клубах дыма. На нём тлела и загоралась одежда. Человек старался затушить огонь, но только ухватится рукой за одно место, как уже загорается в другом. Человек был полон ужаса, он страшно торопился, корчился от ожогов и не мог погасить тлеющих одежд.

Мне стало казаться, что эти страдальцы не могут прийти друг другу на помощь, ибо ничего не видят во тьме, и каждый оглушён своей болью и своими криками.

Я услышал стон и хрип и наткнулся на нагого человека, который стоял по колено в воде ручья. Он бродил по воде взад и вперёд и кричал иссохшим горлом: «Воды! Дайте пить! Умираю от жажды! Воды!».

Пошли мы дальше и увидели человека, который копал землю заступом. Копал он торопливо, ничего не видя, ничего не слыша. Босая нога его была разрезана на подошве заступом, руки стёрты до крови, и худ он был, как скелет. На нём всюду – и спереди и сзади – были навешаны сумки и мешки. Человек, как одержимый, копал и копал землю, сажал в неё камешки и засевал песком из мешков. Когда он нагибался, из сумок и мешков выпадали камни. Он торопился их подобрать, но уже сыпались другие. И он всё собирал и собирал, и мучился в своём труде, и снова копал землю. Громко стенал он о неурожае, жаловался, что умирает без хлеба. Собирал и сажал в землю камешки, как картошку…

В стороне сидела старая и безобразная женщина в грязных лохмотьях, от неё несло смрадом. Старуха держала в руке зеркало, пристально вглядывалась во мраке в него и судорожно растирала морщины на лице; но чем больше их растирала, тем глубже они становились и тем больше покрывали её дряхлое лицо. Она брала мазь и втирала в лицо, и на тех местах тут же появлялись пузыри и бородавки. Она мазала чёрной краской свои седые волосы, но краска не темнила, а сдирала волосы, и старуха плешивела и становилась омерзительной, как ведьма.

Там видели мы множество женщин, страждущих всякими недугами. У некоторых на шее, руках и ушах висели чёрные камушки, разъедавшие кожу язвами. И женщины кричали и молили снять камушки, ибо они их обжигали.

Другие страдали ожогами половых органов, и места те как бы дымились, и люди мучились от огня, который их жёг. Всё тело разъедала огненная язва, и никто не находил места от боли. Видели мы и людей сухих, потемневших от голода и жажды, как мертвецы. Перед ними лежала падаль, вся в червях. Люди стонали от жажды и задыхались в зловонии; они молили помочь им уйти отсюда, ибо сами они не могут, у них отнялись ноги.

И ничего не было ужаснее этой адской муки, когда человек ни сам не может облегчить себе страдания, ни умолить другого помочь ему.

Мы всё дальше продолжали идти по этой долине ужаса и страдания.

Я увидел чёрный дым, поднимавшийся столбом во мраке смертной пустыни. Дым выходил как бы из ямы. Приблизившись, мы увидели во впадине круто насыпанный курган, куполом которому служил огромнейший череп. Из пустых глазниц, разверзтого рта и ушных дыр клубился чёрный, как смола, дым, в нём пробивались огненные языки пламени. Страшный гул и стон исходил оттуда. Казалось, от рёва пламени дрожит земля.

Этот курган был похож на исполинский котёл, перевёрнутый вверх дном. Внизу он был опоясан отверстиями, подобно печам, Печи полыхали, и у двери каждой стояло нечто, похожее на человеческие статуи. Пламя облизывало их, и они стали чёрными от копоти. Когда я присмотрелся, то увидел, что это были не статуи, а живые люди, закованные по рукам и ногам у печей и горнил ада. Я оцепенел от ужаса, и страх тряс меня, как ветер осенью сухой лист на дереве.

Люди, что стояли у огненных горнил, судя по их одеждам, были люди не простые. На них были одежды светских и духовных властелинов, на головах короны и митры, а в руках у некоторых мечи и оружие, Одежды тлели и дымились от огня, но не сгорали. Не сгорали уборы и оружие, а только, раскалившись добела, выделялись на чёрном угле их тел. Чёрные руки держали раскалённые мечи, посохи и скипетры. На чёрном лице огонь выжег глаза и нос, а корона сияла расплавленная, ослепительная, искрящаяся…

Они корчились, рычали, Как звери, и изрыгали проклятья, но каждый звук, сорвавшийся с их опалённых уст, только усиливал огонь в печах, как ветер…

У других прикованных в руках было полно золота и драгоценностей. Раскалившись от огня, они обжигали им руки и животы, и люди молили, чтобы кто-нибудь забрал у них сокровища, но пустыня молчала.

Были и такие, которые держали в руках бумаги, книги, кресты, и всё это, раскалившись, жгло их руки и тела.

Я не мог понять сей казни и мук. Но старик сказал: «Здесь врачуются прокажённые. К этим печам нельзя приближаться ни с какими предметами; а прокажённые, ища спасения от проказы, пришли сюда со своими сокровищами и любимыми предметами и, вот, страдают ещё хуже».

Видел я там и священнослужителей. Один был в ризах и с крестом в руках. Ризы пылали и дымились, а раскалённый крест обжигал ему руки. Он страшно кричал, взывая о помощи, и размахивал крестом в пламени. Другой стоял с высоко поднятым в руках Евангелием в золотом окладе. Он кричал: «Я горю в пламени, помогите! Возьмите у меня Евангелие!».

И я в недоумении спросил старика: «Как же попали сюда верующие?».

Старик отвечал: «Все равны, и кто бы ни заразился, тот изгоняется сюда, Цари, властители, князья церкви – перед проказой все равны».

Стояли там военачальники, полководцы и воины. Стояли, выпрямившись и прижав к себе оружие. И оружие, раскалившись, жгло их тело, и тело трещало и дымилось от жара. Эти страшились не столько мук пламени, сколько взглянуть на то, что было навалено у их ног…

У ног их горами лежали отрезанные людские головы, и жаждал голова, страшно выпучив глаза, смотрела в упор на человека с оружием. Эти взоры мучили их страшнее печей и раскалённого оружия, хуже всякой боли на свете. Иногда кто-нибудь из вооружённых не выдерживал и разражался страшным воплем: «Уберите эти головы!».

И властелины и князья церкви молили, приказывали и вопили о том, чтобы от их ног убрали головы, но пустыня молчала, и только гудел огонь и содрогалась земля.

Головы лежали холмами, обгорелые, как головешки, но глаза были живые. Не спуская страшного взора, смотрели они на власть имущих, и взор этот сжигал страшнее адского пламени, Стояли у печей лекари в окровавленных одеждах, а подле них навалены были разрезанные трупы с вынутыми внутренностями. И трупы ползли к лекарям, хватали их за руки, вонзали в них ножи, обматывали вокруг горла кишки и давили их. И лекари взывали о помощи, но никто им не помогал.

Стояли у огненных печей женщины, а у ног их копошились страшные твари, похожие на выкидышей младенцев, но с кошачьими лапами. Они карабкались по телам женщин, цеплялись за кожу, пищали, сжирали груди и глаза.

Стояли люди с петлями на шее, и петли те раскалились, как угли, но не сгорали. И люди пытались сорвать кольцо с шеи, но только сильнее его затягивали и вопили от ожогов. Мокрый от ужаса, покинул я место у адских печей, и мы пошли по чёрной пустыне дальше.

Во мраке я разглядел какие-то движущиеся клубы чёрных облаков. Они вертелись и передвигались по земле, как воронки пыли в ураган. Старик сказал, что внутри каждого клубка там находится слепой человек. И куда идёт тот человек, туда следует и непроницаемый чёрный туман, окружающий его тело, Чёрная мгла следует за ним, как тень, и ему кажется, что он живёт в вечной тьме. Одни клубки такого тумана двигались, другие стояли на месте, третьи лежали на земле.

И ещё я видел, как в клубах густо-коричневого дыма метался человек. Он проклинал себя, бранил, терзал и со страшной злобой мучил своё тело. Другой сидел в сером сгущении мрака и всё водил пальцем по воздуху вокруг себя, потом что-то чертил на земле, хватался за голову руками и в отчаянии падал лицом на землю.

Во тьме мы наткнулись на страшное болото, Невыносимый запах зловония ударил нам в нос, и мы остановились на его берегу.

Сначала я не видел ничего, кроме дымки тумана, висевшего над бескрайним болотом. Потом глаза привыкли ко тьме, и я разглядел, что в болоте было полно людей, застрявших в нём по горло и в страшных мучениях и усилиях пытающихся не дать себя засосать… А где-то на краю болота виднелись горы и вулкан, дышащий чёрным дымом. Я видел, как к болоту бежали люди с железными колючими венцами на головах; венцы пылали красным пламенем, обжигали им голову, лицо и грудь, и люди в смертельном ужасе бежали и бросались прямо в трясину, думая загасить пламя на своих головах.

Недалеко от болота стояло разрушенное здание, и подле него собралось много людей. Была ли там некогда война или побоище, но подд6 развалин валялось много трупов в крови. Многие из них были обгорелые, с отрубленными руками и ногами. Собравшиеся там живые были не простые люди, а священнослужители в незнакомых мне церковных одеждах. Они служили нечто вроде молебна, а затем двинулись процессией. В руках держали хоругви, кресты и прочую церковную утварь. Молебен они служили неистовыми криками и воплями. Я с ужасом заметил в руках у священнослужителей ножи и кинжалы, а одежды их были обагрены кровью. Я подумал, что, быть может, им пришлось с оружием в руках защищаться от тех, кто навалил здесь горы трупов и разрушил храм. Но прислушавшись к их молебну, я услышал, что они воспевают месть и проклятие. И процессия шла не лицом вперёд, а пятилась задом от руин и трупов… Не видя, что сзади болото, они всё ближе подходили к его берегу. Я в страхе закричал – но они не оглянулись и всё быстрее и быстрее пятились к топи. Я кричал им, чтобы обратили лицо своё и увидели, что им грозит, но они не слышали моего голоса…

Я торопил старика, умоляя спасти их. Но старик отрицательно покачал головой, словно говоря, что ничего из этого не выйдет. Я видел людей с раскрытым Евангелием в руках, с крестами и хоругвями. Они громко возглашали моление и не слушали моих криков об опасности. Ни добежать до них я не мог, ни перекричать их молитвенного гула… Они уже рушились в болото, но никто из них не слышал, что делалось за его спиной. Падали и падали в топь. Одни кричали от страха гибели, другие продолжали на берегу возглашать молитвы о мщении врагам и проклятия им, не видя, что приближаются к своей смерти. Со страшными муками боролись они с трясиной, но она беспощадно засасывала их и утаскивала на дно, И вскоре над поверхностью торчали только хоругви и кресты…

Я трепетал от ужаса при виде всего этого, и старик мне сказал, что погибшие – не настоящее духовенство, а больные и прокажённые.

Я и сам слышал, что возгласы их не имели ничего общего с подлинной церковью, но ведь на них священнические одеяния! Руки у них в крови, но руки эти несли хоругви и кресты… Наконец, всё можно допустить и понять, и то, что они прокажённые и даже сумасшедшие, но почему они шли задом наперёд? Старик мне объяснил, что это – такая болезнь, неизлечимый недуг, за который они и сосланы в эту пустыню смерти и страдания.

Мы тронулись вперёд, чтобы обойти болото, но оно оказалось очень широким. А вдали над горами всё сильнее поднимался чёрный дым, словно все они были вулканами. Один страх сменял возле этого зловещего болота другой…

Мы наткнулись во тьме на шеренги солдат, которые с ружьями наперевес молча двигались прямо в трясину. Послышались громкие крики командиров, которые приказывали идти впереди вперёд. Солдаты шли к болоту уже не задом, а лицом. У меня была ещё надежда, что они увидят топь и остановятся, но они лавиной вваливались в болото, и задние шли по телам передних, пока совсем не увязали и не скрывались с головой.

«Они ничего не видят, ибо у них выколоты глаза», – сказал старик.

И правда, когда я пригляделся, то увидел, что все солдаты плакали кровью, она стекала на их грудь, на оружие, и там, где они прошли, земля алела, как после красного дождя.

С оружием и знамёнами в руках, под оглушительный бой барабанов шли и шли одна за другой шеренги, погружаясь в болото и молча исчезая в трясине…

ГЛАВА 9.

Храм с оживающими идолами. – Болезнь и исчезновение старика-перса.

Мы долго шли по пустыне, не встречая ничего страшного, и я уже с облегчением в душе подумал, что миновали все ужасы и горе.

Но вдруг впереди нас, как из-под земли, выросли несколько бешеных собак, огромных и страшных, как тигры. Они вцепились друг в друга и рвали клочьями шерсть. Дальше идти было нельзя, они были на нашем пути.

Собаки приближались к нам. Я очень испугался, подумав, что они нас растерзают, но старик меня успокаивал: «Они ничего не видят, бешенство ослепило их».

Собаки были разных мастей – и чёрные, и серые, и белые, разного размера, но самые злые – небольшие рыжие собаки, Они так вгрызались в других, что из пасти лилась кровь и падали куски мяса с шерстью.

Мы всё отступали в сторону, а они, как нарочно, надвигались на нас. Рычание их стало таким грозным, что я весь дрожал, Старик снова меня успокоил, сказав, что они на нас не нападут, ибо бешеная собака близорука.

Собаки были уже совсем близко от болота, и я с нетерпением поджидал, чтобы они завязли в болоте и дали нам пройти. Но они всё грызлись. Одну уже совсем загрызли: оторвали ей хвост и заднюю часть, но… она с оставшейся передней частью туловища отгрызалась и нападала на других. Ей вырвали внутренности, кишки волочились по земле, но она по-прежнему грызлась и нападала.

Старик объяснил, что бешеная собака не чувствует боли, а только лютую злобу. Пока цела голова – она будет жить и кусать.

От яростной злобы у грызущихся собак из пасти валил огонь и дым. Самая страшная из них была чёрная, с красной от крови головой. Когда она рычала, я закрывал глаза от страха.

Старик сказал, что эта чёрная красноголовая да малая рыжая – самые опасные. От них всё заражается и всё выгорает. Вся эта пустыня выгорела от дыхания чёрной красноголовой собаки, Она так ядовита, что, где только пробежит, – всё вокруг погибает от её чада. От этих собак заразились недугами и многие люди, которых мы видели в долине тьмы и на болоте.

Я обратил внимание на то, что в грызущейся своре попадаются собаки совсем тщедушные и маленькие. Казалось, они должны были давным-давно удрать, чтобы их не разорвали в клочья огромные собаки, а они злобно и яростно бросались на самых сильных… Старик разъяснил мне, что бешеные собаки не сдаются и не убегают, каждая думает, что она всех загрызёт, и в её глазах нет собаки больше и сильнее её.

Когда загрызли насмерть двух чёрных и злую рыжую, остались только самые мощные, в белых пятнах, и самая лютая, красноголовая. Она так страшно хрипела от изнеможения, что изо рта вырывалось пламя. Старик сказал, что нужно остерегаться духа этой чёрной собаки и попытаться обойти стороной, пока ветер с её дыханием не повеял на нас.

Мы сделали большой круг, чтобы как можно дальше обойти собак, и я так боялся заразы, что едва дышал. Я оглянулся и мне показалось, что чёрная собака, расправившись с врагами, страшно и жадно глядит нам вслед и готова ринуться за нами. Не помня себя от ужаса, я бросился бежать.

Не знаю, когда я опомнился от ужаса и когда остановился.

Мы уже подходили к вулканам гор. Стало совсем темно от дыма. Поднялась сильная буря, послышались треск и стоны. Небо побагровело, как от пожара, и на нём из чёрной мглы туч стал появляться чудовищный великан. Он развёл руки, и они, как два огромных крыла, заслонили небо. Он приближался, открыв пасть, и в ней сверкали красные от зарева зубы. Глаза его были красны, как закат. Я больше не мог сносить этих ужасов и пал ниц на землю, закрыв глаза и уши…

Старик положил мне руку на плечо и сказал: «Вставай, сын мой! Нам нужно поскорее уходить».

Когда он поднял меня, и я открыл глаза, то увидел впереди страшный пожар. Горели горы, пламень лизал скалистые вершины и гребни. Кругом всё рушилось, грохотало и трещало, словно с неба валились на землю тысячи бомб. Я ухватился за старика и умолял о спасении. Но он сурово мне ответил, что назад идти нельзя. Надо идти вперёд, через горы в огне.

Я потерял силы и веру в спасение. Он вёл меня, а я почти висел на его руках.

Видел я смутно и плохо соображал. Помню одно, что земля горела, и по ней плясали бешеный танец языки пламени, Горел воздух, небо превратилось в сплошной огонь. В этом пламени металось множество людей. Мимо нас мчались толпы обезумевших. Они бежали в болото, погоняя друг друга бичами, стреляя в затылки бегущим впереди…

Мы шли среди скал, нависших на нас с обеих сторон. Скалы были багряные от зарева и все покрыты дырами, как пчелиные соты. В этих пещерах, словно черви, корчились какие-то существа, горевшие, как факелы.

То слева, то справа со скрежетом рушились скалы. Сначала начинали дымиться розовой пылью их вершины, потом они оседали, как падающий на колени человек, а затем раздавался такой треск, словно вся земля раскалывалась пополам. И грохот был такой чудовищный, что другие скалы подпрыгивали и рушились вослед.

Мы шли на багряную скалу, столь высокую, что она заслоняла всё видимое, и вдруг она потекла на наших глазах, как прорвавшаяся где-то на недосягаемой высоте плотина, и стала падать перед нами красным водопадом.

Мы были в каком-то огненном тупике. Под нами горела земля, а всё кругом заслоняла огненная пыль рушившихся гор.

Всё осталось позади. Только изредка доносились глухие взрывы, и тряслась под ногами земля.

Снова началась пустыня, сухая и безводная, без единого растения, но мрак здесь был уже меньше. Словно в раннее утро, когда всё сереет во мгле, шли мы в том краю.

Нам стали попадаться на пути люди с сухими и печальными лицами. Одежды на них были рваные и грязные, и от них шёл скверный запах.

Люди ходили, печально понурив головы. Они то нагибались вперёд, что-то ища, то снова блуждали, кружась, словно что-то потеряли. Встречаясь, они боязливо сторонились, как будто избегали или боялись друг друга. Я не мог точно понять. Одни как бы боялись встреч, другие гадливо отворачивались, словно брезговали или ненавидели друг друга. Третьи стыдились встреч, и стыд их был так мучителен, что они хотели укрыться, чтобы никого не видеть. И все они бродили в одиночку, подальше друг от друга.

Начали нам попадаться в той пустыне старые, развалившиеся постройки, как будто ветер пустыни занёс их песком. И люди там блуждают сухие, измученные, страждущие от голода и жажды, и ничего не могут найти.

Заглянул я в окно одного дома. В разрушенной горнице у стола сидят люди. Смотрят поникшими взорами на стол, а на нём ничего, кроме песка и пыли… В другой дом глянул: там люди молча копошатся в куче лохмотьев. Перебирают изломанные и поржавевшие вещи, перекладывают какую-то рухлядь. Молча и печально копошатся в пыльной ветоши…

В этом пустынном краю печали, руин и песка я увидел нечто похожее на храм. Вижу: люди туда бредут, пошёл и я… Храм полуразвален, и внутрь нанесло много песку. Люди, стоявшие в храме, недовольные. Они молились, но молясь, злобно что-то себе требовали, кого-то укоряли и плакали от обиды и бессильной злобы. Самое странное в том храме было то, что чёрные фигуры, перед которыми молились озлобленные люди, оживали, когда молящиеся припадали к ним с мольбою или опускались с просьбами на колени. Эти идолы гадко передёргивали свои рожи, кривлялись и гримасничали, И молящиеся, завидя это передразнивание, злились ещё больше, они грозили своим идолам, и молитвы их наполнялись проклятиями.

Я не мог долго вынести эту жуткую службу и покинул развалины храма.

Мы были в дороге, когда я заметил, что мой старик-перс занемог.

Я видел, что ему становится всё хуже и хуже. Я спрашивал его, но он молчал. Наконец, он опустился на землю и не мог дальше идти. Старик просил воды. Я метался кругом, ища ручья, но земля была голая, без травинки. Я умолял его немного потерпеть, пройти чуть-чуть, может быть, там мы набредём на ручей или водоём. Он больше не мог произнести ни слова, и я тащил его под руки.

В земле начались страшные трещины, как после землетрясения… Через каждую трещину старика приходилось перетаскивать. Вдруг он отстранил мои руки, словно желая идти дальше сам.

Он сделал несколько шагов и… вдруг рухнул в одну из трещин. Оледенев от ужаса, я бросился к ней. Перед моими глазами была бездонная пропасть… и я ничего там не видел. Отчаяние разрывало моё сердце, я плакал, наклонялся в пропасть, звал старика, кричал во всё горло, прислушивался: не услышу ли стон? Ничего, ни звука. В чёрной пропасти царила полная тишина.

Я остался один в страшной пустыне. Всё сплелось в одно непосильное мучение: холодная тоска, обида, жалость к себе, отчаяние и бессилие. Я чувствовал за собой какую-то вину, благодаря которой остался один. И не было никого живого кругом, к кому бы я мог обратиться за утешением.

Изредка вдали возникали людские тени, которые что-то искали в нечисти, блуждая по пустыне, но как только я к ним приближался, они удалялись или рассеивались, как призраки.

Спустилась тьма, и ужас объял меня. Я не знал, куда идти среди страшных, бездонных трещин. Стало так темно, что от страха я остановился. Полный отчаяния и безысходного горя, что мне не выбраться из этого места, я жаждал одного – смерти.

Потом стал успокаивать себя, уверяя, что это – всего-навсего сон, и что я проснусь – и опять всё будет светло, но не смог ни успокоить себя, ни уверить. Если это – не сон, значит, мне надо постараться заснуть, и тогда будет легче. Но сон не шёл ко мне, и страх не уходил.

Состояния моей души и сознания были не дневными, не земной жизни и бодрствования, но и не сонные, а какие-то другие, которые нельзя и определить.

Всё, что я видел на том страшном пути, все страдания, ужасы и болезни, казались происшедшими по моей вине. Совесть мучила и жгла меня хуже всякого огня. Мне казалось, что я был виною всему страшному и мерзкому, что знал и видел в своей жизни, Я ясно понимал свою вину перед всем миром. Временами мне казалось, что и я стал прокажённым и навеки останусь в этой пустыне, мучимый раскаянием недремлющей совести.

Какое-то мгновение я ещё видел полумрак пустыни, а потом соскользнул и упал в чёрную бездну…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЛАВА 10.

По другую сторону бездны. – Вечное лето. – Слова Старца о пути к Богу. – Встречи с давно умершими.

…Мы были со Старцем уже на другой стороне бездны, в краю солнца и света .

Над чёрной пропастью мы прошли быстро и легко. А что я видел в этой пропасти, если нужно будет, расскажу после. Старец, дорогой мне и близкий, как сама жизнь моя, не оставил меня в страшном переходе и крепко держал за руку. Боже, какой радостный свет был в этом краю! Деревья зеленели, увешанные плодами, кругом цвели цветы, и широкая радость лилась, как большая река, через сердце.

Мы опустились на траву под деревом, и я сладко зевнул.

«Усни, коль устал от дороги, – сказал Старец. – А я посижу. Я никогда не сплю».

Долго я спал, а когда проснулся, испугался, что Старца подле меня нет, но он сидел за моей спиной под деревом, и у меня отлегло на сердце.

Мне показалось, что я бесконечно долго спал. Обеспокоившись, я спросил Старца, почему он меня не разбудил? Но он улыбнулся и сказал, что я спал всего один час. Я изумился этому, ибо мне казалось, что я проспал целый год.

Глянул кругом: вижу лето во всей красе, залитое солнцем, и сердце моё исполнилось блаженства, «Дедушка! Мне так радостно, что мы достигли этой страны. Тут – день летний, светлый и чистый, и далеко-далеко всё видно!».

«Да, – молвил Старец, – радуйся, это твоё лето, ты родил его; знаешь, сказано: что человек посеет, то и пожнёт… И светлый день, и радостное благое лето – твои, вышли из тебя, чтобы светить и тебя радовать. И куда мы идём, и что в себе несём – то и будем видеть и переживать, тем и ублажать себя будем. Всё, что мы видели, видим и будем видеть, со всеми переживаниями нашими, всё – наше, от нас и для нас, через нас и к нам. Не было бы нас: меня, тебя или того человека, – он указал рукою на шедшего вдали – не было бы ничего. Ни света, ни тьмы, ни добра, ни зла, ни бытия, ни небытия. Но так как «ничего и ничто» не может быть и не бывает, то – есть свет и тьма, добро и зло, жизнь и смерть, Бог и дьявол… Кто стремится к Свету – к тому и Свет стремится; кто жаждет Истины и Правды, того жаждут и они; кто идёт к Любви и Радости, к тому торопятся и они. Кто жаждет Жизни и Блага, с тем они и бывают вместе. Кто близится к Богу, к тому и Бог приближается, и он станет Ему подобен».

Я не мог понять слов Старца о том, что всякий человек – сам себе Свет на пути к Богу; и чтобы жить в вечном Свете и родить летоблаженство и радость из себя – от Бога? Старец видит, что я не понимаю его слов, улыбнулся и сказал:

– Куда это лето, что ты видишь, скрылось и делось, когда ты уснул?

– Не знаю. Может, оно и было так, как есть…

– Ну, а та холодная тьма, что ты видел во сне, откуда она взялась?

Я не мог сказать, откуда родились те ужасы, кои я видел во сне, да и не знал: сон ли то был?

«Верно ты говоришь, что не знаешь, – сказал Старец. – Незнание и есть причина всех бед людских на земле. Неведение есть зло и грех, дьявол и ад. Но кто своего неведения не считает знанием, тот может найти ключ к познанию истины и жизни Света, к блаженству и Богопознанию».

Я слушал Старца, но слов его не понимал. Я знал, что он – мудрый, и вера его высока и свята. И я спросил: «Дедушка, скажи мне, какой ты веры? Научи меня, и я приму твою веру. Я давно ищу правильную веру и не знаю, правильна ли та, которую я исповедую?».

«У вас вера – от чувственного ума вашего и от страха. Вы веруете потому, что желаете каждый себе добра и спасения от страха и страданий. Ваша вера – получить спасение, благо и радостный покой и отомстить врагам вашим. Таков и Бог ваш, по образу вашему, подобию вашему и желанию вашему. Вера ваша не очищает сердца, и Света жизни вы в ней не видите, Разумение ваше не знает сердца, а сердце не знает разумения, и остаются они без общения и познания. Ваша умственная вера блуждает, как слепец в пустыне, не находя пути. Потому-то так много у вас вер, и чем слепее вера людская, тем громче она доказывает свою истинность, и тем сильнее осуждает и опровергает чужую веру. Ты вот не можешь мне даже сказать, откуда появилось то лето, которому ты радуешься, и куда оно исчезло, когда ты уснул? ».

Я сказал, что так оно и было, как есть.

Старец улыбнулся и ещё раз спросил: «А откуда появилась та пустыня и холодная тьма, что ты видел во сне?».

Я сказал, что не знаю.

«Правду говоришь, что не знаешь… Ты уснул некогда, и во сне ещё раз уснул, и, не пробуждаясь, уснул в третий и четвёртый раз. А потом пробудился, а в пробуждении ещё раз пробудился… И так каждый человек в любом засыпании и пробуждении всегда считает себя в настоящей яви и не знает другой яви, и всё остальное ему кажется сном. Вот скажи мне, сын мой, в каком ты состоянии и сознании находишься теперь? И что ты видишь вокруг себя: сон или явь?».

Я сказал, что это – явь, да и не мог иначе сказать. А пустыню, холодную тьму, все страдания и страхи я видел во сне.

Старец улыбнулся, посмотрел на меня своими кроткими и светлыми глазами. И взяло меня сомнение, что виденное мною во «сне» – было сном, ибо оно выглядело иначе, чем сон.

«Так если человек видит и переживает, и не может сказать: что истинно? – продолжал Старец, – то как же можно опереться на веру без разумения и познания?» Потом он добавил: «Теперь тебе веровать не надо; вот пойдёшь, увидишь и узнаешь, а после будешь веровать уже истинно, и разумением и сердцем».

Долго Старец меня напутствовал и поучал перед тем, как отправить в светлые святые страны.

«А теперь, – говорит, – пойдём, сын мой, дальше!».

Когда мы тронулись в путь, солнце так сияло, что сердце моё трепетало от неописуемого счастья и радостной лёгкости во всём теле.

Мрак остался позади. И как после бури и грозы – тихо, всё блестит и цветёт. Кругом поля, сады, птицы поют, хлеб в полях колосьями нам кланяется. Деревья покрыты множеством плодов. Вот, думаю, теперь-то видно, что мы действительно за границей. Всё здесь лучше, чем у нас, а плоды и цветы такие, каких у нас я никогда не видел.

И одеяние на мне было уже иное – белое и чистое, как снег. Душа моя наполнилась блаженством радости при мысли, что я иду туда, куда так страстно и давно стремился…

Потом встретились нам озеро и река, и вода в них была прозрачная и блестела, как серебро. Вдалеке ходили по полям и садам люди. Виднелись жилища. Дорога, по которой мы шли, была ровная и прямая, среди садов с плодовыми деревьями и цветами.

Навстречу стали попадаться люди, добрые и приветливые. Они ласково просили нас зайти к ним, отдохнуть и погостить. Сердце моё трогало и умиляло, что здесь были люди, каких я никогда не видел и не встречал.

Люди жили здесь как будто на отдыхе или в гостях. Они приветствовали друг друга так, словно недавно познакомились. Одеты все по-праздничному, в чистую и белую одежду. Разговоры их между собой полны добра и сердечности, и из них я понял, тго все эти люди только гостят здесь, отдыхают и собираются идти в святые места.

В тенистых садах стоят столы и скамейки. На столах много всяких плодов, белого хлеба и пития. Люди сидят с весёлыми лицами у столов и радостно беседуют.

И вдруг, слышу… меня окликает по имени знакомый голос. Окружили меня люди, радостно приветствуют, обняв, со слезами на глазах, ведут к себе за стол. Среди них я узнал знакомых мне людей, и они показались в этой далёкой стране такими близкими. Особенно обрадовало то, что я знал – эти люди давно умерли. «Да я ведь думал, что вас и в живых нет», – не удержался я, вспомнив об их смерти. «Нет, – говорят, – мы не умерли, а сюда пришли жить, гостим здесь, отдыхаем и собираемся в святые места…» Я обрадовался, когда услышал о святых местах. Значит, мои знакомые идут туда же, и мы отправимся вместе. Но они сказали, что теперь идти ещё не могут, ибо ожидают своих, которые тоже должны сюда прийти, как пришёл и я, что за ними они послали многих, чтобы привести их в эти края. И ещё сказали, что у меня есть спутник и водитель, который доведёт меня куда надо, а если они пойдут, то не смогут так быстро двигаться, как мой водитель. Я видел, что и им хочется тронуться в путь, но не совсем понял, почему они не могут это сделать и кого они ждут…

Рассказывали мне, что у них вечное лето и всё само родится, что они радостно проводят дни, поджидая своих родных и знакомых.

Но самым удивительным было то, кого я там встретил, как родного и близкого, кто меня первый окликнул… Об этом я должен рассказать.

…После революции наступил в России страшный голодный год. Случай забросил меня в Полтавскую губернию, в Прилуцкий уезд, и я отправился в тамошний Ладанский монастырь.

В селе подле монастыря весной ходил по дворам больной-больной крестьянин, заехавший из Таврической губернии добывать хлеб для семьи или себя спасти от голодной смерти. И, как говорили, заболел он тифом. Больной и несчастный, бродил он от двора к двору и просил приюта, но крестьяне боялись заразного тифа и не пускали его. А он так жалостно просился, так стонал, хватаясь то за плетень, то за стены изб, чтобы не упасть…

Когда я услышал об этом больном крестьянине, моё сердце сжалось от боли.

Я стал расспрашивать у людей, где он? Сказали, что за дворами и огородами стоит полуразрушенный сарай, и он должен быть там.

Я выпросил у хозяйки немного тёплого молока и пошёл разыскивать.

Открыл дверь в сарай и увидел его лежащим на земле.

Я подстелил соломы, перетащил его на мягкое. Приподнял и хотел напоить молоком. Но он был уже совсем плох. Я вливал ему молоко в рот, а оно выливалось обратно. Он уже не мог ни пить, ни промолвить слова. Я глянул ему в глаза… Его голубые глаза смотрели на меня, и в них было желание что-то мне вымолвить. Но он не мог. Я заплакал, не понимая, что он просит. Положил его на солому, а он всё на меня смотрит, глаз своих голубых не сводит. Потом выдавил еле слышно: «Приходи…».

Я ближе к нему подсел, понял, что он просит, чтобы я не оставлял его и приходил к нему, Спрашиваю: что у тебя болит, и легче ли? А он смотрит на меня и улыбается. Я рад был, что ему лучше стало. А он так с улыбкой на лице, как смотрел на меня, так и умер при мне…

Никто не был так добр, чтобы дать досок и сколотить ему подобие гроба. Хоронили без гроба, в лохмотьях, как был. На дно могилы я положил соломы, подрыл руками бока её и туда положил немного соломы, чтобы ему было не так холодно и жёстко.

И, наверно, только один человек на всей земле плакал по нему в эту ночь в своей постели, это – я…

Часто потом снился он мне живым и совсем иным.

Вот этот-то человек и окликнул меня здесь первым.

Как он обрадовался, увидев меня!

Одет он был по-праздничному и был не таким, каким умирал, а каким я видел его во снах. Лицо доброе и мудрое… Я вспомнил всё о нём и говорю: «Как ты сюда попал, ведь ты же умер там… в сарае? Ведь я сам тебя закапывал?» «Нет, я не умер. Тебе так тогда показалось. Я ушёл из сарая здоровым и пришёл в это место. За мной пришёл юноша и сказал, чтобы я шёл с ним в другую землю, где много хлеба и нет болезней, где не надо молить о ночлеге и милосердии, где всегда день и для меня есть кров. И вот сюда, в эту страну привёл, и как я был счастлив!».

И, указав на юношу, одетого так хорошо, словно он под венец собрался, сказал: «Вот он… Да ты же сам мне этого юношу привёл тогда в сарай?».

Я ответил, что никого в сарай не приводил. Но посмотрел на красавца-юношу – и лицо его показалось мне знакомым. Оба уверяли меня, что я всё забыл. И мне стало чудиться, будто, действительно, ходил этот юноша и спрашивал: «Где лежит больной?» – и я повёл его в сарай. Но не наяву это было… Быть может, в каком-то давнем, забытом сне.

И других близких и родных я встретил, но ещё не время передать то, что они мне там поведали.

Многие меня радостно приветствовали, а я всё удивлялся, вспоминая их смерть. Они были все живы и обитали в этом гудесном краю! Радовало меня и то, что они живы, и то, что я астретил их в такой далёкой стране, за границей, и я не мог наговориться с ними досыта.

Удивляло меня только одно: среди них встречал я и таких близких и знакомых, которых видел в наших краях живыми. И мне не пришлось после узнать: остались ли они в живых на моей родине?

Мы собрались уже со Старцем в путь; мне хотелось побыть среди людей, дорогих моему сердцу, но он говорил, что пора, ибо путь долог и нам многое и многое ещё предстоит посетить.

Люди нас провожали, говорили: «До свиданья!», жали руки и сердечно передавали приветы, но кому – я не понимал. Мы идём в святые места, а они передают приветы, словно я домой иду.

И тронулись мы в далёкий путь.

ГЛАВА 11.

Храмы разных вер. – Рассказ о подвиге веры православного священника. – Вопрос о лучшей вере.

На дорогах нам попадались животные, и было их в тех краях много.

Смирные и ласковые, бродили они между людьми, не причиняя им вреда, И хищные звери были, как малые дети: ни людей, ни других зверей – никого не обижали. И казалось, что нет для них ничего дороже и приятнее, чтобы их приласкали и погладили.

Провожающие сказывали нам, что люди, которые живут на нашем пути, – добрые, братолюбивые и гостеприимные. Я в радости спросил Старца, есть ли здесь люди его веры? Старик улыбнулся и сказал, что здесь – все люди его веры. Но я не понял его…

«Смотри, – сказал Старец, – сколько здесь верующих людей!» – и указал на храмы, видневшиеся вдали. «В этой стране живут и люди твоей веры, сын мой…».

И я увидел много храмов, стоявших в зелёных садах вдоль дороги.

Там высились храмы всяких вер, но сердцу моему было дороже всего то, что я увидел пятиглавые купола православной русской церкви!

Она блистала, и светлое её здание манило к себе. Мы приближались к ней, а с нами вместе шли по дороге и другие празднично одетые люди, и мне было радостно, что я иду с ними в храм.

В саду, подле православной церкви собралось много людей. Когда мы приблизились, навстречу нам двинулась толпа. И встреча наша была так радостна, что невозможно передать мои чувства и охватившее меня счастье. Старца моего они все знали, и все рады были, что он привёл меня; и мне радостно было, что я иду к святым местам с таким знатным и всеми любимым Старцем.

Все сердечно меня приветствовали, но первым, кто встретил меня и заключил в свои объятия, был человек, хорошо знакомый мне по моей родине.

И о нём я должен нечто рассказать…

Это был православный священник.

С самого детства я имел смутное понятие о священниках. Слыхал, что есть и добрые попы. Но верил и в то, что если поп перешёл дорогу – то лучше вернуться домой; едешь в поле или на базар – не будет счастья, если поп перешёл дорогу. Приснился поп – значит, бес и неудача. Я замечал, что если кто-нибудь расскажет смешную и кощунственную сказку про попов, то её весьма охотно слушали самые религиозные люди и она не мешала им самым ревностным образом ходить в церковь ко службе и причащаться.

Когда безбожная пропаганда со всей силой и кощунством стала клеймить попов как самых мерзких и вредных существ в мире, при всей моей стойкости в вере я тоже усомнился, что среди них есть праведные люди, и начал читать Евангелие и увлекаться теми учениями, которые на его основе осуждали попов.

Было время, когда я смотрел на них, как на врагов Христовых.

И вот в ту пору нашёлся один истинный пастырь, который привлёк моё сердце, и так я его полюбил, что любовь моя к нему была слезами омыта, ибо он за правду и истину принял мученическую смерть. Это случилось в большом городе. Я услышал, что в таком-то зале будет диспут. Коммунисты-атеисты будут с попом говорить о Боге и там докажут точно: есть Бог или нет Его? Это был вопрос, мучивший меня в то время, и я с нетерпением дожидался вечера.

Вечер наступил, в зале собралось полно людей. Диспут ещё не начался, я сидел и прислушивался к словам публики. Большинство посмеивалось над попом, согласившимся вступить в единоборство с воинствующими безбожниками. Говорили о том, что попу доказать Бога не помогут ни мощи, ни чудеса, ни таинства, ни цитаты из Евангелия и Библии.

Я знал, на что обычно ссылаются попы в защиту своей веры, и у меня тоже мелькали в голове грешные мысли: сегодня попу придётся туго, Но случилось нечто неожиданное…

Раздвинулся занавес. На эстраду вышел улыбающийся, самоуверенный «воинствующий безбожник» в очках и с портфелем, а за ним робко вышел седеющий, робкий на вид, какой-то жалкий деревенский попик в стареньком подряснике.

При виде его у меня на сердце стало как-то холодно, когда я подумал, как начнёт издеваться, громить и поносить этого тщедушного попа самодовольный и отъевшийся партийный безбожник, и как заулюлюкает и загогочет зал над бедным человеком в подряснике.

Поп начал негромким, каким-то необычайно спокойным голо^ сом, который был слышен всем в зале. Он начал свою речь не с бесполезных здесь обрядностей церкви, преданий и авторитетов, Не упоминал ни одного библейского текста, ибо они ничего не говорили сердцам безбожников. Не опровергал убеждений безбожников, что человек произошёл от обезьяны и родствен телом, костями и черепом другим животным. Он говорил о самой жизни и о самом человеке.

Он говорил о том, что можно находить сходство костей и мускулов нашего животного тела с чем угодно, но что в человеке живёт нечто, рождающее у него сознание, что он человек, а не обезьяна, – это нечто и есть душа человека, а не его животное тело. Можно находить сходство между суставами человеческих ступней и костями обезьян, но никакая кость не способна породить мысли о Боге, о вечности, о справедливости и бессмертии. Следовательно, должно существовать нечто, порождающее такие неземные мысли, которых никто и никогда не найдёт ни у одной обезьяны на земле. Это нечто – и есть душа человеческая, и только она отличает его от других тварей на земле.

Он так спокойно и просто доказал атеистам существование души, Бога и бессмертия, что безбожники, как ни пыжились, ничего не могли ему глубоко и спокойно возразить, а если и брались, то так грубо и глупо, что в зале хохотали. Толпа так рукоплескала попу, что зал дрожал, и те, кто вначале зло смеялся над ним, – что-то восторженно ему кричали…

И этот кроткий поп в старом подряснике разгромил безбожников, и не только разгромил, но и посрамил, ни разу не повысив своего голоса.

Но он произнёс тогда, наверно, свою последнюю речь в жизни, как бы простился ею со всеми. Он так говорил о Боге и жизни человека, словно хотел сказать: «Доказываю всем, что Бог есть и что человек бессмертен, и за это умираю с верой в бессмертие своей души. И вы верьте…».

Все расходились с возбуждённым и тревожным сердцем. Многие ругали безбожников, многие уверовали в Бога, многие вздыхали и говорили: «Значит, Бог есть! Атеисты только кричат и грозят, что Бога нет, а сами не могут доказать». Иные говорили, что попу теперь не сдобровать, ГПУ за такие вещи не помилует. Говорили даже, что поп это знал, решился доказать, а тогда и умереть…

Я так был потрясён этим истинно верующим пастырем, что в ту ночь почти не спал. Всё думал о силе его духа и смелости. Я безмерно жалел его, и меня мучили страшные мысли, что его Morvr схватить, сгноить или замучить в тюрьме за то, что он доказал существование Бога и души человеческой. А уснув, увидел страшный сон, как его пытают гепеушники.

И действительно, через несколько дней в городе заговорили о том, что попа ночью взяло ГПУ.

Плакал я тогда, искать его ходил и не нашёл. Спрашивал, куда его отправили и не выпустили ли на волю? Но никто мне ничего не мог сказать.

И часто ещё он снился мне, и снова видел я подвиг его веры.

И вот он-то меня и обнял подле церкви в саду… За всю жизнь я слышал только одну его речь, но он мне казался близким, родным и дорогим человеком, словно мы были в родстве десятки лет.

Я ему сказал, как горевал, когда его замучили в ГПУ. А он говорит: «Нет… Они только хотели меня убить, но вот те добрые люди спасли и увели меня в эту страну…» – и он указал на сидящих старцев в белых одеждах.

«Разве ты забыл, – спросил он, – как после того диспута мы часто виделись с тобой и говорили?».

Я стал припоминать, и выходило именно так, как он сказал.

Мне вспомнились все разговоры с ним. Раньше мне казалось, что я вёл их во сне… Но разве можно так ясно и чётко представить во сне всё то, о чём он говорил?

Я спросил его, что это за люди кругом нас?

«Это тоже верующие, братья мои. Они, как и я, пострадали от безбожников за свою веру и были обречены на смерть. Но Бог милостив, не допустил этого, спас от руки нечестивых. Они были уведены сюда, а теперь и сами стараются приводить из того безбожного края людей, пострадавших за истину. Я знал, что ты придёшь сюда, но за тобой мне нельзя было идти, ибо ты идёшь посетить святые места, а мы живём тут…».

Я тогда его слов не уразумел.

Чудесная пятиглавая церковь возвышалась передо мной. Она была так украшена снаружи, как украшают у нас храмы внутри. На её белоснежных стенах теплились лампады, мерцали свечи и сверкали кресты.

Из сада было видно, что внутри церкви царские врата открыты и алтари стоят совсем близко к вратам.

Тихо плыл над садом благовест мягких, словно серебряных, колоколов. Из церкви струилось чудесное пение литургии, но молящихся там не было видно.

Я спросил, почему люди не идут в церковь? Мне ответили, что теперь лето и все заняты трудом по спасению людей и проводами их.

Я спросил, почему же звонят колокола, идёт служба и певчие поют?

И мне ответили: чтобы посылали людей в ту землю, откуда ты пришёл, и приводили спасённых сюда.

– Каких же людей?

– А тех, коим там нельзя больше жить и нет им места у вас; они-то и молятся Богу о нас, чтобы мы помогли привести их сюда.

И я действительно видел, как по тропинкам полей и садов с разных сторон шли и шли всё новые люди, и их радостно все приветствовали…

Я не удержался и спросил знакомого мне пастыря: «Как можно пройти в церковь?» – ибо я не видел дороги к ней, всё кругом заросло травой, цветами, деревьями и кустарником. Он ответил, что к ней близко никто не подходит. Она, говорит, стоит для красоты духовной и возбуждает сердца к благоговению и любви к тем, кто остался там, в ином мире, и мы сострадаем им.

Страстное желание потянуло меня в церковь, и я не мог удержаться. Пастырь не пошёл со мной и молвил вслед: «Иди прямо по траве, дорожки к ней нет!» – а сам остался.

Как только я стал приближаться к церкви, служба, возгласы и пение в ней стали куда-то удаляться, а затем и совсем смолкли. Я был уже подле неё. Всё так же горело – и свечи, и лампады. Кругом церкви все алтари и врата раскрыты, на стенах висят ризы, чудные иконы с ликами, как живыми. Но тихо всё внутри… Я обошёл кругом, и мне стало грустно, что там так тихо и даже шёпота человеческого не слышно. Я решил заглянуть вовнутрь, но двери в храм были завешены множеством крестов и икон. Стал снимать кресты и иконы, чтобы пройти, а мне как-то нехорошо стало, что я один это делаю. Но открыл всё-таки проход и вошёл.

Внутри совсем темно, свет падает через двери, которыми я вошёл. Совершенно пусто… Даже стены не оштукатурены и не побелены, и камни одни виднеются. Пыль, паутина… и больше ничего. В недоумении покинул я храм, и мне стало не по себе, что я туда пробрался. Но ведь я думал, что там служба, пение и молящиеся. Обошёл ещё раз кругом и как только направился к пастырю… опять услышал пение внутри храма, и снова заблаговестили колокола, и мне легко и радостно стало на душе.

А пастырь и говорит: «Вот, видишь – издали лучше, больше красоты и радости от церкви, и мы тоже близко к ней не подходим…».

Среди цветущих полей и садов много красовалось разных храмов и жилищ, но я не встретил ни одного города.

Вот, думал я, тут ни бедных нет, ни злых, и кто придёт в этот край, тому не нужно просить ночлега на ночь и крова от стужи, ибо здесь вечный день и вечное лето.

Я видел там много знакомых, но священников встречал мало, только тех, кого я знал в прошлом. Но и они не были похожи на попов, а носили такие же светлые одежды, как мой Старец. Одежды у всех одинаковые и лёгкие, да других и не нужно здесь, где царит лето.

По левую сторону дороги, казалось, было то же самое, что и по правую. Но когда я пытливее присмотрелся, то заметил, что там заметно беднее. Лето царило и там, но земля была пустее, и зелени меньше, и сады реже, и жилища беднее, да и люди несколько иначе одеты… Столы у них стояли пустые, и сами люди были не так веселы.

Когда мы направились на их сторону, они были нам рады, но и печаль скользила по их лицам. Они словно стеснялись, что так невзрачно одеты. Встречались и такие, кто прикрывал своё тело какой-то тряпицей.

Идём мы и видим: у одних там и стол накрыт, и одежда праздничная висит, а у других совсем бедно и ничего нет. Плодов совсем мало, и люди томятся и словно чего-то ожидают.

Я спросил у Старца о тех людях, а он отвечал, что они бедны и не могут идти дальше, а провести их некому; и многим из них скоро надо будет вернуться обратно, откуда они пришли. И печальны они потому, что боятся наказания за переход границы. Без проводников сюда с мыслью «что будет – то будет» нельзя; надо обязательно знать, куда идёшь, с кем и чего желаешь?

И шли мы по той широкой и ровной дороге.

По сторонам её в полном величии и красоте стояли храмы. Теплились свечи и лампады, мерцали кресты и иконы, царские врата открыты, но никого вблизи храмов нет.

Люди собирали виноград и плоды или сидели, занятые беседой. Некоторые обращали своё лицо в сторону храма, сосредоточенно и молча стояли и, быть может, молились о своих близких и родных, но молились только духом и безмолвно.

И чем дальше мы углублялись в эту чудесную страну, тем прекраснее становились природа и жилища.

В садах, у прудов и озёр высились дворцы. Но в окнах дворцов не было стёкол и двери были без створок, всё стояло открытым для всякого и для тепла, вечного лета.

Стали встречаться храмы всех вер. Я увидел мечеть, и люди, стоявшие подле неё, встретили нас, как родных. Они не спрашивали, ихней ли мы веры, и не навязывали нам своей. Они встречали нас, как братья братьев.

Среди людей у мечети, я увидел старика-магометанина, муллу, он был мне знаком по Ленкорани. Он кинулся ко мне, обнял и радостно воскликнул: «Ты всё же перешёл границу?! Нашёл себе проводника? Как я рад, что ты попал сюда!» Хотя я видел его на своей родине всего один раз, он говорил со мной так тепло и с таким счастьем, словно сына повстречал после многолетней разлуки.

И так было у всех храмов, и кротких и величественных, ослепляющих красотою своих форм и отделки, всюду мы были желанные и возлюбленные гости.

Я спросил моего Старца: «Дедушка! А всё-таки скажи мне, какая в этой стране вера – самая правильная и самая лучшая?».

Старец поглядел на меня добрыми глазами и молвил: «Здесь все веры правильные и хорошие, и тут не говорят об этом. Все радуются пришедшим сюда гостям, спасшимся от смерти. Они – все гости, а гостя никто в обиду не даст. Здесь не спорят о вере, а говорят только о спасении людей, которые веровали и от добра Божеского родились…».

ГЛАВА 12.

Храм-памятник Христу. – Собор Старцев. – Явление Сына Божия.

Вскоре перестали нам попадаться дома и сады, и мы очутились среди широкой дороги, пролегавшей через бескрайнее поле. Поле незаметно перешло в водную гладь, блестевшую, как зеркало, а дорога наша была, как мост, переброшенный через ширь воды.

Я всё думал, куда может вести этот мост? А Старец указал рукою вперёд; и я увидел нечто, подобное огромному зелёному холму, над которым высится очень высокий столб с белым флагом.

Старец сказал, что там стоит Собор Сына Божия Христа, и мы туда идём.

Господи, как мне радостно и широко стало в груди, как эта бесконечная гладь вокруг нас!

Дорога сияла под нашими ногами отблесками, будто кто усеял её сверкающими лепестками.

Вскоре мы приблизились, и я увидел высокую гору, всю в чудной зелени, поросшую яблонями в цвету. Между деревьев струятся ручьи и полосками зреет хребный колос, но такой необычайной величины, какой я никогда ещё не видел. А на самой вершине холма – голубой столб, на нём белый флаг с золотой каймой; на флаге изображены две синие птицы; одна, подобная голубю, несёт в клюве розу; другая имеет человеческие руки и голову и несёт в правой руке золотую чашу, а в левой – кисть винограда.

Сердце моё затрепетало, когда я подумал, что увижу Собор Сына Божия. Но я не видел ещё, где он стоит.

Я оглянулся. Вокруг зелёного цветущего холма лежало безбрежное море…

Старец окликнул меня: «Смотри, вот – памятник дверей храма Сына Божия!» И я увидел огромное изображение Иисуса Христа из белого, как снег, мрамора. Оно стояло у подножья холма под деревом, полным плодов. И от этого памятника струилась вода… Золотая пыль влаги исходила от головы Его, оседала, орошая все сады и травы. Рука Его была поднята, словно Он призывал к Себе. В другой руке – чаша, из которой лилась через край прозрачная, искрящаяся вода.

Когда мы подошли ближе, я увидел, как высок и огромен памятник Христу. Он стоял ногами прямо на земле, и от земли поднималась ступенями лестница к Его груди, на которой я заметил маленькие двери.

Мы стали подниматься вверх по лестнице. Она была влажная и скользкая от выпавшей росы. Тьма пчёл кружилась и липла к ступеням, припадая к влаге…

Старец легко и быстро поднимался по ступеням, а у меня скользили ноги, не за что было ухватиться руками, и я боялся, что пчёлы меня изжалят.

Старец подал мне руку и повёл наверх.

Мы очутились у маленьких дверей и с трудом протиснулись в них.

Первое, что я заметил, был юноша в белой одежде, стоявший у входа. Он склонил голову перед нами, я поклонился ему, он отступил в сторону – и я увидел внутренность Храма.

Перед моим взором предстала такая божественная красота и величие, что я остолбенел, и слёзы радости и восхищения выступили у меня на глазах!

Океан лампад и свечей мерцал в Храме, как звёзды на небе летней ночи. Он был так обширен, словно стены его уходили до горизонта. В нём было много молящихся, но в огромном просторе Храма, казалось, их горсточка… Какая-то неземная тишина и покой царили в Храме, струились мне в душу, пока в ней не стало тихо и спокойно. И все люди там были тихи и спокойны, словно благоговейно к чему-то прислушивались. Все-были облачены в белые одежды, и лица их сияли радостью и счастьем.

Они были рады моему приходу и поклонились Старцу за его любовь и заботу обо мне. Я почувствовал, как сливается моя душа с их душами и наполняется их радостью и покоем.

Я спросил Спутника моего: «Почему они так рады нашему приходу?».

«Видишь, как велик священный Храм, и как мало в нём людей. Но все они пришли сюда из любви. И жизнь их, и Бог, и вера – Любовь. А радость их ты познаешь после…».

Когда я стал посреди Храма, мне показалось, что я стою в раю.

У меня не было чувства, будто я стою в помещении. Свод Храма был усеян звёздами, но похож на бездонное небо, покрытое светилами. Казалось, в нём нет стен, а матовые колонны поднимаются прямо в тёмную небесную высь. Это был, скорее, чудесный сад. В нём виднелись и деревья и цветы, тихо шелестели фонтаны, и стояли вдали всевозможные храмы. Всё мерцало и сияло в полутьме Храма. Под куполом этого бескрайнего Собора были все церкви нашей грешной земли.

Я спросил Старца: «Кто построил Храм?».

«Он сооружён силами всех праведных душ. Они строили его, кладя камни веры всей своей жизни».

То, что я увидел в Храме, я не всё уразумел и не всё в силах описать. Казалось, сами глаза мои стали там иными, видели глубже и шире, чем в жизни.

Порою мне казалось, будто отделывали этот Храм такие великие художники, с таким неземным искусством его расписывали, что, может быть, и стены, и крыша в нём есть – а мне кажется, будто под открытым звёздным небом уходят ввысь колонны, а кругом бескрайний ночной волшебный сад с мерцанием лампад и огней…

Меня очень растрогало то, что я услышал от Старца. Приходят люди со всех концов земли, разных вер, разных языков и… встречают друг друга, как своих близких родных, как будто давно знакомы и давно любят друг друга. И выходит, что и язык, и вера, и любовь у них – одни? И я их уже любил, и они мне были родными…

И был посреди того Храма большой стол, а вокруг него восседали Старцы, И Старцы, и люди, стоявшие вокруг, как будто чего-то ожидали.

Мой седовласый Водитель сказал, что там собрался Собор Христа Сына Божия, и мы приблизились к восседавшим.

На столе лежало семь огромных книг, и Старцы раскрывали их и просматривали. А книги были на семи языках, и Старцы, читавшие их, были каждый из другой земли, разных наук, разных языков, и лица у них были разные, но одинаковая одежда на них была, одна вера и любовь в них жила, и они понимали и книги, и друг друга.

Старцы что-то выписывали из шести книг в седьмую и давали читать молодым, стоявшим за их спинами, а те садились уже за другие столы и писали что-то золотыми буквами.

И всюду в Храме на мраморных колоннах висели свитки белой бумаги, покрытые вязью золотых букв, и люди читали и разумели те мудрые слова.

Я спросил Старца о тех великих книгах, и он взял одну из них в руки, раскрыл и сказал: «Читай!».

Странная и чудесная была та книга… Буквы слов, написанных в ней, были многоцветными, одни слова сверкали золотом, другие горели огнём, третьи переливались, как бриллианты, всеми цветами радуги. Но самое странное и печальное было то, что среди золотых букв и сияющих строк чернели какие-то неуклюжие, неправильные, закорючками написанные буквы. Были они то чёрными, как кляксы, то серыми, как муть, то водянистыми красками намазаны, в подражание самоцветному блеску иных букв. Мне стало неприятно от их вида, словно дети играли со священной книгой и замарали её шутки ради. Меня возмущало: кто бы мог нанести такой вред дорогим книгам?

Старец ещё раз сказал: «Читай!» – но я не мог ничего прочесть, ибо от чёрных закорючек рябило в глазах, они путали, смешивали слова…

«Ты негодуешь на тех, кто испортил эти книги? Но их всё же можно прочесть, – молвил Старец. – Светлые буквы всё равно светятся, и только здесь, в Соборе Храма Христа Спасителя, и можно их прочесть, а если вынесешь из Храма наружу, то золотые буквы угаснут от дневного света и останутся одни чёрные».

Я внимательно стал вчитываться, медленно переходил от золотой буквы к золотой, составляя слова, и стал понимать…

Сложна и трудна была книга! Было в ней много светлых и золотых слов, не тронутых чёрными каракулями, но и много слов пропущенных, и много испорченных: начало слова золотом начертано, а конец дописан чёрным; или неразборчивыми каракулями начато какое-то слово, и только последний слог проступает золотом, и его можно разобрать. Но больше всего было слов таких, что, видно, сначала они были начертаны золотом, а потом поверх их кто-то чёрным написал совсем иное… Но это было не страшно, и при очень внимательном чтении всё же можно было прочесть, что говорили золотые буквы под слоем грязных закорючек, ибо золото светилось сквозь черноту.

И всё-таки чёрного письма было больше, нежели золотого. А одна часть книги казалась совсем тёмной, лишь изредка мерцали в ней крупицы золотых букв. И была часть, почти вся начертанная золотом, очень мало в ней тёмных каракулей.

Как я ни старался, но читать мне было трудно и ещё труднее понять смысл. Я обратился за помощью к моему Старцу, а Он указал на одного седого и мудрого, сидевшего за столом. Тот стал читать мне, а другой Старец тихо на ухо пояснял смысл того, что читается. Когда я услышал слова и их значение – я заплакал от того, что не знал его раньше, и о том, что напрасно мучил свою душу и сердце.

Мой Старец сказал мне: «Теперь ты понял, но молчи, пока время не приготовит тебе путь, по которому ты пойдёшь, чтобы говорить другим. Возвратишься в тело своё, и ум твой уразумеет».

Но я слов его не понял. Слёзы застилали мне глаза, я был счастлив, что услышал то, чего никогда и ни от кого не слыхал. Я спрашивал себя, почему радость услышанного так велика и свята? И почему меня заполнило такое блаженство?

И Старец, словно угадав мой вопрос, молвил: «Потому что ты услышал то, что надо слышать и знать, и это можно услышать только внутри сего Храма. Вне его никто этого не знает».

Я спросил, почему так? Он показал на светлую луну в высоте и сказал: «Смотри, как она светит, а Храм и Собор в нём освещаются; а луна, как огонь, горит, всё меняет свой свет, как и буквы…».

Но я не понял тогда, что он мне говорит.

Я рассматривал образы человеческие, которыми расписан Храм. Они были как живые. Я удивлялся их красоте и небывалой силе живописи. И Старец мне сказал, что это образы тех людей, которые сидят в Соборе Храма. Я искал и спрашивал у него: где здесь образ Сына Божия, Христа Спасителя? Старец указал на сидевших за столом и молвил: «Здесь и есть образ Сына и Христа Спасителя». Я смотрел на них и не мог узнать и понять, как может быть образ Христа Сына Божия в живых людях. Мне хотелось увидеть икону, Старец, видя моё недоумение, сказал: «Неужели ты не узнаёшь в них сходства с Иисусом?» Я ответил: «Нет, не узнаю. Они не похожи на Него».

И тогда Старец сказал: «На Христа Сына Божия похожи… У вас там не умеют Его изображать. Все, кого ты видишь, похожи на Него».

Я пытался объяснить Старцу, что я не верил в образа по-церковному, но Он отвечал, что всё равно у нас неправильно понимают Сына Божия, – и те, кто Его изображает, и те, кто верит не иконе, а образу, рождённому собственным воображением. Они поклоняются изображению, но мало кто знает Его…

Много говорил мне Старец о Христе Сыне Божием и Спасителе и об Иисусе, но я всё не мог Понять.

Старец сказал: «Иисус родился в Палестине от плоти и Духа Святого, но как Сын Божий Он всегда был и существовал прежде всех веков».

Я опять не понял и подумал, что Старец не знает нашего Евангелия и нашей веры, а потому так и говорит. Но Он посмотрел на меня, милостиво улыбнулся и сказал, что я всё узнаю позже.

Тогда я спросил: «Скажи мне, Отец, молятся ли здесь Иисусу Христу, Сыну Божиему, Спасителю?».

«Только тем и живут, что молятся Христу, Сыну Божиему и Спасителю мира».

Где-то в глубине у меня снова мелькнула мысль, что у них какая-то другая вера. Но так как я жаждал этой веры и сердце моё горело любовью к ним, я не отставал от Старца с вопросами: «Укажи мне, Отец, где Образ Сына Божия, Христа Спасителя, я помолюсь Ему». Старец сказал, что здесь образы Сына Божия живые, – молись. Я спросил с радостью: «Где они?».

«Если хочешь молиться не изображению, а живому образу Христа Сына Божия, то смотри туда…».

Я смотрел в ту сторону, куда Он указал перстом, и не видел образ Христа. Горько и печально стало мне, что я не умею молиться и не знаю до сих пор Сына Божия Христа.

Я размышлял: душа моя раньше и не чуяла, что я не умею молиться и не знаю, как разделить Сына и Отца, и кому молиться, и как молиться. Старец говорит: «Чужому ты молился, а Христа, Сына Бога не знал». Вот Он правду говорит, что я не знаю по Евангелию ни Отца, ни Сына, ни Христа… Иисус Христос страдал за то, что хотел научить людей познать Сына, Христа и Спасителя. Он хотел, чтобы люди узнали в Сыне и Христе – Спасителя, примирились и жили бы с Ним вместе и были бы спасены, и знали бы Отца своего как Бога, и Сына. Тогда было бы царство Божие на земле; но люди, не познав этого, замучили Иисуса.

Много Старец говорил о Сыне Бога и об Иисусе, о Христе Спасителе и Избавителе, и об Отце Небесном и Боге, и печаль наполнила моё сердце, ибо я не понимал этого учения.

Старец взял меня за руку и сказал: «Не печалься, сын мой, о том, что не знаешь. Но душа твоя знает, и сердце твоё чует. Вера твоя укажет тебе и научит, и будешь ты не только верить, но разуметь, во что веришь; и Сила Духа будет на тебе, а Сын Бога поселится в тебе жить – Он есть жизнь».

Я схватил Старца за руки и со слезами молил: «Отец родной, научи меня молиться!» Но Старец отвечал: «Пока не знаешь Того, кому молишься, не получишь то, о чём просишь. А если познаешь и уразумеешь Сына и Силу Духа Его, то уже не будешь молиться Ему – Он будет с тобой, как Отец Его с Ним. Только люби Его и слушай повеления Его, а молиться не надо. Молится тот, кто не вместе с Ним, и от кого Он далеко. Ты же, сын мой, не печаль Спасителя твоего. Смотри на образ тот,- как на Сына Божия. Он в печали и слезах по тебе: твоё горе – Его горе, твоя радость – и Его радость».

И я взглянул туда, куда указывал Старец.

Как в зеркале, увидел я отражение Человека. Там стоял Сын Божий…

Мои глаза, и сердце, и вся душа устремились туда. Одежда на нём была белая, как на мне, но много белее и светлее, А лицо Его, Святое лицо Его было полно блага и любви ко мне. Волосы ниспадали на плечи Его, а глаза вмещали всю жизнь скорби моей. Лучи света исходили от Него.

Когда я увидел Его, то сам себя не видел и забыл про своё существование. Только смутно услышал тихий голос Старца: «Молись Ему – это образ Его».

В исступлении сильной радости, со святым трепетом сказал я то, что понял в одно мгновение: «Дедушка, да это не образ, не отражение Его в зеркале, это Он, Сам Он, Живой и Божественный Сын Света!».

И опять услышал голос, как из тумана: «Живому и надо молиться!».

Я отёр слёзы с глаз моих и стал приближаться к Нему,,, и Он ко мне приближался.

Я был бесконечно счастлив, и Его лицо сияло счастьем. Я упал перед Ним на колени и, как ребёнок, не знал; что от радости сказать Ему. Ибо уста мои онемели. А Он ласково смотрел на меня и звал к Себе.

Я не могу сказать, где я очутился, и мы пошли…

У Него были слова и голос, а у меня ничего не было, ни слов, ни голоса.

Он говорил мне и многое показывал, а я внимал и смотрел, но себя я потерял, не видел, не слышал и не знал себя, исчез и растворился перед Ним.

Он позвал меня, и я последовал за Ним. Мы шли садом…

Он указал мне на избушку и женщину. Женщина была беременна, и скоро ей предстояло рожать. Позади неё, как тень, как бледный образ, был Старец, похожий на моего Старца, белый, как лунь. И волосы и лицо его казались прозрачными, как тонкое облако. Куда шла женщина – туда следовал за ней и Старец.

Женщина родила, и древний Старец оставался с младенцем. И чем больше младенец подрастал, тем светлее становился образ Старца. Ребёнок уже ходил, и Старец водил его, взяв рукой за плечо, направлял его. Когда ребёнок стал отроком, Старец был уже таким прозрачным, что его еле можно было видеть.

Всё непрерывно и молниеносно проносилось перед моими глазами, и годы протекали, как короткие минуты…

Отрок уже был высоким юношей, а образ Старца стал совсем невидим.

Но когда с юношей случалась беда или ему грозило несчастье, Старец снова делался видимым и осязаемым, спасал его и защищал.

И сказал мне Тот, в Ком была душа моя, к Кому горело сердце моё любовью, в Ком была вся жизнь моя: «Смотри и внимай, чтобы уразуметь».

И я смотрел и внимал, но уразуметь не мог, ибо душа моя была не во мне – а в Нём, а ум был на земле, где я его оставил. Одна любовь была во мне.

И стал тот юноша – мужем, и видел я много его страданий и горя. Видел томление души его, скорбь, лишения, гонения, поношения и страшную кончину его жизни…

Я ужаснулся его мучениям. Я испытывал их на теле моём и на сердце моём. И раны его – болели на моём теле.

Он в воде тонул, и от меча и пули погибал, и жёг его огонь, и неописуемые бедствия обрушивались на него. Слёзы и отчаяние напали на меня.

Но Тот, Кто, взяв у меня душу, речь, силу и жизнь, оставил мне только неугасающую любовь к Нему, сказал: «Не тревожься и не страшись за того, кого видишь. То его доля, его труд, его жизнь..,».

«Но боль и мучения его – безмерны!» – воскликнул я.

И сказал Тот Светлый, в Ком жизнь моя была: «Боль охраняет тело. Страдания и скорбь будят душу и поучают её. Зло указует путь к любви, а любовь изгоняет страх и побеждает смерть. Любовь и есть Жизнь, Свет, Красота и Сердце».

И дальше говорил мне Светлый и Любящий: «Человек сам строит мост своей жизни, и этот мост – путь, по которому он идёт; благо ему, если он познает путь свой».

Вся жизнь его была мне показана, все страдания его я видел…

И когда Старец, ставший снова зримым, вёл его ко мне, я простёр руки, чтобы обнять его, и всем сердцем своим воскликнул: «О, бедный страдалец! Твои муки – как мои, и твой путь – как мой!».

И я снова услышал свой голос… и снова был совершенно один…

Я увидел подле себя моего Старца, бросился к нему и зарыдал: «Отец! Ты видел, что было с тем человеком? Ты видел его мученический путь? Где он? И где Тот, Святой и Светлый, который взглядом очей Своих зажёг во мне огненную любовь к Нему? И где тот, прозрачный, подобный Тебе?».

Старец ласково утешал меня, говорил, что он поведёт меня хорошим путём и доведёт до блаженных и святых мест, как и обещал. Что он не оставит меня на трудном пути одного, чтобы я не заблудился.

Сердце моё и душа моя снова исполнились радости и надежды.

То, что было дальше, во многом ещё скрыто от ума моего…

Но что в памяти моей – то открывает душа моя.

ГЛАВА 13.

Белые люди-шпицы. – Праздники Брака, Рождения, Погребения. – Жизнь на земле блаженных.

Я помнил только одно… Сначала мы летели через ярко-синее пространство, в котором блестело множество круглых шаров. Их было много, словно морской гальки. Потом попали в густые облака. Старец держал меня за руку. Облака стали редеть и совсем исчезли, и тогда я увидел на небе три солнца. Они были неодинаковы. Одно – огромное, другое – меньше, а третье – совсем малое. Небо было ясное, Я не заметил, как мы снова очутились на земле.

Это была необычная и странная земля. Мы пробирались почти непроходимыми лесами. И деревья, и покрывавшие землю растения были не похожи на те, что я знал до сих пор. Деревья эти… были живыми! Скорее, это были причудливые и ветвистые животные, выраставшие из земли. Растения-животные не только двигались, но и раскрывали рты, искали вокруг себя пищу, сосали и глотали её. Одни деревья питались другими, или их плодами, или травою вокруг себя. Деревья смотрели огромными зелёными и голубыми глазами, сгибали шеи, разверзали рты. Они издавали какие-то вздохи, шёпот и гул… Среди них попадались очень красивые головы, рты у которых похожи на зевы цветочных головок, но было и много неуклюжих, похожих на леших.

Мне было жалко их, ибо всякое живое дерево старалось вытащить из земли свои корни и, тяжело покачиваясь, брело на поиски пищи. Оно простирало свои ветви-руки и что-то искало на земле…

Там было также много мелких зверьков и птиц, но все они своей окраской и формой напоминали листья и цветы. Они были смирными и не хищными.

Мимо нас проплелось громадное дерево, с которого свисали, как сосцы, множество плодов, а листья были такие большие, что каждый мог бы послужить крышей для хижины.

Мы шли по дремучему и волшебному лесу, и мне не было страшно. Я испытывал блаженную радость, и всё, что я видел, казалось мне давным-давно знакомым по каким-то снам.

Пройдя лес, мы очутились у берега чистой реки.

Я увидел, что навстречу нам идут люди, подобные птицам… Старец сказал, что они вышли встречать нас как гостей и проводить к себе.

Они были уже совсем близко. Белые, как снег. Приветливые и добрые. Они подошли и поклонились нам, а мы – им. Одежды на них не было, вместо неё – длинные белые волосы, пушистые, как пух или шёлк. Когда они поднимали руки, их волосы свисали, как крылья птиц. Лица, руки и ноги были светло-розовые. И лица – человеческие и очень красивые. На лицах много радости и доброты, а глаза их искрились, как бриллианты. Они были подобны жар-птицам, украшенным, как невесты под венец. Они издавали звуки, подобные музыке, звонкие, колеблющиеся, как голос струны. Их приветствия были похожи на радостное пение.

Жилищ их я не видел. Живут они – как в раю, без ночи и сна.

Питаются они соком цветов, как пчёлы. Ростом – как мы, грешные люди, но двигаются легко, словно они из пуха.

На головах их было нечто, подобное гребню у птиц, похожее на красную розу, и этот гребень украшал их головы, как корона. Посреди этой розы-короны было что-то похожее на сияющий глаз. И когда уходили с неба два больших солнца и оставалось самое маленькое, всё погружалось в сумерки, а глаз в короне сверкал, как звезда, и светил кругом.

Глазом на голове они могли видеть очень далеко – за леса, за горы, за край земли. Эти белоснежные птицеподобные люди обладали необычайным слухом. Они передавали друг другу слова на огромные расстояния и слышали всё, что делается за тысячи вёрст от них. У них были и малые дети, о которых они весьма заботились. Но и детей, и взрослых на этой земле было очень мало.

Среди множества живых растений и зверей жила небольшая стая белоснежных птице-людей.

Старец показал мне три их праздника.

Мы отправились с белоснежными людьми вверх по реке.

Река привела нас под очень высокую гору, которую эта река, как ножом, разрезала пополам.

На вершинах горы, разрезанной рекой, стояло три храма. Храмы не были похожи на наши, это были не здания – а огромные статуи.

Когда мы поднялись к вершине, то увидели там мост, переброшенный через пропасть между гор. Мост был прикреплён к статуям-храмам, обращённым спинами к пропасти. Взойти на этот висячий мост можно было только через храм. И называли его Живым Мостом.

На левой стороне, где мы очутились, было уже много белых людей. С блаженными и радостными лицами свершали они свой праздник.

Третий храм стоял по ту сторону пропасти, за вторым храмом, на самой вершине горы.

Храмы, помещавшиеся внутри статуй, были очень малыми. В них могли поместиться всего два священнослужителя, посвящённых в таинства празднества.

Я рассмотрел вблизи храм, стоявший на нашей горе. Это была огромная статуя с двумя головами или, вернее, – два человека, сросшиеся вместе: мужчина и женщина. И облики их были подобны самым прекраснейшим людям. Они стояли, как живые, как бы обняв друг друга, и их тела срослись вместе. Половина – мужская, половина – женская.

От их спины шёл мост через пропасть, соединявший с такой же сросшейся статуей на другой горе. Но у женской половины другой статуи к груди был прижат маленький ребёнок. На статуе нашей горы, на голове её, сидела птица, а у противоположной – та же птица была уже с птенцами.

Возле храма рос сад, и там стояло живое дерево со священными плодами. В прозрачных плодах внутри было что-то, напоминавшее прекрасный человеческий глаз. И плоды эти были так красивы, что от них нельзя было оторвать взора. А .листья священного дерева блестели, как шёлк, и издали оно было похоже на празднично раскрашенную ёлку.

Я видел первый праздник белых людей. Этот праздник был – Брак.

И брак их был не такой, как у нас.

Когда пришло много белых людей с невестой, она выбрала себе жениха и повела его в Храм.

Старец мне объяснил, что невеста совершает с женихом брак и отпускает его, а сама освящается на рождение младенца.

При закате большого солнца Старейшины ввели невесту с женихом в Храм.

И когда невеста с женихом стояли в Храме, все находившиеся подле него молились и ожидали благословения и сошествия духа на невесту и брак с неба.

Молились они не по-нашему. Когда совершалась брачная молитва, белые люди притихли, замерли на своих местах и с блаженством на лицах задумчиво смотрели на Храм. И когда огромное солнце скрылось за горизонтом, а на небо стало медленно подниматься второе солнце, внутри Храма в груди статуи появился какой-то необычный свет – образ зарождения новой жизни, И вся статуя озарилась и засияла от этого света, и все запели: «Благословил к жизни человека… Благословенна ты, мать, в жизни!».

Так красиво и трепетно они запели, будто кто-то тронул струны, и звуки их откликнулись эхом в горах.

Второе солнце поднялось выше, и вышла невеста с женихом, и радость великая была.

Старцы повели невесту к живому дереву с плодами, похожими на глаза. Чудесные плоды! Стоило прикоснуться к ним краем чаши, как они источали в неё сок. И невеста сама пила сок живого дерева и поила жениха. Так было перед браком и после брака, а плод снова наливался соком.

Плодов этих никому нельзя трогать, кроме тех, кто сочетается браком для рождения новой жизни.

Все праздновавшие были полны необычайной радости, ибо у них брак – великий и святой праздник. И понятия о брачной святости в жизни совсем иные, чем у нас, ибо совершившие брак не живут вместе, как муж с женой…

На горах у трёх Храмов один праздник сменял другой.

Когда люди, благословляя и напутствуя, провожали невесту домой, уже начинался второй праздник.

То был праздник Рождения.

К деревьям у Храма привели беременную женщину и дали ей пить сок плодов, но уже от иных деревьев. Много людей пришло с ней на этот праздник. И женщину эту охраняли всё время её беременности в покое и радости духа.

Я спросил Старца, почему они так бережны с ней?

Старец сказал: «Берегут её мысли от всякого зла и страха, направляют разумение к Свету Жизни, дабы родила человека от жизни в жизнь и для жизни всех».

Я не понял, почему во время беременности женщина должна быть полна счастья и любви ко всем и за всех и не иметь страха и зла, ибо все люди, её окружавшие, – были святыми, и в этой блаженной стране не могло быть зла?

Но Старец возразил мне, что если бы не было зла, то не было бы и людей и им не нужно было бы и рождаться. Но их было там очень мало, больше умирало и уходило, чем рождалось.

Господи, как бережно, скорее несли, чем вели, женщину рожать во Храм! Они прямо молились на неё, как на святую, и радости и благоговения их нельзя описать.

Когда стало заходить второе солнце, её повели через мост в Храм на другой стороне пропасти и ждали восхода малого солнца и появления Света в Храме.

Я глядел на людей, ожидавших рождения младенца в Храме, и не мог понять, почему они стали так молчаливы, сосредоточены и задумчивы, словно ожидали свыше что-то великое? «Молятся о том, кто родится к ним на землю», – сказал Старец.

Всё время я слышал какое-то далёкое пение, такое красивое, растворяющее душу и сердце, что я заплакал…

Когда же на лбу исполинской статуи-Храма необычайным и ярким Светом засияла звезда, тогда белые люди громко возгласили песню тому младенцу, что родился, и матери его. И вынесли мать и младенца из Храма высоко на руках. С великим торжеством и радостью поили мать соком живых плодов.

Какие мудрые люди, и как прекрасны их священные праздники! Сколько согласия и любви между ними, сколько взаимного почтения!

Мне казалось, они молятся друг другу, словно почитают других за святых. Они, как птицы священные, любили друг друга и жили, как одна родная семья.

Старец сказал, что нам надо посетить последний праздник, а там – отправляться снова в путь.

Наконец сподобился я увидеть и третий праздник.

Пришли на гору белые люди, и радостны и торжественны были их лица. Все взоры и всё внимание их было обращено на одного человека, бывшего среди них. Ему кланялись, его целовали, радостно напутствовали, словно куда-то провожая.

Я не мог понять смысл предстоящего торжества и спросил Старца моего: «Отец, какой праздник у этих людей?» Старец ответил: «Праздник Погребения… Одного из них провожают за ту границу, которая у вас называется смертью».

Я не видел мертвеца и недоумевал, почему же они не плачут – а радуются? И где покойник?

Старец указал на того живого человека, которого приветствовали, кому воспевали честь и славу… Меня это очень удивило, но Старец бросил на меня свой добрый взор и добавил: «Люди эти умирают не так, как у вас. Они живут, сколько им нужно, и умирают, когда им нужно. Смерть для них – не страх, горе и страдание, как у вас, – а радость и жизнь бесконечная. Белые люди не знают разлуки навсегда с теми, кого они провожают».

Я смотрел на праздник белых людей и на то, как они приготовляли человека к смерти или, вернее, как праздновали его отход в жизнь иную.

Человек, которого торжественно провожали, был лицом несколько иной, чем окружавшие. Его лицо было не таким розовым и светлым, а бледным, как белый мрамор. Такими же были и руки. Только глаза его и огромный глаз в короне сверкали, как алмазы.

Старец мне молвил: «Человек тот давно уже готовился к уходу в иную землю и не ел плодов деревьев живых, коими питаются другие».

Приготовленный к погребению был очень лёгок, как пуховый… Его омыли в каких-то соках трав, потом смазали руки и тело, и длинные волосы его, как пух, расчесали. Он сидел и ласково, и блаженно смотрел на подходящих к нему. Его целовали в лоб, кланялись ему с великим благочестием, благодарили Жизнь в нём и в себе, восхваляли пути Божий, данные человеку.

Потом Старейшины взяли приготовленного к погребению, положили его на тонкий плат, ибо человек тот был совсем лёгким, и понесли в первый Храм. В первый Храм могли входить только врачующиеся, рождающиеся и оставляющие эту жизнь. Кроме них, в Храме находились ещё двое Старейшин – слуг Святыни.

Старец сказал, что нам можно последовать за ними, ибо мы гости, люди не этой земли и жизни, и пришли издалека. И мы вошли в первый Храм, провожая того, кого несли на плате.

Старец сказал мне, чтобы я никому не говорил о том, что видел внутри этого Храма…

Выйдя из первого Храма, мы очутились на мосту.

Мост тот был крытым, стены его и потолок сплетены, как ковёр, из шёлковых разноцветных нитей, и был он неописуемо красив. Но под ногами я увидел пропасть, от которой у меня закружилась голова… Настила тот мост не имел. Идти приходилось по шнурам и верёвкам, с трудом и страхом, созерцая пропасть, в которую можно упасть при первом же неверном шаге.

Мост, действительно, был «живым». Стены его золотились, как тот сияющий проход, через который я некогда покинул страшный подвал.

Два человека легко и тихо несли на плате погребаемого. Тот уснул.

Мы вошли в Храм, где к женской половине статуи был прижат младенец. В этом Храме Рождения положили уснувшего, и Старейшины, совершив над ним священный обряд, оставили его одного, вышли и направились к третьему Храму, стоявшему на высокой вершине.

Третий Храм тоже был исполинской статуей, но образ её был похож на людей земли, а не на белоснежных и птицеподобных. Исполинская статуя человека стояла, простёрши вперёд руки, соединённые открытыми к небу ладонями, Ладони эти были так велики, что в них мог поместиться человек. Глаза статуи Храма Погребения были закрыты, но на лбу её было нечто выпуклое, подобное огромному глазу.

От всего Храма веяло какой-то несказанной таинственностью, от которой душа моя наполнилась трепетом.

Уснувшему приготовили у подножия Храма гроб, но не деревянный, как у нас, – а наподобие корзины, сплетённой из цветов, трав и корней. Принесли тело уснувшего и положили его в эту корзину, как в середину венка, и отнесли наверх, в Храм, и поместили его в огромные раскрытые ладони статуи. Обложили какими-то камнями, лёгкими и прозрачными, как разноцветная слюда. Усопший был уже белее мрамора, и жизнь ушла из его глаз.

Его оставили распростёртым в ладонях статуи, высоко над землёй, а сами ушли через Храм Рождения на мост, к Храму Брака, к ожидавшим их людям.

Мы же со Старцем остались на месте, ибо Старец сказал, что нам нельзя возвращаться.

Мы стояли у подножия Храма Погребения и смотрели вверх…

Корзина-гроб с телом усопшего вспыхнула на ладонях статуи огнём. Огонь горел ярко и менял свои цвета, но дыма не было. А люди на другом берегу пропасти замерли, молясь об уходящем.

На лбу статуи Храма Погребения вдруг зажёгся свет, словно давая знак молящимся и ожидавшим чего-то. И в ту же минуту из пламени на ладони отделилось и поднялось ввысь тело усопшего. Оно было огненным, излучало сияние… Огненный человек проплыл над Храмами и собравшимися людьми, и всё кругом наполнилось благоуханием. Он плыл, сияя огнём всех цветов радуги, и поднимался всё выше и выше, к небесам… Люди радостными, полными счастья глазами смотрели на огненное тело. Слышалось чудное пение, и я не мог понять, кто поёт – люди на земле, от радости и блаженства, или огненный человек, который, сияя лучами, поднимался в бескрайнюю глубину неба.

И ещё многое и многое увидел я на земле блаженных и умилялся их жизни. Жили они мирно и радостно. Не видел я у них ни раздора, ни зла, ни бедных, ни богатых, ни городов, ни фабрик и машин, ни жилищ. Они были подобны птицам небесным и не нуждались ни в чём, как нуждаемся мы. Я спросил Старца моего: «Что они делают и трудятся ли?».

И он ответил: «Они ни в чём не нуждаются, но постоянно трудятся, ибо живут не для себя, а для других. Они знают Жизнь, разумеют её и прославляют как Любовь, Мир и Радость».

Особенно меня поражала та нежность, любовь, благоговение и забота, которую они проявляли друг к другу.

Среди них встречались и малые дети, и я не мог понять, кто был отцом и матерью этих ангелочков, ибо все одинаково любовно и бережно поступали с ними и берегли от зла и страха, которых я там нигде не замечал.

Да и между взрослыми нельзя было узнать, кто кому приходится родным и близким, а кто чужим. Все одинаково любили друг друга, почитали и дорожили, живя, как голуби небесные.

У них были Старейшины, но не по чину, власти и познанию, а по прожитым годам на той земле в праведном и святом труде для ближних своих. Я видел, как белоснежные люди-птицы усердно ухаживают за растениями, живыми деревьями и множеством животных. Они ходили, присматривались, прислушивались, помогали и освобождали, кормили и мирили, лечили и спасали… И я не мог понять, к чему они так заботятся и трудятся, если ни мяса не едят, ни злаков, ни молока не пьют, не одеваются шкурами и даже огня для себя не разводят? И Старец снова повторил то, что уже говорил: «Они знают Жизнь в себе и выполняют волю её во всём, ибо знают смысл своей жизни во всём».

Понять его слова я не мог, но мне так нравилась эта жизнь и эти люди, что я бы ни за что не ушёл оттуда.

В дороге снова и, снова говорил мне Старец и о моей жизни, и о жизни обитателей той земли.

Встречали мы такие края, где уже не было белых людей, а только живые деревья, сказочные растения и животные. Они не росли ни в земле, ни в воде, они бродили, как живые существа, не похожие ничем на людей, но имеющие свою душу и свой разум.

И когда мы поднялись в воздух и полетели в далёкий путь, эти одушевлённые существа полетели за нами, словно жалея, что мы покидаем их, и будто упрашивая нас остаться ещё погостить.

ГЛАВА 14.

Беседа о Сыне Бога живого. – Суд Христа над Люцифером. – Путешествие под воду.

Наш полёт был полётом не тела, не птицы, а полётом души.

Мы неслись так высоко и так быстро, что небесные звёзды мелькали мимо, как огни далёких лампад. Сердце трепетало, и замирала душа от красоты небесного свода, от сияния и лучей, струившихся со всех краёв вселенной!

Мы снова очутились в Храме Христа Спасителя, и в Соборе было уже много людей, и среди них много знакомых и близких. Завидя радость и приветливость на их лицах, моё сердце зажглось огнём любви. Старец, видя мою радость, спросил: «Что, узнаёшь Сына Божия в этом Соборе?».

Я огляделся вокруг в надежде увидеть Спасителя Христа.

И снова спросил меня Старец: «Что же, ты ещё не знаешь, кто Сын Бога живого и где Он?».

Ничего уразуметь я не мог и дивился тому, что Старец сказал, будто здесь, в Соборе, присутствует и Сын, и Сам Бог, а я не вижу их.

Я смотрел вокруг на величие Храма, и всё внутри меня как бы расплавилось от неизреченного блаженства и счастья…

И ещё раз спросил Старец: «Видишь ли ты Отца и Сына?» Я отвечал, что не вижу, и тогда он сказал: «Ну, а в себе чувствуешь ли ты благость и любовь?».

Я отвечал, что во мне горит огонь жизни и любви, и Свет наполнил меня.

«Бог и есть – Любовь, и Жизнь, и Благость; и если видеть Его ты ещё не можешь, то знать и чувствовать можешь; а Сына Его – видишь, и знаешь, и слышишь…», – и Он указал мне на Него.

И я увидел Сына и уразумел Его.

Послышалось пение… прекрасное и знакомое. Оно будило во мне образы всей прошедшей жизни.

Старец, заметив волнение моего сердца, тихо сказал: «Сын мой, ты увидишь святость и святых людей, но тебе трудно понять всё, что ты видишь и слышишь. Возвратившись в свою землю, ты снова обретёшь свои чувства и ум – и тогда поймёшь и узнаешь себя, и уверуешь в себя. Тогда откроется тебе Сын Бога, и Бог будет с тобой, ибо Сын возвестит тебе Отца и научит… Отец знает всех Сынов Своих во всех небесах жизни и разделяет Сына Своего на все небеса. И если Сын посещает небеса, то Он идёт к Самому Себе в Свои обители; и нет неба, где бы Сын не жил. Сын не разделяется в Себе – Он един, а разделяет Его только земля и небо. Он знает Себя во всех небесах. На земле Он – Сын человеческий; в разумении духа – Сын Отца Небесного. На небе Он и Отец – одно; всё едино – Отец и Сын, Отец и Бог и Жизнь бесконечная…».

Никогда ещё Старец не беседовал со мной так пространно, как в Соборе Сына Божия, и я запомнил слова Его. Не знаю только, все ли слова? Ибо слово его всегда звучало внутри меня.

Я не в силах был понять слов Старца, что надо познать себя и уверовать в себя как в жизнь бессмертную, и что должно в себе как в Сыне человеческом познать Сына Божия, а Сын знает и откроет Отца Своего Небесного, и научит всему, что и на небе, ибо Сын Божий пребывает везде: на земле и на небесах.

Тогда Старец подвёл меня к столу и взял одну из семи книг, в которую вписывали золотыми и сияющими буквами из других шести книг, и начал мне читать.

Я слушал то, что он читал, и напал на меня ужас от услышанного, и горько заплакал я, ибо лучше было бы человеку и не рождаться…

Да и как же было не ужаснуться и не заплакать, когда я услышал, что рождений много, а смерти нет, и что смерть не есть убежище небытия от страданий, а только новое рождение человека к страданиям или к благу. О, если бы только к благу! И если бы по смерти не знать больше ни бедствий, ни зла, ни греха, ни ада!

Я вспомнил все страдания и мучения того человека, которого показал мне Сын Божий, снова почувствовал их все в себе и со слезами спросил Старца: «Когда же конец страданиям, и есть ли он?!».

И Старец отвечал: «Страданиям начало – грех, а конец – конец смерти. И у рождения, и у смерти есть конец. Только Любовь, Благо и Красота жизни не имеют ни начала, ни конца… Не плачь, сын мой! Судьба человека – в разумном познании жизни в самом себе, а воля его – душа его, она есть стремление к перемене жизни; познав это, спасёшь себя и идущих за тобой».

Святые праведники взяли семь книг со стола и направились с ними в придел Храма, и все последовали за ними.

Я спросил Старца: «Куда они все идут?» И он ответил, что в Храме этом Христос Сын Божий будет судить «Люцифера со своими свидетелями», и мы должны туда идти, слушать суд и быть свидетелями Христова Суда.

Но когда я увидел, что люди направляются в пламенные двери и погружаются в пламя, и не видно дальнейшей их судьбы, я встревожился и испугался, что они сгорят в огне… Я был счастлив быть свидетелем такого Суда, но страх не пускал меня в пламя.

Старец сказал, что я должен быть на Суде, слушать и запомнить всё, о чём там будут говорить. Мы стояли у самых дверей, и они полыхали жгучим огнём, и люди шли, погружаясь в пламя, а я не двигался.

Тогда Старец обернулся ко мне и сказал: «Ты не должен бояться, ибо этот огонь – огонь страха и любви, и кто боится его, тот сгорает, и не попадает на Суд Христов. Кто любит Праведный Суд Христов, того огонь не сожжёт, ибо любовь изгоняет страх».

И я вспомнил что-то, и сердце моё возрадовалось. Что ж, если все пошли в него, то и я смело пойду со Старцем! Я бросился в пламя… оно не жгло, а гудело, как прохладный ветер.

И увидел я многих, сидящих в ожидании Суда Христова над Люцифером.

О, как долго длился этот Суд по одной только книге! Много раз прерывался он, и много было совещаний Христовых со свидетелями судеб и заседателями.

И я всё слышал и всё видел. Все слова Христа и теперь звучат во мне. И слова Люцифера помню, которые он отвечал, и как его обвинял Христос Сын Божий.

Суд Христа над Люцифером необычайно интересен и важен всему христианскому миру и всем верующим земли нашей, и я должен объявить миру и не скрывать того, что я видел и слышал, и о чём мне велено было оповестить.

Но я ожидаю определённого мне времени.

В этой книге я ничего не могу пока возвестить о Суде Христовом над Люцифером.

Ни один христианский мудрец не осветил ещё в такой мере злой замысел Люцифера над христианским миром, как виденный мною Суд Христов…

Мы быстро двигались по дороге, и я чувствовал себя таким лёгким, что, казалось, мне ничего не стоит оторваться от земли и подняться в воздух.

Вокруг дороги была вода и вода, без края. Я спросил Старца: «Куда ведёт эта дорога?» «В новый Иерусалим мы идём с тобой, сын мой», – отвечал он.

И вдруг дорога уткнулась в воду. Перед моим взором было бескрайнее, пустынное море. Дорога скрылась в воде.

Старец, заметив моё смущение, сказал: «Видишь, вот там, прямо, – Солнце! Туда и пойдём». И я увидел далеко над горизонтом светило, подобное нашему утреннему солнцу, но сияющее над морем так, как не может сиять земное солнце.

Старец сказал, что мы пойдём вперёд по воде, и так это сказал, что вселил в меня уверенность, что мы можем идти по хлябям. Он взял меня за руку, и мы легко и быстро пошли прямо к сияющему солнцу…

Даже не знаю, как рассказать словами то, что я увидел у себя под ногами?

Там, внизу под водой жили люди. Сквозь тёмную зелень вод я различал леса, овраги, горы и города. А над городами что-то летало или плавало…

Поражённый, я спросил Старца: «Отец, разве там тоже живут люди?».

«Да, – говорит, – на дне моря живут древние люди».

Меня это очень заинтересовало, и я хотел обязательно поглядеть, как древние живут на дне моря. Но Старец сказал: «Надо спешить, ибо далёк ещё путь наш. Но если тебя (он назвал моё земное имя) это интересует, тогда иди со стариком. Пусть они пойдут и посмотрят подводных жителей».

Как это выразить? От меня или из меня изошло нечто, то «я», которым я был на земле. Я знал его, и меня не удивило, что я расстаюсь с этим «я» на время, как будто так и нужно…

…И отошёл старик-перс и я, и погрузились мы в воду… Когда мы очутились на дне, нам показалось, что это не дно моря, а обыкновенная земля неведомой страны – в зелёном сумраке перед рассветом. Глаза наши привыкли, и вскоре нам показалось, что здесь даже светло.

Дома или замки были древние, то красные, то синие, то жёлтые и белые, то чёрные и голубые. Но они были не выкрашены, а сложены из цветного мрамора и камней. И каждая улица имела свой цвет. Множество розовых и золотых памятников и статуй стояло на улицах и в парках. Кругом били фонтаны и журчали струи. Величественные и красивые городские ворота из золота были украшены старинной резьбой и надписями.

Жители этой страны были высокого роста, красивые, с мудрыми лицами, но обвешанные оружием. Мне не понравилось, что такие красивые люди носят столько оружия.

У них были чудесные машины, которые бегали не по земле, а проносились в воздухе, без крыльев и без моторов, они, как лодки, плавали по воздуху.

Всё там было подобно нашей земле, только более древнее и мудрое.

Но странное дело, хотя земля, обычаи, храмы и всё, что видели мои глаза, были иными, чем на земле, тем не менее, всё казалось почему-то необычайно родным и близким, словно я попал на родину, в свой родной дом. Как будто я посетил давно оставленную родину, ибо сердце моё больно сжалось от воспоминаний… И люди так приветливо встречали, словно хорошо знали меня и ожидали.

Животные там были невероятно большими, у нас таких нет, но и они были почему-то хорошо знакомы. И пролетавшие диковинные птицы тоже будили воспоминания о чём-то близком.

Ну, Бог с ними, всего об этой древней земле и людях не расскажешь…

«Старый и земной мир, как он ни мудр и как ни величественно его устройство, – греховен и не божествен, ибо люди, хотя и обладали некогда тайнами жизни, извратились и пошли не за духом разума, но за чувством плоти и страстей. И мудрость обратили в пользу плоти своей», – так сказал старик о той земле.

А теперь я буду говорить о земле иной.

ГЛАВА 15.

Перелёт со Старцем через море. – Мирные звери и птицы. – Храм Мира Божия. – Свидание с Отцом.

Мы со Старцем летели так быстро, что вскоре показался берег земли. Солнце взошло и сияло над горами. Дорога снова вышла из моря и вела прямо к солнцу.

Когда мы вступили на берег той земли, я остановился, потрясённый красотой царства растений и животных. Сказочные деревья свешивали ветви на дорогу, невиданные по' яркости и форме цветы струили свой аромат. Вокруг мы обнаружили множество животных, смиренных, ласковых и умных, как человек. Звери, приветствуя нас, стекались на дорогу, ластились, прыгали от радости. Другие звери выглядывали из леса, кивали нам головой и приветствовали поднятыми лапами. Лица у всех зверей были какие-то человечные и одухотворённые. Старец гладил их, хвалил и беседовал с ними. Они понимали; что говорит им Старец, и он понимал речи зверей.

Птицы спускались с неба, слетали на дорогу, садились нам на плечи. Одни что-то радостно чирикали нам в уши, другие радостно и звонко пели на ветвях песни.

Я спросил у Старца: «Почему животные и пернатые так рады нам?».

И Старец молвил: «Жизнь животных – от жизни человека, и спасение их – от спасения человека; радость и благо их – от радости и блага человека; поэтому они и радуются при виде нас».

Трудно описать зверей и птиц этой благословенной страны – похожи на земных, только смиреннее, нежнее и полны какой-то святой доброты. Ни у одной твари я не видел злобы в лице или хищности, они были добры и ласковы друг с другом. Огромные и клыкастые звери мирно паслись с кроткими и слабыми. Человека же они чтили, как бога своего, кланялись и молились ему.

Бесчисленными хорами пели птицы, их чудесные песни поднимались ввысь. Птичьи голоса наполнили мою душу восторгом и радостью.

Я спросил Старца: «Есть ли на этой благословенной земле люди?».

Он ответил: «Как же, сын мой, конечно. Нет такой земли, где не встретишь человека. Где человек – там и земля. Без человека сама по себе земля не может существовать. Земля есть порождение жизни человека, которую он излучает своей душой. Какое царство душа отражает человеку – то он и видит». Я опять спросил Старца: «А где же люди? Я не вижу ни одного человека…» Старец посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «А ты-то кто? Разве не человек?» А потом молвил: «Пойди погуляй и повеселись, а мы пойдём по дороге!».

Я как-то легко и быстро вспорхнул над волшебными садами и деревьями. Ловко перелетая с одного дерева на другое, я срывал плоды, ел их и утолял жажду неземным соком. Подо мной мелькали источники, озёра и реки, небывалые цветы и растения… Я видел деревья, подобные огромному зонту; с их похожих на зелёные круглые крыши вершин свешивались, как нити, ветви и листва. Некоторые деревья напоминали искусного плетения часовни и дома. Я пролетал над цветами, у которых листва была похожа на роскошное платье невесты, цветок – на девичью голову в золотом уборе, а нераспустившиеся бутоны – на головки кукол.

Мои глаза замечали создания, о которых я так и не смог узнать, животные они или цветы, ибо не то их головы были украшены букетами, не то у созвездий цветов были корни, похожие на лапы животных…

В одно и то же время я видел себя и летящим в воздухе, и идущим со Старцем по дороге. Я – идущий по дороге, видел себя летящей вдали птицей, и мне радостно было глядеть на свой полёт. А я – летающий над деревьями, видел себя идущим внизу по дороге, утешающим и ласкающим зверей и птиц.

Я видел себя то птицей, красивой, большой и белой, то вдруг замечал, что мгновенно превращался в совсем крохотную птичку, покрытую золотистыми перьями. И меня охватывал восторг от сознания, что я могу меняться и принимать разные окраски оперения.

Желая подражать птичьему пению, я запел человеческим голосом песню так громко и сильно, что эхо её прокатывалось подо мной в лесах и садах, улетало вдаль и снова волною возвращалось от горизонта.

Песня была без слов, не грустная и не радостная, но такая, в которую я вложил всю свою душу и сердце. Это пела моя душа…

Идя по дороге со Старцем, я заметил впереди огромную гору, такую высокую, что посередине её лежала синяя пелена облаков, а вершина поднималась над ними… На самой вершине виднелось солнце.

При виде этой горы всё существо моё встрепенулось, и я спросил Старца, что за гора тревожит душу мою?

Старец отвечал: «Это – Храм Мира Божия».

Когда мы подошли ближе, я увидел на вершине здание огромной величины. Купол его был так громаден, как будто на вершину горы село солнце. Основание Храма было окутано синей дымкой. Священный трепет овладел мною при виде этого исполинского храма. Казалось, это не мы идём к нему, а он плывёт к нам…

Прямая дорога привела нас к ограде и воротам. Такой ограды я ещё никогда не видел: живые деревья росли и сплетались, как виноградная лоза, в прекрасный узор. Уму человеческому не понять, кто велел им так расти. Между сплетённых в узоры живых ветвей свисали огромные розы и золотые плоды. Розы и плоды висели тучными гроздьями и так густо, что ограда казалась от этого изобилия сплошной и непроходимой.

И на дороге, и в ограде виднелись высокие столбы с белыми флагами, в центре которых, как множество солнц, горели и сияли золотые круги, Повсюду порхали прекрасные, как райские цветы, птицы. Они словно сторожили ворота и, завидя нас, подняли оглушительно звонкое пение.

Мы вошли в ворота, сплетённые вязью цветов, ветвей и плодов.

И тогда я увидел Храм Мира Божия вблизи.

Он возвышался над плодовыми садами, купол его и был тем солнцем, которое давно озаряло нам путь. Слепящим золотым огнём горел купол, закрывая весь небосвод. Храм был такой великий, что я почувствовал себя песчинкой.

От этого безмерного солнечного Храма веяло святостью вечного покоя и мира. При виде его душа моя стала шириться, расти, и благость, как морская волна, ворвалась в неё и наполнила всё моё существо. Душа моя светилась, зрение и слух исполнились неведанной остроты и широты…

От ворот нас провожала стая птиц, облепивших нас и певших свои радостные и святые песни.

Мы увидели множество святых людей в белых одеждах, подобных одеянию моего Старца. Они шли нам навстречу, держа в руках знамёна славы, и пели радостный гимн приветствия. Края их белоснежных одежд сияли солнечным светом.

Когда они подошли к нам, то опустились на колени, и мы со Старцем тоже упали на колени и поклонились им, а они нам – до земли.

Одни из них были подобны Старцу, другие молоды, как ангелы Божий. Они были такими родными и близкими, что я не могу выразить словами всей близости сердец и счастья нашей встречи, не способен описать то, что было со мной и кем я был в то время с ними и для них, и они для меня.

Они встретили меня с чувствами неизмеримо более высокими, чем те, с которыми невеста встречает жениха, мать – любимого сына, давно пропавшего без вести, или дети – свою мать; они встретили меня с большей честью и славой, чем встречают царей или первосвященников…

Они, святые и родные, одели меня в священные одежды, возложили мне на голову венец славы и любви. Венец был драгоценным, и на нём были слова о величии, славе, любви и мире. Они взяли меня под руки и, полные любви и радости, повели по священной дороге. Они пели хвалебные песни во славу встречи, жизни, мира и радости.

Я же сам уже не чувствовал себя слабым, грешным, недостойным, чужим и бедным. Сила жизни, могущество и блаженство наполнили душу мою.

Мы шли как бы на великий праздник. И нас ожидала там тьма народа. Душа моя торжествовала, ибо это великое собрание святых ожидало меня, и в честь меня будет праздноваться великое торжество.

Не могу и поныне сказать, я ли там был или моя бесплотная душа, но знаю одно, что множество святых пело хвалебные песни от великой радости, что я туда прибыл.

В садах у реки было приготовлено всё для пира и праздника.

Как в летних царских садах, всё было украшено с неземной роскошью, и под сенью деревьев стояли столы, накрытые для царской трапезы.

Храм Мира Божия стоял на возвышенном месте. Безмерно огромный Храм этот не был похож на наши храмы. Стенами ему служило множество опоясывающих его великих и высоких колонн.

Это множество колонн сверху образовывало кольцо, на котором лежала крыша Храма. Купол светился золотом и был самим расплавленным Солнцем.

Колонны Храма Мира Божия снизу доверху исписаны золотыми сияющими буквами и знаками, и над каждым словом – окно, подобное огромному человеческому глазу. В самом низу каждой колонны – дверь, подобная иконе с образом, к которой вели четыре ступени. Двери маленькие, для одного человека, не более.

То Солнце, что было куполом Храма Мира Божия, проходило огненным столбом посреди Храма. И я так и не знаю, от Солнца ли этот огненный столб, или из столба огня и света рождён купол Солнца.

На огненном столбе медленно вращался Храм Мира Божия, и свет этого столба внутри Храма пробивался через множество окон, глазу подобных, что были над словами колонн, и от этого весь Храм излучал сияние, словно был осыпан звёздами и алмазами…

Вокруг Храм кольцом обтекала большая река, и вода в ней была чище слезы. Через эту чистейшую реку переброшено четыре моста, к которым вели четыре широкие дороги со всех сторон света.

Против каждого моста у Храма стояло по огромному сосуду, подобному золотой чаше. Чаши были высокие, как горы, но рядом с Храмом они казались крохотными хижинами, приютившимися у подножия исполинской горы.

Из первой чаши вырывалось огненное пламя; из второй – изливалась чистейшая вода, которая текла и наполняла реку, опоясывающую Храм; из третьей – исходил синий дым, окутывавший весь Храм снизу доверху, отчего он казался лежащим в синем прозрачном облаке; в четвёртой – росли цветы, и их было так много, что они, как пена вина, переливались через край чаши. От цветов струилось великое благоухание, наполнявшее души и сердца святых жизнью и благом Господним.

Сосуды искрились драгоценным металлом, и исходили от них огонь, вода, облако и благоухание.

Много было через реку и других, малых, мостов. Но среди них ни одного одинакового, похожего на другой. Мосты железные, каменные, деревянные, узкие и широкие, странные и причудливые мосты, сплетённые из тонких верёвок и нитей. И хрупкие мостики, сооружённые из тонких палочек и веток, по которым, казалось, и пройти нельзя.

А подле каждой чаши росло по огромному ветвистому дереву, и никакое дерево не. похоже на другое. На ветвях их много птичьих гнезд, выложенных из цветов, птицы порхали среди листвы и пели, вознося души святых к Богу света…

Пред кольцом реки стояли сидения для святых, подобные царским тронам. Каждый из них имел своё место, и никто другой не мог занять его. И каждое место имело имя святого, и никто там не назывался по имени другого.

Места эти были по-царски величественны и так широки, что двое могли усесться. И перед каждым троном стоял стол.

Я увидел, что места заполнены, там было заседание, на которое ждали Старца со мной. Мой Старец задержался, беседуя с людьми, и мне указали на его место, чтобы я присел. На столе перед троном Старца лежала книга, на которой было написано моё земное имя. Я недоуменно раскрыл её. В ней не было ещё ни одного слова, только чистая бумага…

И тут мне сказали: «Вот, идёт твой Отец», и я увидел Его.

Нет сил выразить то чувство радости, которое охватило меня, когда я увидел Его величие и славу!

Я не могу теперь сказать, почему я знал там имя моего Отца, ибо Его имя, как и моё имя, на земле были совершенно иными. Никто из живущих на земле не в силах понять той радости и величия моей души и трепета сердца, когда я увидел идущего ко мне Отца!

Все святые исполнились той же радости, видя моё счастье. Близкие и дорогие, они запели священные песни в честь моей встречи с Отцом.

Одежда на Нём блистала, как снег от солнца, а волосы переливались, словно отражали розовое пламя. Глаза Его вмещали всё небо и звёзды и были до краёв полны бесконечной любви и мира.

Он, Отец мой, заключил меня в свои объятия, поцеловал и сказал: «Сын мой, ты – жизнь моя и радость. Сердце моё в тебе, и твоё во мне. Я живу тобой и для тебя, чтобы давать тебе жизнь и благо. Всё, что ты видишь моё, – всё твоё и для тебя, как и ты для меня. Ты был на земле, а я здесь, у Святого Храма Божия на небе. Не оставь и ты на земле сына твоего, как я не оставлю тебя, дабы и он был, как ты и я, – вместе с нами одно. Не оставь его: питай, учи и люби, как я тебя».

На груди Его был крест. Он снял его и надел на мою грудь…

И крест этот был не крестом казни и смерти, не крестом страданий, мук и скорби, а Крестом Жизни. А в середине, где скрещивались две перекладины, был огненный, сияющий глаз.

Когда Отец сел рядом со мной, я понял, что Он – единственный на всём свете, кто близок душе моей и сердцу. Он был Отцом и матерью мне родной. Не знаю, как это выразить… Голосом и любовью Он подобен матери, и Его нельзя было спросить, где мать моя? Но Он был больше, чем мать, Он был в то же время и Отцом. Мне кажется, я называл Его там – то Отцом своим, то матерью.

Да и все святые были братьями и сестрами мне родными, не мужчинами и не женщинами, а чем-то большим, всеобъемлющим в своей святости.

Как возвысилась душа моя, какое могущество жизни почувствовала она в себе! Сколько славы, величия, радости, счастья и блага я испытал!

Но это могущество, сила и слава были не земными, не теми, что порабощают и унижают слабых. И величие души было не то, когда все другие становятся ниже тебя. И слава была не та, что зиждется на бесславии ближнего. И блаженство и радость были не те, что приобретаются ценою людских слёз, печали и страданий. Всё было – небесным, исходящим от вечной любви Божьей.

Все святые братья мои радовались, смотрели на меня, на Отца моего и говорили друг другу: «Как он прекрасен! Он похож на Отца своего, как одно лицо…».

И я слышал слова и, видя счастье и благо на лицах их, сознавал красоту своей жизни, и душа во мне росла величием славы и чести.

Золотая книга лежала передо мной на столе. Её дал мне Отец мой и сказал, что Он написал эту книгу о жизни на земле и о жизни высшей, которой я жил с Ним. И никто не мог прочесть её, кроме меня самого.

Когда я читал Книгу о жизни высшей, лица всех святых сияли благом и радостью. А когда читал о жизни моей на земле, их лица изменились и печально склонились к земле.

И я узнал о судьбе своей жизни на земле. И страдал о себе, но не о том человеке, каким стоял я у Храма Мира Божия, а о том жалком себе, который остался на земле.

Был я великим, чистым и прославленным у Храма, но сердце моё больно сжималось по тому мне, что лежал на земле, и я страдал о нём, как о родном сыне.

Когда, читая книгу, я скорбел о своей земной жизни, о грехе, заблуждениях и страданиях души моей, в которой был Дух жизни. Отец мой увидел печаль сердца моего, обнял меня и утешал, говоря, что он написал мне Книгу о жизни и о пути жизни, которым я пришёл к Храму Мира Божия, к святым, к родным своим, и помог мне этим. Но я должен унести с собою отсюда и ту нетронутую книгу с белыми листами, что носит имя моё, и написать её для себя, для того себя, что находится на земле заточённым в тело, дабы научить его путям, которые приведут его к Храму.

И говорил мне Отец мой, чтобы я научил себя в Жизни жить, Духом дышать, Словом творить и Разумом видеть Свет жизни и те пути Веры, которые ведут к Храму Мира Божия, где святые совещаются о Жизни всех.

Это утешило меня и наполнило радостью благой надежды. И святые подняли головы свои, и лица их были исполнены радости о моей жизни. Они верили, что я возвращу себя на святое место своё, как и они возвратились в полноту всей жизни и духа.

Святые, близкие душе моей и сердцу моему! И на земле я знал уже подобия их и всегда узнаю. Ещё не раз встречусь я с многими из них, и те, кто узнает меня, – не уйдут от меня и не покинуг…

И я понял, почему святые были так счастливы и рады мне, посетившему их. Они радовались тому, что я возвращусь на землю, и приведу себя к Себе, и многих приведу к Ним, ко Храму Мира Божия.

Они же, святые, – не могли снова вернуться на землю, как вернусь я, ибо многие ожидали Сынов своих к себе.

Храм Мира Божия медленно вращался на огненно-солнечной оси. Ослепительно горел его купол, сияли, как мириады звёзд, окна его колонн…

Вдруг я увидел высоко на небе огненный Крест. Он состоял из разноцветных звёзд и двигался по небу. Я не мог оторвать от него взора. Крест плыл недосягаемо высоко. Мне захотелось, чтобы он опустился к Храму, и я даже вскинул руки к небу, желая привлечь его вниз.

И он послушался мановения моей руки и стал опускаться. Я был восхищён его ослепительною красотой. Я хотел видеть его водружённым на купол Храма Мира Божия и водил рукой, словно ведя его к Храму…

И звёздный Крест опустился на Храм Мира Божия и застыл на его солнечном куполе. Безмерно радостно было моей душе видеть его водружённым на золотом горящем куполе.

От Креста струились и сияли радуги. И от головы каждого святого исходили сияющие нити, каждая из которых тянулась к Кресту на Храме Мира Божия. Множество нитей, как алмазные сети, дрожали, простираясь от голов святых до недосягаемой высоты Креста на куполе Храма. И ни одна нить не терялась в сиянии.

От Солнца, что на Храме, исходили во все стороны большие радуги и как бы покрывали своими сводами всё великое собрание Святых.

И ещё спросил я у Отца моего: «Кто строил Храм Мира Божия? ».

И Отец сказал: «Кто видит его – тот и строил».

Когда же Храм вращался вокруг себя, я увидел среди его колонн Образ, сияющий огнём от света, что озаряет Храм изнутри… Образ был подобен Сыну Божиему, каким я видел Его в Соборе Храма Сына Божия, Христа Спасителя. Сердце моё встревожилось любовью к Нему, ибо Он тронул Душу мою Светом очей Своих, и Душа моя слилась с Его Духом. Очи Его пронзили Дух мой, и я узнал Его, как себя самого. Вот Образ Того, Кто созидает Храм Мира Божия!

И я сказал Отцу моему, что узнал Сына Божия Христа, Спасителя души моей.

А Отец отвечал: «Образ Сына Божия подобен Тому, Кто знает Его. А знает Его Отец. И тот, кто знает Отца, – в том будет всё: Бог, Отец, и Сын, и душа, и будет Бог Един».

Я знал, что Сын подобен Отцу, и я подобен Отцу и Сыну, и потому, куда бы ни смотрел я оком Духа моего, я видел то, что являл мне Дух, и видел подобное себе самому.И Красота Храма Божия, и Величие, и Слава его – были от Духа Жизни. И кто Дух познает и в нём жить будет, тот будет знать и Того, Кто создаёт Храм Мира Божия и Красоту Его.

ГЛАВА 16.

Два живых Солнца сливаются в одно. – Река, Сад и Озеро Жизни. – Падение.

И обошли мы с Отцом моим вокруг Храма Божия по-над рекой, и видел я все мосты, ведшие ко Храму, и Святых из всех народов земли нашей.

А по племенам, языкам, расам и нациям узнать их было нельзя, ибо все Святые были одинаково родны моей душе. Только на самих мостах, что ведут через Реку Живой Воды, можно узнать о том.

Святые торжественно и благоговейно встречали нас с Отцом. Их желание и радость я знал от Отца: привести с земли тех, кого они ожидают; и что кончилось для них время, и они перейдут всякий свой мост ко Храму Мира Божия, где жизнь не имеет уже ни прошлого и ни будущего, а только настоящее…

Так мы обошли вокруг Храма Божия; и провожавшие и встречавшие нас со знамёнами и пением ликовали о том, что Бог дал им жизнь и разумение, и что Бог с ними пребывает в Отце и Сыне Душою Духа Своего, и созерцает то, что творит Сам Себе.

Сел Отец мой на своё место, сел и я. Святые окружали нас честью и славой.

Я увидел, что невысоко над нашими головами стояли в воздухе два сияющих солнца. Светила те были совсем близко друг к другу и так красивы, что нет в человеческом языке слов, чтобы описать их. Они простирали свои лучи, подобно тому, как цветок простирает лепестки. В середине светил кипела ключом света жизнь, и были они живыми. Они плыли по воздуху, оставляя за собой радужный след семицветного сияния…

Я смотрел на красоту солнц и на радужный след, что тянулся за ними, и сказал мне Отец мой, что эти живые светила готовят нам путь во святейшие места жизни Духа, где в Боге всё и Бог во всём. И ещё сказал Он: «Возьми книгу неисписанную и поведай в ней душе твоей земной, чтобы знала она, а с ней и многие умы мира, – Отца и Сына, как Бога единого с собой».

Когда я взял книгу, то собрание Святых торжествующим возгласом, полным радости и надежды, воскликнуло, что свершилось то, чего ожидали они у Храма Мира Божия для своих и себя.

Все Святые подняли знамёна Чести и Славы, Любви и Красоты, Жизни и Света и воспели великую песню, под стать тем знамёнам.

Под пение Святых во мне возвеселилось сердце и слух, а вокруг становилось всё светлее и светлее… И только тогда я заметил, что мы с Отцом моим медленно поднимаемся в воздух.

Мы с Отцом поднимались на тот радужный путь по небу, который уготовали нам два живых Солнца. Храм Мира Божия и Собрание Святых остались далеко под нами, и с высоты нашего полёта Храм был подобен прекрасной, как Ангел, Деве, стоящей в белых одеждах посреди голубого сияния. А солнечный купол напоминал горящую золотом подвенечную корону на её главе.

Мы поднимались всё выше и выше, и казалось, что дева в белоснежных одеждах следовала за нами. Как было радостно шествовать по радужной дороге! Я крепко прижался к Отцу моему, так крепко, словно сросся с ним, и мы легко и быстро неслись вперёд.

И Отец, и я стали совсем прозрачными. Ноги и руки мои были, как розоватое стекло. Голос мой был, как голос Отца, а Его – как мой и как у Старца. Отец заменил собой моего Старца, да и я заменил себя каким-то высоким и святым, иным Я…

Два Солнца и их радужная дорога привели нас к ограде, излучающей ослепительное сияние. Ограда была пламенной. Множество огненных лент извивалось и струилось, подобно быстрому течению. И над этим сверкающим пламенным рубежом остановились в высоте два Светила. Я дивился ограде и восхищался её слепящей красоте. Отец сказал мне, что это – граница пределов Святейших мест.

Мы приблизились к ней, и тогда я смог увидеть, что это – огненная золотая река. Излучая сияние и свет, она текла выше берегов, но не разливалась. Текла быстро, однако же тихо и величественно. Два Солнца стояли над золотым пламенем реки, перекинув в недосягаемой высоте через реку мост радуги.

Мы стояли над Рекой Жизни. В ней было множество существ, подобных рыбам, но с даром речи. Сначала мне показалось, что сама река звучит музыкой. Но это существа, подобные рыбам, двигались в воде, поднимались, и парили над нею, и пели песни, полные ликованья жизни.

Я глядел на них и говорил им так, как учил меня Отец мой: «Желаю вам всем блага и радости. Даю вам мир и привет!» И они взыгрывали от счастья и радости, и ещё громче звучали хоры их песен.

На другой стороне огненных вод было священное лето жизни.

Там, за Рекой Жизни, меня уже не удивляло то, что может поражать ум человека. Там не было ничего, что не имело бы жизни и дара речи и не радовалось!

И душе моей больше не казалось невозможным и необычным всё то, что я видел. И красоты лета Господнего, и радости святой жизни уже нельзя передать нашим бедным земным языком.

По мосту радуги, пронизываемые семицветным огнём и сиянием, мы прошли над Рекою Жизни… И два Солнца были так низко надо мною, что хотелось дотянуться до них.

Мы спустились с семицветного моста. Дорога окончилась. Мы оказались в Святой Земле.

Там был не наш день и не наше время. Время окончилось.

Земля не была темна, как наша. Она была светла и прозрачна, как кристалл или чистая вода. Я шёл и оставлял за собою золотые следы на этой земле, и они горели огнём.

Отец мой и я от избытка блаженства и любви слились вместе, радуясь лету Господню и Святой Земле. И два Солнца слились и превратились в одно. Я догнал его и вошёл в его золотистую массу, и Солнце вошло в меня, и я перестал видеть и ощущать себя…

Это была Святая Земля, где была только Жизнь в блаженстве красоты божественной; где царили любовь, мир и радость; где пребывал божественный Свет и никогда не бывало тьмы.

Царство правды!.. Боже мой! Как описать его словами человеческими? Где возьму я понятия, примеры и образы? Где найти чувства и мысли, способные передать то, что я видел? Нем и косноязычен я перед несказанной красотой Твоего творения!

Сердце моё ещё что-то знает от Души моей, а разум, это слабое порождение бренного тела, – бессилен. Но я буду писать… Сердце станет биться, и ему легче будет.

Придёт время, и мы узнаем. Если ум не воспримет, то у кого есть сердце чуткое – поймёт. Сердце лучше знает Душу, чем самый учёный разум.

О сердце! скажи хоть ты нам о Духе нашем!

Святая Земля! Что за чудесная, живая и мудрая там природа! Всё и всё – живое, всё говорит, поёт и радуется. И ничего нет безмолвного, мёртвого и недвижимого. Всё имеет уста Господни. Всё имеет слух Господний. Всё имеет зрение Жизни и Света, Всё проникнуто разумением жизни.

Я не знаю, с чего начинать, и как писать, и где взять нужные слова. Тут, на земле, я слаб и немощен. Теперь я не тот великий. Я, что там был, есть и буду. О, помоги мне ты, святой и великий Я, помоги мне, немощному!

Свет там был светом какого-то дня без начала и конца… Видно было, как живые деревья пускали корни в светлую и прозрачную землю. И земля та прозрачная была не одного цвета, а многих, и среди них – множество цветов, неведомых нашему бедному земному глазу.

Деревья – живые и умные, с глазами и устами. Я шёл мимо них, а они мне говорили… Они во много раз лучше знали жизнь и душу мою, чем мой земной разум. Эти деревья потому и были так прекрасны, что они – живые, полные одухотворённой радости, с глазами, ушами и устами Господними. Всякий листочек имел свой глаз, и в нём светилась душа живая. Вместо плодов деревья были покрыты устами, глазами и ушами. И глаза их сияли, .как звёзды на прекрасном небе.

Я бродил по Саду Жизни, деревья и цветы приветствовали меня, пели честь и славу величию души моей, возносили мне благодарение за жизнь и благо, данное им.

Я не в силах писать так, чтобы земной ум понимал, так, как велит сердцу моему Душа. В редкие минуты покоя и уединения, когда ум забывает себя, веет Духом разумения на сердце моё… А когда уму всё очень понятно и просто – сердечные очи закрыты и не видят Душу, святость и величие её. Душа – красота жизни, которую она сама творит. Душа творит жизнь и радость.

Там были деревья, как снег, белые, украшенные золотистыми узорами и плодами. Всё кругом радовалось жизни, всюду трепетали золотистые искры.

И появились светлые существа, подобные животным, но с человеческими лицами. Они ликовали и радовались мне. В воздухе пролетали золотые пчёлы, головки у них были, как у детей. Они невероятно красиво жужжали, словно пела струна на каком-то божественном инструменте. Я сам летел над Садом святого лета… И со мной вместе парил в воздухе хор Царства Небесного, подобный Ангелам. Лики у них были, как у невинных и безгрешных детей, светлые и добрые. Цветные одеяния такие прозрачные, что их едва видно. Одежды словно растворялись и таяли, как облака.

И воздух не был пуст, как у нас на земле. Он тоже полон жизни и существ. В нём носились цветы, сверкающие, как звёзды или огромные светлячки, проплывали растения, светящиеся, как облака, облитые золотом заката. Встречались существа, глаза которых сияли, как звёзды. Мимо меня пролетали птицы, чьё оперение ослепляло мой взор, а пение наполняло всё моё существо блаженством и вдохновением.

Душа моя была там, как царица, все чувства были для неё открыты, и царство Божие слилось с нею, ибо она не знала преград и тяжести тела. И Душу мою ничто не удивляло, как удивляет, когда она заточена на земле в тело. Она впервые познала Себя там, исполнилась величием жизни и могуществом.

Когда Дух мой царствовал в саду жизни и красоты, я увидел множество Духов, подобных Ангелам.

Они сияли на небе, как звёзды, как искрящиеся сгустки света,.. Когда они опускались вниз, всё подле них озарялось райским свечением.

И я увидел под собою Золотое Озеро.

Я спустился к нему. Озеро было наполнено не водой и не огнём, оно было само Дыхание Жизни Бога… Вокруг него царство Великих Духов Божества, средоточие Жизни и Покоя, и мгновение там – как вечность.

Дух мой видел Богов, подобных великим Солнцам. От них исходила Жизнь. Эти Божественные Духи и были Творцами всего. Сияние от них было молниям подобно. Боги те исходили от Солнца и были сами, как Солнце.

Когда Дух мой увидел Светлых сияющих Богов – я потерял себя и стал будто бы Духом и Вездесущим… Я всё видел и слышал, но моя радость и блаженство были уже не во мне – но во всём, что я видел.

Я знал, что я стал чем-то неизмеримо и бесконечно большим, чем был. Всю Жизнь я имел в себе, моя Жизнь была во всём, что меня окружало.

И Жизнь моя устремлена была к Богам. Я был для них всем, и Они для Меня всем. Они пели во имя Духа моего, называли новое и вечное Имя моё, которое всегда было моим. У всякого Духа есть своё вечное Имя, и оно пребывает вечно. Больше я не видел и не чувствовал себя отдельно от того, что созерцал и слышал. Я был везде, во всём и всё. Я был как сама Жизнь. Всё отныне было для Меня, и Я был для всего.

Ничто лучше и выше не могло быть для человека, что бы он ни пожелал на свете. Желания земные не знают, чего может достичь Дух человека. И разум земной не может того уразуметь…

Золотое огненное Озеро… Здесь обитали Боги светлые. Они творили Жизнь, Благо и Красоту. Святейшие, Вездесущие Творцы Жизни и Блага!

Они были в кругах солнечного света. Тела Их – прозрачные, небесные. А по телу проходят нити, сияющие цветом неописуемой красоты.

Груди Их и плечи украшены горящими цветами жизни. В груди у каждого – божественный огонь, круглый, подобный яйцу. В том огне Тайна Их Святости, мудрость и сила Жизни творящей, что даёт Любовь и Радость всему.

Лица Их и глаза – всевидящие, уши – всеслышащие, ибо глаза, слух и божественный разум Их слиты воедино, И Они были всё и во всём.

Они носились над озером, и куда бы ни обращали Свой взор, Их лица и глаза всегда были обращены к моему лицу. С какой стороны ни смотреть на Них – Их очи всегда глядели на вас. Ни затылка, ни спины у Них не было. От Главы Их исходили лучи всевозможных огней. Они сияли, как драгоценные камни под жгучим солнцем.

О Боги, кто может выразить словами человеческими Красоту и Величие Ваше?!

Когда Святые, Светлые и Всемогущие Творцы снизошли в царство Своё, на золотое Озеро Жизни и Блаженства, Они славословили и воспевали, и Слов этих нельзя передать, и мир земной их не знает. Слова Их были живыми, они были Любовью, наполняющей царство Неба, Творцы пели песни творения, и от Слов Их тут же творилась жизнь на Озере Блаженства. И как Они пели, так и творилось. От слов пения Их рождались Ангелы Божий, красота сада Царства Божия. От дыхания Их наполнялось благом Озеро Жизни. Всё исходило от них. Как Они говорили, так и было.

Если Они говорили о любви, то любовь наполняла Дух мой и всё Царство. Если Они говорили слово красоты, то неизреченная Красота наполняла Царство.

И всё живущее, и Ангелы, и Дух блага – всё исходило из уст Богов Солнечных.

И всё видел Дух мой, но не дух земного «я», а Дух небесный.

Я видел святых сияющих Богов, слышал Слова Их и разумел Мысль Их. Себя я от радости и блаженства не видел, ибо вся. Душа моя была в Них, и от блаженства и бесконечной любви к Ним я забыл и потерял себя.

И не могу сказать, один ли я себя не видел, а Они видели меня, или Каждый из них видел Всех, и Все Себя не видели, подобно мне?

Или, может быть, я не смел помнить себя там и знать, в каком теле мой Дух?

Да там и не надо было себя помнить и чувствовать, ибо Дух мой был во всём. Не было ничего, в чём бы не присутствовал мой Дух. Он растворился и охватил всё. И всё, что наполняло Царство Божие, пело славу могуществу Духа моего. И все творения и Ангелы, коих создали Боги, словами восхваляли радость и славу мне…

О, как жаждет душа моя земная вновь соединиться с великим Духом моим, как с Самим Богом!

Боги струились и сверкали лучами Света. И вознесён был Богами светлыми мой Дух. Открылось небо… и Источник Жизни… и Сам Бог…

Смертный ум не поймёт, что было дальше. Не поймёт, пока не постигнет своего Духа и Бога.

И когда Дух мой был вознесён, я услышал Слова, которые должен передать земной душе, сердцу и уму моему. Слова, коих никто из живущих на земле не может слышать, и передать их ему невозможно. Слова те узнает всякая душа после земной жизни…

Я слышал хвалу любви о величии, красоте и бесконечности Души моей. Всё пело, и слава наполняла всё Царство живым светом и существами неизреченной красоты!

Глаза Души моей видели всё сразу и слышали одновременно голоса всего живущего, ибо не было там ни прошедшего, ни будущего, всё слилось в один бесконечный миг.

Я был там один. Себя я не терял, не терял и своей сущности, а только возрос. И жизнь моя возросла и расширилась беспредельно в Духе моём. Хотя я себя и не видел, но был Великим и Единым, и не в одном месте, а везде и во всём одновременно.

Слепящее сияние окружило меня, Боги излучали молнии, пронзавшие Светом всё. Раздался гром сил небесных. И, казалось, всё небо и вся земля Царства стонала и пела вместе с Хором Небесным.

Я услышал Слова, отпускающие меня в путь… И Царство Сада, Земли и Неба стало подниматься вверх, а я опускаться в золотое Озеро Жизни.

Я опустился в золотой огонь жизни и блаженства, и мне стало так сладостно в нём, что это мгновение блаженства стоило всей жизни земной. Кто переживёт такое мгновение, всю жизнь его не забудет, и вся жизнь его не заменит.

Я опускался всё ниже и ниже в священный огонь блаженства, и вдруг блаженство мгновенно nроnало…

Повеяло прохладой, мне стало холодно и жутко от сознания, что я падаю вниз.

Холод пронзил моё тело, и сердце моё замерло от ужаса, что я падаю вниз…

И пришла страшная мысль: я лечу вниз и упаду в море или на скалы и камни. От страха я боялся открыть глаза. Слышал только, как воздух свистит от моего падения. Мне показалось, что я, наконец, приоткрыл глаза и увидел перед моим взором чудовищные часы. Себя я не видел, и кругом была тьма туманная. Я падал вниз, и часы вместе со мной. Они были подобны грудной клетке, а внутри, как золотое яйцо, висел маятник на какой-то тонкой, как проволока, ниточке. Поверх грудной клетки был циферблат и стрелки. А времени было без малого двенадцать часов. И часы висели на тонкой ниточке, которая уходила вверх, во тьму.

Ужас охватывал меня всё больше, я чувствовал, что лечу в бездну, и, не знаю почему, стал хвататься за тонкую нитку, на которой висели скелетообразные часы. Хочу и никак не могу ухватиться, хотя она перед самыми моими глазами. После великого усилия я всё же уцепился за неё одной рукой, а другой – за часы, и мне стало легче, словно появилась надежда на спасение.

Когда я уцепился за нитку, я заметил, что маятник тихонько качнулся и стал колыхаться. И чем быстрее качался маятник-яйцо, тем меньше он становился, таял и таял, меняя свой золотой цвет на всевозможные огни…

Я засмотрелся на маятник и забыл о своём падении. Себя же я не видел, а только чувствовал.

Вдруг я услышал шум, крики, плеск воды и треск огня, брань и безобразные слова…

Слышу: называют моё земное имя, грозят всякими ужасами.

От страха, что я должен упасть, и от угроз каких-то злых, враждебных мне духов, чьи голоса я услышал, – я стал пригибаться и льнуть к часам, словно хотел влезть в них и спрятаться.

И странно: сам боюсь, а голос свой слышу: «Не бойся, это – сон, всё пройдёт». И голос мой звучал не во мне, а где-то поблизости.

Я почувствовал падение и толчок.

ГЛАВА 17.

В ледяной туше. – Раздвоение души. – В мертвецкой. – «Он живой… живой…».

Ну, думаю, упал!.. То ли было так темно, что я ничего не видел, то ли от страху я не смел открыть глаза. Упал и лежу в кромешной тьме.

Думаю: «Боже мой, надо спасаться, прятаться, а где и куда – не знаю!».

И полез в рёбра скелетообразных часов. Уже не вижу их, а только руками и всем телом чувствую. И возникло у меня отвратительное ощущение, будто забираюсь я не в часы из сухих костей, а в ледяную свиную тушу, которую мясники привозят зимой на базар, и в ней мне нужно спрятаться. Ощущаю мясо и застывшую кровь. Холодно мне стало, но, думаю, здесь меня не увидят. И слышу голоса и шум.

Потом возник новый страх: а если туша кому-то нужна, варить её станут или закопают? Нет, туша – свиная, её не закопают. Да и вообще не тронут сейчас. Темно ещё.. А затихнет шум и погоня – я уйду.

Холодно и тесно в туше, и всё теснее становится… И от этого холода и тесноты страшно: как уйти отсюда? А вдруг меня увидят?

И слышу где-то рядом свой голос: «Лежи!».

Голос успокаивает меня, велит уснуть, потерпеть, а потом всё будет хорошо, и вернусь я домой, где был.

Пока я слышал свой голос, мне становилось лучше, и страх исчезал. Но как только голос смолкал и становилось тихо, меня снова охватывал холод и страх.

Я как-то раздвоился: слышу бесстрашный и властный голос и не знаю, что это мой голос, что это – я; и в то же время чувствую себя отдельно в туше, жалким и беспомощным…

В туше мне стало очень тесно, невыносимо плохо, и начали болеть все части тела. Я хотел пошевельнуть руками и ногами… и не мог. Как скованный, я не мог шевельнуться. Страшная мысль пробежала: туша замёрзла, и я вмёрз в неё и погиб. Хочу посмотреть, так ли это… а глаза не открываются. Хочу крикнуть… нет голоса.

Ужас и мука охватили меня. Я ничего не в силах сделать и не могу понять, что случилось и как я попал в такое положение? Голос опять говорит: «Успокойся, усни, лучше будет».

Будь что будет, думаю, надо лежать. И чувствую… теплее становится. Ну какой же это сон, думаю, если всё тело так болит? Всё ноет: спина, шея, руки и ноги, все суставы…

Слышу стук и топот… ужаснулся и притаился. Рядом раздался чужой голос: «Ночью вывезти его в море».

Разговор обо мне… и совсем близко. Неужели, думаю, узнали, что я здесь спрятался? Шум затих. Ушли. Никого. Боже милостивый, помоги выбраться! – хочу закричать, но голос не повинуется, и нет сил пошевелиться.

«Не бойся, – слышу свой голос. – Лежи!».

И хочу крикнуть: «Помоги мне, Боже, помоги!».

И опять голос: «Не бойся ничего!».

Когда я слышал голос, мне становилось лучше от мысли, что кто-то меня охраняет. Голос я узнал – он был моим. Хочу закричать – и не могу. Слышу, но не вижу, от кого исходит голос, мгла перед глазами… Я хочу к нему, к моему голосу или чтобы он пришёл ко мне и соединился бы со мной. Знаю, что нас двое, но оба мы – одно, только разъединены.

Пока я так мучился, заскрипела дверь, и будто свет проник сквозь мои веки… Кто-то вошёл и пошевелил меня, я открыл глаза, но свет ударил в них, я закрыл снова, но чувствовал вошедшего сквозь веки. Я снова собрал силы, приоткрыл веки – и заметил освещённого человека. Меня обуял страх, что я не мог спрятать глаза от света. Я заметил возле себя незнакомого человека и постарался спрятать от него глаза. Мне показалось, что я весь спрятался, только глаза не смог спрятать.

Человек наклонил голову ко мне и тут же ушёл. Больше я ничего не видел. Снова воцарилась мгла… Мне показалось, что после его ухода я заснул от усталости. Но только показалось. На самом деле… я вылез из туши и увидел, что это вовсе не туша, а я сам, уснувший на полу от усталости! Я оставил себя спать, а какой-то другой частью своего существа последовал за ушедшим человеком.

Воздух во дворе был мутный, словно висел густой туман.

Человек вошёл в здание, и я последовал за ним. Он открыл дверь в комнату, сказал своему начальнику, что я – жив, и прошёл в свою комнату, а я за ним.

В комнате дымно… Как сейчас, вижу его: блондин, голубые глаза, лицо незлое, сел и что-то пишет. Я стою перед ним в углу, и хочу что-то ему сказать, но ни голоса, ни слов нет. Я хотел попросить, чтобы он освободил меня, и всё смотрел на него. Он опёрся на локоть, прислонил лоб к руке и о чём-то думал. Потом увидел меня, испугался и вздрогнул… И быстро вышел из комнаты.

Мне трудно объяснить, как это случилось. Пока я лежал на полу, другое моё «я» было в помещении ГПУ… я словно раздвоился.

Я задремал от усталости. Открыл глаза и пришёл в ужас: неужели всё наяву? А может, только сон? И снова закрыл глаза, не в силах ничего понять.

Я хорошо знал, что нахожусь в туше мяса. И даже припомнил, как в неё попал. Но как я очутился в камере за решёткой? Ибо, открыв глаза, увидел зарешеченное окно. И мне странным показалось, что я пытался вылезти из холодной туши.

Я ещё раз открыл глаза… и увидел грязную камеру и решётку на окне.

Нет, Боже мой, нет, это – только скверный сон! Я с ужасом закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Двинуть я не мог ни одним членом, мне казалось, что я скован в холодной туше. Разум мой никак не мог понять, что я арестован и брошен в подвал ГПУ.

Моё тело всё не оживало… Первым вернулся слух, потом – зрение, но оно ещё путало и смешивало явленное и реальное с незримым.

Телом своим я не владел, поэтому мне и казалось, что я лежу в часах, которые превратились в тушу мяса. Я по-прежнему чувствовал себя в этой туше, которая была тесна, давила и сжимала меня. Я снова умолял себя или голос мой о помощи. Говорить я не мог, а только думал, но мой голос слышал и понимал мои мысли. Так мы и разговаривали без звуков и слов.

Голос утешал меня, говорил, что сообщил обо мне и что помощь близка. И не обманул меня – как говорил, так и случилось.

Разум мой ещё не совсем пришёл в себя, и я всё думал, что упал на землю, а меня схватили и заперли в камере с решётками.

Вдруг я услышал топот и стук дверей. Свет ослепил меня…

Слышу чьи-то голоса. «Он живой… живой…» Кто-то приближается ко мне, мне страшно, я хочу кричать о помощи и молить освободить меня, кричать о том, что я не виноват.

Разговор невидимых людей – не злобный и не обвиняющий меня, что-то похожее на защиту и сожаление обо мне. У меня сердце так и замерло, хочу плакать и просить их: вытащите меня из этих ужасных часов; я не виноват и расскажу вам, всё, как было. Я упал на землю… меня сюда замкнули, не знаю за что.

Слышу: говорят, что мне надо дать молока. И стали тащить меня из ужасных часов… О, как больно! Совсем близко я услышал громкий голос: «Товарищ, товарищ, вставай!».

Я открыл глаза. Надо мной наклонился, шевелил и приводил в чувство тот самый блондин.

Он с грустью и жалостью смотрит мне в глаза и добродушно говорит: «Довольно спать, товарищ! Аль не выспался?».

Он – начальник ГПУ и одет в форму. Но я никогда не забуду его глаза в ту минуту, когда он тормошил меня, Они были полны жалости ко мне. Потом он бранил кого-то, стоявшего в отдалении, бранил за меня.

И голос его, и слова растрогали меня. Но сам я не мог произнести ни звука.

Потом около меня остался один охранник, туркмен, мусульманин. Видно, человек он был верующий, ибо, когда остался со мною наедине, всё время вздыхал: «Аллах!.. Аллах!..» и бормотал не по-русски молитвы.

Меня как-то всё клонило в сон, я недолго мог различать явное и, засыпая, снова смешивал явь со сном.

Помню, что там, где я проснулся и где лежал в туше, спало ещё много людей, спало непробудным сном, ибо то была мертвецкая.

Не знаю, как я очутился в другой комнате, покрытый меховой шубой. Подле меня – никого.

У меня болело всё тело, казалось, кости мешают мне… Эта боль меня удивила, ибо я помнил, что из часов уже давно вытащен, Порой в голове мелькала мысль: я куда-то запрятался, меня никто больше не найдёт, всё страшное давно позади.

От слабости и тепла шубы я забылся…

Мне показалось, что я снова иду за начальником в здание ГПУ. Такой же густой туман во дворе. Глаза плохо видят… всё в них двоится. Один и тот же предмет имеет два облика: один – ясный, а другой – туманный, как призрак. Я снова очутился в комнате и ужаснулся её виду.

В ней висел дым… а в нём, как в тумане, сидели страшные существа. Одни из них, как громадные пауки, карабкались по незримой в тумане паутине через всю комнату, оскалив зубы, как крысы. Другие, как змеи, извивались и шипели в воздухе…

Посреди комнаты сидели страшные чёрные люди с красными глазами, крючковатыми носами и злобными лицами. Метавшиеся в воздухе омерзительные гады кружились над их головами. Казалось, они хотят вцепиться в эти головы и впиться в них своими окровавленными пастями.

Потом я увидел, как ввели арестованного человека, бледного и измученного.

Как только'он вошёл в помещение, страшные гады бешено заметались в воздухе, кровожадно оскалив зубы. Они метались, как осы, в чьё гнездо сунули палку, как хищные звери, завидевшие труп, Но человека они не трогали и к нему не прикасались, ибо у того человека был над головой огненный круг, и они его боялись.

Чудовища кружились над головами гепеушников и вцеплялись в них.

Мне показалось, что эти страшные гады вырастали из мух, которые выползали из глаз, ушей, рта и ноздрей сидевших чёрных людей. Сначала мухи облепливали волосы на их голове. Потом разрастались всё больше и больше и, наконец, превращались в летучих гадов.

Когда стража вывела арестованного из комнаты, все гады с воем, клёкотом и шумом прянули за ним в двери…

Я снова вошёл в комнату, где сидел светловолосый начальник с голубыми глазами. Он, как и тогда, сидел за столом и читал бумаги. У него в комнате летали существа, но не страшные, а похожие на птиц и даже на красивых птиц. Они напоминали голубых, розовых, синих и белых голубей, и я залюбовался ими.

Когда в комнату залетал один из гадов, птицы кидались на него, убивали, и он падал, рассыпаясь в прах.

Начальник сидел, не глядя на меня, смотрел в бумаги и о чём-то думал… Я хотел попросить его освободить меня. Раскрыл рот, но не смог произнести ни слова. Я надрывался, крича, чтобы он услышал меня, но между моим голосом и его ушами была какая-то стена. Он меня не слышал, да я и сам не слышал звуков своего голоса.

Наконец он меня заметил, очень испугался,., перекрестился… и вышел из комнаты. Я вышел вслед за ним.

Я лежал под шубой и уже стал всё хорошо видеть и слышать, но двигаться ещё не мог. Мне казалось, что это сон, что он пройдёт, и я от всего освобожусь.

Но нет, опять слышу стук дверей и вижу: входят два человека. Слышу их голоса. Я хочу избавиться от кошмарного сна, закрываю глаза, но голоса остаются.

Вижу, пришёл светловолосый начальник. На сердце у меня стало так, словно пришёл кто-то родной, у кого я могу попросить помощи.

Часовой держал в руке кружку с молоком. Поднёс её к моим губам. Я не мог ни пошевельнуться, ни открыть рта. Он разжал мне зубы, налил в рот, и я чуть не задохнулся. Потом отдышался, и молоко прошло в горло. Показалось, что это не молоко, а что-то невыносимо гадкое… Меня положили, снова укрыли и, думая, что я без сознания, всё говорили обо мне.

Начальник ругал тех, кто бросил меня в подвал, и говорил, что он отвечает за меня и ему надо допросить меня по закону.

Они ушли, а во мне проснулся ужас, что меня снова станут допрашивать.

Первыми в моём теле ожили пальцы рук. Сначала только кончики, потом выше, и вот уже я мог согнуть руку в кисти… Последними ожили ноги. Было больно и мучительно, но жизнь постепенно возвращалась в моё тело. Ледяной озноб напал на меня и тряс всего… Потом стих, и я стал медленно согреваться. Почувствовав жизнь в теле, стал приходить в порядок мой разум и сознание.

И в вернувшемся разуме своём я хранил память о том, где я был, куда водил меня Старец и как я упал на землю. Душевная боль охватила меня от мысли, что я покинут и вновь нахожусь в тюрьме.

В том же оживающем разуме медленно нарождалось воспоминание о ночи, в которую я был схвачен и брошен в яму к страшным зверям. Да, я ещё не мог отделять испытанное моим телом от странствований моей души.

И то, и другое переплеталось в моём сознании, и пережитое моим духом было сильнее и ярче, чем реальное и зримое, земное. Я мучительно старался разобраться в этом клубке двух нитей воспоминаний.

Мне становилось до ледяного холода страшно, когда я вспоминал, где я был и что со мной сталось. От этого ужаса я закрывал глаза, закутывался с головой, чтобы не видеть явь, погрузиться в сон и, быть может, снова очутиться там, где я некогда был. Иногда мне слышался голос Старца. Я прислушивался к нему; казалось, ещё мгновение – и я снова его увижу. Но в это время раздался стук в камере и извлёк меня из забытья…

Часовой принёс суп. Есть мне хотелось, и запах манил меня, а брал в рот – не шло. Ел через силу… Одолел рисовый суп и тут же почувствовал такую страшную боль в желудке, что у меня выступил холодный пот, и я потерял сознание.

Но всё прошло, не суждено мне было умереть.

Я старался как можно больше спать, не видеть, не слышать и не сознавать окружающего. Я был слаб, но я и не хотел снова быть здоровым, выйти и увидеть свет. Мне хотелось уйти туда, где я некогда был, но все мои усилия были напрасны.

Когда я от слабости или скорби засыпал или впадал в оцепенение, я тотчас же видел, как я покидаю тюрьму, и видел всё совершенно ясно, не похожим на сон.

И я не ходил по городу, а витал над ним, легко парил, садился на крыши домов… и всё уверял себя, что – это не сон.

Видел людей внизу и думал, как они относятся к тому, что я летаю? Порой поднимался так высоко, что садился на облако и смотрел вниз на крошечные дома и нитки дорог… Ходил на кладбище, бродил по берегу моря, но всегда внутренне чувствовал, что я не свободен и должен возвратиться на то место, где лежал.

Всё это было так реально и отчётливо, что, когда я пробуждался, мне казалось, что я только что сюда вернулся.

Силы мои быстро возвращались. Я уже ходил по камере. Глаза были ещё слабые и не переносили света. Пищи давали достаточно, я сужу по тому, что она всегда оставалась. Я поправлялся, но долго думать не мог, уставал, меня клонило в сон.

Ни в коем случае не допускал я мысли, что был мёртв, и всё виденное мной – лишь смертный сон, как думают некоторые. Я больше и глубже верил не тому, что со мной произошло дома и в ГПУ, а тому, что было вне человеческого разума и понимания.

Пережитое моей душой тянуло к себе с такой силой, что я рад был бы закрыть глаза, чтобы никогда не видеть реального, осязаемого мира.

Я не верил, что то был иллюзорный, призрачный и фантастический мир. Тосковал по нему, как по родине. Окружающий меня мир казался серым и унылым. Я не мог и подумать, что после телесной смерти пережил всё виденное только душой и вне тела. Мне казалось, что все странствия я совершил с душой и в теле.

ГЛАВА 18.

В канцелярии ГПУ. – Под конвоем. – Голос Старца и бегство из-под стражи.

Пришёл часовой с солдатами ГПУ и велел мне идти с ними в канцелярию.

Я еле двигался от слабости. Ноги подкашивались, как у пьяного. Кружилась голова, глазам трудно было смотреть на свет. Всё было как бы подёрнуто пеленой тумана. Я протирал глаза, но это не помогало. Они так ослабли, что каждый предмет двоился и расплывался в мутное пятно.

Привели меня в помещение. Оно было точно таким, каким я видел егоЧ духом своим: маленькая комнатка, а в ней сидит светловолосый начальник над бумагами…

Часовой привёл меня и вышел. Мы остались с ним наедине. Он велел мне сесть у стола и стал читать протокол следствия по "моему делу.

Обвинения начинались в протоколе с моего пребывания дома. Всё было разузнано ими по месту моего жительства… В протоколе стояли страшные обвинения – в контрреволюционной и антисоветской деятельности, в шпионаже и связи с заграницей. Там было и то, что некогда я уже был арестован за попытку перехода границы. Ужасные статьи обвинения следовали одна за другой.

Когда я прочёл всё это, я прямо и просто поглядел ему в глаза и спросил: «Что же мне будет за все эти ужасы и злодеяния? ».

Он вздохнул и сказал: «Будешь препровождён этапом по месту жительства, а там на месте будет суд».

Я ему сказал, что все обвинения в протоколе – ложь… что я не шпион и никогда не занимался политикой. Я – только верующий и занимался религиозными вопросами.

Он опять посмотрел на меня. И не злобно, я чуял – дыхание его и глаза показывали, что он не злится, а даже внутренне меня жалеет.

Он ещё раз глубоко вздохнул и тихо сказал: «Ничего не поделаешь… Закон…» Он предложил мне папиросу. Я отказался, ибо был некурящим.

Потом он взял со стола какую-то потрёпанную бумажку и спросил: «Твоя это бумажка?» Я взял, но почти ничего не видел и только наощупь узнал документ, выданный мне сельсоветом. Я протянул его обратно, сказав, что это моё удостоверение личности. «Возьми его…» Я не понял, зачем он мне его вернул.

Он запечатал в конверт «протокол», зачитанный мне, и те бумаги, в которых значилось, что четыре года тому назад я был арестован за переход границы. Спросил у меня: «Есть у тебя здесь вещи и деньги?».

Я сказал, что мои деньги и вещи – в конторе рыболовных промыслов, где я некогда работал. Он спросил, хватит ли у меня сил сходить под конвоем за вещами? Я ответил, что хватит.

«Сегодня в Баку идёт пароход, на нём и поедешь». Он позвал служащего, и тот принёс жирного рисового супу, чтобы меня подкрепить, но суп не пошёл мне в рот.

Потом пришли двое солдат ГПУ с винтовками – мой конвой, с которым я должен идти за вещами.

Мы отправились в контору рыболовных промыслов. Когда я увидел свободу и свет, мне стало вдруг так радостно, я почувствовал себя так легко, что, казалось, ещё мгновение, и я полечу или побегу стремглав, как заяц! Всё тело моё дрожало, почуяв движение воли…

И я решил бежать от конвоя.

Решение было такое: если ускользну и меня не достигнет пуля – я спасён; если достигнет – тоже спасён, ибо я избавлюсь от ужаса и мучений. А позволить гнать, себя этапом из тюрьмы в тюрьму, отдать себя на муки допросов, пыток и истязаний в ГПУ на моей родине… всё равно – в конце всех страданий я обрету смерть в ГПУ, Лучше умереть теперь или быть свободным.

Молча, всем нутром своим я молился Богу, чтобы Он меня избавил. Я молился одним духом, но всё тело, все кости мои дрожали от волнения. И я ясно услышал голос Старца: «Беги… Беги,.. Спасёшься…».

Но бежать было нельзя, потому что конвойные шли совсем близко, почти касаясь меня плечами.

Мы пришли к конторе. Это был особняк в саду, и не в центре города, а на окраине, у самого леса…

Подле дома стояло много людей в ожидании получки. Они толпились у окна, из которого выдавали деньги. Один из конвойных, солдат в будёновской шапке, пошёл в контору получать мои деньги. Другой, отойдя немного от толпы, стерёг моё бренное тело.

Я не в силах высказать моей молитвы и моего состояния в ту минуту, когда решил, что наконец настал момент для бегства… Я молил Бога, чтобы конвойный хотя бы на секунду отвёл от меня взор! Но.,, он в упор смотрел на меня и стоял так близко, что и шелохнуться было нельзя.

Я трепетал, как лист, а он спросил: «Что с тобой? Тебе худо? Трясёт?» Я ничего не мог ответить, я был в каком-то полузабытьи и в экстазе моей неистовой молитвы к небу.

И вдруг из толпы к моему телохранителю направился какой-то его знакомый. Окликнул его, поздоровался, разговорился, Конвойный протянул ему махорку, отвёл от меня глаза, и в ту же секунду… я юркнул, как быстроногий заяц, в самую гущу толпы… а там мгновенно через плетень… и в густой сад, заросший колючками, Я ничего не слышал, кроме свиста ветра в ушах.

Из сада я кинулся через дорогу в лес. Густые заросли сплелись над болотистым местом. Они тянулись до самых гор, где начинался дикий непролазный лес.

Я забрался в такие дебри, куда человеку опасно было и лезть. Не пробраться в них, и, того гляди, засосёт болото. Я продирался и проползал всё дальше вглубь…

Наконец я выбрался на какую-то маленькую полянку. Я остановился, чтобы отдышаться и успокоить бешено бившееся сердце.

Здесь никто меня не найдёт! Был горячий полдень, в лесу тихо…

С того мгновения, как я прянул от телохранителя, я ничего не слышал. Ни крика, ни звука выстрела. Увидел ли он моё бегство тотчас или заговорился и спохватился не сразу? Или увидел, но не мог стрелять в толпу? Если бы заметил, был бы слышен крик.

Никто не преследовал меня… В лесу была тишина. Я успокоился и отдышался.

Боже мой, Боже мой! Да не сон ли это?

Всё внутри меня трепетало от счастья и радости, но я боялся, что это не явь, а одно из моих сновидений. Я хотел проверить… Взял ветку в руки, переломил… и услышал хруст. Стал трогать пальцами сучки, листья, кору… Нет, я в самом деле сбежал! Это была явь.

Я весь дрожал от бесконечной радости, что ускользнул из этого ада. Хотел кого-то благодарить, кого-то обнимать. Но слов у меня не было, кроме: «Более мой… Боже мой… Я спасён!».

И тогда я пал лицом наземь, как бы желая обнять её, и поцеловал пахучую лесную землю.

Я ходил по поляне, дрожа от радости, и хотел поделиться счастьем своей свободы со всем, что меня окружало, со всем миром.

Мне казалось, что всё живущее в лесу: деревья, птицы, мотыльки, цветы и мох – всё понимало меня и разделяло мою радость. Я готов был обнять весь мир и пожелать ему добра и любви.

У меня не было мыслей ни о будущем, ни о прошлом, ни о том, что мне делать в лесу без пищи и крова. Радостный трепет и чувство любви, мира и свободы наполнили мою душу настоящим, вытеснив и прошлое, и будущее. И тем, кто меня мучил и терзал, – я простил всё. В тот момент казалось, что и они стали мне братьями и примирились со мной. Мне казалось, что они тоже меня простили, и можно к ним идти, и они меня накормят и напоят, что им тоже жалко меня, и они ищут меня, зовут, чтобы помочь.

Я бродил по лесу и в тот день ничего не ел. О пище не было и мысли. Я был исполнен духом счастья.

Солнце стало спускаться, а я глядел на него и хотел удержать его, чтобы полюбоваться красотою солнечного света. Он как бы поддерживал мою сердечную радость и само биение сердца…

Солнце пошло на закат, погружая лес в сумерки, и чувство радости стало мне изменять. Мне стало грустно, что солнце оставляет меня в лесу одного.

Темнело, и тьма становилась всё гуще. Послышался вой шакала… за ним другой. Затем рычание какого-то зверя… Птицы притихли, клекотали только ночные совы. Их крик навевал на меня тоску.

Я выбрал ветвистое дерево и вскарабкался на него. Наломал веток и намастил себе нечто вроде гнезда. Внизу меня могли напугать или растерзать звери, ибо говорят: волкам не верь…

Была уже ночь. Я сидел на дереве. То погружался в дремоту, то тоскливо глядел на звёзды, вспоминая всё, что я видел в заоблачных мирах… и как был выброшен на землю страдания и скорби.

Я спрашивал себя: «Где же преходящее и где вечное?» И как вспомню о том царстве добра и радости – так больно сожмётся в груди сердце.

Я утешал себя так: «Слава Тебе, Господи, что есть смерть! Благодарю Тебя за мудрое устройство моего бытия, за то, что жизнь, которая теплится во мне, – временна, преходяща и конечна; за то, что я оставлю эту землю и плен немощного тела!».

Ночь прошла очень для меня тяжело, и не потому, что ночлег был в шатком гнезде на дереве, а потому, что звёзды на тёмном небе томили душу тоской по далёким мирам…

Так я блуждал по лесу, как выброшенный с неба на землю, запутавшийся в чувствах своего земного тела, и не мог разрешить мучивший меня вопрос: где действительность и где сон?

Чувства мои то взлетали ввысь, когда я вспоминал, где я был; то обрушивались в бездну безысходного горя и печали, когда я снова оказывался в слабом, больном и смертном теле на земле.

Так менялись чувства мои, волнуя сердце и ум тревогой, что я не в силах решить вопрос: существует ли что-то вне окружающей меня природы и есть ли духовный мир?

Не доверяя своему сознанию и разуму, я опять подумал с недоверием: «Да не сон ли этот лес? Может быть, лес – видение, от которого можно улететь, как я уже не однажды улетал? » И я взмахнул руками, как крыльями, побежал вперёд, чтобы взлететь. Увы, это была явь, и крыльев у меня больше не было.

Я видел птиц и зверей, с лаской и любовью простирал к ним руки, вспоминая небесный мир и их любовь и дружбу со мной… но они боязливо бежали от меня. И я опускался на землю, закрыв лицо руками, и горько плакал.

Я не знал, как мне избавиться от своего тела и стать таким, каким я был в духовном мире. Я чувствовал себя словно скованным и заточённым за решётку моего скелета.

Разум мой был ещё очень слаб, и я не мог здраво и остро судить о себе. Как малое дитя, брошенное матерью в ночном лесу, молил я спасения не у себя одного, а у окружающей природы. Но она молчала.

Когда я был заточён в подвале, я мучился сердцем и умом, страшась переступить порог смерти, ибо не знал, что со мной будет. А теперь, как кошмарный и мучительный сон, меня страшила действительность…

В лесу я нашёл ручеёк чистой воды, бежавшей с гор, Я обрадовался ему. Увидел небольшой бочажок с тихо стоящей водой, принялся смывать со своей одежды кровь.

Выстирав и расстелив сушиться на солнце одежду, я стал отмывать и слабое тело моё, Когда увидел в воде отражение моего тела, жуть и ужас овладели мною. Я был худой, как скелет..

Помыв своё израненное и тощее тело, я одел ещё не высохшее, полное от солнца тёплой испарины платье. Мне стало свежо и легко в нём, словно я помолодел от горной воды.

Солнце приласкало меня и убаюкало… я уснул…

ПЁТР КАЛИНОВСКИЙ.

ПЕРЕХОД.

Последняя болезнь, смерть и после смерти.

Вся жизнь человека, личная и общественная, стоит на вере в бессмертие души. Это наивысшая идея, без которой ни человек, ни народ не могут существовать.

Ф. М. Достоевский.

При мысли о смерти я совершенно спокоен, потому что твёрдо убеждён, что наш дух есть существо, природа которого остаётся неразрушимой и который будет действовать непрерывно и вечно.

И.-В. Гёте.

Смерть вовсе не такая, какой мы её обычно себе представляем. Всем нам после смерти доведётся увидеть и пережить много такого, чего мы не ждём и о чём не думаем. Зная это, мы будем меньше бояться и меньше страдать.

Труды современных врачей-реаниматоров позволили заглянуть за пределы земной жизни и узнать больше, чем мы знали до сих пор. Первые главы книги будут об этом.

Христианство учит, что душа бессмертна и что после смерти тела она переходит в другие условия реальности и продолжает сознательное существование. В это можно верить или не верить. Счастливы те, кто способны верить просто и глубоко, не вдаваясь в особые размышления. Их жизнь становится светлее и лучше. Но такая вера бывает не у всех. Современный человек, даже близкий к вере в Бога, привык размышлять, доискиваться, искать подтверждений. В этом нет ничего плохого. Один из путей к вере ведёт через поиск, через знание. Неверие никогда не бывает результатом знания. Тот, кто утверждает, что знание разрушает веру, – заблуждается.

Я глубоко благодарен докторам Сабому, Муди, Кюблер-Росс и другим, чьи труды помогли мне укрепить начатки моей веры и лучше понять, что в жизни действительно важно.

Умирание может быть очень трудным, а может быть таким же лёгким, как погружение в сон. Смерть следует ожидать и нужно встретить её так, чтобы умирание было достойным и не очень трудным. Этому посвящены главы о предсмертном состоянии и умирании.

О загробном мире и о жизни в нём в книге сказано немного. В наше время наука приподняла завесу и над этой тайной, но мы коснёмся только того, что представляется действительно достоверным. Глава 9 – это попытка рассмотреть последние научные данные в свете христианского учения о потустороннем мире.

Глава 14 – о последней болезни и о том, как помочь больному в последние месяцы его жизни.

В главах 18 и 19 – несколько советов родственникам умирающего, чем и как можно облегчить его и свои страдания, Большинство из этих советов – старые и верные, но теперь забытые. Есть и несколько новых, действенность которых проверена учёными, изучающими смерть.

Я хочу выразить личную благодарность Майклу Сабому за моральную поддержку и разрешение пользоваться богатыми материалами своей книги. Благодарю всех, кто помог мне написать, обработать и издать эту книгу.

На нашей родине, после долгой ночи, начался процесс духовного возрождения. Я знаю, что в моей книге много недостатков, но решился её издать в надежде, что книга на русском языке на эту тему может оказаться полезной, Feci quod potii, feciunt meliore potentes. («Я сделал, что мог, кто может лучше – пусть сделает»,).

На наших глазах, на протяжение одного-двух поколений, жизнь на земле принимает новый облик.

Материальные успехи превосходят всякое воображение, но одновременно происходит угасание духовной жизни. Материальное обогащение при обнищании духа. Рост знания при потере мудрости.

Основная причина нового образа жизни – потеря веры во всё духовное. Кризис европейской христианской культуры. Есть ли надежда?

Эта книга – о современном понимании смерти.

Давно известно: для того, чтобы великое научное открытие стало достоянием широких масс, должно смениться как минимум два-три поколения. Это, конечно, не относится к какому-нибудь незначительному техническому усовершенствованию. Но если сегодня один из светлых умов человечества увидел и понял что-то действительно новое, важное для пересмотра всего нашего миропонимания и образа жизни, то лишь наши внуки и правнуки сумеют освоить смысл и значение этого нового.

Человеческое мышление гораздо консервативнее и ленивее, чем принято думать. Есть, конечно, люди живого ума, думающие своей головой, которые способны сразу, при первом же знакомстве, усвоить новое знание или новую идею или хотя бы заинтересоваться ими. Но очень многие слепо и бездумно принимают всё, чем дышит эпоха, – её научные и социальные теории, мораль, этику и верования. Их миропонимание создаётся школой, университетом, газетами и журналами, популярными лекциями, радио и телевидением. Чувствуя себя на уровне эпохи, они уже всё знают, в новом не нуждаются и принимают новое и необычное медленно, с большим трудом, когда не видеть его уже невозможно.

Мы живём в очень интересное и трудное время. Вероятно, никогда ещё не было такого преобладания материального над духовным, Мир не стоит на месте. Ещё философы Древней Греции знали, что «всё течёт, всё изменяется», но никогда в прошлом эти изменения не были столь глубокими и столь быстрыми.

На наших глазах, на протяжение одного-двух поколений, жизнь на земле принимает новый облик. В мир постоянно входит что-то новое, меняется не только образ жизни людей, меняются и сами люди. Мы видим феноменально быстрый рост материальных знаний и материальных возможностей, освоение и, можно сказать, покорение материального Мира человеком. Но наряду с этим утрачиваются духовные ценности, развивается и усиливается пренебрежение к миру духовному и уход от него. Материальное обогащение при обнищании духа. Рост знания при потере мудрости.

В кратчайший срок мы освоили силы пара, электричества, скрытой энергии атома. Мы господствуем уже не только над животным и растительным мирами, но и над миром микроорганизмов. Наша медицина буквально творит чудеса. Мы начали освоение космоса. Наши материальные успехи превосходят всякое воображение.

Одновременно с этим происходит угасание духовной жизни, усиливается безразличие, а то и враждебность ко всему духовному. Теряется, иногда уже совсем утрачена вера не только в Бога и бессмертие души, но и во всё, что выше материи. Нормы поведения, заповеданные великими религиями, уходят в прошлое. Рекомендуются и принимаются новые нормы, более лёгкие и приятные, чем те, по которым люди жили несколько тысячелетий. У людей становится всё больше прав и всё меньше обязанностей.

Повсюду в мире умирает свобода – политическая, экономическая, личная. Свобода необходима человеку для осуществления его высших духовных творческих запросов. Для пользования материальными благами творческая свобода не нужна. Есть много людей, которые свободу не ценят и в ней не нуждаются.

В странах, ставших тоталитарными, та или иная форма рабства вводилась открыто, зачастую при одобрении и даже ликовании большинства населения. В странах, ещё не совсем утративших свободу, почти все новые законы усиливают зависимость жителей страны от её правителей.

Без свободы жить легче. Всё больше людей охотно отдают свою свободу в обмен на удобную и спокойную жизнь. Не нужно принимать никаких решений. Меньше ответственности, даже воспитание собственных детей можно передать в руки государства.

Жить, ни за что не отвечая, легко, но при этом теряется самое главное – духовность, жизнь без ответственности становится бездуховной.

Явно снижается моральный уровень многих наших вождей и правителей. В ряде стран правят люди, главная цель которых – сохранение и расширение своей власти, а не благосостояние их подданных. Во всей истории человечества, вплоть до XX века, не бывало, чтобы диктатор ради укрепления власти террором или искусственно вызванным голодом уничтожал миллионы жителей своей страны. Правители же демократических стран, зная и понимая, что происходит, заботятся главным образом о выгодных сделках с любыми режимами. Этот порядок вещей вошёл в привычку и никого уже не удивляет.

Войны стали более кровавыми и безжалостными, чем раньше. Теперь бомбят далёкие от фронта города, уничтожают всё население, включая женщин и детей. Военная доктрина, гласящая, что нужно сломить мораль противника, убивая мирное население, родилась в XX веке.

Меняется облик человека, меняются сами люди и их взаимные отношения. Утрачиваются глубинные связи и взаимопонимание между мужчинами и женщинами, между родителями и детьми.

Основой достойной человеческой жизни всегда была семья. В наше время семья быстро разрушается. Частая смена так называемых «партнёров». Противозачаточные средства с 14-летнего возраста. Аборты воспринимаются обществом как нечто естественное. Молодая супружеская пара не торопится рожать детей, сперва старается обеспечить себе полный комфорт, а дети – это обуза, новые обязанности, скорее затруднение, чем счастье и радость.

Всё больше мужчин и женщин приобретают богатый опыт половых отношений, так и не испытав настоящей любви. Нужно получить удовольствие, не связывая себя обязательствами. Мы перестаём уважать себя и других, даже близких нам людей.

Меняется наше отношение к труду и творчеству. Всё больше людей не любит трудиться. Даже творческий труд не приносит радости. Любое усилие неприятно и кажется излишним. Жизнь сводится к непрерывной погоне за развлечениями и поискам всё новых ощущений, пусть даже мимолётных и никчемных. Однако лишённая внутреннего содержания жизнь оказывается ненужной и пустой.

Конечно, не всё на земле плохо, есть и хорошее. Есть немало людей, которые обрели какую-то опору и сохранили душевное спокойствие, живут по-человечески, трудятся на благо себе и другим. Но таких всё меньше. Поток грязи, порока, безразличия к добру и злу затопляет нашу планету. При пышном расцвете материальных возможностей мы живём в эпоху моральной деградации и потери духовности. Из мира‹уходят любовь, забота о других, искренность в отношениях, честность, достоинство. Жить становится холодно и одиноко.

Почему? Что случилось с людьми? Можно, конечно, объяснять это по-разному, но основная причина очевидна – утрата веры во всё духовное. Если нет бессмертной души, вообще нет души, а есть только тело, то в чём тогда смысл моей жизни на земле?

В самом деле, если со смертью кончается моё существование, если больше не будет ничего для меня самого, тогда для чего что-то планировать, трудиться, стараться создавать что-то новое и постоянное? Ради чего приобретать новое знание, воспитывать в себе новые качества, зачем вообще думать о будущем? Пока ещё есть время, необходимо взять от жизни всё, что она может дать, – есть, пить, «любить», добиться власти и почёта и так далее, Нужно не думать ни о чём трудном и неприятном и уж, конечно, не допускать мыслей о смерти. Так многие и делают.

Индустрия развлечений в небывалом расцвете, Развлечений и отвлечений всякого рода сейчас больше, чем когда-либо раньше, Вероятно, во время упадка Римской империи было сколько же.

Однако счастья, радости, покоя и равновесия это не приносит. Отсюда – алкоголизм, наркомания, изощрённый разврат, бессмысленные преступления и самоубийства. А за всем этим глубокий инстинктивный страх смерти – не помнить о ней, не думать.

Совсем не думать о смысле жизни всё-таки невозможно. Каждый хоть иногда задаёт себе вопрос: «Ну, а дальше что? Чем это всё кончится? А мои дети? В каком мире будут жить мои дети?».

В истории народов бывали периоды, похожие на наше время. Пресыщение жизнью наряду с упадком морали, развращённостью и бездуховностью вело к утрате жизненной силы и грозило народу гибелью, вырождением или завоеванием менее цивилизованным, но сильным и жизнеспособным врагом. Достаточно почитать Библию или историю Рима, чтобы понять, как и почему гибли великие цивилизации. Причиной была болезнь народа – утрата духовности, за ней следовала неизбежная гибель. Губили не столько пороки и разврат сами по себе, сколько терпимость и безразличие народа к любому пороку.

Но бывало и иначе. Уже на краю пропасти народ находил в себе живые силы и преодолевал болезнь. В мир входило что-то новое. В древности и в средние века пророки и святые призывали людей одуматься и отказаться от порочного образа жизни. К их призывам прислушивались государственные деятели, вводилиа законы, сурово каравшие распространителей порока и помогав шие тем, кто выходил на верную дорогу. Находилось достаточнс людей, откликавшихся на призывы, и народ восстанавливал по дорванные жизненные силы. Ночь снова сменялась днём.

Можем ли мы, люди конца XX века, найти в себе силь преодолеть кризис, который грозит уничтожить европейскук христианскую культуру?

Недавно Солженицын обнародовал свой призыв «Жить не по лжи». Всё ещё живут христианская и другие религии с их веч ными, светлыми заповедями. Есть немало честных пастырей Церкви, писателей, учёных, которые призывают нас подумать, оста новиться и сделать выводы. Но крупицы истины тонут в масс самых разнообразных и противоречивых мнений и предложений по любому вопросу. Экраны телевизоров, радио, газеты, популярные лекции – о чём говорят и чему учат все эти средства промывания мозгов? Много лжи, много призывов к наслаждению, ко всякого рода удовольствиям, а главное – такое количество всё новых и новых мнений и «открытий», что подумать и разобраться во всём нет никакой возможности. Слово измельчало, и ему придают любой смысл, нередко противоположный истинному.

Всё это приводит к тому, что люди привыкают не верить ничему, кроме того, что можно проверить пятью органами чувств. Всё меньше людей верят «сказкам» о бессмертии души и жизни души после смерти тела. Современный человек верит только осязаемой реальности, только фактам. Он верит науке или, точнее, тому, что он считает наукой, но он не верит ничему нематериальному, и требования религии для него несущественны и необязательны. Мир для него – это материя, притом материя неодухотворённая. Сбывается то, что предсказывал апостол Павел; «Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху» (2 Тим. 4, 3). Человечество катится вниз к ужасному концу.

Могло казаться, что если не случится чудо и не появится что-либо новое и неопровержимое, которое заставит людей пересмотреть своё материалистическое миропонимание, то и христианство, и выросший из него христианский образ жизни скоро навсегда исчезнут с лица земли.

И вот такое чудо случилось, хотя многие его до сих пор не заметили. Вошедшее в мир новое неизбежно затронет каждого из нас. Оно важнее всего другого в нашей жизни. Медицинская наука наглядно показала, что после смерти тела наша личность, наше «Я» не умрёт, а продолжит своё существование, хотя и в совершенно новых условиях. Это существование не окажется пассивным, личность будет развиваться или хотя бы изменяться подобно тому, как во время своей земной жизни.

Этому всегда учило христианство, но многие, с детства воспитанные на материалистических теориях, привыкли не придавать религии большого значения. Материалисты всегда противопоставляли друг другу религию и науку.

И вдруг в последние 15-20 лет наука подтверждает то, чему всегда учило христианство!

Новые методы реанимации, то есть возвращения к жизни недавно умерших людей, позволили учёным-медикам приоткрыть завесу над тайной смерти и увидеть больше, чем видели до сих пор. Оказалось, что смерть тела ещё не есть конец существования личности. Какая-то часть человека – назовите её как хотите – «личность», «сознание», «Я», «душа», дело не в названии, покидает умершее тело и продолжает жить в новых условиях. Исследователи были поражены полученными результатами и сперва встретили их с недоумением, почти с недоверием. Однако новые данные были не плодами фантазии, а неоспоримыми фактами, добытыми наукой.

Христианскому учению можно было верить или не верить, христианский образ жизни принять или отбросить и жить как удобнее. С фактами так поступить не удастся. От них можно отворачиваться, но они останутся, и через некоторое время новое знание неизбежно станет достоянием всех.

Изменит ли это что-нибудь? Любое великое открытие как-то изменяло образ жизни людей. Использование силы пара, электричества, энергии атома сделало жизнь удобнее, комфортабельнее. Это великие открытия в материальной сфере, а теперь сделано великое открытие в сфере жизни духовной. Произошло это как раз в то время, когда всё духовное уничтожено, осмеяно и почти забыто, а неверие стало обычным и привычным.

Но вот становится очевидным, что смерть – это не конец существования личности. Моя жизнь на земле – лишь часть моей жизни, лишь начало развития моих свойств и меня самого.

Для широких масс современных людей эти открытия настолько неожиданны и огромны, что для их понимания и усвоения потребуется время. Вероятно, должны смениться два-три поколения. Однако новое знание уже с нами, и оно обязательно охватит весь мир. На смену мёртвому материализму идёт новое, более полное и светлое понимание мира и судьбы человека.

Если смерть – не конец, то смысл жизни на земле – независимо от моей воли – будет восприниматься мной по-иному, даже если я буду стараться об этом не думать. Образ жизни на нашей планете начнёт меняться. Люди станут более ответственными, будут с большим вниманием относиться к самим себе и к другим, и это сделает наше существование чище и лучше.

Личность, наше существенное «Я» продолжает жить и после смерти тела. Понимание этой изначальной истины входит в мир, и чем скорее оно станет достоянием всех людей, тем лучше будет для нас и наших детей и внуков.

I. СМЕРТИ НЕТ. ГЛАВА 1.

Медицинская наука пересматривает своё традиционное понимание смерти. – Новые данные свидетельствуют о том, что смерть – не конец жизни личности, а её переход в иные условия существования.

Большинство людей знает о смерти очень мало. – Неизвестность пугает, и о смерти стараются не думать, принимая на веру материалистические теории.

Материалистические теории о жизни и смерти. – Они устарели и сменяются новым пониманием. – Вселенная – не только материя. – Кто верит и кто не верит. – Проявление жизни духа. – После смерти тела жизнь продолжается.

За последние 15-20 лет учёные, изучающие процессы умирания и смерти, сделали много новых открытий, зачастую совершенно неожиданных и идущих вразрез с распространёнными взглядами на жизнь и смерть. В настоящее время медицинская наука пересматривает свои прежние понятия, так как новые данные показывают, что смерть – не конец жизни личности, а её переход в иные условия существования.

Большинство людей XX века очень мало знает о смерти, о том, как происходит умирание и что будет после него. О смерти не думают. Это может показаться странным, так как смерть – важнейшее событие в земной жизни человека и ничего более определённого и более окончательного ни с кем из нас случиться не может. Это ясно всем, и всё же почти все мы живём, что называется, день за днём и о смерти не думаем или, правильнее сказать, стараемся не думать, потому что где-то в глубине души остаётся ощущение неизбежного и смутная тревога. Мысль о смерти трудна и неприятна, вот мы и стараемся о ней не думать. Мы всегда заняты, день заполнен; нужно подумать о будущем, чего-то добиться, в чём-то преуспеть, что-то завершить. И вдруг – смерть. Сразу приходит конец всем нашим планам и надеждам. Это кажется странным, непонятным и нелогичным. Как же так? Я не успел сделать то, что собирался, и вдруг такое?

Мы смерти не знаем и поэтому боимся её, быть может, сильнее, чем она того заслуживает. Прежде всего – что пугает нас больше всего? Для многих смерть – что-то вроде сна без сновидений. Закрыл глаза, заснул – и ничего больше нет. Тьма, Только утром сон кончится, а смерть – это навсегда. Конечно, жаль и горько потерять всё, что мы любим на земле, но это скорее горе, чем страх. Многих больше страшит неизвестность; а что с нами будет? Вот и стараемся забыть, что смерть неизбежна. Каждому из нас придётся перейти через этот рубеж, но мы о самом главном не думаем и к нему не готовимся, Могут спросить: «А о чём здесь думать и к чему готовиться? От нас ведь ничего не зависит. Придёт время – умрём, и всё. Думать не о чем», Многие так и делают.

И всё-таки каждому иногда приходят в голову беспокойные мысли: «А что, если это не так? А что, если смерть – не конец, и после смерти тела я неожиданно окажусь в совершенно новых условиях, сохранив способность видеть, слышать и чувствовать? И самое главное – а что, если будущее в ином мире в какой-то мере зависит от того, как мы прожили жизнь и какими были, когда перешагнули смертный порог?».

Люди верующие обо всём этом уже размышляли, и когда придёт их время, им, вероятно, всё будет понятнее, чем неверующим. И не только понятнее, но и легче. А ведь перейти этот рубеж придётся всем, и многие встретят то, чего они не ждали и о чём не думали. Попробуйте поговорить на эту тему с кем-нибудь из «прогрессивных» и скорее всего услышите: «Я в такое не верю». Поэтому не будем сейчас говорить «верю» или «не верю», а подойдём к этому вопросу с точки зрения логики.

Сразу бросается в глаза одна несообразность. У человека есть разум: сталкиваясь с той или иной проблемой, он обдумывает все возможности. Может случиться так, а может по-другому. Даже если проблема совсем маловажная, разумный человек непременно обсудит несколько возможностей. Почему же, рассматривая эту серьёзнейшую проблему, которой не избежать никому, многие поступают иначе?

Смерть неизбежна, и после неё логически имеются две возможности – полное ничто или какое-то продолжение существования. Мы назвали посмертное существование возможностью, хотя после новых открытий, сделанных медициной и наукой, правильнее было бы говорить не о возможности, а о вероятности или даже об очевидности. А сколько людей об этом вообще не думали, а если и думали, то не очень серьёзно? Значит, дело не в вере, а в том, что с фактами, со всеми «за» и «против», они не знакомы и просто вдруг решили, что «такого быть не может».

Но почему же человек проходит мимо самого для него важного и, не думая, считает, что всё ему ясно и думать тут не о чем? Ведь факты свидетельствуют о другом, и если принять их к сведению, сразу станет ясно, что такой вопрос, как наша судьба после смерти, сам собой не решается.

Прежде всего – откуда пришло и как развилось это повальное неверие, нависшее над человечеством XX века? Ведь так было не всегда.

Христианство и все великие религии учат, что у человека есть не только тело, но и душа и что по смерти душа покидает тело и продолжает существовать в новых условиях. Христианство насчитывает почти 2000 лет, из его идей выросла и ими жива европейская цивилизация. Бывали в её истории периоды безверия, и всегда это были смутные времена. Они отличались упадком морали, потерей покоя и благоденствия, снижением благосостояния. Больше обычного свирепствовали войны, внутренние распри, эпидемии, голод. Как будто какая-то животворящая сила покидала народы. Трудно объяснить эти смутные времена простой случайностью.

Французский историк Тэн пишет: «Там, где христианская вера забывается, на наших глазах и на виду истории совершается превращение образованных людей и целых классов в зверей. Христианство – великая пара крыльев, необходимая для того, чтобы поднять человека выше его самого… Всякий раз, в течение 19-ти веков, когда эти крылья слабели или их разбивали, общественная нравственность понижалась».

Вечно только истинное, ложное никогда не бывает долговечным. Все религии и даже первобытные язычники-дикари в той или иной форме верят в потусторонний мир и в то, что со смертью существование не кончается. Вера в духовность охватывает человечество с самого начала его истории и до сих пор. Отрицание Бога и всего духовного развилось в течение последних 100-150 лет.

Оно выросло из материалистической философии, признававшей лишь видимое или доступное другим органам чувств. Эта философия утратила в настоящее время всякое научное значение и обанкротилась не только в теории и практических выводах, но и в самой своей основе, когда было обнаружено, что материя – не есть нечто постоянное и что её первооснова – протоны, электроны и так далее – энергия. Понимание духовности вселенной присуще людям извечно, отрицание духовности кратковременно и, как всякое ложное учение, уже уходит из мира.

Многие из нас были воспитаны на материалистических идеях. Материализм господствовал не только в науке и искусстве, но и в школах, университетах, в прессе, в отношениях между людьми, повсюду. В наше время большинство людей пропитано материализмом до мозга костей.

Религия пребывает в упадке. Бога больше нет. Загробная жизнь – сказки для утешения умирающих. Упоминание о духовности – свидетельство вашей отсталости.

Материалисты учат, что человек полностью, на все 100 процентов, состоит из материи. Жизнь – это поток химических и молекулярных процессов, происходящих в тканях организма; даже мысль – что-то вроде секреций мозговых клеток. Профессор Ховард Хаггард из Лондона писал в середине XX столетия; «Мозг – такой же орган тела, как печень или сердце… Печень, когда её стимулируют, выделяет желчь, сердце перекачивает кровь, а мозг выделяет мысли». И так далее. При умирании материя, из которой состоит человеческий организм, распадается, и существование личности прекращается.

Вот и вся философия материализма. У учёных-материалистов всё просто и ясно. Они не задают вопросов: зачем всё это и в чём тогда смысл жизни? И ответа на такие вопросы у них нет.

Все, даже очевидные проявления духовной жизни ими игнорируются или высмеиваются. Трансцендентальные духовные способности (включая предчувствия, предвидения, мистические состояния, состояния одержимости, пророческие сны и видения, ясновидение, яснослышание, экстериоризацию и так далее) для материалистов не существуют. Работы Юнга и других ведущих психологов и психиатров, свидетельствующие о жизни души, не оспариваются (с фактами не спорят), а замалчиваются.

Современный материализм не имеет ничего общего с научным методом, хотя всё ещё используется для политических целей. В ряде стран материализм стал государственной философией и поддерживается правителями этих стран, так как бездуховное население послушнее. Сами правители прекрасно понимают, что вселенная не ограничивается одной материей, и делают из этого практические выводы. Так, например, проблемы жизни вне тела и другие трансцендентальные феномены изучаются в специальных государственных институтах. Исследования эти делаются в строгом секрете от населения. Это и понятно, ибо в них наглядно доказывается, что какая-то часть человека способна покидать тело и жить вне какой-либо связи с материей.

Мир устроен разумно, а не случайно. Не замечать этого можно, только буквально закрыв глаза, примеры на каждом шагу. Целесообразность материи видел и один из творцов материалистических теорий – Карл Маркс. Для него существовала только материя, а изменяемость в природе и эволюцию растительного и животного миров он объяснял присущим материи свойством саморазвития. Что значит это свойство и откуда оно взялось, Маркс не объяснял.

Один из философов, возражая материалистам, сказал: «Можно, конечно, допустить, что всё во вселенной сложилось само собой, без участия высшего разума, но тогда можно допустить, что после взрыва в типографии литеры, упав на землю, сами собой сложатся в полный текст Британской Энциклопедии».

Языки всех народов земли свидетельствуют о том, что в мире существуют понятия материальные и понятия духовные. Есть вещи, которые можно измерить и взвесить, можно видеть, слышать, воспринять одним или несколькими органами чувств. И есть понятия другого порядка: любовь, ненависть, сострадание, зависть, желание, отвращение, чувство совести, стыда… Ни взвесить, ни измерить их нельзя, но все они существуют и более реальны и важны, чем все вещи и понятия мира материального. В сказке Экзюпери для детей и взрослых «Маленький принц» есть чудесная фраза: «Самое главное для глаз невидимо».

Лучшие умы человечества видели духовную сторону мира и верили в Бога и в бессмертие души. Все великие философы древности, включая Платона и Сократа, верили в бессмертие. Платон учил: «Душа человека бессмертна. Все её надежды и стремления перенесены в другой мир. Истинный мудрец желает смерти как начала новой жизни».

Верующими людьми были Ньютон, Галилей, Паскаль; ближе к нам – Пастер, Эйнштейн, Павлов, наши русские писатели и мыслители, такие как Толстой, Достоевский, В. Соловьёв, а теперь Солженицын. Лев Николаевич Толстой сказал: «Не верит в бессмертие души лишь тот, кто никогда серьёзно не думал о смерти». Люди, живущие простой трудовой жизнью, особенно люди, близкие к природе, инстинктивно чувствуют присутствие Бога. Большие умы подтверждают это чувство своим знанием. А не чувствуют и не верят обычно те, кто посредине – от одного ушёл, а к другому не пришёл. Есть чудесная английская поговорка: «Поверхностное знание – опасно». Это очень верно, не верят те, кто не думает серьёзно. Хорошо сказал А. И. Солженицын: «Я думаю, что ощущение присутствия Бога доступно каждому человеку, если он не будет давать себя замотать суетой ежедневной жизни». Вот ответ на то, почему многие «не верят». Не думают, нет времени на то, чтобы подумать.

Многим вообще свойственно замечать лишь то, что бросается в глаза, что реально ощутимо. Невидимое, хотя и безусловно существующее, игнорируется или просто не замечается. Человек увидел, что умирающий перестал двигаться и дышать, зрачки его остановились. Это всё. И прошёл мимо, не останавливаясь, не подумав и не сделав для себя никаких выводов. А ведь когда вы стоите рядом с умирающим, вы ясно чувствуете, что происходит что-то невидимое, что-то глубокое и значительное, для нас необъяснимое.

В. А. Жуковскому принадлежит стихотворение «На смерть Пушкина». Оно написано в 1837 году, а опубликовано почему-то много лет спустя, уже после смерти Жуковского. Вот это стихотворение:

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе.

Руки свои опустив. Голову тихо склоня.

Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем.

Мёртвому прямо в глаза; были открыты глаза.

Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,

Что выражалось на нём, – в жизни такого.

Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья.

Пламень на нём; не сиял острый ум;

Нет! Какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью.

Было объято оно; мнилось мне, что ему.

В этот миг предстояло как будто виденье,

Что-то сбывалось над ним… и спросить мне хотелось, что видишь?

Известно немало случаев, когда мужчина или женщина вдруг просыпается ночью и чувствует, что возле него стоит мать, жена или муж, находящиеся в это время очень далеко. А потом выясняется, что этот близкий человек умер как раз в ту минуту, когда проснувшийся ощутил рядом с собой его присутствие.

Уже давно имелись свидетельства, что в момент смерти душа умершего способна преодолеть любое пространство и посетить своих родных и близких, которые видят, слышат, а чаще только чувствуют присутствие умершего.

Животные нередко воспринимают невидимое присутствие лучше людей. Кошка выгибает спину, её шерсть вздымается дыбом; собака начинает лаять.

Известны многочисленные наблюдения, свидетельствующие о жизни души; вера в это никогда не покидала людей. В последние 15-20 лет вера в существование после смерти получила объективное подтверждение. Было сделано много открытий. Современные методы реанимации – возвращения жизни недавно умершим – приподняли завесу и позволили бросить взгляд «по ту сторону». Оказалось, что и после смерти тела жизнь души продолжается. Многие из врачей и психологов начинали свои наблюдения и размышления, будучи скептиками, и не верили в существование души. Они встречали новое с недоумением и изумлением, но, наблюдая всё новые случаи, в корне меняли своё мировоззрение.

Ещё недавно лишь немногие учёные осмеливались высказывать мысли, не согласные с официальной доктриной материализма, Но наука не стоит на месте, люди узнают то, чего раньше не знали. В настоящее время у учёных, изучающих проблему смерти, нет никаких сомнений в продолжении жизни после смерти тела.

Происходит пересмотр основных научных теорий. Отрицается первичность материи. Подвергается пересмотру и наше понимание сути жизни и смерти.

Мы стоим на грани двух эпох. Эпоха материализма уходит в прошлое. На смену ей приходит совершенно другое миропонимание: вселенная – не только материя, а много больше…

ГЛАВА 2.

Современная наука о смерти – молодая, быстро прогрессирующая отрасль медицины. – Новые данные. – Смерть клиническая и смерть органическая. Попытки оживления в древности. – Современные методы реанимации. – Реймонд Муди и его наблюдения. – Недоверие к новым данным и его причины. – К. Икскулъ. – Цитаты из Священного Писания. – Несколько случаев, описанных в духовной и светской литературе.

Есть люди, которые, пройдя свою жизнь от колыбели до могилы, ни разу всерьёз не задумывались о смерти. Им, как и всем прочим, было ясно, что смерть – это конец земной жизни в том виде, как мы её знаем, но они видели в смерти ещё и «конец всему», конец существования личности. А это совсем не так. Тело умирает, но какая-то часть человека продолжает существовать, сохранив способность видеть, слышать, думать и чувствовать.

Раньше, совсем не так давно, можно было по-разному думать о смерти, сомневаться в существовании жизни за гробом, «верить» или «не верить», и если «не верить» было приятнее или просто удобнее, то так и делали – не думали и не верили. Однако в наше время у человека, не боящегося нового и знакомого с последними достижениями науки о смерти, никаких сомнений больше нет, потому что видеть и принимать приходится не теории, а факты.

За последние десятилетия наука сделала много новых открытий. Стало понятнее, что такое смерть в своей сущности, как происходит умирание, что чувствует умирающий, и наука начала приоткрывать завесу над самым главным – что ждёт нас после смерти. То, что раньше знала и говорила Церковь, теперь во многом подтверждается наукой. Последние научные открытия оказались – особенно для так называемых неверующих – совершенно неожиданными, и далеко не всем они известны.

Современная наука о смерти – молодая отрасль медицины, но прогрессирует она очень быстро. Известные учёные отдают ей свои силы. Наблюдения и исследования ведутся в научно-медицинских институтах и крупных больницах. Вышел в свет ряд серьёзных научных трудов.

Новые горизонты в этой области были открыты наблюдениями, экспериментами, а потом и практикой реанимации, то есть оживлением умерших людей. В настоящее время различают две стадии смерти – смерть клиническую, которую обычно и называют смертью, и смерть органическую, сопровождаемую структурным изменением тканей организма. Оживление возможно лишь в том случае, когда оно начато до проявления необратимого разрушения тканей, то есть пока ткани, хотя и мёртвые, сохраняют свою структуру; после того, как ткани начали распадаться, никакая реанимация не поможет.*

* В русских народных сказках о живой и мёртвой воде есть много сокровенной мудрости. Если обрызгать мёртвой водой мёртвое, искалеченное, даже разрубленное на части тело героя, оно не оживёт, но станет цельным. Сказка угадывает состояние клинической смерти. Только такому телу сможет вернуть жизнь вода живая.

В литературе описаны случаи, когда умерший и уже объявленный мёртвым оживал, иногда даже без посторонней помощи, Это побуждало людей стараться оживить только что умерших. Самые древние попытки были очень примитивными – согревали живот, пороли крапивой, вдували мехами воздух в лёгкие, сажали на лошадь в надежде, что тряская езда вернёт умершего к жизни. Как и сейчас, когда применяют электрические шоки, чувствовали, что необходимо сильное раздражение. Конечно, все эти попытки редко увенчивались успехом. Тем не менее, люди не переставили надеяться, что когда-нибудь они смогут возвращать жизнь умершим. А учёные не только надеялись, но и работали над этой проблемой.

Ещё не так давно человек умирал, как только переставал работать жизненно необходимый орган. Например, остановка сердца означала смерть, и ничего поделать с этим было нельзя. Однако учёные-медики разработали новые методы оживления: искусственное дыхание, переливание крови, введение адреналина в сердце, новые фармакологические препараты. Появились сердечно-лёгочные аппараты, стало возможным стимулировать остановившееся сердце электрическим током. И вот оказалось: если состояние смерти длилось не слишком долго и ещё не произошёл необратимый распад тканей организма, можно заставить остановившееся сердце биться снова, неподвижную кровь снова циркулировать и снабжать мозг и прочие органы кислородом, глюкозой и другими жизненно необходимыми материалами.

Недавно умершего человека удаётся иногда оживить, Такие люди, испытавшие временную смерть, потом рассказывали о своих переживаниях во время пребывания «по ту сторону». Они сохраняли способность воспринимать окружающее, наблюдали, например, со стороны своё мёртвое тело, видели, как врачи и сестры пытаются вернуть его к жизни, слышали и понимали их разговоры. Таким образом, оказалось, что возвращённый к жизни человек сохранил память о происшедшем и мог рассказать о том, что он видел и слышал, когда его тело было мёртвым. «Личность», или «душа», не умирает одновременно с телом, а продолжает существовать независимо от него. Если умершего удаётся оживить, душа возвращается в тело. Одним из пионеров в этой новой области медицины был доктор Реймонд Муди. В ноябре 1975 года вышла в свет его книга «Жизнь после жизни» с подзаголовком «Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела», а в 1977 году – вторая книга «Размышления о жизни после жизни».

Муди собрал большой материал – 150 случаев; его книги написаны очень просто и ясно. Он приводит ряд клинических историй болезни с описанием болезни, характера смерти и методов реанимации, а также рассказы пациентов.

Муди сообщает, как он впервые заинтересовался этой проблемой. В 1965 году, ещё студентом, он присутствовал на лекции профессора психиатрии, рассказавшего, что он дважды умирал, но был возвращён к жизни, и описавшего то, что с ним происходило, когда он был мёртв, Фантастический рассказ профессора заинтересовал Муди, но личного опыта у него не было, и он не предпринял тогда никаких действий, Спустя несколько лет он столкнулся с другим подобным случаем и был поражён тем, что необразованная старая женщина описала почти, то же самое, о чём говорил профессор психиатрии. После этого Муди всерьёз занялся изучением феномена продолжения жизни после смерти тела. Он приводит много случаев.

Вот один из них – рассказ женщины, поступившей в больницу с болезнью сердца. Она лежала на больничной койке. Когда у неё начались сильные боли в груди, она успела нажать кнопку звонка, чтобы вызвать медсестёр. Они пришли и начали что-то с ней делать. Ей было неудобно лежать на спине, она повернулась и вдруг перестала дышать и ощущать удары своего сердца. Она услышала тревожные крики медсестёр и в это время почувствовала, что покидает своё тело и падает вниз, на пол, пройдя сквозь защитные перила кровати, а затем медленно поднимается вверх. Она увидела ещё сестёр, вбегавших в комнату, и своего врача и удивилась: «Зачем он тут, и что он делает?» Она поднялась до самого потолка и оказалась рядом с лампами, она видела их очень отчётливо. «Я была как клочок бумажки, на который кто-то дунул, подняв его до потолка».

Она парила под потолком и смотрела вниз. «Я видела, как меня старались оживить. Моё тело лежало внизу, распростёртое на кровати. Его было ясно видно, а они все толпились вокруг него. Я услышала голос одной сестры: «Боже, она мертва!» Другая сестра наклонилась и стала делать мне искусственное дыхание – рот в рот.

Я смотрела на её затылок. Я хорошо запомнила её коротко остриженные волосы. Затем я увидела, как в палату вкатили аппарат для электрошока и приставили к моей груди электроды. Аппарат включили, моё тело подпрыгнуло вверх, и я услышала, как затрещали кости. Это было ужасно. Когда я наблюдала сверху, как меня бьют в грудь и растирают руки и ноги, я думала: «Зачем они так беспокоятся? Я чувствую себя прекрасно».

Второй случай касается девятнадцатилетнего молодого человека, который вёз своего приятеля домой на автомобиле. Он рассказал, что на перекрёстке в них врезалась другая машина, «Я услышал скрежет автомобиля и тут же обнаружил, что двигаюсь в темноте, в замкнутом пространстве. Это длилось мгновение, а затем я как бы поплыл метрах в двух над улицей, в четырёх метрах от автомобиля, и слышал, как затихает эхо от грохота столкновения».

Потом он видел людей, бежавших к машине и толпившихся вокруг неё, своего приятеля, который выбрался наружу в шоковом состоянии, своё собственное тело, залитое кровью и с исковерканными ногами. Люди старались вытащить его из салона. Он был возвращён к жизни и позже рассказал обо всём, что видел.

Описанные выше явления и само понятие клинической смерти могут вызвать недоверие. После моих докладов мне иногда возражали: «Если после клинической смерти человек ожил, значит, это была не смерть».

Что ответить на такое возражение? "Суть ведь не в том, какие использовать слова – «клиническая смерть» или «около смерти» (как предпочитает Муди), а в самом наличии удивительного феномена, когда какая-то часть человека покидает тело и способна наблюдать его и всё окружающее со стороны. Уже одно это доказывает, что сознательная жизнь может продолжаться независимо от физического тела и даже без него.

Отрицание этого феномена говорит о нежелании человека понять его и принять в своё сознание, и он находит словесную формулу «значит, это была не смерть», которая избавляет его от необходимости дальнейших размышлений. Этот механизм подсознательной блокировки хорошо известен психологам.

В медицинской литературе есть немало сведений о продолжении жизни после смерти тела. Жизнь вне тела испытал и описал один из ведущих психологов нашего времени Карл-Густав Юнг и другие учёные, Некоторые из возвращённых к жизни пробыли в состоянии временной смерти больше часа. С этим феноменом хорошо знакомы мормоны.

Случаи временной смерти с выходом души из тела и возвращением в него были известны и до трудов современных врачей-реаниматоров. Время от времени их описывали, но этим сообщениям обычно не верили, слишком уж странным казалось то, о чём они свидетельствуют. В качестве примера приведём случай К. Икскуля.

Это сообщение было впервые опубликовано архиепископом Никоном в «Троицких листках» в 1916году (позднее перепечатано в журнале «Православная жизнь», №7, 1976 и в третьем выпуске сборника «Надежда») под заглавием «Невероятное для многих, но истинное происшествие».

К. Икскуль, рассказавший о своём переживании, вскоре после случившегося ушёл в монастырь. Сообщение архиепископа Никона приводится в сокращённом виде.

Он пишет, что раньше К. Икскуль, не задумываясь, читал священные книги, почитал за истину всё в них написанное, но глубокой веры у него не было, и смерть оставалась для него финалом человеческого бытия. Он был формальным христианином: ходил в церковь, крестился, но в сущности не веровал, всерьёз веру не принимал.

После многих лет спокойной жизни он заболел воспалением лёгких, Болел долго и тяжело, но как-то утром вдруг почувствовал себя совсем хорошо. Кашель прекратился, температура упала. К его удивлению, врачи забеспокоились… принесли кислород. А потом – озноб и полное безразличие к окружающему. Он рассказывает:

«Всё моё внимание сосредоточилось на самом себе… и как бы раздвоение… появился внутренний человек – главный, у которого полное безразличие к внешнему (к телу) и к тому, что с ним происходит».

Он продолжает: «Удивительно было жить, видеть и не понимать ничего, такую чувствовать ко всему отчуждённость. Вот доктор задаёт вопрос, а я слышу, понимаю, но не отвечаю – мне незачем говорить с ним… И вдруг меня со страшной силой потянуло вниз, в землю… я заметался. «Агония», – сказал доктор. Я всё понимал, Не испугался, Но мне было тяжко, томно. Меня тянуло вниз… я чувствовал, что что-то должно отделиться… я сделал усилие освободиться, и вдруг мне стало легко, я почувствовал покой.

Дальнейшее я помню ясно. Я стою в комнате, посредине её. Справа от меня, вокруг кровати полукругом стоят врачи и сестры. Я удивился – что они там делают, ведь я не там, я здесь. Я подошёл ближе, посмотреть. На кровати лежал я. Увидев моего двойника, я не испугался, а был только удивлён – как это возможно? Я хотел потрогать самого себя – моя рука прошла насквозь, как через пустоту.

Себя стоящего я тоже видел, но ощущать не мог – рука проходила через туловище насквозь. И пола я не чувствовал… Дотянуться до других тоже не мог.

Я позвал доктора, но тот не реагировал. Я понял, что я совершенно одинок, и меня охватила паника».

Посмотрев на своё мёртвое тело, он подумал, а не умер ли он. «Но это было трудно себе представить – я был живее, чем прежде, я всё чувствовал и сознавал. Кроме того, в жизнь души я не верил».

Позже, вспоминая пережитое, Икскуль говорит: «Предположение, что, сбросив тело, душа сразу всё знает и понимает, неверно, Я явился в этот новый мир таким, каким ушёл из старого. Тело – не тюрьма души, а её законное жилище, и поэтому душа является в новый мир в той степени своего развития и зрелости, каких достигла в совместной жизни с телом».

Он видел, как старушка-сиделка перекрестилась: «Ну, Царство ему небесное», и вдруг заметил двух ангелов. В одном он почему-то сразу узнал своего ангела-хранителя, а другого не опознал. Ангелы взяли его за руки и пронесли через стены палаты на улицу.

Затем он описывает подъём, видение «безобразных существ» («Я сразу понял, что этот вид принимают на себя бесы») и появление света… ярче солнечного. «Всюду свет и нет теней». Свет был так ярок, что он не мог ничего видеть. «Как во тьме, И вдруг сверху, властно, но без гнева, раздались слова: «Не готов», и началось стремительное движение вниз». Он вернулся к телу. Ангел-хранитель сказал: «Ты слышал Божие определение. Войди и готовься».

Оба ангела стали невидимы. Возникло чувство тесноты и холода и глубокая грусть об утраченном. «Она всегда со мной», Он потерял сознание и очнулся в палате на койке. Наблюдавшие за Икскулем врачи сообщили, что все клинические признаки смерти были налицо и состояние смерти продолжалось 36 часов.

Муди и другие учёные описали немало подобных случаев, По их словам, за порогом смерти не начинается новое существование, а продолжается прежнее. Перерыва в жизни не происходит, и личность продолжает жизнь в ином мире такой, какой она была в момент перехода. Видимо, жизнь на земле лишь начало, лишь подготовка к тому, что ждёт нас после смерти тела. Начатое здесь будет продолжаться там; вероятно, нас ждёт и какое-то возмездие за содеянное в земной жизни. Об этом говорят все великие религии. И, по-видимому, очень важно перейти порог в состоянии беззлобности, умиротворённости и покоя, не унося с собой ни одного тёмного пятна на своей совести.

Христианство всегда знало это и советовало каждому перед смертью исповедаться и причаститься. Состояние личности в момент смерти важнее всей предыдущей жизни человека.

Об этом говорит и евангельское повествование от Луки (23, 32-33 и 39-43) о разбойниках. Вот оно: «Вели с Ним на смерть и двух злодеев. И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону… Один из них злословил Его и говорил: „Если ты Христос, спаси Себя и нас". Другой же, напротив, унимал его и говорил: „Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден за то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли; а Он ничего худого не сделал". И сказал Иисусу: „Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое". И сказал ему Иисус: „Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю"».

Жизнь разбойника была дурной, но раскаяние перед смертью обещает благое существование.

Христианство всегда напоминает нам об этом. В Откровении святого Иоанна Богослова сказано: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе… они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними».

Христианство знает и учит, что человек – это больше, чем мясо и кости или сочетание химических элементов, что, кроме тела, человек имеет душу и что по смерти тела душа не умирает, а покидает тело и продолжает жить и развиваться в новых условиях.

Вот несколько цитат из Священного Писания. Совершенно определённо говорит о вечной жизни Сам Иисус Христос. Обращаясь к своим ученикам, Он сказал: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную». Это из Евангелия от Иоанна, гл. 6, стих, 47.

И ещё: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10, 28).

А вот ещё слова Иисуса Христа: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин. 5, 24).

И ещё: первое свидетельство от Луки (20, 38), второе от Иоанна (12, 50 и 14, 1-2). «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы…» «Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная… Да не смущается сердце ваше» – то есть не сомневайтесь – «в доме Отца Моего обителей много…».

Ближайших учеников Иисуса Христа, апостолов, сначала было двенадцать, потом ещё семьдесят. Они пришли ко Христу в разное время. Среди них были и простые люди – рыбаки, были и учёные. Апостол Лука, из числа семидесяти, был врачом. Оставив всё, они последовали за Христом и, постепенно познавая новое для себя, пришли к глубокой вере в единого Бога и вечную жизнь. После этого ни у одного из них никаких сомнений не было. Они видели, как Иисус Христос возвращает умерших к жизни, а значит, смерть на земле не окончательна. Они видели Иисуса Христа распятого, умершего на кресте, через три дня восставшего из гроба для жизни вечной и несколько раз являвшегося им в новом теле. Все они посвятили свою жизнь служению Иисусу Христу, подвергаясь преследованиям и мучениям. Одиннадцать из двенадцати приняли мученическую кончину. Они приняли её радостно и без колебаний, так как знали, что умирает только тело, а душу убить нельзя, она бессмертна.

Многие апостолы и ученики Иисуса Христа, а потом святые и учёные богословы писали, что смерть – не конец и что душа живёт вечно. Если читать их без предубеждения, то на душе становится светлее, ведь писали люди правдивые, отдавшие свою жизнь за то, во что они верили. И описанное ими – результат виденного и пережитого, а не плод размышлений; не игра ума, а фиксация опыта.

Один из учеников апостола Павла, зная, что его учитель не боится смерти, спросил об этом. Апостол Павел ответил: «Мне и здесь хорошо и там будет хорошо». Говоря о жизни после смерти тела, он сказал: «Не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9).

В том же Послании, в главе 15, он поясняет: «Не всякая плоть такая же плоть… есть тела небесные и тела земные… и как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного… ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие… Смерть! Где твое жало?» Эти слова св.апостола Павла говорят о том, как христианство понимает смерть, – при умирании человек меняет своё тленное, временное тело на тело нетленное, вечное.

Для апостолов и святых существование души было очевидностью; поэтому они не доказывали, не убеждали, а видели в этом нечто само собой разумеющееся. В первой главе Апокалипсиса Иоанн пишет: «Я был в духе в день Господень», а потом описывает то, что ему было показано, когда он был в духе, вне тела, Он не объясняет, что значит быть в духе, а говорит: «Я был в духе», как вы бы сказали: «Я был на улице» или «у моего соседа».

В этом святой Иоанн не одинок, о том же свидетельствовали многие апостолы и святые. Для них было очевидным, что душа может существовать вне тела, покидать тело и возвращаться в него.

И в последующие века в богословской литературе и в житиях святых было много описаний жизни души.

Блаженный Августин рассказывает о неверующем враче Геннадии.

Геннадий во время сна вышел из тела и беседовал с неким юношей, но не понял происшедшего. Это повторилось несколько раз, но Геннадий по-прежнему продолжал не верить. Тогда юноша спросил его: «А своё тело, отдельно от тебя, там, на кровати, ты видишь?».

– «Вижу».

– «Ведь глаза твоего тела закрыты, а ты видишь и своё тело, и меня. Ты видишь духовным зрением. Знай, что после этой жизни будет другая».

Святой Григорий Двоеслов в «Беседе» пишет: «Часто на грани смерти душа узнаёт тех, с кем она будет разделять небесное жилище за аналогичную награду или наказание»…

«К праведным часто являются святые, чтобы успокоить их».

Архиепископ Антоний Женевский пишет о том, что жизнь души за гробом есть естественное продолжение её жизни на земле. Перейдя в загробный мир, душа чувствует, сознаёт, воспринимает, рассуждает.

Не только в духовной, но и в светской литературе есть немало похожих описаний. В повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича» умерший проходит через тёмную пещеру, видит картины своей прежней жизни и появление яркого света.

Эрнест Хемингуэй описывает случай временной смерти в романе «Прощай, оружие». Рассказывает герой романа, но, видимо, описанное случилось с самим автором.

Солдаты сидят в траншее под артиллерийским обстрелом.

«Мы продолжали есть… я надкусил свой ломоть сыра и глотнул вина… потом послышалось: чух-чух-чух, потом что-то сверкнуло… и рёв, всё белое, потом всё краснее, краснее, краснее в стремительном вихре… я попытался вздохнуть, но дыхания не было, и я почувствовал, что весь вырвался из самого себя и лечу, и лечу, подхваченный вихрем. Я вылетел быстро, весь как есть, и я знал, что я мёртв и что напрасно думают, будто умираешь, и всё. Потом я поплыл по воздуху, но вместо того, чтобы продвигаться вперёд, скользил назад. Я вздохнул и понял, что я вернулся в себя. Земля вокруг была разворочена… голова моя тряслась, и я вдруг услышал чей-то плач».

Этот солдат был тяжело ранен и пережил временный выход из тела.

А совсем недавно в книге, помеченной 1984 годом, Фёдор Абрамов опубликовал рассказ «Материнское сердце».

Крестьянка везёт на санях в районную больницу тяжело больного шестилетнего сына. В дороге ему становится хуже. Мать торопится.

«Не довезла. Стужа была, мороз. «Стёпа, – говорю, – к району подъезжаем. Можешь ли, говорю, посмотреть-то?» А он сам меня просил: «Мама, скажи, когда к району подъезжать будем». Ребёнок ведь! Нигде не бывал дальше своей деревни – охота на белый свет посмотреть.

И вот Степанушка у меня голову приподнял: «Мама, – говорит, – как светло-то. Какой район-то у нас красивый…».

Да и всё – кончился. Так на руках у матери дух и испустил».

Подобных сообщений очень много. Всё больше людей говорит и пишет о жизни души вне тела. Конечно, не все. Те, кто не хочет верить ни во что духовное, всё ещё не видят света, входящего в мир.

ГЛАВА 3.

Начало потусторонней жизни. – Выход из тела. – Две стадии восприятий. Аутоскопические восприятия. – Жизнь продолжается. – Наблюдения «со стороны». – Попытки контакта с материальным миром. – Пространство и время. – Тёмный туннель. – Появление света. Трансцендентальные восприятия. – Свет. – Просмотр прошлого. – Частный суд. – Встречи с бестелесными существами. – Что видели там. – Возвращение в тело.

За последние 15-20 лет наше понимание смерти во многом изменилось. О том, что казалось неправдоподобным и невероятным, пишут не только духовные и светские писатели, но и учёные, в том числе медики. Опубликованы результаты многих исследований.

Мы уже писали о докторе Муди и его наблюдениях. Его заслуга в том, что он объективно подошёл к этой проблеме, собрал большой материал, систематизировал и привлёк к нему внимание серьёзных научных кругов. Но Муди не был первым, занявшимся этим вопросом. До него проблему смерти исследовала доктор Элизабет Кюблер-Росс из Чикаго, ещё раньше – Карл-Густав Юнг, профессор Войно-Ясенецкий (архиепископ Лука), доктор Джордж Ритчи и другие учёные. Позже много сделал доктор Майкл Сабом.

К 1980 году было известно свыше 25000 случаев возвращения к жизни недавно умерших. В настоящее время их намного больше. Восприятия людей во время пребывания «по ту сторону» записаны, систематизированы и многие из них проверены.

Современные учёные предлагают различать две стадии восприятий: аутоскопические – то, что душа видит, слышит и чувствует непосредственно после выхода из тела, когда она ещё находится в нашем мире, и трансцендентальные – восприятия души, уже отошедшей в нездешний мир.

Выше мы привели три рассказа об аутоскопических восприятиях людей, прошедших через временную смерть. Один из них, случай Икскуля, описан более 70-ти лет назад, то есть ещё до того, как началось систематическое научное изучение феномена продолжения жизни после смерти тела.

Приводимые ниже примеры взяты из разных источников, главным образом из книг Р.Муди «Жизнь после жизни» и М.Сабома «Воспоминания о смерти». Оба учёных передают рассказы своих пациентов. Они говорят их словами, сохраняя яркость и свежесть описанных переживаний.

АУТОСКОПИЧЕСКИЕ ВОСПРИЯТИЯ.

Вот несколько сообщений о пережитом.

Мой друг передал мне рассказ солдата, раненного во время артиллерийского обстрела. Сперва была короткая потеря сознания, а потом солдат увидел, как санитары укладывают на носилки израненное, безжизненное тело. Он хотел помочь санитарам, что-то говорил, но они не обращали на него внимания, а один из них просто прошёл сквозь него. Тогда он попытался взяться за ручки носилок, но не почувствовал их тяжести, его руки не ощущали контакта. Посмотрев на убитого или, может быть, раненого, солдат с удивлением узнал самого себя.

В сборнике «Надежда» (выпуск 3, 1979) опубликован перевод французской статьи Жан-Жака Грефа «Жизнь после смерти». Среди описанных случаев есть такой: «Я ничего не понимал. Я видел на кровати своё собственное тело. Было грустно видеть его таким жалким… Я казался себе плоским, как на фотографии или в зеркале… Вдруг я увидел себя во всех трёх измерениях, на расстоянии двух метров. Мне понадобилось время, чтобы узнать себя».

Остановка дыхания у женщины. Реанимация. Позже она рассказала: «Я видела, как меня хотят оживить. Всё это было очень странно. Я находилась выше их и смотрела на них сверху… Я пыталась заговорить с ними, но никто меня не слышал. Врачи и сестры пытались сделать мне внутривенное вливание… А я всё время старалась привлечь их внимание, повторяя: «Оставьте меня в покое… Оставьте меня в покое…» Но они меня не слышали. Тогда я попыталась убрать их руки, но у меня ничего не вышло. Это было, я не знаю как… я видела, что прикасаюсь к их рукам, стараясь их оттолкнуть, но они оставались на месте. Я ничего не понимала. Я не чувствовала давления на свои руки» (Муди, стр. 43-44).

Есть много описаний того, как душа мужчины или женщины, покинув тело, пытается войти в контакт с врачами или сестрами, старающимися оживить безжизненное тело. Душа женщины, умершей от остановки сердца, чувствовала себя вполне реальной и удивлялась безуспешности своих попыток: «Почему они не видят меня, почему не отвечают? Может быть, они нереальны? Как в зеркале?» Иногда парящая над своим телом душа может мгновенно перенестись в другое место. Солдат, тяжело раненный во Вьетнаме, во время операции вышел из тела и наблюдал, как врачи пытаются вернуть его к жизни. «Я старался остановить их, потому что там, где я был, мне было хорошо. Я был там, и он (врач) был, но как будто его и не было. Я прикоснулся к нему, а его не было. Я просто прошёл сквозь него… А потом вдруг оказался на поле боя, где я пострадал. Санитары подбирали раненых. Я хотел помочь им, но снова оказался в операционной… Сначала материализуешься там, а потом, в мгновение ока, здесь…».

Другой пациент сказал, что мог смотреть рядом с собой и вдаль, как в телеобъектив (Сабом, стр. 54-55).

Таких рассказов много. Испытавшие всё это упоминают не о полёте, а о моментальном перемещении – «чисто мыслительный процесс и очень приятный. Захотел – и я там».

Почти все пережившие состояние временной смерти говорят о каком-то тёмном замкнутом пространстве, а потом о появлении яркого света.

«Я слышал, как врачи объявили меня мёртвым, и вдруг почувствовал, что падаю или плыву в каком-то тёмном пространстве. Нет слов, чтобы описать это. Вокруг было совсем темно, и только где-то вдали виднелся свет. Он был очень ярким, только сначала не очень большим, но чем ближе, тем больше и больше. Я устремился к этому свету. Страшно мне не было, а было хорошо. Я – христианин, и потому сразу же подумал: «Этот свет – Христос, ведь Он сказал: «Я свет миру». Я подумал: «Если это смерть, то я знаю,' Кто меня ожидает» (Муди, стр. 63).

В других рассказах говорится не о тёмном пространстве, а о чёрном туннеле, в котором движется покинувшая тело душа.

В Священном Писании- упоминается «Долина смертной тени».

В конце туннеля – свет, к которому стремится умерший, Свет может напоминать заходящее солнце – яркий центр и зарево вокруг него.

Видимо, туннель отделяет восприятие этого мира от потустороннего. Свет – это начало потустороннего, изумительной красоты и очарования. В рассказах тех, кто не дошёл до встречи со светом, нет описаний трансцендентального мира.

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫЕ ВОСПРИЯТИЯ.

Те люди, у которых состояние временной смерти продолжалось несколько дольше, рассказывают почти то же самое, но, кроме описанных, у них бывают и совершенно другие восприятия.

«Я знал, что умираю и ничего не мог поделать, потому что меня никто не слышал… Я находился вне своего тела, никаких сомнений быть не могло, ибо видел своё тело на операционном столе. Моя душа покинула его! Я чувствовал себя очень плохо, пока не появился этот яркий свет. Поначалу он был тусклым, но потом превратился в ослепительное сияние. От него исходило тепло… Свет покрывал всё, но не мешал мне видеть операционную, врачей, сестёр… Сперва я не понимал, что происходит, но потом Он спросил меня, готов ли я умереть? Он говорил, как человек, но никого там не было. Голос исходил из Света.

Теперь я знаю: Свет понял, что я не был готов к смерти. Он как бы испытывал меня. С того момента, как Свет заговорил, мне стало очень хорошо; я чувствовал, что я в безопасности и что меня любят. Любовь, исходящую от Света, невозможно выразить и описать» (Муди, стр. 63-64).

Многие из переживших состояние временной смерти говорят о свете. Им было ясно, что говорил не свет, а Кто-то в свете. Слов обычно они не слышали, но понимали их. Какого-либо определённого языка – русского или другого – не было. Они воспринимали и передавали мысли, и всё было настолько ясно, что обмануть или что-либо- утаить было невозможно. Свет приносил любовь, понимание и покой. О свете пишут также Осис и Харалдсон.

Тем, кто пытался описать этот свет, было трудно найти слова, Свет был не тот, что мы знаем. «Это был не свет, а полное отсутствие тьмы. Этот свет не оставлял теней, темнота отсутствовала. Свет не был виден, но он был повсюду, вы пребывали в свете» (Сабом, стр. 66).

Свет понимают по-разному. Христиане считают свет Иисусом Христом; неверующие ищут других объяснений или вовсе не думают об этом.

Интересно, что в «Тибетской книге мёртвых» также сообщается о встрече со светом и о том, что, приближаясь к свету, нужно стараться испытывать к другим любовь и симпатию.

Существует и другое явление, тесно связанное с умиранием, иногда возникающее непосредственно перед смертью, иногда – и в этом случае оно ярче – вскоре после смерти. Это – просмотр прошлого, нередко связанный с переоценкой того, что произошло за время жизни.

Профессор Войно-Ясенецкий в книге «Дух, Душа и Тело» описывает два известных ему случая.

Адмирал Бофр рассказывал, что когда он тонул, он видел «детство, проказы, время, потраченное зря, прежнее плавание с кораблекрушением; всё это в панораме, причём каждый шаг мой являлся предо мною, сопровождаясь сознанием правильности или неправильности его, с точным пониманием его причины и следствия. Многие маленькие приключения моей жизни, на самом деле уже забытые, предстали пред моим духовным взором в полной ясности». От падения в воду до извлечения прошло две минуты. Значит, была сверхъестественная быстрота работы сознания.

В другом случае сообщается об одной даме, упавшей в воду и чуть не утонувшей. С момента прекращения всяких её телодвижений и до извлечения из воды прошло две минуты, за которые она, по её словам, ещё раз пережила всю свою прошлую жизнь… развернувшуюся перед её духовным взором со всеми подробностями.

О таком просмотре пишут Ритчи, Муди, Сабом и многие другие. При состоянии, близком к смерти, перед глазами человека, как на экране, проходят все главные события его жизни.

Вот выдержки из длинного рассказа пациентки доктора Муди, возвращённой к жизни на земле:

«Когда появился Свет, Он спросил: «Что ты сделала в своей жизни? Что ты можешь показать Мне?» или что-то в этом роде. И тогда появились картины прошлого. Они были очень яркие, трёхмерные и в цвете, И они двигались. Перед моими глазами пролетела вся моя жизнь… Вот я совсем маленькая девочка… а вот выхожу замуж… всё промелькнуло и исчезло… дольше всего стоял перед глазами день, когда я уверовала в Иисуса Христа… это было много лет тому назад».

Она продолжает: «В каждом эпизоде, а Свет выбирал их, Он показывал мне самое главное. Он не обвинял меня, а мягко наставлял, что нужно учиться любви и просто учиться, приобретать знания, что это непрерывный процесс, и я буду продолжать его и после того, как Он во второй раз придёт за мной. Свет сказал, что на этот раз я вернусь назад» (Муди, стр. 65-68).

Вернувшиеся говорили, что этот просмотр похож на воспоминания, но есть и разница: во-первых, он проходит очень быстро, а во-вторых, не последовательно, а всё сразу, одновременно. Вся жизнь – за несколько секунд. Это очень живые картины; они сопровождаются эмоциями, и о них остаётся яркая память.

Многие рассказывали о встрече с покойными родственниками или знакомыми – иногда в земных условиях, иногда в обстановке нездешнего «небесного» мира. Видели они всегда уже мёртвых и никогда ещё живых людей.

Женщина, пережившая эпизод временной смерти, слышала, как врач сказал её родным, что она умирает. Покинув тело и поднявшись вверх, она увидела под потолком покойных родных I и подруг. Она узнала их, и они встретили её с радостью.

Другая женщина видела своих родственников, которые приветствовали её и пожимали ей руки. Они были одеты в белое, радовались и были счастливы… «и вдруг они повернулись ко мне спиной и стали уходить, а бабушка обернулась и сказала: «Мы увидимся позже, не в этот раз». Бабушке, когда она умерла, было 96 лет, а сейчас она выглядела… ну, лет на 40-45, здоровая и счастливая».

Во время сражения рота потеряла убитыми 4 2 солдата. Один из них, тяжело раненный, видел своё покалеченное тело и беседовал с убитыми товарищами. Он их не видел, но они были тут, рядом с ним. Говорили беззвучно, но друг друга понимали. Печали, сочувствия не было ни у кого. Назад в тело они не хотели, были счастливы.

Два последних случая подробно описаны Сабомом в его книге на стр. 72 и 71.

Почти все из имевших трансцендентальные восприятия сообщали о встречах с близкими, но уже почившими людьми.

Иногда недавно умершему предоставляется выбор – остаться в потустороннем мире или вернуться в земную жизнь. Голос Света может спросить: «Готов ли ты умереть?» Иногда умершим, вопреки их желанию, приказывают вернуться. Душа их уже преисполнилась чувством радости, любви и мира, ей там хорошо, но её время ещё не пришло; она слышит какие-то слова или приказ и возвращается на землю. Возможность выбора и предписания нередко принимает символическую форму: ручья, тумана, другого берега и тому подобного. Таких рассказов много.

Женщина, покинув тело, увидела протянутые к ней руки покойного мужа, но дотянуться до неё он не смог, и она вновь оказалась в своём теле.

Тяжело раненый на поле боя солдат увидел своё искалеченное тело и услышал Голос. Он решил, что с ним говорит Иисус Христос. Ему был предоставлен выбор: вернуться в земной мир калекой или остаться в мире загробном. Солдат согласился вернуться на землю.

Пациентка доктора Муди рассказывает: «У меня случился сердечный приступ, и я оказалась в чёрной пустоте. Я знала, что покинула своё тело, знала, что умираю… Я попросила Бога помочь мне, и вскоре выскользнула из тьмы и увидела впереди серый туман, а за ним людей. Их фигуры были похожи на земные. Кроме них, я различала что-то вроде домов. Всё было залито золотистым светом, очень нежным, не таким резким, как на земле… Я испытала невероятную радость и захотела пройти сквозь туман, но вдруг появился мой дядя Карл, умерший много лет тому назад. Он преградил мне дорогу и сказал: «Ступай назад. Твоё дело на земле ещё не закончено. Возвращайся». Вопреки своему желанию она вернулась в тело. У неё был маленький сын, которому она была нужна» (Муди, стр. 75-76).

Есть много сообщений о том, что встретили «по ту сторону» люди, заглянувшие за завесу.

Они описывают ручей, преградивший дорогу, поле, перегороженное изгородью или рядами колючей проволоки; по одну сторону – сухая трава, по другую – прекрасное пастбище, лошади, деревья – «здесь» и «там».

Описывают встречи с духовными существами, нездешнюю природу, дома, лучезарные города.

В основном все рассказывают об одном и том же, но детали различны. Нередко люди видят то, что ожидают увидеть. Христиане – ангелов, Богоматерь, Иисуса Христа, патриархов. Индийцы – индуистские храмы; неверующие – фигуры в белом, юношей, иногда не видят ничего, но чувствуют «присутствие». Психологи угадывают в свете облик своего отца или понимают его как «коллективное сознание» и так далее. Убеждённые атеисты также видят свет и царство света и не хотят возвращаться на землю.

Есть много описаний природы, похожей на нашу, но чем-то и отличной от неё: холмистые луга, ярчайшая зелень, какой на земле не бывает, поля, залитые чудесным золотистым светом и разделённые изгородью, переходить за которую нельзя. Есть описания цветов, деревьев, птиц, животных, пения, музыки.

Осис и Харалдсон собрали 75 случаев трансцендентальных восприятий с описаниями лугов и садов необычайной красоты, городов, музыки, встреч с другими существами. Свыше ста случаев приводит Муди и столько же Сабом.

Есть очень много интересных сообщений о личных переживаниях.

Один из ведущих психологов нашего времени Карл-Густав Юнг в книге «Воспоминания, сны и размышления» пишет о своих восприятиях вне тела во время сердечного приступа. Он находился высоко в пространстве и видел землю – пустыни, моря – с высоты 1000 миль.

Богослов протоиерей С. Булгаков после операции на горле в 1939 году тоже видел картины нездешнего мира.

В самиздате есть рассказ одного монаха Троице-Сергиевой лавры, возвращённого к жизни из состояния клинической смерти. Вот выдержки из рассказа больной раком женщины, которая вышла из тела во время операции. Она увидела себя и двух врачей и с великим ужасом воззрилась на своё тело. Весь желудок и тонкие кишки были в раковых узлах. Она стояла и думала: «Почему нас двое? Я стою, и я лежу». Вдруг она очутилась в воздухе, Она почувствовала, что летит, что кто-то её держит и они поднимаются всё выше и выше. Стало так светло, что невозможно было смотреть… Потом она увидела толстые деревья с разноцветными листьями, небольшие домики. Ей показали также ад – «змеи, гады, невыносимый смрад, бесы», а потом рай – там было хорошо, но она услышала голос: «Спустите её на землю» и вернулась в тело. Она не хотела возвращаться.

Бетти Мальц описывает свои переживания в книге «Я видела вечность», вышедшей в 1977 году. Она пробыла в состоянии клинической смерти 28 минут. Случилось это в июле 1959 года во время второй операции по поводу аппендикулярного перитонита. Ей было 27 лет.

Она пишет, что переход был ясным и спокойным. Сразу после смерти тела она оказалась на чудесном зелёном холме. Её удивило, что, имея три операционные раны, она свободно стоит и ходит, без всякой боли. Над ней сияет синее небо. Солнца нет, но свет повсюду. Под босыми ногами – трава такого яркого цвета, какого на земле она не видала; каждая травинка как живая. Холм крутой, однако ноги двигаются легко, без усилий, Пёстрые цветы, кусты, деревья. Слева от неё – мужская фигура в хитоне. Бетти подумала: «Не ангел ли это?» Они шли, не разговаривая, но она поняла, что он не чужой и что он её знает.

Потом перед её взором прошла вся её жизнь. Она увидела свой эгоизм, и ей стало стыдно, но она ощутила вокруг себя заботу и любовь. Бетти Мальц нашла прекрасные слова, чтобы описать то, что она испытала: «Я чувствовала, что я получила всё, чего когда-либо желала, была всем, чем когда-либо хотела быть, шла туда, где я когда-либо мечтала оказаться».

Она и её спутник подошли к чудесному серебристому дворцу, «но башен на нём не было». Музыка, хор; она услышала слово «Иисус». Стена из драгоценных камней. Ворота из жемчуга. Когда ворота на мгновение приоткрылись, улица -засияла золотым светом. Она никого в свете не увидела и всё же поняла, что перед ней – Иисус. Она хотела войти во дворец, но вспомнила вдруг отца и вернулась в тело.

Её убитый горем отец все эти 28 минут простоял у её кровати и был поражён, когда она ожила и отбросила простыню, покрывавшую её лицо.

Это переживание привело Бетти Мальц ближе к Богу. Она любит теперь людей, а люди – её.

Не менее интересна книга доктора Джорджа Ритчи «Возвращение из завтра», вышедшая в 1976 году, в которой он описывает случившееся с ним в 1943 году.

Предисловие к книге написано Реймондом Муди. «Его книга, – пишет доктор Муди, – один из самых фантастических и документированных отчётов о переживании смерти, известных мне».

Собственную книгу Муди посвящает Джорджу Ритчи и «Тому Единственному, которого подразумевает».

Во вступлении к своей книге Ритчи пишет: «Иисус – это не только сила, это невероятная, безусловная любовь». И дальше: «Я не имею понятия, какой будет следующая жизнь. Я заглядывал, так сказать, из прихожей, но увидел вполне достаточно, чтобы понять две истины: наше сознание не прекращается с физической смертью; время, проведённое на земле, и наши взаимоотношения с другими людьми гораздо важнее, чем мы подозреваем.

В возрасте 20 лет, готовясь поступить в университет, Ритчи заболел. После длительной и тяжёлой болезни он услышал, как врачи объявили его мёртвым. Его душа покинула тело, некоторое время странствовала и наконец оказалась в небольшой комнате, где на больничной кровати лежало накрытое простынёй тело. Он не сразу понял, что это его тело и что, следовательно, он умер. Он представлял себе смерть как небытие, а он был жив, видел и думал.

Свет в комнате усилился и стал таким ярким, что физические глаза его не вынесли бы, Ритчи чувствует «Присутствие» и вскоре видит Иисуса Христа.

От Христа исходит полная и безграничная любовь, и Ритчи испытывает покой, радость и такое удовлетворение, что готов остаться в этом состоянии навсегда.

Перед его взором проходят годы его жизни, все до одного; он увидел знакомых людей, которые двигались и говорили, Время летело очень быстро – вся жизнь за несколько минут. Ритчи воспринял вопрос: «Как ты использовал своё время на земле?» Вся его жизнь была налицо – Христос спрашивал не о фактах, а об их смысле – что важного сделал Ритчи за свою жизнь. Ему было указано, что важны не личные достижения, а любовь ко Христу и людям.

Потом – полёт в сопровождении Христа и несколько видений загробной жизни на земле и в потустороннем мире. Улицы, дома, фабрики, люди и бесплотные существа.

Он видел убийц. Они страдают. Они прикованы к жертвам своего греха. Они причинили страдания другим, а теперь плачут и просят прощения у тех, перед кем они виноваты, но их никто не слышит. Он видел и другие картины ада – неотрывная привязанность к земным желаниям, которые там неутолимы. «Где лежит твоё сердце, там и ты сам».

Потом он наблюдал «Небесный мир», где процветают наука, искусство, музыка. Библиотека всеобъемлющего знания. Существа, по виду такие же, как люди, трудятся, не думая о себе, Они духовно росли в земной жизни и продолжают расти.

Он вернулся в своё тело, не желая этого. Рассказ Ритчи встретили с недоверием, но пережитое резко изменило его жизнь и его самого.

У святых, восхищенных в духе на небо (апостолы Иоанн, Пётр и другие), тоже есть описания небесного мира и его природы. Они видели луга, цветы, реку; видели птиц и слышали их пение.

Почти все рассказы людей, переживших клиническую смерть, очень светлы. Нам ничто не угрожает, смерть не страшна, это лишь приятное переживание. Так, однако, бывает не всегда, В сообщениях Ритчи, Бетти Мальц и других фигурирует и ад. Переживания вне тела у самоубийц, возвращённых к жизни, также носили далеко не радостный характер. Мужчина, покончивший с собой после смерти любимой жены, попадает в такие ужасные условия, что не находит слов для их описания.

Возвращение в тело чаще всего происходит моментально, нередко совпадая во времени с электрическим шоком или другим реанимационным приёмом…

Часто после того, как умерший осознаёт свою смерть, у него возникает чувство горечи и острое желание вернуться в тело. Однако по мере углубления восприятий горечь проходит и, наоборот, появляется желание остаться. Некоторые даже сопротивляются возвращению в тело, особенно те, кто встретился со Светом.

«Я хотел бы всегда оставаться в присутствии Света».

Вернуться назад в тело заставляет чувство долга к оставшимся, а иногда желание завершить какое-то начатое дело. Несколько женщин признались, что хотели бы остаться «там», но вернулись из-за своих маленьких детей.

«Я не хотела возвращаться, но тут вспомнила о своих малышах и о муже».

«Я оказался вне тела и понял, что должен принять решение… На той стороне было прекрасно, и мне хотелось остаться. Но я знал и то, что смогу сделать на земле что-нибудь очень хорошее… И тогда я подумал: «Я должен вернуться и жить», и после этого вернулся в тело» (Муди, стр. 79).

Некоторые считают, что возвращение было результатом их собственного решения. Другие полагают, что это Бог позволил им вернуться, поскольку дело их жизни не было завершено.

Были и такие, которых вернули вопреки их желанию: «Ещё не время, ступай назад».

Никакое сопротивление здесь не помогало. Какая-то сила увлекала их назад, обычно через чёрный туннель.

Часть вернувшихся считает, что вопреки желанию их вернули молитвы или любовь оставленных ими людей.

Возвращение в тело обычно происходит моментально. Все восприятия исчезают, и вернувшийся снова оказывается в кровати. Есть рассказы о том, что наблюдавший со стороны за реанимацией своего тела в момент применения электрического тока вдруг утрачивал восприятие и снова оказывался в своём теле.

Некоторые возвращались в тело как бы толчком. Сперва бывает неуютно и холодно. Иногда перед возвращением случается кратковременная потеря сознания. Врачи-реаниматоры и другие свидетели отмечают, что в момент возвращения к жизни человек нередко чихает. О том же гласит народное поверье.

Рассказы людей, прошедших через временную смерть, свидетельствуют о совершенно новом – новом для науки, но не для христианства. Многие учёные, в том числе и медики, бездумно прошли мимо, но нашлись люди, которые поняли, что раскрывается нечто новое в понимании человеческого существования, и постарались не только дать описания, но и найти подтверждения тому, что эти странные явления – не фантазия, а реальность. Этим подтверждениям посвящена следующая глава.

ГЛАВА 4.

Майкл Сабом и его проверочные наблюдения. – Несколько свидетельств о продолжении жизни после смерти тела. Сомнения. – Необычность описанного. – «До, это было, но этого быть не должно». – Часто ли такое бывает? Трудность сбора материала. – Новым знанием делятся неохотно. – Его влияние на характер и образ жизни.

В предыдущей главе было приведено множество свидетельств о жизни души независимо от тела и после смерти тела. Сообщения, сделанные Муди, Сабомом, Кюблер-Росс и другими, очень интересны и важны. Случаи тщательно отобраны. В большинстве своём это клинические истории болезни с описанием людей, возвращённых к жизни.

Рассказы о пережитом «по ту сторону» искренни и схожи, они отличаются друг от друга лишь в деталях; люди с разным образованием, разных профессий, национальностей, пола, возраста и так далее говорят об одном и том же. Это поразило всех учёных, занимавшихся данным вопросом. Необразованная женщина видела и переживала то же самое, что и профессор психологии. Обычно часть человека, покинувшая тело, видела своё тело со стороны, часто сверху, наблюдала врачей и сестёр, старавшихся оживить его, и всё, происходившее вокруг, а немного позже воспринимала и многое другое.

Несмотря на правдивость и искренность, эти сообщения всё ещё не были вполне убедительны, так как основывались преимущественно на рассказах людей, прошедших через временную смерть. Недоставало объективной научной проверки – действительно ли существует этот, как его называют учёные, феномен продолжения жизни после смерти тела.

Следующий шаг сделал доктор Сабом. Он организовал проверочные наблюдения и подтвердил, а по сути доказал, что сообщения о жизни после смерти – не выдумка и что личность после смерти тела действительно продолжает существовать, сохраняя способность видеть, слышать, думать и чувствовать.

Майкл Сабом – профессор медицинского факультета в университете Эмори (США). Он – кардиолог, член Американского Общества кардиологов и имеет большой практический опыт реанимации. Его книга «Воспоминания о смерти» с подзаголовком «Медицинское исследование» вышла в 1981 году. Сабом подтвердил то, о чём писали другие, но главное в его книге не это, Он провёл ряд исследований, сопоставив рассказы своих пациентов, переживших временную смерть, с тем, что фактически происходило в то время, когда они находились «по ту сторону», и что было доступно объективной проверке. Результаты его исследований подтвердили вышеописанные наблюдения других учёных. После смерти тела жизнь продолжается. Сомневаться в этом могут только те, кто не знаком с последними достижениями медицинской науки, изучающей смерть.

Сабом пишет, как он пришёл к изучению этого вопроса, Он работал в больнице на ночных дежурствах со срочными вызовами к умирающим. Его взгляды на смерть были тогда очень простыми. Он пишет: «Если бы меня спросили, что я думаю о смерти, я ответил бы, что, когда приходит смерть, человек умирает – и это всё». Он строго отделял науку от религии и видел смысл религии в моральных предписаниях и утешениях умирающих. Он был человеком неверующим, признавал исключительно науку и в своей работе доверял только точным лабораторным и техническим данным. Конечно, иногда и он сталкивался с чем-нибудь необъяснимым, но в таких случаях он считал, что со временем наука сумеет объяснить и это.

С книгой Муди «Жизнь после жизни» Сабом познакомился в 1976 году и описанным там явлениям не придал поначалу особого значения. Книжный рынок тогда, как и теперь, был наводнён самой дикой фантастикой. Книгу Муди легко было принять за увлекательную выдумку, однако Сабом постепенно ей заинтересовался и стал расспрашивать своих пациентов. Их рассказы подтвердили описанное Муди, и Сабом был поражён искренностью людей, испытавших временную смерть, и схожестью их переживаний.

Его больные, испытавшие состояние временной смерти, никому, как правило, о пережитом не рассказывали, друг друга не знали, и тем не менее все их сообщения свидетельствовали об одном и том же, Так, например, они рассказывали, что, покинув тело, они могли свободно перемещаться куда угодно, а также видеть и слышать происходившее в других комнатах и коридорах больницы, на улице и так далее, пока их тело лежало бездыханным на операционном столе. Они созерцали со стороны своё тело и всё, что с ним делали врачи и сестры, старавшиеся вернуть его к жизни. Сабом решил проверить эти удивительные сообщения, взглянув на них глазами объективного исследователя. Он проверял, совпадают ли рассказы больных с тем, что в это время происходило на самом деле; действительно ли применялись те медицинские аппараты и методы реанимации, которые описывали умершие, действительно ли в других комнатах происходило то, что они видели и описывали.

Сабом собрал и опубликовал 116 случаев. Все они были проверены им лично. Он сопоставлял рассказы с историями болезни, расспрашивал тех людей, которых видели и слышали его пациенты, возвращённые к жизни, опять-таки сопоставлял показания тех и других1. Так, например, он проверял, действительно ли описанные люди находились в комнате для посетителей и в какое именно время. Он составлял точные протоколы с учётом места, времени, участников, произнесённых слов и так далее. Для своих наблюдений он отбирал только психически здоровых и уравновешенных людей.

Проверка полностью подтвердила существование изучаемого феномена, Подтвердилось, что после смерти тела существование личности продолжается. Какая-то часть человека продолжает жить; она видит, слышит, думает и чувствует, как и раньше.

В то время, когда тело было мёртвым, люди видели не только включённые аппараты, но и стрелки приборов в том положении, которое они принимали в действительности, детально и точно описали машины и приборы, которых раньше не видели и о существовании которых не знали. Они слышали разговоры врачей и сестёр; наблюдая сверху, они видели их причёски и головные уборы, а также происходящее за стенами комнаты, в которой лежало их тело, и так далее. Все эти поразительные сведения получили достоверное подтверждение.

Для иллюстрации приведём несколько примеров из сообщений доктора Сабома.

Тяжёлый сердечный приступ с остановкой сердца у 44-летнего мужчины. Для оживления пришлось применить несколько электрических шоков. Умерший наблюдал за происходящим извне своего тела и позже подробно это описал.

«Я пребывал как-то отдельно, в стороне. Не участвовал в происходящем, а смотрел отчуждённо, меня всё это не очень интересовало… Мне впрыснули что-то через приспособление для вливаний… потом подняли и положили на доску. И тогда один из врачей принялся бить меня по груди. До этого мне давали кислород – такая резиновая трубочка в нос, а теперь её вынули и накинули на лицо маску… светло-зелёного цвета… Помню, как вкатили столик, на котором было что-то вроде лопастей. И ещё квадратный прибор с двумя стрелками. Одна стояла неподвижно, другая двигалась… Но двигалась медленно, не рывками, как на вольтметре или других приборах. Первый раз она остановилась между первой третью и половиной шкалы. Во второй раз прошла больше половины, а в третий – почти три четверти. Неподвижная стрелка дёргалась всякий раз, когда эту штуку толкали, и кто-то из персонала возился с ней. Вероятно, её починили, и первая стрелка замерла, а вторая продолжала двигаться… Там были две лопасти с проводами; это как два круглых диска с ручками. Провода брали по одному в руку и клали мне на грудь. На ручке имелись маленькие кнопки… я видел, как меня дёргало…» (стр. 48).

Персонал, участвовавший в реанимации, подтвердил этот рассказ во всех деталях.

Второй случай рассказал 60-летний рабочий, переживший остановку сердца: «Умирая, я увидел своё собственное тело, и мне было жаль покидать его… Я видел всё, что происходит… Сперва я не узнал, кто это такой, и тогда я приблизился и увидел себя и никак не мог понять,., как же это? Я смотрел сверху и медленно поднимался всё выше».

Потом он описывает, что делали с его безжизненным телом врачи и сестры: «Я всё понимал… и видел моих родных в приёмном покое… совершенно отчётливо… они стояли там – моя жена, старший сын, дочь, а также врач… Нет, я никак не мог быть там, меня в это время оперировали… но я видел всех их и прекрасно знаю, что я был там… Я не понимал, что происходит и почему они плачут. А потом я направился дальше, я попал в другой мир» (стр. 154).

Сабом позже расспросил жену и дочь своего пациента. Жена целиком подтвердила рассказ своего мужа. Дочь также вспомнила, что в это время они втроём находились в приёмном покое и разговаривали с врачом её отца.

В состоянии временной смерти человек может оказаться не только после остановки сердца, но и при других обстоятельствах, например, во время хирургической операции.

Сабом приводит один из таких случаев. Его пациент был в состоянии клинической смерти, под глубоким наркозом, с остановившимся сердцем и, конечно, без сознания. Он был с головой накрыт простынями и физически не мог ничего видеть.

Позже он описал свои переживания. Он видел в подробностях операцию на собственном сердце, и его рассказ соответствовал тому, что происходило в реальности.

Вот короткие выдержки из его обстоятельного рассказа: «Анестезиолог сделал мне внутривенный укол… Очевидно, я заснул, я совершенно не помню, как меня перевезли из этой комнаты в операционную. Вдруг я увидел, что операционная комната освещена, но не так ярко, как я ожидал. Сознание вернулось ко мне… Со мной уже что-то делали… моя голова и тело были покрыты простынями, и вдруг я увидел всё окружающее… я как бы оказался в полметре над своей головой, будто бы ещё одной персоной… Я видел, как два хирурга оперировали меня… они пилили грудную кость… я могу нарисовать эту пилу и инструмент, которым мне раздвигали рёбра…».

Он описывает ход операции: «Много инструментов… они (врачи) называли их зажимами… Я думал, что везде будет много крови, но, к моему удивлению, её оказалось очень мало… и сердце не такое, как я думал. Оно большое; широкое сверху и узкое внизу, как континент Африка. Сверху оно розовое и жёлтое… Даже жутко. Одна его часть была гораздо темнее, чем всё остальное… Доктор С. стоял с левой стороны, он срезал кусочки моего сердца, вертел их так и этак и долго рассматривал… У врачей возник спор, следует ли делать обвод или нет. Решили не делать… У всех врачей, кроме одного, были зелёные чехлы на обуви, а этот чудак был в белых ботинках, заляпанных кровью… это выглядело странно и, по-моему, антигигиенично…» (стр. 93-96).

Описанный больным ход операции совпал с записями в операционном журнале, сделанными, конечно, в другом стиле.

В истории болезни было отмечено, что восстановить кровообращение было трудно – подтверждение того, что больной действительно пережил состояние временной смерти.

Очень интересно начало этого рассказа, когда больной простыми словами описывает два совершенно разных состояния: глубокого наркоза и клинической смерти. В первом случае – потеря сознания, полное «ничто»; во втором – способность видеть со стороны собственное тело и всё окружающее, способность слышать, думать и чувствовать, пребывая вне тела.

Повторяю его слова: «Анестезиолог сделал мне внутривенный укол…

Очевидно, я заснул, я совершенно не помню, как меня перевезли из этой комнаты в операционную». Это действие наркоза. Многие из нас именно так и представляют себе смерть – полное ничто, отсутствие каких-либо восприятий. Однако больной продолжает: «Вдруг я увидел… Сознание вернулось ко мне… Я видел, как два хирурга оперировали меня. Я слышал их разговоры… я мог понимать… я был вне моего тела». Это не наркоз, а продолжение жизни души после смерти тела, в данном случае после его временной смерти.

Конечно, многие представляют себе смерть совершенно по-другому. Те из нас, кто отошёл от христианства и кто о Боге и о душе вообще не вспоминает, с трудом принимают, что после смерти тела какая-то часть человека продолжает сознательное существование.

Это относится и к врачам. Возникали сомнения и у изучавших феномен «жизни после жизни» учёных.

Конечно, если вы впервые услышите рассказы, вроде приведённых выше, они могут показаться выдумкой, Поверить в их истинность нелегко – и не только вам или мне, Не сразу поверили в неё и все трое упомянутых нами учёных – Кюблер-Росс, Муди и Сабом.

Все трое – люди далёкие от какой-либо фантастики, психически уравновешенные и серьёзные учёные. Их книги написаны сухим, точным языком, без всяких украшений. Их целью было не удивить или развлечь читателя, а объективно проверить новые данные. Всё сомнительное они отбрасывали и выводов, в сущности, не делали, ограничиваясь изложением фактов.

Они долго не знали друг друга и работали независимо, но результаты наблюдений всех троих совпали. Все они были скептиками, верили науке, а не религии и, начиная работу, полагали, что их исследования, скорее всего, докажут ошибочность и ненаучность веры в загробную жизнь. Но все трое были настоящими учёными и, встретив неожиданное, не побоялись признать его и подтвердить своим авторитетом, хотя это могло уронить их в глазах коллег, настроенных в большинстве своём скептически. Все трое стали верующими, Кюблер-Росс сказала, что для неё это вообще не вопрос веры, ибо она совершенно убеждена, что после этой жизни на земле будет другая.

В начале своих исследований все трое учёных сомневались: а не выдумывают ли (или хотя бы не приукрашивают) те, кто рассказывает о своих фантастических переживаниях? Почему подобных свидетельств так мало? Почему мы стали узнавать об этом лишь недавно?

Однако оказалось, что такие случаи вовсе не редкость, Сабом позже читал курс лекций о жизни после смерти и по окончании каждой лекции приглашал желающих выступить. Всякий раз в аудитории из 30-35 человек находились один или двое, сообщавших, что и на их долю выпали подобные переживания. И хотя эти переживания различались в деталях, в целом они совпадали и не зависели от социального положения, профессии и так далее. У верующих и неверующих, у простых людей и учёных – одно и то же.

На вопрос: «Почему вы до сих пор никому об этом не рассказывали?», как правило, следовал ответ: «Я боялся, что мне не поверят, будут высмеивать или сочтут ненормальным».

Обычно люди, заглянувшие за завесу, склонны скрывать от других то, что они там увидели. Они раскрывались, только почувствовав симпатию спрашивающего и убедившись, что им движет не простое любопытство, а серьёзная заинтересованность, Зато встретив внимание и понимание, они рады были облегчить душу и поделиться тем, что многие из них до конца не понимали и что их смущало. Некоторые даже сомневались в здравости своего ума и с радостью узнавали, что и с другими случалось то же самое, что и с ними.

Встречались и такие, кто просто не мог осмыслить происшедшее с ними. Один из них, пытаясь объяснить случившееся, сказал: «Да, это было, хотя этого не должно было быть».

А второй завершил свой рассказ словами: «Это открыло мне новый мир… Думаю, есть ещё немало такого, что я должен найти и понять».

Многим трудно было найти слова для описания того, что они пережили. Они говорили: «В нашем языке нет таких слов… Это другое… Это не наш мир,..».

Все трое учёных пишут от искренности рассказчиков и о том, что у них не было сомнений, что всё это произошло на самом деле. Многие узнали ближе, что такое смерть, пришли к вере в Бога и изменили свой образ жизни: стали серьёзнее и глубже. Некоторые переменили профессию – пошли работать в больницы или дома для престарелых, чтобы помогать тем, кто нуждается в помощи.

Один из побывавших «там» сказал, что, по его мнению, всё было показано ему Богом. Он может объяснить это только так. Теперь он знает, что есть не только смерть, но и жизнь после смерти. Проникнув в эту великую тайну, он утратил страх, Он думает, что Бог не хотел его смерти, а дал ему взглянуть на эту тайну и отправил назад.

Соприкосновение с тем, что пребывает за гробом, меняет характер людей в лучшую сторону.

Большая перемена произошла и с самим доктором Сабомом. Свою научную, во многом статистическую книгу он завершает на религиозной ноте. Он пишет, что, встречаясь лицом к лицу со смертью, люди восприняли многое от Духа и это сохранилось в их жизни. Заключительная фраза его книги – цитата из 1-го Послания апостола Павла к Коринфянам: «Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13, 12-13).

ГЛАВА 5.

Новые научные данные о смерти. – Их оценка. – Что стало яснее и что нет. – У всех ли будет жизнь за гробом? Восприятия за порогом смерти: время и пространство, реальность восприятия, трудность понимания. Функция и материя. – Эмоциональные и ментальные изменения личности. – У личности не две жизни, а одна.

В предыдущих главах говорилось о том, что встретили «по ту сторону» люди, испытавшие временную смерть. Это были описания их наблюдений, изложенные часто их собственными словами, без каких-либо выводов и комментариев. Рассказы правдивы и очень интересны, им хочется верить; однако тому, кто до сих пор никогда серьёзно не размышлял о том, что ждёт его после смерти, трудно вот так сразу принять новые данные. Они противоречат духу нашего времени, и человеку, живущему материальными интересами, кажутся непривычными и неправдоподобными. Кроме того, собранные факты ещё неполны и отрывочны, мы лишь начали их собирать и осваивать. Многое было непонятно и самим людям, поведавшим о своих переживаниях.

Чтобы глубже понять суть и смысл того нового, что сейчас меняет наше миропонимание, необходимо время, однако возникает несколько вопросов, о которых хочется подумать немедленно и получить хоть какой-то ответ. Прежде всего – все ли прошедшие через временную смерть имели описанные восприятия или только часть из них? Все ли свидетельствовали о продолжении жизни после смерти тела? Вопрос этот близко касается каждого из нас. Буду ли я существовать после смерти тела, или моё существование закончится без следа? Мы знаем, что феномен продолжения жизни после смерти тела существует, но у всех ли?

Учёные-медики не смогли дать ответ на это вопрос. К 1980 году было собрано свыше 25000 случаев возвращения к жизни недавно умерших. Кюблер-Росс сообщает, что по её материалам лишь 10% опрошенных имели ясные воспоминания о пережитом. Другие авторы говорят о 25, 40 и более процентах. Осис и Харалдсон разослали врачам и медсестрам вопросник и получили много ответов. Из 3800 больных, умиравших в полном сознании, более одной трети, находясь на грани смерти, видели разные бестелесные фигуры или, покинув тело, имели те или иные восприятия. Осис и Харалдсон отмечают, что у верующих видения были чаще, чем у неверующих. Все свидетельствуют о том, что их восприятия совпадали с теми, что были описаны выше. Пятилетние дети и 75-летние старики видели и чувствовали одно и то же. Чем дольше они пребывали вне тела, тем ярче и сильнее были их переживания.

Следовательно, лишь меньше половины людей, приблизившихся к смерти, свидетельствовали о потусторонней жизни, большинство же говорило о пустоте, о потере сознания.

Означает ли это, что только некоторые из нас, а не все, обретут потустороннюю жизнь? Объективная наука ответить на этот вопрос пока не может. О потусторонних восприятиях говорят не все. Многие из спрашиваемых не хотели отвечать, опасаясь, видимо, недоверия и насмешек. Да и сами мы, проснувшись утром, всегда ли помним наши сны? Многие восприятия, особенно беспокойные, в памяти не сохраняются.

Христианство даёт на этот вопрос совершенно определённый ответ: душа человека бессмертна и будет жить вечно. Однако качество этой бестелесной жизни у разных людей будет самым различным. Мы приводили выше цитаты из Священного Писания, но позже ещё вернёмся к этому вопросу.

Почти все мы, в той или иной степени, смерти боимся. Как мы умрём? Будем ли страдать? Почувствуем ли боль? Очень ли сильную?

Видимо, на этот вопрос можно ответить вполне определённо. Никто из побывавших «за порогом» и, значит, перешагнувших через «момент» умирания боли не упоминал. Боль отсутствовала. Никаких физических страданий тоже не было. Боль и другие симптомы могли быть вызваны жизнью, но они продолжались только до критического «момента»; ни во время его, ни после их не было. Наоборот, появлялось чувство покоя, мира и даже счастья.

Самый «момент» перехода неощутим. Очень немногие упоминали о кратковременной потере сознания.

Интересно ещё одно. Большинство умиравших некоторое время не знали, что они умерли. Они продолжали жить, слышать и соображать, как и прежде, но оказывались в необычной обстановке – парили под потолком, видели своё тело со стороны и так далее. И только постепенно они начинали подозревать: «А не умер ли я?» Момента смерти перед этим они вообще не воспринимали. Но ведь это понятно и совершенно естественно. Личность продолжала жить, смерти личности не было. Значит, никаких ощущений того, чего не было, и быть не могло.

Вот отрывок одного интервью. Врач расспрашивает возвращённого к жизни пациента о том, как тот умирал: «В какой момент вы потеряли сознание?» Пациент отвечает с раздражением: «Я вообще не терял сознания. Я всё видел и всё помню». Продолжая свой рассказ, он говорит: «Сперва я не сообразил, почему над моим телом столпились, мне и в голову не пришло, что я мёртв… Никакой боли… смерти бояться нечего».

Исчезновения, небытия нет, а есть переход из одного состояния в другое, и переход этот безболезнен и сам по себе неощутим. Меняется обстановка, меняется характер восприятий, и только тогда приходит понимание: «Я умер».

Приятно сознавать, что в критический момент не будет ни боли, ни каких-либо неприятных ощущений, но сразу возникает следующий вопрос: Ну а потом? Что будет со мной потом?

Почти все имевшие опыт загробной жизни говорили о мире и покое. Они были окружены любовью и чувствовали себя в безопасности. Можно ли надеяться, что это относится ко всем и что никому из нас после смерти тела ничто дурное не угрожает? Наука ответить на этот вопрос не может; добытые ею сведения говорят не о загробной жизни, а лишь о её начале, о первых минутах, редко – о часах после перехода.

Большая часть описаний этих первых минут действительно носит светлый характер, но далеко не все. Мы уже упоминали жуткие видения ада в сообщениях Ритчи, Бетти Мальц и пациентов Муди и Сабома. Рассказы возвращённых к жизни самоубийц тоже безрадостны. Кроме того, известно, что неприятное нередко забывается, а трудные и нежелательные переживания вытесняются из памяти в подсознание.

Об этом пишет доктор Морис Роулингс в книге «За вратами смерти» (описание этого случая приводится по книге Тима Лагея «Жизнь за гробом»). Он был озабочен тем, что сообщения Муди, Кюблер-Росс и других создают ложное впечатление. Не все восприятия перехода приятны. Он рассказывает историю своего пациента, который после остановки сердца попал в ад. В процессе реанимации он несколько раз приходил в себя, но сердце снова останавливалось. Когда он оказывался в нашем мире и обретал дар речи, он продолжал видеть ад и в ужасе умолял врачей ускорить оживление. Спустя два дня у больного не осталось никаких воспоминаний о происходившем. Он всё забыл, как будто никогда не был в аду и никакого ада не видел.

После перехода личность попадает в новые условия существования. «В загробном мире, – пишет Ритчи, – все законы материи нарушены. Там можно проходить сквозь стены, не чувствовать прикосновения, «моментально» перелетать. Видимо, переступив порог смерти, личность вступает в какие-то иные отношения со временем и пространством. «Я могла мгновенно переноситься в любое место по своему желанию».

О времени, когда умиравшие были за порогом, никто не говорил и, видимо, не думал, будто его и вовсе не было, Потом оказывалось, что просмотр всей жизни, длительные видения, встречи и разговоры продолжались одну-две минуты земного времени, может, и того меньше. О «сжатии времени» в снах пишет Фрейд и приводит примеры длинных и сложных сновидений, занимавших менее одной минуты земного времени.

Отец семейства видел в ином мире шестерых умерших детей, всех в том возрасте, когда они были ему наиболее близки. «У них там нет возраста».

Время и пространство там иные, чем на земле. Мы не знаем, какие они и существуют ли вообще, но, по-видимому, они менее абсолютны для бестелесного существа, чем для нас.

В третьей главе описывались встречи с покойными родственниками и знакомыми. Душа, перешедшая в загробный мир, встречает и каким-то образом безошибочно узнаёт тех, кого она знала на земле. Она встречает только тех, кто ей был близок, и в том возрасте, когда любовь, связывавшая их, была особенно сильной, как будто сродственное притягивается друг к другу.

О встрече со Светом, просмотре прошедшей жизни и значении этого будет подробно говориться в главе 9.

Всё, происходившее за гробом, воспринималось умиравшими как абсолютно реальное. Все были уверены, что пережитое и описанное ими произошло на самом деле. Для них это было бесспорно, даже когда их разум отказывался это признать: «Я не понимаю… Да, это было, хотя этого не должно было быть. Это никак не может существовать, но оно существует».

«Да, я знаю, многие мне не поверят, скажут, что такого быть не может. Но это абсолютно ничего не изменит, и пусть мне говорят: «Не может быть, наука докажет, что этого нет», – я знаю, я там был».

Он вышел из тела и наблюдает за операцией на самом себе. Ему хорошо, никакая операция ему не нужна. Он пытается остановить врача, но у него ничего не выходит. «Я схватил его за руку, а её не было. Я был реален, это он был нереален… как в зеркале». Он, в его мире, чувствует и понимает, что он реален, а врача там действительно нет.

Женщина-психиатр, испытавшая временную смерть, сказала: «Люди, которые имели эти переживания, знают: те, кто их не имел, должны ждать». Пока тело и покинувшая его часть человека существовали раздельно, все внешние стимулы воспринимались последней. Тело ничего не чувствовало, и всё, что с ним происходило, наблюдалось и описывалось со стороны. Она парит под потолком и наблюдает: «Когда включили ток, я увидела, как моё тело подпрыгнуло вверх,.. Я ничего не чувствовала, никакой боли…».

Всё, что сохранилось в памяти, относилось к восприятиям и переживаниям вышедшей части, а не тела. Тело оставалось неподвижным и совершенно безучастным, оно не видело, не слышало, не чувствовало до тех пор, пока вышедшая часть не возвратилась в него; после этого физические глаза начинали снова видеть, уши слышать, а мозг функционировать. Человек становился таким, каким он был до остановки сердца или несчастного случая.

Точно такая же последовательность событий наблюдается при путешествиях «астрального тела» у индийских йогов.

Существование перешедших в другой мир было реальнрстью, но обстановка, в которой они оказывались, особенно при трансцендентальных восприятиях, была настолько необычной, что описать её было почти невозможно. «В жизни (на земле) такого нет. В нашем языке нет таких слов… Это другое… Это не наш мир…».

Сообщений о том, какой видела себя вышедшая из тела часть человека, очень немного. Они отрывочны и не очень ясны, Видимо, внимание было привлечено другим, Когда мы впервые попадаем в экзотическую страну, мы рассматриваем не самих себя, а то, что нас окружает.

Во всех рассказах о потусторонних восприятиях есть одна очень интересная сторона. Совершенно определённо говорится о сохранении и даже обострении физиологических функций. Зрение и слух яснее, чем раньше, понимание настолько полное, что обмануть или что-либо утаить невозможно. В то же время описаний анатомической субстанции, формы – почти нет.

Одна из женщин, находясь «за порогом», пыталась оттолкнуть руку медсестры, растиравшей её безжизненное тело. На вопрос, видела ли она свою собственную руку, она ответила: «Да, у меня было что-то вроде руки, но когда она стала ненужной, она исчезла».

Однако даже такое неопределённое сообщение очень необычно. Как правило, в рассказах людей, имевших потусторонний опыт, нет никаких упоминаний об их собственном облике и форме органов, как будто последних совсем не было.

Таким образом, известные нам физиологические функции сохраняются, но существуют без соответствующего анатомического субстрата.

Видеть можно и не имея физических глаз. Слепой от рождения, выйдя из тела, видел всё, что делали с его телом врачи и сестры и позже рассказал о происходившем во всех подробностях. Доктор Кюблер-Росс сообщает о слепой женщине, которая отчётливо видела, а потом описала комнату, в которой она «умерла». Вернувшись в тело, она снова стала слепой. Видимо, духовное зрение воспринимает оба мира, а телесное зрение – только мир материальный.

Безногий солдат мог ходить и чувствовал, что у него целы обе ноги.

Контакт с другими бестелесными существами происходит без участия органов речи и физических клеток мозга, воспринимающих слова или мысли.

Функция может существовать и без материи или, во всяком случае, без известной нам формы материи.

Святой Григорий Палама писал: «Во время мистического созерцания человек видит не интеллектом и не телом, а духом; он знает с полной уверенностью, что сверхъестественно воспринимает свет, который превосходит всякий другой свет, но он не знает, каким органом он воспринимает этот свет».

В бестелесном мире зрение и слух сохраняются. Однако осязание, видимо, исчезает или слабеет. Икскуль рассказывал: «Тело моё действительно тело… я видел ясно… но оно стало недоступным для осязания».

«Отталкивая их руки, я ничего не чувствовала».

«Он прошёл просто сквозь меня…».

«Я стоял и не мог дотянуться до пола: видимо, воздух там слишком плотен».

Боли в том мире не было. Упоминаний о каких-либо телесных ощущениях почти нет, но многие в присутствии Света чувствовали тепло.

После перехода происходит изменение в эмоциональной сфере личности. Она теряет интерес к своему телу и к тому, что с ним происходит. «Я выхожу, а тело – пустая оболочка».

Умирающий наблюдает операцию на своём сердце, как «незаинтересованный наблюдатель».

Попытки оживить умершее тело «меня не заинтересовали». Видимо, с прошлой, земной жизнью покончено.

Никто не жалел о материальных потерях, но оставалась любовь к родным, забота о покинутых детях, иногда возникало желание вернуться назад, несмотря на то, что «там» лучше, чем на земле.

Однако никаких коренных изменений в характере личности не происходит, она остаётся той же, что и была. Она в другом, духовном, мире и здесь увидит и осознает много для себя нового, но у неё не появится какое-то высшее знание или понимание.

Есть отдельные свидетельства, которые говорят о таком высшем знании. Все они относятся к тем случаям, когда реанимация потребовала много времени и пребывание «вне тела» продолжалось долго. Вернувшиеся рассказывали о неожиданном «просветлении», когда любое знание и любая информация были достижимы, всякое знание – прошлое, настоящее и будущее – было вне времени и легко доступно. «Знание тут, вокруг вас, и вы можете брать его».

Это состояние оказалось мимолётным. По возвращении в тело сохранилось ощущение всеобъемлющего знания, но его содержание исчезло без следа. В памяти ничего не осталось.

Трудно сказать, насколько серьёзно можно принимать эти сообщения. Их очень немного.

Описанные ощущения мимолётны и неопределённы.

Конечно, в ином мире личности предстоит познать много нового, но в момент перехода и сразу после него она остаётся такой же, какой была в земной жизни. Она видит и понимает происходящее так же, как и раньше, иногда очень примитивно и наивно. Она может попытаться помочь санитарам нести носилки со своим умершим телом. По её мнению, ходить в операционной в ботинках негигиенично.

«Предположение, что, сбросив тело, душа сразу же всё знает и понимает, неверно. Я явился в этот новый мир таким, каким ушёл из старого» (Икскуль).

Новое знание и понимание придут не сразу. При переходе личность не меняется. Индивидуальность сохраняется. У нас не две жизни, а одна: загробная жизнь есть естественное продолжение нашей жизни на земле.

ГЛАВА б.

Попытки других объяснений. – Материалистическое понимание бессмертия, – Мозг и сознание.

Известны ли какие-нибудь другие объяснения описанных выше и, на первый взгляд, странных явлений? Можно ли объяснить их не жизнью личности или души, покинувшей тело, а как-нибудо иначе?

Известны, и в большом количестве. Известно и немало людей, которые ни за что не поверят даже в самые очевидные проявления жизни духа.

Критики начали с того, что объявили все эти сообщения фантазией, а труды учёных – желанием вызвать сенсацию и заработать. Однако с появлением новых данных о жизни души подобные обвинения пришлось оставить, так как для всех стало ясным: «что-то» в этих сообщениях всё-таки есть.

Таким образом, наличие самого феномена со временем было признано, после чего стали искать ему то или иное материалистическое объяснение.

Известно, что некоторые породы грибов содержат мескалин – вещество, способное вызвать фантастические видения,-похожие иногда на описанные выше. Чем только не объясняли видения умиравших! Объясняли мескалином, не подумав, что вряд ли кто из умирающих от острой сердечной недостаточности или перед серьёзной хирургической операцией ел ядовитые грибы.

Объясняли накоплением в крови избытка углекислоты, но при проверке его не оказалось.

Объясняли недостатком кислорода в крови, которого тоже не оказалось: во время операции, усилиями наркологов, в крови больных скорее избыток, чем недостаток кислорода.

Объясняли действием наркотиков и различных лекарств, хотя большинство лиц, имевших эти удивительные видения, никаких: наркотиков не получали. После приёма наркотиков, действительно, бывают видения, но иного типа, чем восприятия души вне тела.

О действии наркотиков имеется интересное мнение. Если мы что-то видим, то это свидетельствует скорее о существовании «чего-то», чем об его отсутствии. Если мы не видим предмета невооружённым глазом, но обнаруживаем в бинокль, это вовсе не значит, что предмет создан биноклем, а на самом деле его нет. Есть способы или средства – бинокль, наркотики – которые усиливают наше восприятие, но не создают ничего нового, что не существовало бы раньше.

Видения потустороннего мира объясняли отравлением, действием эндорфина, уремией, нарушением сознания при заболеваниях мозга, печени, почек… Список такого рода объяснений можно продолжить.

Были попытки объяснить видения бредовым состоянием, однако все, кто их видел, свидетельствовали о реальности восприятий, да и вряд ли пережитый бред способен изменить характер человека и его образ жизни, заставить сменить профессию и посвятить себя многолетнему служению людям.

На сцену выступили психологи, психиатры, невропатологи. Для объяснений были притянуты: галлюцинации, конфабуляции, «de'ja vu», «это всего-навсего сны», деперсонализация, проекция подсознательного в сознание, всевозможные подсознательные реакции, переход в сознание забытых переживаний, сознательные и подсознательные представления о смерти, выраженные в виде зрительных образов, подсознательные фабрикации (картины, рождённые в подсознании и вышедшие в сознание). Объясняли темпоральной эпилепсией и иными заболеваниями нервной системы, Давали любые объяснения, лишь бы не душа, не личность, лишь бы не духовное.

Обсуждать и критиковать все эти объяснения нет смысла. Эти теории – не наука, а предвзятые мнения, украшенные и замаскированные научной терминологией; это не поиски истины, а упрямая пропаганда определённых взглядов. К тому же, для объективной науки все эти объяснения и их критика уже отходят в прошлое.

С фактами не спорят, а за последние годы появилось столько новых фактических данных, что оспаривать их стало невозможно, Очень интересны, например, работы института Слоана в США. Состояние жизни вне тела достигалось в лаборатории Боба Монро и в ряде других научных учреждений. Сейчас учёные думают и спорят не о наличии факта, а. о том, как использовать его для практических целей. Есть сообщения, что уже разработаны и применяются методы тренировки, позволяющие личности по собственному желанию покидать тело и возвращаться в него. В некоторых странах эти работы являются государственной тайной. В общем, можно сказать, что теперь учёным, серьёзно изучавшим эту проблему, ясно, что какая-то внутренняя (нематериальная?) часть человека может покидать тело и жить вне него. Однако и поныне существует категория учёных, упорно отрицающих или замалчивающих духовную сторону смерти и феномен жизни после смерти тела, Особенно многочисленна она в Советском Союзе и других социалистических странах, где материализм является государственной философией.(…).

Сейчас, после 70-ти лет антирелигиозной пропаганды, в России начался процесс духовного возрождения – религиозного и нравственного. Даже на самых верхах советской иерархии не только на словах, но и на деле происходит сдвиг от мёртвой схоластики материализма к нормальным человеческим отношениям.

Конечно, в Советском Союзе последние достижения науки о смерти по-прежнему замалчиваются. Их не обсуждают, не упоминают; для широких масс населения они остаются неизвестными.

К сожалению, та же тенденция господствует и в ведущих демократических странах. Работы Муди, Сабома, Кюблер-Росс и других теперь хорошо известны в научных кругах. С ними, в общем, не спорят, но, как я уже говорил, имеется категория учёных (хочется написать «учёных»), которые игнорируют добытые наукой факты и упрямо не желают принимать новое, В качестве точки опоры они используют и следующую, на первый взгляд, правдоподобную теорию. Все человеческие восприятия, сознание, понимание, вся психика – локализованы в мозгу, а если нет мозга, то нет и сознания, нет психики.

«Мозг и сознание – неразделимы». Это утверждение преподносится как самоочевидный факт; на самом деле, однако, это не факт, а теория. Для её подтверждения ссылаются обычно на труды И. П. Павлова, который, якобы, доказал, что все психические процессы протекают исключительно в больших полушариях головного мозга. Этого Павлов никогда не утверждал и, к слову сказать, был глубоко верующим человеком.

Теория о неотделимости психических процессов от мозга ставилась учёными под сомнение задолго до опубликования работ врачей-реаниматоров, о которых написано выше. Задавали, например, вопрос: «Если сознание локализуется в мозгу, то где именно? В головном или спинном? В какой части мозга?».

Предположение, что центры сознания находятся в больших полушариях, не подтвердилось. Оказалось, что сознание сохраняется и при тяжёлых повреждениях полушарий болезнью или травмой.

Защитники локализации сознания в мозгу перенесли его центр в средний мозг (диэнцефалон), но и там его не оказалось. Попытки локализовать центры сознания продолжались и дальше, но безуспешно. Пришлось признать, что взаимоотношения между мозгом и сознанием гораздо сложнее, чем это казалось.

Теория психологов-материалистов, гласившая, что мозг выделяет мысли так же, как печень выделяет желчь, была смехотворной с самого начала. Серьёзные учёные пытались всё-таки прийти к какому-то пониманию.

Шерринггон ещё в 1930 году писал о двойной сущности человека, о том, что мозг и разум могут быть независимы друг от друга.

Пенфильд, как и некоторые другие учёные, считал сначала, что сознание и высшие центры находятся в мозгу, и затратил немало труда на выяснение их локализации. Сперва он полагал, что их место в диэнцефалоне, но затем, точно разработав топографию мозга, пришёл в 1970 году к выводу, что разум не есть производное мозга.

Пенфильд пишет: «Энергия разума отличается от энергии мозговых нейронных импульсов» .

Откуда такая память и такая быстрота? Передача по нервным клеткам и волокнам требует больше времени.

Говоря простыми словами, энергия разума и энергия, на которой работает мозг, – разные.

Цитируется по книге М. Сабома «Воспоминания о смерти».

Пенфильд продолжает: «Человек способен своей волей изменять кровяное давление, температуру и даже электрокардиограмму, но где же источник этой воли?».

Обсудив все «за» и «против», Пенфильд приходит к выводу: «Теория о двойной сущности (разделение разума и мозга) кажется более правдоподобной».

Ведущие учёные уже давно отмечали, что разум не обязательно связан с мозгом, а может существовать независимо от него. Так, например, у младенца с неразвившимся мозгом возникают ощущения и воспоминания прошлого. У очень молодого человека с неразвитым мозгом обнаруживаются блестящие математические или музыкальные способности. Откуда они?

Давно высказывалось предположение, что мозг – физический мозг – это аппарат для управления физическими функциями тела, а разум ( «Я», «душа») способен испытывать радость, счастье, любовь; он способен сознавать и так далее.

Ещё 10-15 лет назад можно было утверждать, что там, где нет мозга, не может быть и психических явлений: восприятия, сознания, мышления. Сейчас этот вопрос уже решён. Только приняв теорию о двойной сущности, можно понять и объяснить, каким образом личность, вышедшая из умершего тела и, значит, лишённая физического мозга, может воспринимать, чувствовать и мыслить. При умирании мозг разрушается, а сознание сохраняется и продолжает существовать.

Пенфильд написал свою книгу «Тайна мышления» в конце жизни. Обосновав теорию о двойной сущности, он пишет: «Конечно, разум действует совместно с высшими мозговыми механизмами. Но у разума есть энергия».

Всё вышесказанное можно суммировать следующими словами. Мозг – это сложнейший аппарат, но действует он совместно с разумом, у которого есть своя энергия. Мозг – инструмент мышления, но сам по себе инструмент играть не может. Дух не есть функция мозга, а мозг есть инструмент духа.

Профессор-хирург, глубокий философ, архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) в своей книге «Дух, Душа и Тело» говорит прямее и больше: Дух больше мозга, и это не одно и то же. Ум не дух, но лишь выражение, проявление духа. Дух гораздо обширнее ума. «Дух выступает за пределы мозга» (высказывание Анри Бергсона).

ГЛАВА 7.

Вера и неверие.-Наша мысль консервативнее и ленивее,чем мы считаем.-Новое принимается неохотно.

Внутренние и внешние причины неверия.-Удобство привычного.-Неприятие абстрактного.-Боязнь ответственности.

Жизнь чужим умом.-Что такое «учёный».-Религия и наука.-Борьба с религией в тоталитарных и демократических странах.

Для познания истины рассуждения недостаточны,необходим опыт.-Христианство о неверии.

В первых главах этой книги говорилось о добытых медицинской наукой новых данных, которые показали, что после смерти тела существование личности продолжается. Факты эти несомненны, они касаются каждого из нас и самым непосредственным образом. Тем не менее, большинство людей почти не проявляет к ним никакого интереса.

Попробуйте заговорить на эту тему с кем-нибудь из своих знакомых и почти наверняка в ответ услышите: «Я в это не верю». Почему? Как получается, что он вот так сразу и так безапелляционно отметает ваши слова?

О том, что нужно купить новое платье, – подумает, о мелкой семейной ссоре или неприятности по службе обеспокоится, а подумать о собственной смерти у него нет ни желания, ни времени. А ведь вопрос этот немаловажный. Придёт ли со смертью конец всем его привязанностям, стремлениям и мечтам, вообще конец всему или, напротив, свершится какая-то решающая перемена, более важная, чем вся его предыдущая жизнь?

И главное даже не это. Если существует бессмертная душа, значит, существует Бог, а вера есть обнаружение того, что мы в этом мире не одни, что есть всемогущий и любящий Господь, который заботится о нас, наша опора, и свет, и радость. Тому, кто, наконец, увидел и понял это, сразу открывается смысл жизни, многое становится яснее и светлее. Вера делает людей лучше и счастливее. Исчезают ненужные мелкие страхи и опасения, отравляющие жизнь, приходят мир, покой и любовь – любовь ваша и любовь к вам.

Многие из нас не смогли уверовать. Мы сомневались, отвергали веру, за ежедневной суетой не находили времени углубиться в себя. Жили трудно. Да и сейчас живём нелегко, особенно те из нас, для которых «такого быть не может».

Обидно за таких людей: человек не чувствует, не видит, как слепой, проходит мимо сокровища, которое открыто, показано, доступно. Заметь, осмотри и возьми, наконец, драгоценность, которую тебе дарят и которая сделает тебя и лучше, и счастливее. Что тебя удерживает, что этому мешает? Сейчас не нужно уже «верить», а достаточно не полениться посмотреть и немного подумать, и понимание – «вера» – придёт неизбежно, а ведь человек может прожить всю жизнь и умереть, так и не узнав, какого сокровища он лишился. Почему?

Прежде всего потому, что всё радикально новое, способное заставить нас пересмотреть своё мировоззрение, принимается медленно и с трудом. Новое вызывает недоверие, а то и враждебность. Люди привыкли к чему-то старому: привычное знакомо и безопасно, его хотят сохранить. Остерегаясь нового, сознание, прежде всего, не допускает его до себя. Новое не замечают, а заметив, проходят мимо и больше не вспоминают. Совсем нетрудно смотреть и не видеть – это человеческое свойство хорошо известно.

Когда христианская религия входила в мир, Иисус Христос и апостолы постоянно призывали людей подумать и понять: «Имеющий уши да слышит»; и всё же большинство встретило новое учение с недоверием и враждой.

Человеческое мышление очень консервативно и гораздо ленивее, чем мы считаем. Есть хорошая книга «Искусство мышления», написанная А.Димнэ. Автор полагает, что лишь один человек из десяти способен к отвлечённому мышлению. Большинство людей изо дня в день живёт каждодневными заботами – как быть сытым, как прокормить семью и тому подобное. Думают ещё о развлечениях, а если остаётся свободное время, о том, как его убить. Одним думать некогда, другие думать боятся. И так люди живут до того часа, когда приходит смерть и когда думать уже поздно.

К новому, если оно идёт вразрез с общепринятым, относятся обычно с подозрением. Особенно трудно принимается абстрактное. Димнэ пишет, что человеку со слабо развитым интеллектом трудно осознать абстрактное, он верит только непосредственным восприятиям своих органов чувств и дальше этого не идёт, забывая, что ими в природе познаётся далеко не всё.

Открытия Коперника и Ньютона показали, что Земля вращается, а не стоит на месте, что не Солнце движется вокруг Земли, а Земля – вокруг Солнца. Однако до большинства это знание долго не доходило. Люди, в том числе и астрономы, своими глазами видели, что Солнце восходит и заходит, двигаясь вокруг Земли, а Земля устойчиво покоится под ногами.

В наше время происходит нечто похожее. Учёные-медики и биологи доказали: жизнь личности продолжается после смерти тела, но люди, в том числе и врачи, увидев, что человек перестал двигаться и дышать, что исчезли все признаки жизни, делают вывод: умер весь человек, не задумываясь над тем, что доступно нашим органам чувств и что нет. Новое зачастую кажется странным и неправдоподобным.

Описаны два типа людей, которые особенно невосприимчивы и враждебны ко всему новому.

Одни отличаются большой самоуверенностью при малом знании. С серьёзной наукой они не знакомы. «Я это уже знаю», а знают они только материальное, да и его весьма поверхностно. Другие боятся думать самостоятельно, не смеют оторваться от хорошо знакомого, каждодневного, материального. Их психологию хорошо описывает Морис Сэмюэль в книге «Вы, язычники»:

«Думающему человеку для того, чтобы видеть Бога, нет нужды ни в телескопе, ни в микроскопе. Сама жизнь, одним чудом своего существования, непрерывно изумляет восприимчивого человека.

Те, для кого жизнь стала привычной и обыденной, или те, кто никогда не падал ниц перед великой тайной бытия, ничего не поймут… Человек массы своё вульгарное знакомство с окружающим принимает за понимание. Он ездит в автомобиле, пользуется телефоном и воображает, что он мудрее дикаря. В действительности он гораздо глупее его, ибо в бесстыдстве своём не видит собственной ограниченности. Безумец, решивший в своём сердце, что Бога нет, это тот городской сумасшедший, которого ничто не удивляет, а тот, кто ничему не удивляется, не знает Бога».

Вот ещё несколько цитат о том же самом:

«Ограниченному человеку легче жить в привычном. Новое заставляет думать, пересматривать известное. И вот для нового явления находят слово, которое принимают за объяснение, и на этом мыслительный процесс завершается. Частое повторение этого слова делает его привычным, и никаких вопросов больше не возникает. Здесь видна удивительная способность человека уходить от проблемы, закрывать на неё глаза».

«Это – способность не видеть собственной ущербности. Отсюда презрение ко всякой духовности и гордость собственной ограниченностью. Неприятие нового – защитный механизм психики, позволяющий не видеть своей ограниченности».

«Блаженны люди, которым всё просто и ясно. Им незачем утомлять своё поверхностное мышление. Они объясняют новое и необыкновенное старым и обычным. Для них единственный авторитет – наука, причём только устоявшиеся научные теории; они не замечают, как старые теории рушатся, а всё, не умещающееся в научных рамках, отвергают как суеверие и бабьи сказки. Новое принимается только тогда, когда к нему привыкают. И лошади перестали шарахаться от автомобиля, когда привыкли».

«Рабство мысли, малодушный страх перешагнуть за черту круга, очерченного тем, что считается наукой».

Большие учёные постигали новое, видят свет и огорчены человеческой ограниченностью, которая мешает людям подняться на более высокий уровень бытия. А возможность эта есть у каждого, кто сумеет отбросить ложное самомнение и не побоится подумать собственной головой, а не привычными шаблонами. Осознать новое всегда нелегко, принять же идею бессмертия особенно трудно, так как она неизбежно приводит к мысли об ответственности за всё, сделанное при жизни.

Для порочного человека такая мысль неприемлема. Чтобы она его не тревожила, он будет отрицать очевидное и охотно поверит любым «научным» доводам о невозможности загробной жизни. Проще всего, конечно, ни о чём не думать и жить как прежде, но счастья это не приносит. Вот как описывает один из христианских философов состояние ума и души такого человека:

«Человек порочный не видит Бога и света и заявляет, что их вообще нет. Его рассудок – раб его страстей. Не убеждайте его, ничего не выйдет. Такие люди не хотят видеть истины. Они тупеют – не могут отличить истины от лжи и верят только в то, что им выгодно, а всё высшее ненавидят и борются с ним. Их знание плоско и мелко. Самые опасные – люди, образованные науками, но преданные страстям. Кончают они нередко помешательством или самоубийством». Солженицын, говоря о таких людях, употребляет слово «образованщина».

Есть точное определение неверия: «Неверие – не продукт ума, а ощущение плюс нежелание верить». Английская пословица гласит: «Люди верят в то, во что желают верить».

Некоторые богословы считают, что для восприятия духовного мира человек, помимо естественных пяти органов чувств, должен обладать ещё и неким «шестым чувством», и что у некоторых людей это чувство отсутствует. Вряд ли это верно. Ощущение присутствия духовных сил в мире есть у каждого, но, как и всякое другое чувство, без употребления и упражнения оно может выродиться. В современных условиях, при непрерывной суете, многим не приходит в голову мысль, что следует подумать о духовной стороне жизни.

Отцы Церкви учат: для восприятия того, что выше материи, необходимы знания и опыт. Неверие никогда не бывает результатом знания. Наоборот. Поговорите с кем-либо из «убеждённых неверующих», и вы узнаете, что он не читал священных книг, даже Евангелия, ничего не знает об учении Христа и вообще этими «легендами» не интересуется. А ведь для того, чтобы «верить» или «не верить», нужно всё-таки знать, о чём идёт речь. Если мы что-то решаем, ничего об этом не зная, то какая цена нашему решению и нам самим?

Однако одним отвлечённым знанием, одним изучением истину, особенно истину духовную, освоить нельзя. Кроме истины, необходим и опыт. Молитва – это опыт познания Бога. Если вы сомневаетесь и хотите проверить, существует ли духовное, нужно обратиться к молитве. Церковь советует молиться, даже если вы не верите. Молитва – это обращение к духовным силам, которые выше человека. Просьба помочь. И вы можете получить ответ.

Есть ещё опыт христианской жизни. Один из отцов Церкви советует: «Попробуйте жить по заветам Христа и вы перестанете бояться смерти; ваша жизнь станет полной и счастливой, исчезнет пустота, уйдут неудовлетворённость, неясность и страх будущего».

Не отрываться от природы – тоже путь к Богу. Просто смотреть и замечать чудеса окружающего мира, размышлять и пытаться объяснить их.

Уединение тоже может быть опытом. Это то, чего не хватает многим из нас, – уединиться в тишине, остаться со своими мыслями, отдаться их свободному течению… Уединение, уход в себя – лучшее средство для избавления от мелких забот и тревог, и тогда могут прийти другие, более высокие чувства и мысли.

Поздно вечером, перед сном, полезно выйти в поле, или в парк, или в тихий уголок сада, посмотреть на тёмное небо с искрами звёзд, послушать тишину, побыть одному или вдвоём, но молча, подумать немного – и тогда можно почувствовать что-то такое, чего в сутолоке дня не замечаешь…

Развитию неверия способствует ещё один фактор – наше чрезмерное доверие к так называемой науке; конечно, не к настоящей объективной науке, а к тем или иным теориям. Для многих слово учёного равнозначно слову науки и принимается на веру. Это неправильно. Учёные ошибаются, как и все мы, а иногда и больше нас с вами. В наше время быть универсальным учёным невозможно; все современные учёные – специалисты в какой-либо одной области знания. Здесь они на вершине, но в других областях зачастую знают меньше, чем простой смертный, Кроме того, поглощённые деталями своей специальности, они склонны утрачивать что-то в восприятии целого.

Универсальные учёные – почти вымершая порода людей; мудрость и знание – вовсе не одно и то же.

Несколько слов о том, что такое учёный. Это человек, который объективно и без предвзятых мнений изучает и исследует какой-либо феномен, предмет или явление (материальное или нематериальное) и приходит к выводам, логически вытекающим из результатов его исследования.

Не все из тех, кого мы, по нашей доверчивости, считаем учёными, отвечают этим требованиям.

Далеко не все профессора и академики – учёные.

Очень хорошо пишет об учёных Алексис Кэррел в книге «Человек – это неизвестное».

«В конце концов, учёные – всего-навсего люди… они охотно верят в то, что факты, которые невозможно объяснить известными теориями, попросту не существуют. В настоящее время (Кэррел писал в 1930 г.) те учёные, которые занимаются исключительно физическими, химическими и физико-химическими аспектами физиологических процессов, воспринимают телепатию и другие метафизические феномены как иллюзию. Самые очевидные факты, если они выглядят неортодоксально, ими не признаются».

Новые явления чаще всего не принимают именно специалисты: им трудно признать ошибочность того, во что они твёрдо верят и чему учат остальных. Они долго не признают очевидное, задерживая тем самым развитие науки.

Приведём несколько примеров.

До XIX века люди отрицали существование метеоритов, хотя видели их следы на земле, а иногда и сами метеориты. Они слепо верили тогдашней науке, которая объясняла людям, что «камни не могут падать с неба, потому что там камней нет». Насколько логичнее были древние, объяснявшие метеориты гневом какого-нибудь божества. Они давали неверное объяснение, но признавали факты: мыслители нового времени отрицают сами факты.

Кэррел заканчивает свои рассуждения о преклонении перед теориями следующими словами; «Таким образом, нам необходимо вернуться к непосредственным наблюдениям над самими собой во всех аспектах, ничего не отбрасывая и непредвзято описывая то, что мы познаём». Он пишет: «Мистические феномены также доступны исследованию, хотя и не прямому».

Суть любой науки не столько в теориях, сколько в обнаружении новых фактов, в их освоении и накоплении знаний. Время от времени, когда открывается что-то новое, идущее вразрез с господствующими теориями, теории приходится пересматривать и перестраивать, а иногда и вовсе отбрасывать. Это и происходит сейчас с той частью медицинской науки, которая изучает смерть человеческого организма.

Для прогресса науки нужны и теории, но они имеют лишь вспомогательное значение и меняются по мере необходимости.

Существуют два источника познания – религия и наука. Материалисты, создавая свой «научно-обоснованный» строй, утверждают, что религия и наука противоречат друг другу, и многие до сих пор верят им. На самом деле это не так. У религии есть несогласие с некоторыми научными теориями, но не с наукой в целом и не с добытыми наукой данными. Противоречия нет, напротив, религия и наука близки и нередко дополняют друг друга.

Вернер фон Браун, руководитель американской программы по изучению и освоению космоса, пишет; «Две могущественные силы – религия и наука – определяют и формируют современную цивилизацию. Через науку человек стремится проникнуть в тайны мироздания, через религию – познать Творца.

Каждая из этих сил зависит от другой. Я не могу понять учёного, который не признавал бы Высшего Разума в мироздании, равно как и богослова, который отрицал бы прогресс науки. Религия и наука – сестры. Обе они стремятся к созданию лучшего мира».

Вот ещё две цитаты из трудов великих людей.

Паскаль: «Последний шаг разума заключается в том, чтобы признать существование множества вещей, которые выходят за пределы нашего познания, и если разум не приходит к этому, то он весьма слабый разум».

Роберт Майер: «Если поверхностные умы щеголяют отрицанием существования высшего, сверхматериального и сверхчувственного мира, то это жалкое предрасположение отдельных умов нельзя ставить в вину всей науке».

Один из учёных назвал поклонение науке за счёт религии современным идолопоклонством.

Наука добывает новые данные двумя способами – наблюдением и опытом, а теперь учёные, главным образом, психологи и психиатры, говорят и о третьем способе. Знание, глубокое понимание и даже открытия могут приходить к человеку из всеобщего мирового сознания, с которым каким-то образом связаны разумы отдельных людей. Эта концепция очень близка к религии; в частности, существованием «всеобщего сознания» объясняют тот известный факт, что крупные и, казалось бы, неожиданные открытия нередко делают в одно и то же время разные люди в разных местах земного шара.

Христианство объясняет такие неожиданные открытия Божественным откровением. Новое познаётся не в результате изучения, а как бы само по себе. Иногда это не новое открытие, а более глубокое понимание чего-то давно известного. Чаще всего оно приходит к человеку, когда он пребывает наедине с Богом или с природой.

О мистическом прозрении знали ещё в Древней Греции, Платон верил в разум и в его способность познать истину, но лишь до известной степени. Он считал, что высшее знание можно получить только мистическим восприятием – прозрением или просветлением ума.

Исаак Сирин учил, что есть видение естественное и видение духовное.

О том же писали Феодор Эдесский: «Можно познавать умом телесным и умом бестелесным», и Симеон Новый Богослов: «Есть внешняя мудрость и сокровенная премудрость».

Религия и наука по-разному называют источник такого познания – Бог или всеобщее сознание, что одно и то же, ибо всеобъемлющий разум – одно из свойств Бога. Астроном и философ Медлер пишет: «Истинный учёный не может быть неверующим, так как естественные законы и законы Бога – одно и то же».

В наш материалистический век мало кто читает труды христианских философов, а есть и такие, кто ни разу в жизни не открыл Евангелие. И напрасно. В этих книгах не сухая учёность, а глубина чувства, ясность мысли и абсолютная честность, не говоря уже про совершенство языка. Книги Священного Писания – одно из величайших сокровищ мировой литературы.

Потеря веры современным человеком и его отход от христианства неестественны. Способствуют этому ненормальные жизненные условия, в которые поставлен современный, в основном, городской житель. Отрыв от природы, муравейник большого города с его суетой и непрерывным потоком всё новых впечатлений. Уединиться и уйти в себя трудно, а без этого серьёзные мысли не приходят.

Это, однако, лишь одна из причин, есть и другие. К потере веры и угасанию духовной жизни ведёт деятельность определённых кругов, которые хотят заменить заповеди Бога своими собственными законами.

В тоталитарных странах эт,о естественно.

Коммунизм и любая тоталитарная власть несовместимы с христианством. Диктатору для полноты власти необходимо, чтобы население признавало его высшим авторитетом и подчинялось только его законам.

В так называемом свободном мире методы борьбы с христианством мягче, но не менее упорны. Здесь властителями умов являются академики и профессора – главным образом, социальных и гуманитарных факультетов, политики, журналисты, ведущие персонажи телевидения, радио и так далее – вся «прогрессивная» и «либеральная» элита. Их усилия направлены на создание у людей ещё в детстве определённого умонастроения, а затем на удержание его в течение всей жизни. Основной упор делается на воспитание и обучение молодёжи и на обработку умов взрослых средствами массовой пропаганды.

Детское обучение ведётся так, что всё, что может зародить мысли о Боге или о душе, из школьных программ исключается. Публичные молитвы в школах запрещены. Детям со школьной скамьи, а иногда и в детском саду внушают, что верить нужно не христианскому учению, а науке. О философах и учёных, веривших в Бога, и о причинах их веры школьникам не сообщают. Ньютона представляют как учёного, разрушившего религиозные догмы, а о богословских его трудах умалчивают. Теорию Дарвина упрощают до глупости и преподносят как опровержение Библии. И так далее.

Покинув школьный возраст, человек продолжает подвергаться постоянной и непрерывной обработке; почти все доступные ему источники знания и информации бьют в одну точку, внушая теории бездуховного материализма.

В качестве примера можно привести хотя бы «Новую Британскую Энциклопедию» издания 1986 года.

Это широко известное и почтенное издание. В отделе «Мак-ропедия», что значит глубокое изучение, в 16 томе помещена статья «Смерть» в двенадцать с половиной страниц (25 столбцов) убористого шрифта.

Статья составлена так, чтобы ни в коем случае не вызвать мыслей о духовной стороне смерти, не говоря уже о бессмертии души. В статье есть всё, кроме самого главного. Ни слова о том, что же такое смерть и что с нами будет после смерти. Вот несколько цитат в переводе на русский: «Смерть неизбежно случается со всеми живущими организмами… понимание этого состояния всегда затемнялось тайной и предрассудками… смерть мозга есть необходимое и достаточное условие смерти индивидуума».

Статья перечисляет сроки смерти разных тканей после смерти мозга. Есть большая статья о смерти клеток.

«У каждой культуры, начиная с Древнего Египта, своё понимание смерти», – следует описание тех или иных устаревших верований и обрядов.

Затем идёт разбор биологических и социальных проблем в отношении к индивидууму и обществу (человек умер, а общество живёт). Человек в энциклопедии это всегда индивидуум, а не личность.

Душа упоминается, но, главным образом, в историческом аспекте. Согласно энциклопедии, христианские и другие религиозные доктрины описывают душу по-разному; существует душа вегетативная, чувствующая, размышляющая. А после 1672 года, в связи с развитием анатомии, душа и тому подобное канули в прошлое.

И дальше в том же роде, И ни одного слова об учении Иисуса Христа о смерти тела и жизни души, Его воскресение не оспаривается, оно попросту не упоминается. Видимо, эпохи христианства в истории человечества не было или, во всяком случае, знать об этом подрастающему поколению не обязательно.

Никаких упоминаний о достижениях науки о смерти за последние 15-20 лет, Ни одного имени, ни одной цитаты из трудов тех учёных, которые пишут о духовной стороне смерти. Британская энциклопедия духовности не признаёт.

Энциклопедия рассчитана на серьёзного читателя, но существует множество изданий и на менее разборчивый вкус. Упоминают советского космонавта, который сказал, что во время полёта он внимательно смотрел по сторонам, но не увидел ни Бога, ни ангелов.

Вот ещё более курьёзный пример: один из побывавших за порогом смерти и возвращённый реаниматорами к жизни видел и описал то же самое, о чём мы писали выше, но потом добавил: «Ничего ангельского», то есть никаких ангелов там нет – он не видел ни чертей с хвостами, ни ангелов, играющих на арфах, и пришёл к выводу, что вера в жизнь за гробом ошибочна.

О том, к чему ведёт потеря веры, хорошо пишет А. Моррисон: «Уважение, жертвенность, сила характера, нравственные устои, воображение не рождаются из отрицания и атеизма – этого удивительного самообмана, заменяющего Бога человеком. Без веры культура исчезает, порядок разрушается и преобладает зло». Однако гуманистов разного толка это не останавливает.

Об упрямом нежелании некоторых людей верить пишет епископ Феофан Затворник в книге «Мысли на каждый день года»:

«Люди не верили свидетельству Иоанна Предтечи, не верили словам самого Иисуса Христа, не верили сотворённым Им чудесам.,, так и всегда неверы не верят, что им ни говори и как убедительно ни доказывай истину; ничего не могут сказать против, а всё не веруют. Сказать бы: ум у них параличом разбит, так ведь о прочих предметах они рассуждают здраво. Только когда о вере зайдёт речь, начинают путаться в понятиях и словах. Путаются также, когда выставляют воззрения свои в замену положений веры, от Бога данных. Тут у них сомнения возводятся в такую опору, что твой крепкий утёс. Прослушайте всю их теорию – дитя разберёт, что это сеть паутинная, а они этого не видят.

Непостижимое ослепление! Упорство Неверов можно ещё объяснить нехотением верить, но откуда само нехотение? И отчего оно берёт в этом случае такую власть, что заставляет человека умного сознательно держаться нелогичного образа мыслей? Тут тьма – уж не от 'отца ли она тьмы?».

Христианство объясняет неверие в Бога и в духовную жизнь нашей греховностью: «Таково сердце человеческое, грехом опороченное: имея уши, человек не слышит». Одна из заповедей блаженства, данных Иисусом Христом, гласит: «Блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят».

Было также сказано: «Хороший человек чувствует Бога интуитивно, а грех заслоняет Его. Связь с Богом – через сердце, а не через ум».

Материалистические теории людям счастья не принесли. Их тёмный чад всё ещё окутывает землю. Для многих смерть – это горький и бессмысленный конец существования; её боятся, её стараются не видеть, а если думают о ней, то с ужасом и отвращением.

Не все. Было немало и таких, которые сохранили веру в Бога и в бессмертие души. Сейчас всё больше людей возвращается к христианству, слишком уж изменчивы выводы материалистической науки, утверждающей вчера одно, а сегодня совершенно противоположное.

Тучи рассеиваются. Мир не ограничивается одной материей. Мы не одиноки; в мире существует Разум много выше нашего, и жизнь на земле будет светлее, чище и счастливее.

ГЛАВА 8.

Христианское учение о жизни после смерти. – Архиепископ Антоний Женевский. – Архиепископ Лука Войно-Ясенецкий. – Ещё два свидетельства.

О смысле жизни и смерти. – Две дороги. – Возможности души ограничены.

В предыдущих главах говорилось о последних достижениях медицинской науки, которые подтверждают учение Церкви и заставляют учёных пересматривать их устаревшие теории о смерти и судьбе человека после смерти.

Христианство всегда знало и учило, что у человека есть не только тело, но и душа. Душа человека не умирает; когда приходит смерть, она, покинув умершее тело, попадает в совершенно новые условия, но продолжает жить сознательной жизнью. При этом «дела наши идут за нами» – то, что мы сделали в земной жизни, будет иметь для нас важные последствия.

Священное Писание совершенно определённо говорит о бессмертии души. Мы уже приводили слова Самого Иисуса Христа: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Ин. 6, 47).

Обращаясь к Своим ученикам, Иисус Христос сказал: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне». Это из Евангелия от Матфея 10, 28.

И из Евангелия от Иоанна 12, 50: «Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная. Итак, что Я говорю, говорю, как сказал Мне Отец». Это тоже слова Иисуса Христа.

Ещё не так давно христианскому учению можно было верить или не верить, но теперь не верить в жизнь личности после смерти тела невозможно. Религиозные верования подтверждены наукой, и каждому придётся понять, что характер его земной жизни будет иметь для него определённые последствия в будущем.

Это новое знание имеет, однако, и свои границы. Мы теперь правильнее понимаем сущность смерти и знаем, что нас после смерти ожидает. Но это знание ограничено во времени – известно только то, что произойдёт в первые минуты и часы после того, как дыхание остановилось и сердце перестало биться.

А что потом? Ответить на этот вопрос мы не можем. Наука ничего не знает ни о дальнейшей, ни об окончательной судьбе той части человека, которая остаётся жить после смерти тела. Ответ на этот вопрос даёт христианство.

О том, что происходит с душой сразу после её выхода из умершего тела, пишет архиепископ Антоний Женевский: «Итак, умирает христианин. Душа его, очистившаяся в какой-то степени в самом исходе из тела, благодаря только страху смертному, покидает безжизненное тело. Она жива, она бессмертна, она продолжает жить полнотою той жизни, которую она начала на земле, со всеми своими мыслями и чувствами, со всеми добродетелями и пороками, со всеми достоинствами и недостатками. Жизнь души за гробом – естественное продолжение и последствие её жизни на земле».

После смерти тела душа живёт «всей полнотой жизни», и значит, личность будет дальше развиваться в ту или иную сторону. Вот что пишет об этом архиепископ Антоний:

«Если умерший христианин был благочестив, молился Богу, надеялся на Него, покорялся Его воле, каялся перед Ним, старался жить по заповедям Его, то душа его после смерти радостно ощутит присутствие Божие, приобщится сразу, в большей или меньшей степени, к жизни божественной, открытой ей… Если же умерший в земной жизни потерял любящего Отца небесного, не искал Его, не молился Ему, святотатствовал, .служа греху, то душа его после смерти не найдёт Бога, не способна будет ощутить любовь Его. Лишённая божественной жизни, ради которой был создан богоподобный человек, неудовлетворённая душа его начнёт тосковать, мучиться в большей или меньшей степени… Ожидание воскресения тела и Страшного Суда будет увеличивать радость благочестивых и скорбь нечестивых».

Об этом же, но другими словами пишет архиепископ Лука, он же крупный учёный, хирург, профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. Он родился в 1871 году, умер в 1961-м. Как учёный он был хорошо известен в СССР и за границей, а его труд «Очерки гнойной хирургии», награждённый Сталинской премией 1 степени, был настольной книгой русских хирургов.

Войно-Ясенецкий был рукоположен в епископы в 1923 году. Через 10 дней его арестовали, последующие 12 лет он провёл в ссылках и лагерях. Во время войны, когда нужда в хирургах была особенно острой, про него вспомнили и призвали к работе с ранеными. Он организовывал госпитали, учил врачей, оперировал; блестящий хирург, он спас много жизней. И здесь, как и раньше, он совмещал с хирургической работой церковное служение. Иногда, перед особо трудной операцией, он совершал в операционной короткую службу.

Выдающийся мыслитель и специалист в области физических болезней человека, архиепископ Лука бросил свой пытливый взгляд и на загробную жизнь души. Он написал небольшую книгу с очень глубоким содержанием: «Дух, Душа и Тело». Он пишет: «Между телом и духом существует постоянная связь и взаимодействие. Всё то, что происходит в душе человека в течение его жизни, имеет значение и необходимо только потому, что вся жизнь нашего тела и души, все мысли, чувства, волевые акты (…) теснейшим образом связаны с жизнью духа. В нём отпечатлеваются, его формируют и в нём сохраняются все акты души и тела. Под их формирующим влиянием развивается жизнь духа и его направленность в сторону добра или зла. Жизнь мозга и сердца и необходимая для них совокупная, чудно скоординированная жизнь всех органов тела нужны только для формирования духа и прекращаются, когда его формирование закончено или вполне определилось его направление».

Эти слова архиепископа Луки говорят о самом главном – что даёт человеку жизнь на земле. «Жизнь всех органов тела нужна только для формирования духа и прекращается, когда его формирование закончено или вполне определилось его направление».

Точно так же понимает жизнь духа и тела Икскуль, о котором мы писали выше. Он не был ни архиепископом, ни философом, он был трезво мыслящим человеком. Знание своё он получил не их книг, а из личного опыта, пережив состояние временной смерти. После возвращения к жизни на земле он сказал: «Душа… есть дух, но дух, созданный для жизни с телом… тело em законное, предоставленное ей жилище, и поэтому она является в новый мир в той степени своего развития и зрелости, каких достигла в совместной жизни с телом, в положенной ей нормальной форме бытия. Конечно, если человек был при жизни духовно развит, духовно настроен, его душе многое будет более сродни и оттого понятнее в этом новом мире, чем душе того, кто жил, никогда не думая о нём…».

Святой новомученик Герман пишет о том же: «Когда человек полностью и совершенно становится на путь вечной правды или, наоборот, полностью отворачивается от неё, он больше не живёт и должен умереть. Он прошёл через всё, что может ему дать эта жизнь, и он созрел для будущего».

Если поразмыслить над этими словами, то станет ясно, что они дают ответ на вопрос о смысле и цели нашей жизни на земле, Это тот ответ, который искали и не находили и простые люди, и философы. Не зря один из отцов Церкви, упоминая о философах, создателях сложных теорий, назвал их «жалкими умниками».

Архиепископ Лука после слов о смысле нашей жизни на земле утверждает, что в бессмертной душе человеческой после смерти тела продолжается вечная жизнь и бесконечное развитие в направлении добра или зла.

Самое страшное в его словах то, что к моменту смерти тела всё дальнейшее развитие души в направлении к добру или злу уже определилось. В загробном мире перед душой две дороги – к свету или от света, и душа после смерти тела уже не может выбирать дорогу. Этот выбор предопределён всей жизнью человека на земле.

Двум разным дорогам соответствуют и два состояния души после смерти тела. Архиепископ Лука поясняет: «Вечное блаженство праведников и вечную муку грешников надо понимать так, что бессмертный дух первых, просветлённый и могущественно усиленный после освобождения от тела, получает возможность беспредельного развития в направлении добра и Божественной любви, в постоянном общении с Богом и всеми бесплотными силами. А мрачный дух злодеев и богоборцев в постоянном общении с диаволом и ангелами его будет вечно мучиться своим отчуждением от Бога, святость которого познает, наконец, и той невыносимой отравой, которую таит в себе зло и ненависть беспредельно возрастающие в непрестанном общении с центром и источником зла – сатаной.

В вечном мучении тяжких грешников нельзя, конечно, винить Бога и представлять Его бесконечно мстительным, карающим вечной мукой за грехи кратковременной жизни. Всякий человек получает и имеет дыхание Духа Святого. Никто не рождается от духа сатаны. Но как чёрные тучи затемняют и поглощают свет, так злые акты ума, воли и чувства, при постоянном их повторении и преобладании, постепенно затемняют свет Христов в душе злого человека, и его сознание всё более и более определяется воздействием духа диавола.

Кто возлюбил зло, а не добро, тот сам уготовил себе вечные мучения в жизни вечной».

Архиепископ Антоний говорит то же самое и напоминает, что возможности души после смерти тела ограничены: «Продолжая жить после смерти тела, душа всем своим существом располагает полнотою личности и самосознания. Она чувствует, сознаёт, воспринимает, рассуждает… Однако не будем забывать того, что душа вне тела – не полный человек, почему не всё, возможное людям, возможно их душам. Несмотря на то, что души после смерти тела обладают полнотою личности и совершают все психические функции, возможности их ограничены, Так, например, человек, живя на земле, может покаяться и более или менее изменить сам, свою жизнь, от греха вернуться к Богу. Душа же сама не может, хотя бы и хотела, коренным образом измениться и начать новую жизнь, которая совершенно отличалась бы от её жизни на земле, приобрести то, чего она не имела будучи человеком.

В таком именно смысле надо понимать слова о том, что за гробом нет покаяния, Душа живёт там и развивается в том направлении, которое начала на земле».

Архиепископ Антоний всё же оставляет надежду душе даже и нераскаявшегося грешника, добавляя, что «для её изменения необходима помощь извне», Однако сама по себе тёмная душа грешника, оставшаяся тёмной и после смерти тела, измениться не может.

Это же говорит и Сам Господь Иисус Христос; «Отец Мой – виноградарь, Всякую,., ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода». Это из Евангелия от Иоанна, глава 15, стихи 1-2.

Для человека, осознавшего, что жизнь на земле – лишь часть жизни и что за гробом он продолжит начатое здесь развитие, всё его временное существование обретает особый смысл.

Главное из того, что есть в этой главе, хорошо выражено словами одного христианского философа; «Земная жизнь коротка и исчезает совершенно пред бесконечной вечностью; но последняя всецело зависит от первой. Залог истинной жизни должен получить своё начало здесь, в месте смерти».

«Ибо приидет Сын Человеческий… и тогда воздаст каждому По делам его» (Мф. 16, 27).

Стать на правильную дорогу, покаяться в грехах и получить прощение никогда не поздно. К этому призывает и евангельское повестврвание о разбойнике, распятом на кресте рядом с Иисусом Христом. Искреннее раскаяние перед смертью принесло ему прощение грехов и вечную жизнь с Христом. Последние минуты нашей жизни могут оказаться самыми важными.

II. ПЕРЕХОД. ГЛАВА 9.

Что такое смерть, – Отсутствие научного определения смерти. – Христианство о смерти. – У нас одна жизнь, а не две; жизнь на земле и жизнь за гробом – непрерывный процесс. Сразу после перехода. – Христианство и наука о начале жизни за гробом. – Частный суд. – Иеромонах Серафим Роуз и его книга «Душа после смерти".

Что такое смерть? Мы дошли уже до середины книги, а всё ещё не попытались ответить на этот вопрос.

Наука даёт определение всем предметам, явлениям, феноменам и отказывает в нём только смерти. Во всяком случае, ни в научных, ни в популярных публикациях мне не удалось найти ни одного ясного положительного её определения.

Оксфордский академический словарь приводит совершенно бессодержательную формулу: «Смерть – это конец жизни».

Вот ещё несколько неудачных попыток определить смерть.

Британская Энциклопедия 1986 года: «Полное прекращение жизненных процессов».

Медицинские руководства:«Отсутствие признаков жизни» и «Отсутствие мозговой активности, подтверждённое электроэнцефалограммой» .

XXII Всемирный медицинский конгресс 1968 года, специально изучавший проблему смерти: «Необратимая утрата функций всего организма».

Нередко встречается напоминающее его (и столь же бессодержательное) определение: «Смерть есть окончательное прекращение жизненных функций у животного или растения».

Говоря о смерти, употребляют и другие слова: «ничто», «небытие» и тому подобные, всегда с негативным смыслом, слова о том, чего нет. И приходит в голову мысль: а может быть, и смерти тоже нет?

Отсутствие научного определения смерти отмечают учёные, занимающиеся этим феноменом. Не удивительно, что те из них, кто изучал не только анатомию, а всего человека в целом, всё чаще советуют вместо слова «смерть» употреблять слово «переход». И в самом деле, под смертью обычно понимают конец человеческой жизни, теперь же известно, что со смертью тела жизнь личности не кончается, а продолжается в других условиях – отсюда и слово «переход», точнее определяющее событие.

Христианское понимание смерти можно усмотреть в письме епископа Феофана Затворника к его умирающей сестре: «Прощай, сестра! Господь да благословит исход твой и путь твой по твоём исходе. Ведь ты не умрёшь. Тело умрёт, а ты перейдёшь в иной мир, живая, себя помнящая и весь мир узнающая, Там встретят тебя батюшка и матушка, братья и сестры. Поклонись им, и наши им передай приветы, и попроси попещись о нас… даруй же тебе, Господи, мирный исход! День-другой, и мы с тобою. Потому не тужи об остающихся. Прощай, Господь с тобою».

Хорошее письмо, спокойное и исполненное уверенности в будущей блаженной жизни. Будто он провожает сестру не в дальнюю дорогу, не в неведомую страну, а в отчий дом, где ждут нас наши близкие, умершие раньше нас.

В Екклезиасте есть такая фраза: «И возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, Который дал его» (12, 7).

Христианство понимает смерть как разделение души и тела и откровение духовного мира. К такому же пониманию приходит и современная наука о смерти. Мы уже отмечали, что многие учёные, изучая процесс умирания, пришли к вере в Бога и бессмертие души.

Здесь необходимо уточнить. Конечно, наука не утверждает о бессмертии души в вечности, этого никакая наука доказать не может, но наука подтвердила, что после смерти тела какая-то часть человека покидает умершее тело и продолжает сознательную жизнь. Смерть тела – не конец существования, а переход личности, или души, из одного состояния в другое, из мира материального в мир духовный.

Конечно, смерть – самое главное событие нашей жизни, но не потому, что умирает тело, а потому, что всё будущее нашей бессмертной души, нашего истинного «Я» зависит от того, какими мы будем в момент перехода, ибо за гробом не начинается новая жизнь, а продолжается прежняя.

Мы знаем теперь, что сам момент смерти тела – то, чего мы боимся больше всего, – неощутим. Покинув тело, душа переходит в другой мир и начинает там вторую часть своей жизни – жизнь бестелесную.

В течение многих веков о загробной жизни учило христианство, а в наше время появились и объективные данные, полученные и проверенные наукой. Возникает возможность проверить, подтверждаются ли религиозные верования новыми достижениями медицинской науки.

Допустимо ли это? Один христианский богослов сказал, что есть в мироздании вещи, о которых «пристойнее убо хранить молчание». Это – полезное предостережение: конечно, лучше всего верить, не мудрствуя лукаво и не докапываясь ни до чего своим ограниченным разумом. Счастлив тот, кто способен на это. Но что делать тем, у кого такой веры нет? Разум дан людям Господом, и завеса над тайной смерти тоже приподнята по воле Его. Мне кажется, что подумать об этом следует: необходимо только отбросить все предвзятые мнения и подойти к вопросу со спокойной объективностью и известной долей скромности.

Ответ на этот вопрос можно найти в Евангелии. Один из апостолов Иисуса Христа, Фома, долго не мог поверить в воскресение своего Учителя. Он сказал: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20,25). Одной верой Фома не мог принять воскресение Иисуса Христа, ему нужны были материальные доказательства. Иисус Христос дал Фоме и это: «Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим!» (Ин. 20,27), После чего Иисус Христос сказал: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин, 20,29).

Иисус Христос упрекнул Фому за маловерие, но не отверг его и дал ему наглядные доказательства, Не так ли и со многими из нас? Свидетельства о жизни души известны давно и их немало, но для многих этого оказалось недостаточно. Необходимо убедиться наглядно. Теперь нам дано и это.

Когда вы начинаете ближе знакомиться с проблемой, то к своему удивлению обнаруживаете, что многие из явлений, описанных врачами-реаниматорами, давно известны христианским писателям, а не знали мы этого лишь потому, что не принимали всерьёз богословскую литературу.

Хотя христианская литература и медицинские исследования последних лет в основном свидетельствуют об одном и том же, есть некоторые различия в описаниях, а также в понимании и оценке происходящего, Поэтому нужно рассмотреть всю проблему детально и внимательно.

Главное достижение последних лет состоит в том, что труды реаниматоров полностью подтвердили христианское учение о душе. Первый, самый важный и непреложный факт – по смерти тела жизнь продолжается – утверждён не только религией, но и наукой.

И второе – жизнь в загробном мире протекает в свете, а не во тьме; во всяком случае в той его части, куда мы стремимся. Об этом свидетельствуют и Священное Писание, и рассказы людей, заглянувших за завесу.

Описания потустороннего света очень интересны. Это не тот свет, к которому мы привыкли на земле, не свет солнца.

В священных книгах написано, что люди воспринимают этот свет тогда, когда видят или чувствуют присутствие небесных духовных сил. Этот свет сиял при крещении Иисуса Христа, при Его воскресении, при преображении на горе Фавор. Иисус Христос сказал о Себе: «Я свет миру».

Свет этот необычен, вот несколько цитат.

На горе Фавор: «И преобразился пред ними, и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф. 17,2).

«И преобразился перед ними. Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белилыцик не может выбелить» (Мк. 9,2-3).

При воскресении Иисуса Христа: «Ангел Господень… отвалил камень от двери гроба и сидел на нем. Вид его был, как молния, и одежда его бела, как снег» (Мф. 28,2-3).

Когда фигуры Богоматери, ангелов, святых являются живущим на земле во сне или наяву, они окружены светом, нередко ослепительно ярким.

Мотовилов писал о Серафиме Саровском, что, когда тот молился, Мотовилов не мог смотреть на него. Свет, исходивший от лица святого Серафима, ослеплял его.

Мой друг был хорошо знаком с одним монахом строгой аскетической жизни. Он рассказал мне, что наблюдал, как ночами в комнате молившегося монаха появлялся свет.

Пациенты Муди и Сабома тоже видели свет в загробном мире, но с трудом находили слова для его описания: «Солнца не было, а свет всюду».

«Свет всюду, теней нет».

Сабом приводит рассказ своего пациента, пытающегося описать этот свет: «Свет был иным, чем тот, который мы знаем. Не свет, а полное и совершенное отсутствие тьмы. Этот свет не отбрасывал теней, темнота совершенно отсутствовала. Света не было видно, но он был повсюду, вы пребывали в свете».

Свет загробного мира – не наш свет. Для него нашли очень точное определение – «нездешний свет».

Души, видевшие в загробном мире свет, иногда слышали голос или видели светлую фигуру; иногда же чувствовали некое Присутствие. Сходные описания есть и в церковной литературе.

Чему учил Голос или Фигура в свете и чему учил людей Иисус Христос во время Своей жизни на земле?

Когда один из фарисеев-законников спросил Иисуса Христа о наибольшей заповеди в Законе, Иисус Христос сказал: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь Закон и пророки» (Мф. 22,37-40).

Иисус Христос учил, что самое главное в жизни на земле – учиться любить.

С того времени прошло двадцать веков, но и сейчас Свет, являясь душам умерших, учит тому же. Вышедшая из тела душа в присутствии Света испытывает Его неописуемую любовь и чувствует, что она в безопасности.

В третьей главе мы писали о докторе Ритчи, которому Христос указал, что важны не личные успехи и достижения, а важна любовь.

Христос показывал душе Ритчи жизнь в потустороннем мире и отвечал на вопросы. Ритчи увидел что-то вроде большого научного центра: … громадные залы… люди в полном самозабвении трудятся для достижения какой-то грандиозной цели… сложные машины… диаграммы и чертежи… как будто проводят какое-то сложное исследование. Ритчи спросил у Христа, что они делают? Но на этот вопрос никакое объяснение не озарило сознание Ритчи. От Христа, как и прежде, исходила одна любовь.

Христос не ответил на вопрос о несущественном и ещё раз указал душе Ритчи благой путь – без любви даже полезные и добрые дела не принесут душе пользы.

Однако встретившиеся со Светом люди говорили не только об этом, в наставлениях Света звучал и другой мотив. Душе одной женщины Свет сказал: «Вернись к жизни в теле, ты ещё должна учиться любить и познавать». Другая женщина рассказывала: «Свет показывал самое главное. Он не обвинял меня, а как бы наставлял в том, что нужно учиться любви и просто учиться приобретать знание… Это непрерывный процесс, и я буду продолжать его после того, как Он во второй раз придёт за мной».

Здесь может возникнуть вопрос: Какие знания? Всякие? Ведь известно, что некоторые знания, особенно поверхностные, не всегда идут человеку на пользу. В «Поучении» Фомы Кемпийско-го есть такое предостережение: «Каждый человек желает получить знание, но что значит это знание без страха Божия… Чем больше и чем лучше твоё познание, тем строже ты будешь судим, если с ростом твоего познания не возрастёт твоё благочестие».

В Новом Завете я не нашёл прямых указаний на то, что нужно учиться и приобретать знания, но наибольшая заповедь в Законе учит возлюбить Господа не только сердцем и душою, а «и всем разумением твоим», а апостол Пётр пишет в своём Втором Послании: «Возрастайте в благодати и познании Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа» (3,18). Отцы церкви тоже учат познавать Бога в Его творениях. Выше мы приводили рассказы людей, возвращённых к жизни на земле, о том, что они встретили в загробном мире. Сообщается об этом и в христианских книгах – житиях святых и других.

О загробном мире пишет епископ Феофан Затворник: «Внутри или в глубине мира нам видимого скрыт другой мир, столь же реальный, как этот, либо духовный, либо тонко материальный – Бог знает… но известно, что в нём живут святые и ангелы… Душа стремится вверх, но только до той степени, какую допускают её духовные силы… Вокруг души теперь всё новое. Она вне привычных пространства и времени. Она может мгновенно переноситься, куда захочет, может проходить сквозь стены, двери, сквозь всё материальное…».

Повествования священных книг и рассказы наших современников, заглянувших за завесу, почти совпадают. Описываются одни и те же восприятия и феномены: выход души из тела, краткий период темноты или прохождение через тёмный туннель. Свет, способность мгновенно преодолевать пространство и проходить сквозь материальные предметы, сжатие времени, безуспешные попытки контакта с живущими на земле, видение своего тела со стороны. Во второй главе мы писали о древнем враче Геннадии, видевшем своё тело отдельно от себя. Потусторонняя природа – растения, животные, птицы, небесная музыка, хоровое пение – описаны и там, и здесь. Наши современники и древние христиане, переступив таинственный порог, встречали одно и то же.

Вернувшиеся «оттуда» рассказывали о встречах с духовными существами. Они видели своих покойных родственников и близких людей, патриархов, святых, ангелов, «провожатых», Христианство также обещает встречу с умершими любимыми и учит, что душу умершего вскоре встретят ангел-хранитель и встречный ангел, которым нужно молиться при жизни. Ангелы будут направлять и сопровождать душу в её первых шагах в новом мире, Однако если современные свидетельства сообщают главным образом о радостных встречах и светлых духах, то христианские источники пишут и о другом, Очень скоро душу встретят уродливые и страшные существа. Они будут преграждать ей дорогу, покушаться на неё, грозить и требовать своё. Христианские писатели предупреждают, что злые духи способны принимать любой облик, чтобы, давая лживые советы, направить душу на неверный путь. Мы вернёмся к этому вопросу несколько позднее.

Труды врачей-реаниматоров показали, что сразу после перехода перед душой «ясно, как на экране» проходят картины её прошедшей земной жизни, Умерший находится не в темноте, а в присутствии яркого света. В свете иногда видят Христа, ангела, светлую фигуру.

«В присутствии Света вы испытываете неописуемую любовь и безопасность. Это трудно передать. Свет – абсолютная любовь. В его присутствии вы понимаете, чем вы могли бы быть».

Свет задаёт вопросы, в них нет порицания, но есть любовь.

Цель вопросов – помочь душе найти верный путь. При этом Свет показывает умершему главные события его жизни. Это позволяет душе просмотреть и переоценить свою земную жизнь. Вернувшиеся помнят всё, вплоть до мельчайших деталей, и, по их собственным словам, стараются теперь жить иначе, чем прежде.

О таком просмотре знает и религия Индии. Вот выдержка из книги «Философия йогов» Рамачараки: «В то время как «Я» медленно покидает физическое тело, вся жизнь личности от детства до старости проходит перед его мысленным взором… картина за картиной, быстро сменяя одна другую, проходят перед его сознанием, и многие вещи становятся понятными уходящей душе… выясняется смысл многого происходившего… душа… постигает свою только что завершённую жизнь, потому что видит её всю целиком. Эти видения имеют характер яркого сна, но оставляют глубокое и незабываемое впечатление; они сыграют свою роль в будущем».

Автор – индиец, он подразумевает будущее перевоплощение души. Христианство тоже знает о просмотре прошедшей жизни, но смысл его понимает иначе.

Святой Афанасий Александрийский в своём труде «Житие Антония Великого» описывает хождение по мытарствам, Он передаёт рассказ блаженной Феодоры ученику Василия Нового, Григорию. Вся земная жизнь блаженной Феодоры, со всеми её поступками, особенно греховными, подверглась просмотру и оценке светлыми и тёмными духами. По своему смыслу это свидетельство IV века очень близко к тому, что мы знаем теперь о частном суде. Это знание не есть новое научное открытие, а лишь подтверждение того, что давно известно Верующим.

Христианство всегда учило, что вскоре после смерти тела душа в загробной жизни приходит на частный суд. Это не тот окончательный Страшный Суд, который будет в конце веков. Сейчас развитие души ещё не закончено. Каждый из нас сразу после смерти тела увидит всю свою прошлую жизнь и сможет многое в ней переоценить В свете истины мы увидим не только наши дела, но и их последствия. «В окончании человека открытие дел его» (Сир. 2,27).

Частный суд есть оценка жизни души на земле. Протоиерей Сергий Булгаков пишет о нём: «После конца земной жизни – частный суд; это – самоопределение состояния, в котором умерший переходит в загробный мир. Это исходное начало для его продолжающейся жизни, а совсем не только «мздовоздаяние» … это скорее самоосознание, самосуд, нежели судебный приговор, это суд совести пред лицом Бога».

С этим умозрительным заключением христианского богослова полностью совпадает то, что за последние 15-20 лет открыли учёные, изучавшие смерть.

«Свет не обвинял и не хвалил, а как бы объяснял и учил».

Видимо, просмотр своей земной жизни, о котором рассказывают умершие и возвращённые к жизни люди, это и есть частный суд. В сущности, это не суд, а самооценка своей жизни на земле, помощь Господа душе, вступающей во вторую часть жизни, в жизнь бестелесную.

Душа получает знание и силу для просмотра всех своих мыслей, чувств и дел в присутствии духовных сил, причём это показ не только дел, но и их последствий для других людей. При виде своих дел, принесших страдания другим людям, могут явиться угрызения совести, огорчение и желание исправиться.

На этом предварительном суде душа чувствует себя обнажённой. Восприятия теперь духовные. Обман и утаивание невозможны. При жизни мы многое скрываем, а здесь видно всё, включая наши мысли и намерения. Видны и мотивы; если что-либо делалось из любви к другим, душа радуется, если по эгоистическим мотивам, она стыдится.

Созерцая Свет, душа испытывает радость и блаженство. Свет – это любовь, понимание, сочувствие. В Его присутствии невозможны зависть, гнев, ненависть, никакие негативные эмоции. Немыслимо быть полностью осуждённым в присутствии Света.

У нас не две жизни, а одна. После смерти тела развитие души будет продолжаться. Частный суд подводит итоги, оценивает сделанное в земной жизни, показывает душе ошибки и направляет её на правильный путь.

Самое большое расхождение между Священным Писанием и трудами некоторых современных учёных заключается в понимании известного. Факты и явления, в основном, одни и те же, но их понимание различно.

Православный богослов иеромонах Серафим Роуз издал в 1980 году книгу «Душа после смерти». Он пишет, что свидетельства людей, переживших смерть тела, рисуют неверную и опасную картину. В ней слишком много света. Создаётся впечатление, что страшиться смерти не нужно. Смерть – это скорее приятное переживание, а после смерти ничто плохое душе не угрожает. Иисус Христос никого не порицает и на всех изливает любовь. Раскаяние и даже мысли о нём излишни.

Это может навести на мысль, что, пока мы на земле, можно наслаждаться жизнью и не думать о последствиях. Один из вернувшихся «оттуда» пришёл именно к такому выводу.

Серафим Роуз пишет об опасностях. Тёмные духовные силы сделают всё возможное, чтобы овладеть душой, вышедшей из мёртвого тела. Серафим Роуз напоминает, что князя тёмных сил называют отцом лжи и что у порога загробного мира душу встречают не только светлые духи, но и его слуги. Тёмные силы способны принимать любой облик, они могут явиться душе как светлые ангелы и постараться внушить ей вредные мысли.

Последние минуты земной жизни нередко оказываются решающими. Отчаяние, отказ от покаяния, умирание без обращения к Богу могут тяжело отразиться на будущей судьбе души.

Зная это, отцы Церкви учат верить не всякому духу, как при жизни, так и особенно в преддверии смерти. Святой Иоанн в Первом Послании пишет: «Возлюбленные! Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они… дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога. А всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога» (4,1-3).

Чрезмерный оптимизм может обмануть. Христианство учит о разной судьбе праведников и нераскаявшихся грешников. Свидетельства пациентов врачей-реаниматоров тоже не всегда светлые. Есть описания серой мглы, страданий и даже ада.

Думая о том, что ждёт нас после перехода, хочется, конечно, верить тому светлому, что открыла нам наука о смерти. Эти открытия, однако, свидетельствуют только о самом начале жизни за гробом. Видимо, Господь сделал так, что сам переход безболезнен и не страшен; а вот что ожидает нас во второй части нашей жизни, в жизни духовной, наука не знает. Известно только, что у каждого из нас будет своя, индивидуальная судьба.

То, что известно о загробной жизни, дано нам Божественным откровением. Об этом знает и учит христианство.

ГЛАВА 10.

Священное Писание и христианские богословы о жизни в загробном мире.

Полнота жизненного опыта достигается двумя периодами жизни души – на земле и за гробом.

О загробном мире и об условиях жизни в нём мы знаем очень немного, но то, что следует о нём знать, нам открыто. Об этом пишут священные книги и христианские богословы.

Умирание тела не нарушает непрерывного течения жизни души. Коса смерти проходит между душой и телом, отделяя умершее тело от бессмертной души.

Отцы Церкви учат, что основные черты личности при этом не меняются; она переходит в загробный мир такой, какой её застала смерть тела, и продолжает существование, начатое на земле. Оказавшись в загробном мире и пройдя частный суд, душа познаёт, что есть живой и любящий Бог и что сама она бессмертна. Она устремляется к Богу и, увидев ещё раз свою земную жизнь, многое переоценивает и понимает, что в ней было действительно важно, а что неверно и плохо.

Частный суд подводит итоги земной жизни, и сознание, что всё земное выполнено, помогает душе покинуть телесный мир без сожаления. Душа готова к тому, чтобы начать вторую часть жизни.

Вот несколько цитат о потустороннем мире.

Епископ Феофан, которого мы уже упоминали, пишет: «Внутри или в глубине мира нам видимого скрыт другой мир, столь же реальный, как этот, либо духовный, либо тонко материальный…». Христианский богослов, монах Серафим Роуз пишет: «Душу по смерти встречают ангелы. Ангелы – не чистые духи, у них есть «воздушное тело»; являясь людям, они сохраняют человеческий облик – юноши в белых одеждах. Ангелы – единицы и, значит, пребывают где-то в пространстве, а не только в духе. Они могут находиться лишь в одном месте. Только Бог – чистый дух и вездесущ.

Демоны могут явиться человеку в любом облике. Их множество…

Это тоже единицы.

Души умерших напоминают человеческие тела, поэтому умерший некоторое время продолжает думать, что он жив. Царство Небесное не просто состояние ума, оно более реально. Простое разделение вселенной на материю и дух не точно».

Христианские богословы считают, что нелепо думать, будто со смертью тела уничтожается всё, чего достигла личность за время своей жизни на земле.

Протоиерей Сергий Булгаков пишет: «Весь мир являет великий закон постепенного и бесконечного совершенствования форм, и невозможно допустить, чтобы высшее совершенство, достигнутое в земной природе – духовность человека – не имело дальнейшего развития за пределами земного мира… И если дан людям закон «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный», то, конечно, должна быть дана и возможность осуществления этой заповеди, возможность бесконечного совершенствования духа. А для этого необходимо вечное бессмертное существование духа».

Апостол Иоанн приводит слова Иисуса Христа: «Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек» (Ин. 11,26). Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) пишет: «Жизнь человека разделяется смертью на две половины: душевно-телесного и духовно-душевного бытия».

Архиепископ Иоанн (Максимович) писал: «Если бы жизнь кончалась смертью, она была бы бесцельной. К чему бы тогда праведность и добрые дела? Но человек создан для бессмертия. Наша земная жизнь есть подготовка к жизни будущей, и подготовка кончается со смертью. Тело человека разрушается… душа же продолжает жить, ни на секунду не прерывая своего существования.

Когда прекращается телесное зрение, открывается зрение духовное. После смерти душа будет воспринимать яснее, чем раньше».

Земное существование это только первая часть жизни личности – жизнь в теле. Покинув тело, личность (душа) не останется неизменной, она будет продолжать жить и развиваться.

Есть люди, которые представляют себе загробную жизнь в виде единообразного и неизменного состояния – вечного блаженства в Царствии Небесном или вечного страдания в аду. Это не так. Христианство учит иному. Философам давно известно, что всё течёт и изменяется. Неподвижного покоя нет и после смерти. К моменту смерти тела развитие личности не закончилось. Загробная жизнь есть продолжение развития личности, начатого на земле.

Жизнь на земле полна соблазнов. Безгрешных людей нет, и все мы перейдём во вторую часть своей жизни, в жизнь бестелесную, обременённые великими и малыми грехами. Сразу после смерти тела душа не способна воспринять блаженство духовной жизни; по словам одного из святых: «…она не вынесет царящего там света». Душе ещё предстоит длительный период роста за гробом.

Христианство учит, что дальнейшее развитие души – к свету или от света – зависит от её направленности к моменту смерти к добру или злу и что, пройдя опыт загробной жизни, человек станет иным по сравнению с тем, каким он был на земле. Человек придёт на Страшный Суд не таким, каким умер на земле.

Полнота жизненного опыта достигается двумя периодами жизни души – на земле и за гробом. Пребывая в теле, человек не способен познать духовный мир, он сделает это в духовной жизни.

О.Сергий Булгаков пишет: «Смерть есть великое посвящение, откровение духовного мира. Смерть открывает человеку врата духовного мира – появляется Реальность, самоочевидность бытия духовного мира, бытия Божия… Уже умирающему становятся зримы существа духовного мира и самое небо с Живущим в нём… Загробное состояние человека это не смерть и даже не обморок души, но продолжение его жизни, начавшейся на земле, Душа, лишённая тела, не может принимать участия в земной жизни, но она меняется и развивается в жизни духовной. Она получает связь с миром духов – светлых и тёмных – и с другими душами.

Судьба каждого и там индивидуальна, как и здесь, с тем лишь отличием, что вместо ложного света и полутеней здешнего мира в загробном мире всё освещено светом солнца правды, проникающего в глубины душ и сердец».

«Загробная жизнь ущербная, – продолжает о.Сергий, – но познание Бога становится явным, и смысл всех поступков яснее. Совесть – свет Божий. Там Бог так же ясно виден, как здесь солнце».

Авва Дорофей (VI век по Р.Х.) пишет: «Души умерших помнят, что было здесь… все заботы об этом исчезнут, но что мы делали порочного или благого останется, Душа после смерти не дремлет, не теряет сознания, сохраняет страх, радость, горе; она начинает предчувствовать, что получит на общем суде. Покинув тело, душа встречает других духов, хороших или злых, обычно тех, под чьим влиянием она находилась при жизни тела. Эта зависимость остаётся и теперь.

Дальнейшая судьба и приговор Бога будут соответствовать внутренней склонности души».

Богослов И.М.Концевич пишет: «Земная жизнь коротка и исчезает совершенно перед бесконечной вечностью; но последняя всецело зависит от первой. Залог истинной жизни должен получить своё начало здесь, в месте смерти».

Бог вложил в человека стремление и волю к добру; однако свобода человека не ущемляется – в земной жизни он сам выбирает свой путь и свою судьбу. В загробной жизни душа пойдёт по той дороге, на которую она вступила при выходе из тела. В Евангелии от Матфея (16,26) сказано: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?».

Отцы Церкви пишут, что душе открывается лишь то, что ей сродни и чего она достойна. Вступив в своей загробной жизни на путь, ведущий к добру или злу, душа этого изменить уже не может.

Преступив порог, тот, кто был плоть, убеждается в существовании духовного мира. Он больше не боится смерти, и если во время земной жизни он томился о духовном мире, переход станет для него величайшей радостью.

Праведная душа испытает блаженство. Её состояние не ограничивается пассивным созерцанием раскрывающихся тайн мироздания. Это будет не покой, а развитие и удовлетворение тех мечтаний и потребностей, к которым она стремилась в земной жизни. Близость к Богу, просветлённый ум и нелицемерная близость друг к другу, братская любовь и мир.

Люди, не верившие в Бога и перешедшие в загробный мир без раскаяния, обнаружат, что Бог и духовный мир существуют, Они будут ждать своей окончательной судьбы в тревоге и мучительных сомнениях. У каждого из них, как и у всех умерших, будет своя загробная жизнь и своя окончательная судьба.

Архимандрит Серафим Роуз пишет, что предания всех народов – и просвещённых, и первобытных – говорят об ужасном состоянии грешников после смерти.

Архимандрит Пантелеймон тоже пишет о них. Оказавшись в загробном мире, «все они ясно и в деталях увидят свои грехи на земле. Их будет мучить совесть, которая после смерти станет очень ясной. Их также будут мучить желания, к которым привыкла плоть во время земной жизни, так как удовлетворить их больше нельзя. Они не стремились к духовному, а теперь поздно; и их будет мучить отдалённость от Бога и близость злых духов».

Не у всех грешников судьба одинакова. Грешные души тоже претерпевают развитие. Нераскаявшиеся грешники и великие грешники станут неисправимо злыми. Их ждёт вечное страдание. Иные грешные души получат надежду и милость Бога и жизнь вечную.

Протоиерей Сергий Булгаков пишет: «Сила Святого Духа в загробной жизни действует на всех – верующих и неверующих – кроме тех, кому духовное ожесточение мешает загробному принятию Святого Духа».

Евангелист Марк приводит слова Иисуса Христа: «Истинно говорю вам: будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили; но кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению» (Мк. 3,28-29).

Душа умершего грешника изменить свой характер и помочь себе уже не в силах. Она не способна творить добрые дела. Высшая жертва – «положить живот свой за друга своя» – тоже для неё невозможна. Но остаётся надежда на милость Бога и на помощь извне – молитвы Церкви, молитвы за душу умершего его родных и близких.

Христианство учит, что в конце веков будет Страшный Суд. «Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими; и тогда воздаст каждому по делам его» (Мф. 16,27). Об этом же говорит притча о виноградаре: «Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода» (Ин. 15,1-2).

Евангелист Матфей приводит слова Иисуса Христа: «Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф. 13,12).Иисус Христос не раз обращался к людям со словами «Имеющий уши да слышит». Но Господь человеколюбив и милостив. Иисус Христос говорил также: «И Я скажу вам: просите, и дано будет вам… ибо всякий просящий получает…» (Лк. 11,9-10).

ГЛАВА 11.

Мы смерти не знаем. – Два отношения к смерти. – Страх смерти. – Современная цивилизация стремится не видеть смерти.

Последняя болезнь. – Успокоительные лекарства. – Элизабет Кюблер-Росс и её метод исследования последней болезни. – Можно ли говорить с больным о смерти.

Одиночество смертельно больного. – Путь к принятию неизбежного: пять стадий.

Архиепископ Лука писал, что жизнь человека слагается из двух частей – душевно-телесной и духовно-душевной. Смерть тела знаменует собой переход души из первой части её жизни во вторую.

Задумываясь о конце нашего земного существования, мы часто думаем не о смерти тела, а о смерти вообще, о чём-то страшном и непонятном. Это – ошибка мышления, и она пугает, Приходит желание спрятаться: «Лучше вообще об этом не думать». В результате мы знаем о смерти очень мало, хотя самое страшное в ней именно неизвестность – «а что со мной будет?».

Отказываясь думать и узнавать, мы делаем неизвестность ещё более мрачной и страшной. Поэтому для многих самым трудным периодом становится преддверие смерти – последняя болезнь, время с момента, когда человек узнал, что у него неизлечимая болезнь, и до того, как он вплотную подошёл к последней черте.

Однако боятся не все. Разные люди встречают смерть по-разному. У Солженицына в «Раковом корпусе» есть замечательное описание того, как умирал Ефрем Поддуев, у которого был неизлечимый рак (глава «Чем люди живы?»).

«Ему сделали третью операцию, больней и глубже… Итак, что ж было прикидываться? За раком надо было принять и дальше – то, от чего он жмурился и отворачивался два года: что пора Ефрему подыхать… Но это можно только выговорить, а ни умом вообразить, ни сердцем представить: как же так может с ним, с Ефремом? Как же это будет? И что надо делать? (…) И ничего он не мог услышать в помощь от соседей, ни в палатах, ни в коридорах, ни на нижнем этаже. Всё было переговорено, а всё не то».

Ефрем не один такой. Он видел, что и другие беспомощны и не могут найти ответа, а «по их желанию врать себе до последнего, что у них не рак, выходило, что все они слабаки и что-то в жизни упустили. Но что же?».

Солженицын продолжает: «Но вот сейчас, ходя по палате, он (Ефрем) вспоминал, как умирали те старые в их местности на Каме – хоть русские, хоть татары, хоть вотяки. Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут, – все они принимали смерть спокойно. Не только не оттягивая расчёт, а готовились потихоньку и загодя назначали, кому – кобыла, кому жеребёнок, кому зипун, кому сапоги. И отходили облегчённо, как будто просто перебирались в другую избу. И никого из них нельзя было бы напугать раком. Да и рака-то ни у кого не было.

А здесь, в клинике, уж кислородную подушку сосёт, уж глазами еле ворочает, а языком всё доказывает: не умру! у меня не рак».

Ефрему было трудно, он хотел понять, откуда такое спокойствие у стариков-крестьян, как найти к нему путь, что же такое он в своей жизни упустил. Он думал, разговаривал с людьми, стал много читать. Читал он разное, и хорошее, и плохое – искал. Прочитал и «Чем люди живы» Льва Толстого. Название как-то отвечало его поискам, и в конце концов он принял неизбежное, нашёл какой-то ответ и к концу жизни, больной неизлечимым раком, стал спокойнее ожидать смерть.

Возможно, Ефрему помогли хорошие книги, но главное не в этом. Ефрем перестал обманывать себя – у меня не рак, я не умру. Он открыл глаза на правду, на приближающуюся смерть, и с этого момента его мысли потекли в другом направлении. Вместо того, чтобы скрывать от себя правду, он начал осваивать её. Он заглянул вглубь себя, стал думать о главном: моя жизнь близится к концу. Что я сделал? Что со мной будет? Что ещё нужно сделать? И Ефрему стало легче, А ведь ему было труднее, чем будет нам, когда придёт наше время. Он не знал, что душа бессмертна или, во всяком случае, сомневался в этом.

В отрывке, который мы привели, описаны два отношения к смерти. И Ефрем, и те, что «уже кислородную подушку сосут», видят в смерти врага, который хочет лишить их жизни. Бороться с ним они не могут и стараются не видеть, закрыть глаза, спрятаться. А старику-крестьянину ясно, что смерть – явление столь же естественное, как и жизнь, и так он её и принимает.

Конечно, даже поняв это, бояться смерти мы не перестанем. Но всё же, если почувствовать умом и сердцем, что смерть не враг наш, а часть жизненного процесса, искать ответ станет легче.

Полностью избавиться от страха смерти мы не сможем, потому что этот страх необходим. Жизнь дана человеку, чтобы он что-то сделал, совершил на земле, а страх смерти заставляет беречь свою жизнь. Люди, прожившие свой срок в трудах и с пользой для других, часто чувствуют, что своё дело на земле они сделали, и, когда приходит их время, страха смерти они не испытывают.

Жизнь – драгоценный дар, и чтобы его сохранить, нам вместе с жизнью дан и страх смерти. Это естественно. Плохо, когда этот страх сильнее, чем он того заслуживает. Большинство современных людей – мужчин и женщин, пока они здоровы и благополучны, о смерти не думают. Нет желания думать, нет времени, все мысли заняты каждодневными заботами. К тому же наша общественная жизнь устроена так, чтобы смерти не видеть, Тяжело заболел кто-то из близких. Раньше лечили дома. Приходил доктор, ухаживали мать, жена или муж:. Теперь, чуть посерьёзнее – в больницу. Когда человек умирает, при нём находится, да и то не всегда, медсестра или санитарка, редко врач, но не муж, не жена и не дети, которые смерти не знают и её боятся.

Покойник в доме не лежит, родные его не видят, с ним не остаются и не прощаются.

Короткая церковная служба, а часто и без неё, несколько похвальных слов, траурный марш в знак особого почтения и быстрые похороны или кремация. На кладбище ходят всё реже, да и кладбища становятся всё более неуютными и неухоженными.

Современная цивилизация направлена на отрицание смерти, Для многих смысл жизни в погоне за наслаждениями – в той или иной форме получить удовольствие или развлечение. А со смертью это никак не вяжется. В результате мы не видим смерти и привыкаем о ней не думать, и не только о своей смерти, но и о смерти вообще.

Хорошо это или плохо – не будем сейчас решать. Не думая, жить, конечно, легче. Зато, когда смерть оказывается вдруг близкой и неизбежной, – заболел человек неизлечимым раком – встретить её особенно трудно. К симптомам болезни – болям и другим – прибавляется тяжёлое психическое состояние – страх смерти, страх неизвестности. Угроза застигла врасплох. Человек не готов умирать, он ничего о смерти не знает – и начинается самый трудный период в человеческой жизни.

Что же делать? Можно ли хоть чем-нибудь помочь? Как облегчить предсмертную тягость, глубокую тоску безнадёжно больного человека?

Есть, конечно, успокоительные лекарства, но их действие временное, они ничего не меняют, а дают лишь забвение, после которого на душе ещё тяжелее. Иногда нужны и лекарства – об этом несколько позже – но нельзя ли как-нибудь по-другому, по-человечески? Раньше старались помочь священники. Чем могли, помогали врачи и сестры.

Несколько лет назад нашлись врачи, которые серьёзно занялись этим вопросом. Среди них была доктор Элизабет Кюблер-Росс. Она родилась в Вене, но в настоящее время работает в Чикаго. У неё много последователей и сотрудников. Она создала свою школу в той области науки, которая изучает смерть.

Прежде всего необходимо было понять и изучить, что, собственно, так сильно тревожит больного, чего он боится, чего ему не хватает, чего он хотел бы, ведь у каждого человека свои заботы. Узнать это можно было только из разговоров с безнадёжно больными. Но как к этому подойти? Захотят ли они вообще разговаривать? Если просто сесть рядом и начать расспрашивать, то больной, скорее всего, отвернётся к стене или скажет несколько неприветливых слов – отстань, мол.

Кюблер-Росс нашла очень Простой и честный метод. Она говорила больному, что ведёт научную работу на тему о смерти, чтобы помочь тяжело больным, и что для этого нужна помощь самого больного, нужно, чтобы он рассказал о том, что он чувствует, думает, чего хотел бы. Она просит помочь ей в этой работе. Конечно, избирались только те, кто уже знал о неизлечимом характере своей болезни.

Почти всегда, обнаружив, что здесь не простое любопытство, а что-то более серьёзное, больные вступали в разговор и постепенно раскрывались. Они были рады, что даже в своём безнадёжном состоянии могут чем-то быть полезны другим. И оказывалось, что у них много накопилось на душе такого, о чём хотелось бы говорить, рассказывать, спросить.

До сих пор навещавшие их родственники и знакомые не могли им помочь. Они боялись упоминать о смерти, говорили о чём угодно, только бы не навести мысли больного на то, что, по их мнению, он старается изгнать. Они сами не знали смерти, прятались от неё и замалчивали её, полагая, что так будет лучше и им, и больному. А больному хотелось поговорить о главном, но он не мог этого сделать. Выразить искреннюю симпатию, горе, даже поплакать родственники не могли, боясь его обеспокоить. Так что и у родных горе не получало выхода, и больному легче не становилось.

Вот и начало для понимания – ответ на первый вопрос. Умирающий пребывает в состоянии эмоционального одиночества, ему трудно, он покинут. Вокруг него заговор молчания. Даже самые близкие люди говорят с ним о всяких мелочах, а не о том, что его тревожит. Больному необходимы откровенные разговоры, он нуждается в искреннем сочувствии. Не в шаблонных словах вроде «ничего, обойдётся» или «не унывай», а в подлинном сочувствии.

С таким больным нужно не в прятки играть, а искренне и с любовью говорить о главном, Конечно же, и подбодрить, и укрепить надежду, не хоронить раньше времени. Всё это не так легко, но возможно. Ну, а если не приходят слова, то лучше всего молча посидеть рядом. Молчание тоже рождает сочувствие и близость, а нужные слова скоро придут сами.

Кюблер-Росс пишет, что психическое состояние человека, заболевшего смертельным недугом, не остаётся постоянным, а проходит несколько стадий.

Большинству больных в конце концов удаётся прийти к более или менее спокойному принятию неизбежного. Верующему христианину это, конечно, легче, но и многие из тех, кто не верит в Бога и в бессмертие души, могут обрести примирение к концу своей земной жизни.

Об этих стадиях, через которые проходит умирающий, следует поговорить подробнее, Кюблер-Росс различает пять стадий. (Она пишет, главным образом, о современном неверующем человеке).

Первая стадия – отрицание, неприятие трудного факта. «Только не я». «Это не рак». Эта стадия необходима, она ослабляет потрясение. Без неё страх и горе были бы слишком велики. На больного обрушилось вдруг что-то угрожающее и жуткое. Поймите это и вы и разделите горе с ним, Дайте надежду.

Когда первое потрясение проходит, возникает возмущение: «Почему именно я? Почему другие будут жить, а я должен умереть?» Это вторая стадия – протест. Негодование больного нередко направлено против Бога – Бог несправедлив. Такое отношение к Богу может вас возмутить и оттолкнуть от больного, но это было бы неверно. Обычно эта стадия неизбежна; она трудна, но скоро пройдёт.

Когда вспышка протеста стихает, наступает третья стадия -просьба об отсрочке. Больной всё понял, но – «не сейчас, ещё немного». Он уже просит Бога, говорит с Ним, хотя, может быть, никогда раньше к Богу не обращался, Он обещает стать лучше, жить достойнее, если ему дадут некоторое время. Приходят начатки веры, ему хочется верить, и теперь любящий близкий, особенно верующий, очень может ему помочь.

Четвёртая стадия – депрессия. Больной слабеет и понимает это. «Да, я умираю». Протеста больше нет, только жалость и горе, Ему жаль оставлять близких и всё, что он при жизни любил. Он скорбит о своих дурных поступках, о доставленных другим огорчениях, он старается исправитк причинённое им зло. Но он уже готов принять смерть. Он успокоился. Он хочет побыть наедине, не терпит пустые разговоры. Он не хочет отвлекаться ни на что постороннее, он покончил с земными заботами и углубился в себя.

Последняя стадия – принятие. «Теперь уже скоро и пусть будет». Им овладевают спокойствие и принятие. Это не состояние счастья, но несчастья тоже нет. В сущности, это его победа.

На последних стадиях помощь близких особенно необходима. Больной может оставаться один, но ему легче, когда рядом с ним близкий человек. Пусть и без слов. Даже когда больной спит, он чувствует, что кто-то находится рядом, А иногда он хочет остаться один, подумать, помолиться, приблизиться к Богу.

Конечно, описанные стадии – лишь схема. Далеко не всегда они следуют по порядку, одна за другой. Иногда их и вовсе нет, как, например, при смерти в автомобильной катастрофе.

Глубоко верующие не нуждаются в знании этих стадий. Им известно, что после смерти тела они будут жить дальше, и потому они с самого начала болезни не боятся смерти; встречают её мирно, а иногда и с радостным нетерпением.

Побывавшие «по ту сторону», но возвращённые к жизни на земле и, значит, испытавшие на собственном опыте умирание и смерть, смерти больше не боятся. Один из них сказал: «Если это смерть, то это не так плохо».

ГЛАВА 12.

Последняя болезнь меняет характер человека. – «Смерть – последняя стадия роста».

Предсмертные страдания. – Смысл страданий. – Христианство о страданиях и жизни души.

В предыдущей главе говорилось о последней болезни человека, но самое важное, вероятно, не в описанных в ней стадиях, а в том, что эта болезнь меняет характер человека, понявшего, что его время ограничено. Характер меняется сильно и почти всегда в одном направлении. Люди становятся добрее, отзывчивее, чутче. Они жалеют об упущенных возможностях сделать хорошее, о зле, причинённом другим.

Красота природы воспринимается острее, чувства чище, любовь сильнее. У неверующих часто просыпается вера в Бога.

В книгах и статьях о смерти приводится много примеров. Э.Кюблер-Росс издала сборник статей своих сотрудников под общим названием «Смерть – последняя стадия роста». В статье Мусалиму Имара (стр. 151) излагается история пожилой женщины, больной неизлечимым раком. Богатая, суровая, требовательная, она довела больничный персонал до изнеможения. Её не любили, боялись и избегали. Но по мере развития болезни она становилась мягче, приветливее и добрее. Даже её голос из визгливого стал глубоким и мягким. Она перестала враждовать, у неё появились друзья. Незадолго до смерти она призналась, что в последние три месяца жила полнее и лучше, чем за всю свою жизнь; она жалеет, что только сейчас, а не сорок лет назад узнала, как нужно жить. Другие авторы пишут о том же и отмечают как иронию судьбы тот факт, что жизнь к самому концу становится богаче и ярче.

Но ирония ли это? Изменение характера у тяжелобольных совершенно понятно. Пока мы живы и здоровы, мы заняты повседневным, Тяжёлая болезнь вынуждает пересмотреть своё отношение к близким людям, к планам на будущее, ко всему, что до сих пор заполняло жизнь. Мысль, что смерть не за горами, делает всё внешнее неинтересным и неважным. Чувства обращаются внутрь, на себя. Возникает желание осознать смысл жизни и смерти. Приходят мысли о Боге и о душе. Человек становится глубже, добрее, лучше; приближаясь к смерти, многие люди духовно возрастают.

Врачей, занимавшихся тяжелобольными, этот духовный рост перед смертью сначала удивлял, но он столь очевиден, что, например, Кюблер-Росс посвятила этому явлению упомянутый сборник.

Его название может показаться противоречивым – умирание, смерть как стадия роста. Речь, конечно, идёт о росте духовном и умственном. Это тоже кажется странным, однако Кюблер-Росс пишет в сборнике, что приближение смерти освобождает наше истиное «Я» от условностей, вынуждающих нас жить чужими мыслями и приказами. Духовный рост заключается в том, что мы перестаём кого-то копировать, а делаемся сами собой, что мы сбрасываем узы принуждения, надетые на нас обществом, и, глубже понимая себя, живём свободнее. Автор добавляет, что понять это нужно раньше, чем к концу жизни, чтобы начать духовный рост заблаговременно.

Это очень верно. Смысл жизни в росте, в развитии, и не только здесь, на земле. Душа человека, оказавшись после смерти тела в загробном мире, получает там возможность дальнейшего развития. Отрицая это, мы делаем последнюю часть нашей жизни бессмысленной и очень трудной.

В последние годы было опубликовано немало исследований, посвящённых последней болезни. Учёные, наблюдавшие эту болезнь, пишут, что нацеленность современной жизни на удовольствие не способствует росту личности и что во время последней болезни, когда меняются образ жизни и интересы, человек живёт нередко глубже и полнее, чем перед болезнью. Жить осталось недолго, но ещё древние философы учили, что важно не количество прожитых дней, а их качество.

У человека, понявшего, что жизнь подходит к концу, остаётся две возможности – пассивно поджидать смерть или полностью использовать оставшееся время. Это, конечно, относится не только к больным, но и к здоровым, ибо всех нас каждый прожитый день приближает к смерти. Когда смерть совсем близко, раскрывается духовная сторона личности, и больной может стать ближе к Богу и людям.

Американский сенатор Поль Цонгас, заболев неизлечимым раком, писал, что болезнь заставила его понять, что он смертное существо… И в результате он понял, что у человека есть духовные потребности… есть всегда, болен ли он или здоров… Это придало ему силы, и за полученное знание он благодарит свою раковую болезнь.

Если смерть не захватит вас врасплох, например, при столкновении автомобилей, или не придёт незаметно во время сна, нужно быть благодарным Господу. В течение последней болезни можно узнать больше, чем за всю жизнь. Можно лучше понять людей и получить радость ответной симпатии и любви.

Элизабет Кюблер-Росс, глубоко изучившая проблему умирания, пишет, что счастлива была бы умереть от рака; она хотела бы испытать духовный рост личности, который приносит с собой последняя болезнь.

Христианство учит, что смысл жизни заключается в том, чтобы к её концу стать лучше, чем был. Последняя болезнь может дать человеку именно это.

Любой возраст и любая стадия жизни имеют свои хорошие и плохие стороны. Есть хорошее и в стадии угасания, хотя, на первый взгляд, это кажется неправдоподобным. Что может быть хорошего в физических и душевных страданиях, которые приносит с собой последняя болезнь? Учёные называют её стадией роста, но для чего приобретать новое знание и становиться лучше, если времени применить это не будет?

С этой проблемой столкнулись и те учёные, о которых мы писали, в том числе доктор Кюблер-Росс и её сотрудники. Они понимали, что нужен ответ и, если хотите, утешение. Начиная свои исследования, почти все они были воспитаны на материалистической философии и не верили в жизнь Духа. Что они могли сказать? Они писали, что хотя мы и умрём, но жили не зря, ибо сделанное нами не пропадёт. Нас будут вспоминать с благодарностью, а то хорошее и нужное, что мы сделали в жизни, пойдёт на пользу другим. Это всё, что они могли сказать в то время.

Для жизни общества это, может быть, и ответ, но для себя лично я ответа не получаю. Зачем мне перед самой смертью, страдать и расти? Чувствовали это и учёные, изучающие смерть, и даже писали, что всё это похоже на иронию.

Ответ на недоумение очень простой, его находят и Кюблер-Росс и другие учёные, последние труды и публичные выступления которых свидетельствуют, об обретении ими веры в Бога и загробную жизнь.

В мироздании нет бессмыслицы, а смысл земной жизни виден только в том случае, если смерть тела не есть конец существования человека. Об этом пишет князь Е. Трубецкой в своей книге «Смысл жизни».

«Жизнь в той форме, как она идёт на земле, бессмысленна». «Вечный круговорот вещества», «Суета сует».., Цивилизация не возвышает человека, а часто служит войне и озверению духа. Подъёма нет. Биологизм переходит в сатанизм. Зло одухотворяется и становится нормой.

Но у каждого человека есть стремление к духовному, вверх. Откуда оно? Здесь оно не удовлетворяется.

В мире – бессмыслица, но раз я это осознаю, значит, я имею точку опоры вовне. Мы чувствуем, что высшее есть, не находим его здесь и страдаем. Мировой смысл есть, но он не на земле. Чтобы познать его, нужен опыт жизни в теле и в духе. Познать духовное на земле нельзя; можно только предчувствовать.

В мире страдает высшее и лучшее именно потому, что оно высшее и божественное.

В чём смысл? Страдание сродни блаженству. Когда женщина рожает ребёнка, она льёт слёзы страдания и блаженства. Благополучие огрубляет, создавая иллюзию полноты, а страдание рождает желание полноты».

Страдание в нашей короткой земной жизни в какой-то степени очищает душу и помогает её подъёму в бестелесной вечной жизни.

Иисус Христос тоже говорил о необходимости и благодетельности страдания: «Блаженны плачущие, яко тии утешатся», Это подтверждает апостол Павел, сказавший, что если Бог хочет почтить человека наиболее полно, Он приготовляет его к мученичеству крови.

Всякое страдание как-то очищает душу. Оно вызывает сочувствие к страдающему, а его приближает к Богу и людям. Один из отцов Церкви объяснял, что страдания необходимы потому, что без них недавно покинувшая тело душа грешного человека не вынесла бы яркого света Небесного Царства. Душа переходит в загробный мир, влача на себе бремя греха, и многие души должны будут претерпеть за гробом страдание; в этом смысл католического учения о чистилище и православного о мытарствах души. Последняя болезнь приносит телесные и душевные страдания и страх смерти потому, что они нужны, помогая душе очиститься ещё в этом мире.

Рост духовности на последнем этапе земной жизни не бес-смысленен, и страдания, которые сопровождают последнюю болезнь, не напрасны.

ГЛАВА 13.

Страх смерти. – Его неизбежность. – Что нас страшит? – Смерть праведников и смерть грешников. – Страх смерти и страх Божий.

Последняя болезнь тесно связана с физическими и душевными страданиями, и страх смерти, возможно, самое трудное из них.

Смерти боятся не только люди, а всё живое. Страх смерти – естественное чувство, необходимое в жизни природы. Животные, птицы, рыбы, насекомые прежде всего стараются сохранить свою жизнь. Страх смерти есть желание жизни, он помогает её сохранить; это – чувство неизбежное, и всем нам, как это ни горько, придётся его испытать.

Что же делать? Можно ли как-то ослабить этот страх? Или хотя бы объяснить его, потому что всё, что мы способны объяснить, делается менее страшным. Люди мистически боялись грома и молнии до тех пор, пока не узнали их причины.

Или лучше не пытаться что-либо объяснять, а просто не думать о будущей смерти? Однако смерть оттого, что о ней не думают, не исчезнет, и страх смерти тоже не исчезнет, а уйдёт глубже в подсознание. Там он опаснее и вреднее; его скрытый яд будет отравлять радость жизни, а к концу её прорвётся тяжкими страданиями.

Закрывая глаза и не думая, от страха смерти не избавиться. Смерть не только естественна, но и неизбежна. Однако помнить и думать о смерти – не значит бояться её. Память смертная необходима и благодетельна для полноценной и достойной человеческой жизни. Ещё в древнем Риме учили: «Memento mori» – «Помни о смерти».

Христианские учителя говорят об этом совершенно ясно. Святой Иоанн Дамаскин учит: «Помышление о смерти важнее всех других деланий. Оно рождает чистоту неистлеваемую», «Память смертная побуждает живущих к трудам, к терпеливому принятию огорчений, к оставлению забот и к молитвам».

Есть мудрый житейский совет: «Каждый день живите так, как если бы это был последний день вашей жизни».

Стараясь не думать о смерти, мы боимся её больше, чем могли бы.

Господствовавшая в прошлом веке материалистическая философия утверждала, что страха смерти вообще быть не должно. Она советовала людям: «Не бойтесь смерти. Не может быть страшно то, что естественно». Сказано авторитетно, но вряд ли кого-нибудь убедит.

Христианство учит, что страх смерти естественен и необходим. Мы живём на земле не только ради наслаждения. Конечно, Господь хочет, чтобы люди радовались жизни, и даёт им всё необходимое для этого, но, кроме того, Он дает каждому какую-то жизненную задачу – большую или маленькую, сообразно с нашими силами и способностями. За время жизни на земле мы должны совершить что-то, входящее в Божий Промысел о мире. Об этом гласит притча Иисуса Христа о талантах, где господин спрашивает у рабов, как они использовали данное им время и таланты (Мф. 25,14-30). Жизнь дана нам для того, чтобы совершить что-то нужное и полезное, и её необходимо хранить, Христианские философы, размышлявшие о страхе смерти, учат, что нужно различать два состояния, и дают им разные названия. Игумен Синайской горы Иоанн пишет об этом в «Лествице»: «Боязнь смерти есть свойство человеческого естества… а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных прегрешений… Боится Христос смерти, но не трепещет, чтобы ясно показать свойство двух естеств».

Все мы, в той или иной степени, смерти боимся. Обычно не анализируем, не стремимся разобраться, а просто боимся.

Страшит неизвестное, угрожающее, неотвратимое.

Чего, собственно, мы так боимся? Может быть, связанных с умиранием физических страданий? В последней стадии жизни немало телесного страдания, но оно не смерти, а болезни присуще. Умирание само по себе безболезненно и неощутимо. Более того, даже если боли были, то при умирании они исчезают. Исчезают и все симптомы болезни, и личность человека, переступив пугающий порог, продолжает жить в новых условиях существования.

Боимся ли мы пустоты, небытия, «меня больше не будет», чего-то вроде глубокого сна без сновидений и без пробуждения? Возможно, мысль о небытии пугает, но ещё больше мы боимся чего-то другого. Ничего не сознавать и ничего не чувствовать – это почти как сон и само по себе не так уж страшно. К тому же теперь мы знаем, что при переходе личности в загробный мир сознание обычно не теряется, а если и теряется, то на одно мгновение. Умерший продолжает чувствовать и мыслить, как и раньше, без перерыва.

У умирающего может быть чувство горя; ему жаль покидать близких людей, природу, всех и всё, что он любил на земле, но сожаление и горе это не страх смерти, а совсем другое чувство.

Мы теперь знаем, что переход не страшен и что начало жизни «там» тоже не страшно. Одиночества нет, а есть помощь, и первые восприятия благополучны и даже приятны. Но окончательная судьба моей души мне не известна. Каким будет определение Господа обо мне, я не знаю и уверенным не могу быть ни в чём. Все мы грешны, «дела наши идут за нами», и судьбы у всех будут разные. Мы не знаем, но подсознательно чувствуем, что после смерти нас может ждать что-то нехорошее, и сами мы не сможем это изменить.

Один из православных святителей писал: «Странно было бы, если бы в это время не было у нас боязни неизвестного будущего, не было бы страха Божия. Страх Божий будет, он благодетелен и нужен. Он помогает очищению души, готовящейся выйти из тела». Но страх Божий это не панический страх смерти, не трепет смертный, и в наших молитвах мы просим Бога даровать нам мирную и непостыдную кончину.

Не все боятся смерти. Люди умирают по-разному. Смерть может быть лёгкой, но может быть и очень трудной. Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий, описывая смерть праведников и грешников, подчёркивает это различие. Вот его слова: «Тихая и непостыдная кончина есть такое благо, к достижению коего можно отказаться от многих удовольствий жизни, Но тот, кто работает греху и служит страстям, должен знать заранее, что если он не исправится, то сие благо для него потеряно; что под конец жизни, при разлуке души с телом, его ожидают не покой и услаждение, а скорбь и муки. Смерть грешников люта, говорит слово Божие». Он продолжает: «Те, кто был при кончине людей праведных, видели, что они не умирают, а как бы засыпают и отходят с миром куда-то от нас. Наоборот, смерть грешников мучительна».

У праведника есть вера и надежда, у грешника, наоборот, страх и отчаяние; он к смерти не готов и, когда она вдруг приближается, его поражают ужас, малодушие и отчаяние.

Даже у самой грани нам не дано знать Божьего определения, но многие могут предчувствовать его, и это предчувствие делает переход лёгким и радостным или трудным и страшным.

Хорошо умирают крестьяне на своей земле. Они трудились, помогали другим, выращивали детей и не позволили безбожным выдумкам сбить себя с толку. Грешили, конечно, но каялись и старались более не грешить. У них было ощущение не зря прожитой жизни. Своё дело на земле они сделали и отходили легко. Часто хорошо умирают учёные, отдавшие свою жизнь науке, а не поискам наслаждений.

Люди благой жизни, трудившиеся и заботившиеся о других, умирают мирно и, чувствуя приближение смерти, не страшатся её, а принимают спокойно.

Отцы Церкви учат, что «совершенное чувство смерти свободно от страха». В «Вестнике Русского Христианского Движения» (№ 144, 1985) есть статья христианского философа о.Матта эль-Мессина. Он пишет: «Первым и определенным знаком того, что жизнь Божия начала действовать в нас, будет наша свобода от ощущения смерти и её страха. Человек, живущий в Боге, испытывает глубокое чувство, что он сильнее смерти, что он вышел из её тисков. Даже умирая, он не будет ощущать этого; напротив, в нём будет сильное чувство непрекращающейся жизни в Боге».

В третьей главе мы упоминали, что отец Сергий Булгаков во время операции пережил эпизод временной смерти. Позже он описал свои переживания в «Автобиографических записках». Мы цитируем их по книге Л.А.Зандера «Бог и Мир» (ИМКА-Пресс, Париж, 1948).

«После страшной муки адского горения, которое было «как бы хождением по мытарствам, в котором вскрывались жгучие раны души»… прохлада и утешение проникли вдруг в огненную пещь моего сердца… Я вдруг почувствовал, как ничто не отделяет меня от Господа, ибо я искуплен Господом… Небесная, невыразимая на человеческом языке радость исполнила всё моё существо… И в тот же миг я почувствовал, как… всё, связанное любовью и заботой с сердцем моим… все мои любимые… от меня отделились, куда-то отошли, я умер и оказался за гранью этого мира. Во мне всё светилось особенной радостью. Явилось сознание, что живы и близки одинаково все, и живые, и умершие. Я всех духовно чувствовал с собою… вызывал к себе, как бы ощупывая, духовно лобызал давно, давно умерших, так же как и живых, и была для меня также свобода от чувства места… Надо всем же царило присутствие Божие. Навсегда я познал, что есть только Бог и милость Его, что жить надо только для Бога, любить только Бога, искать только Царствия Божия»… (стр. 35).

Таково было откровение смерти, от которого Господь вернул о.Сергия к жизни «как новорождённого, потому что в моей жизни произошёл перерыв, потому что через неё прошла освобождающая рука смерти» (стр. 35).

Церковь часто называет уход праведников из земной жизни не смертью, а успением, показывая этим его мир и покой, А теперь мы знаем, что это не смерть личности и не сон, а мирный и счастливый переход в загробное существование.

Смерть людей озлобленных и нераскаявшихся, преследовавших Бога и ближних, бывает очень трудной. Они умирают в отчаянии и ужасе; иногда во время перехода они видят в загробном мире разных гадов и страшные фигуры. Об этом сообщают христианские писатели (в том числе о. Серафим Роуз) и учёные (в том числе Элизабет Кюблер-Росс).

Человек, растративший свою жизнь на поиски материальных благ, почёта и удовольствий, не помышлявший ни о Боге, ни о собственной душе, счастья не обретает. Вокруг него пустота; никто не любит его истинной любовью.

А подумать о том, что ждёт его впереди, – страшно.

У таких людей бывают ужасные видения. Вот что сообщается в одной из христианских книг: «Перед кончиною завеса, скрывающая невидимый мир, приподнимается рукою смерти, и умирающий видит то, что незримо для окружающих его. Праведные, уходящие с миром, видят благое, светлое и обретают мир и покой душевный… иногда при умирании праведников бывает свет и благоухание, воспринимаемые всеми присутствующими… А что увидит нераскаявшийся грешник? Что может предстать ему из духовного мира, кроме духов злобы, с которыми он-при жизни вошёл в невидимое, но тесное содружество? И сейчас они встречают его, чтобы взять то, что принадлежит им, в своё всегдашнее общество, в тьму кромешную».

Тяжело страдал перед смертью Вольтер. Он жаловался: «Я оставлен Богом и людьми» – и, обращаясь к Богу, обещал сделать всё, на что способен, – «только ещё полгода жизни!».

Жуткие картины и муки ада видел умирающий Талейран: «Я страдаю, о Боже!».

Иисус Христос и все христианские пастыри призывают каяться и молить Господа о прощении, особенно когда смерть близка. Смертный ужас – это длань спасения, протянутая грешному человеку, призыв Господа понять весь ужас дурно прожитой жизни и обратиться к Богу с сердечной молитвой, Дойдя до роковой черты, человек может почувствовать себя на краю пропасти и в эти последние мгновения обратиться к Богу. Мольба о прощении может успокоить измученную душу и облегчить её участь.

Христианство учит, что каждому из нас при переходе в загробный мир придётся встретить злых духов и пройти их проверку. Они ищут своё. Иисус Христос сказал перед смертью: «Теперь князь мира сего приходит, но он ничего не имеет во Мне».

Демоны, приняв ужасный вид, могут напугать грешника и довести его до отчаяния. Поддавшись страху, он ещё больше отдаёт себя в их власть. Но и тогда умирающий может молить Бога о помощи, памятуя, что судьбу его души определяют не злые духи, а Господь Иисус Христос. Архимандрит Серафим Роуз пишет: «Если в нас будет страх, мы не пройдём свободно мимо владыки мира сего».

Есть и другая опасность. Апостолы и отцы Церкви предостерегают нас, что злые духи, приняв светлый облик, могут внушить умирающему, что всё хорошо и раскаяние излишне.

Святой Иоанн Лествичник писал в «Лествице»: «Когда оплакиваешь грехи свои, никогда не слушайся оного пса, который внушает тебе, что Бог человеколюбив; ибо он делает это с тем намерением, чтобы отторгнуть тебя от плача и от бесстрашного страха. Мысль же о милосердии Божием принимай только тогда, когда видишь, что низвлекаешься в глубину отчаяния».

Епископ Феофан за много лет до открытия науки о жизни души писал: «Бедное время наше. Ухитрился враг губить души наши. Знает, что страх смерти и суда – самое сильное средство к отрезвлению души, и заботится всячески разогнать его и успевает. Но погасни страх этот, отойдёт страх Божий, а без страха Божия совесть становится безгласной. И стала душа пуста…».

Архимандрит Серафим Роуз в 1980 году выпустил книгу «Душа после смерти». Он разбирает труды доктора Муди и других учёных и приходит к выводу, что в их заключениях есть ошибки, которые вредят людям, отвлекая их от страха Божия и покаяния. Отец Серафим пишет: «Сегодняшний мир избалован и не хочет слышать о реальности духа и ответственности за грехи. Гораздо приятнее думать, что Бог не очень строг и что мы безопасны под любящим Богом, который не будет требовать ответа. Лучше чувствовать, что спасение обеспечено. В наш век мы ждём приятного и часто видим то, чего ждём. Однако действительность иная». Он продолжает: «Час смерти – это время дьявольского искушения. Судьба личности в вечности зависит, главным образом, от того, как она сама смотрит на свою смерть и как готовится к ней. Главное в христианском отношении к смерти – страх и неуверенность… однако страх этот не безнадёжен. Люди благой жизни смерти не боятся».

Почти все свидетельства людей, получивших познание загробной жизни, были радостные и светлые. Некоторые из них вернулись к земной жизни, чувствуя себя в безопасности, и ничего не изменили в своём образе жизни. Однако лёгкость перехода ещё ничего не говорит о будущем суде и судьбе души. Лёгкий переход – это милость Господа ко всем людям в трудное время жизни, Солнце тоже равно светит всем людям, хорошим и плохим. Но определение Господа всё ещё впереди и скрыто от умершего.

Кроме того не все вернувшиеся «оттуда» имели светлые воспоминания; некоторые выходили не в свет, а в «тусклую тьму», в «серый сумрак», в темноту. Есть рассказы об отталкивающих фигурах, озере огня и так далее.

Авва Пимен писал: «Блажен, кто оплакивает себя здесь. Если мы не будем плакать здесь, то будем плакать в вечности. Нельзя избежать плача либо здесь добровольно, либо там вынужденно».

Авва говорит не о паническом страхе, который иногда охватывает нераскаявшихся грешников, а о спасительном страхе Бо-жием, милости Бога к человеку, подошедшему к последней грани земной жизни.

Страх Божий – это не опасение чего-то плохого, что может со мной случиться. Этот страх рождается от чувства величия и высоты Бога.

Переход в загробный мир для каждого из нас есть великое таинство. К нему нужно готовиться и совершить его со всей серьёзностью, с покаянием и молитвой, имея страх Божий – неуверенность и надежду – то, что святой Иоанн Лествичник называет «бесстрашным страхом».

ГЛАВА 14.

Диагноз неизлечимого рака. – Время кризиса. – Депрессия или преодоление? – Несколько свидетельств.

Последняя болезнь: страдания, соблазны. – Полеощь Господа. – Чувство «принятия».

Образ жизни больного последней болезнью. – Молитва солдата. – Молитвы.

В предыдущих главах последняя болезнь и сопровождающий её страх смерти рассматривались глазами христианских пастырей и глазами учёных, главным образом, медиков, изучающих умирание и смерть. Эта глава будет о том, что чувствует больной и что ему приходится менять в привычном образе жизни.

Это трудный период жизни, но Господь любит своё творение и поможет и в самое тёмное время. Если больной найдёт правильный путь к преодолению трудностей, он почувствует направляющую длань Господа.

Пока человек здоров, он живёт день ото дня, "как и все. Работает, развлекается. И вдруг – рак. Сразу почувствовал, что всё внешнее не так уж важно, мысли ушли вглубь, в себя. И появилось время поразмыслить об этом, с болезнью возникло больше времени.

Сначала, конечно, не хотел смиряться, убеждал себя, что не так всё плохо, не так опасно. Но проходит немного времени, и обманывать себя больше невозможно.

Диагноз рака – ещё полбеды, но диагноз неизлечимого рака намного хуже. Теперь человек понял, что его время ограничено и что, вероятно, уже скоро…

Момент, когда он увидел, что неизбежное касается лично его, – самый трудный момент во всей его жизни. Человека, близкого к вере, это может приблизить к Богу, однако каждый, верующий или неверующий, узнав, что он поражён смертельным недугом, неизбежно сталкивается с вопросом: что же теперь будет и что мне делать? Это кризис, и он требует разрешения. Обойти его нельзя.

Хуже всего, если больной поддаётся панике – «Теперь всё равно», или по душевной немощи ничего не решит, оставив всё как есть. Тогда останется одно – наблюдать, как развиваются симптомы болезни и как слабеет и разрушается тело; будут тяжёлые и безрадостные мысли, бессонные ночи и углубляющиеся тоска и отчаяние.

Кризис требует разрешения. Необходимо принять неизбежное и понять, что теперь придётся жить иначе, чем до сих пор. Прежде всего нужно спокойно обдумать и решить, что следует сделать в оставшееся время. А времени осталось совсем немного. Современная медицина добилась больших успехов. Даже в том случае, когда она не обещает излечения от рака, медицина обеспечивает несколько месяцев, а то и два-три года полноценной активной жизни, часто без каких-либо физических страданий. Нужно только оставшееся время не умирать, а продолжать жить. Многие больные сумели это понять и сделали последнюю стадию своей жизни не только сносной, но светлой и счастливой.

В «Журнале клиницистов-онкологов» (т. 36, №2, 1986) помещена статья Е.А.Вастияна: «Духовная сторона ухода за раковыми больными». Иллюстрируя свои мысли о раковых больных, автор приводит ряд случаев. Доктор Роберт Мак, больной неоперабельным раком лёгкого, сам описал свои переживания. Узнав о болезни, он очень испугался, растерялся и был близок к отчаянию. Но, пережив первый шок, преодолел кризис. Вот что он пишет: «Я счастливее, чем когда-либо раньше. Эти дни и впрямь самые лучшие дни моей жизни».

Он пишет, что «в то время (кризис) он был вынужден сделать выбор: или предоставить болезни и лечению идти своим чередом, или остановиться, обозреть свою жизнь и спросить себя, что теперь действительно важно и что можно сделать». В заключение он говорит: «Глубокая ирония человеческого существования в том, что многие из нас только после тяжёлой травмы или перед лицом смерти узнают истинную цель жизни».

В 12-й главе приводились очень похожие слова американского сенатора Поля Цонгаса.

Один протестантский священник, описывая свою последнюю болезнь, называет её «счастливейшим временем моей жизни».

Это может показаться неправдоподобным, но это не выдумка и не бахвальство. Многие люди, приближаясь к концу земной жизни, говорят о том же. Исчезают все мелкие заботы. Нет больше амбиции, жажды славы, положения в обществе, богатства. Больше радости даёт то, что его окружает, ближе становятся люди. Перестаёт огорчать собственная слабость: «Да, я умираю, я не'хозяин моей судьбы, но есть нечто большее всего этого, есть вечное». Это уже начало религиозного чувства и воспринимается оно как счастье. Все стадии последней болезни, о которых написано выше, это постепенное примирение с неизбежным, время духовного роста. Человек – на правильном пути, он чувствует это, и ему становится легче. Описанное течение последней болезни бывает не у всех. Есть люди, которые ни за что не хотят принять близость смерти. Они постараются жить полнее и активнее, чем раньше, будут заниматься разными делами – нужными или ненужными, развлекаться. Они заполнят своё время и мысли чем угодно, только бы не думать о трудном и страшном. Однако ни радости, ни облегчения они не обретут. Забвение иногда достигается, но остаётся временным и неполным. В самые, казалось бы, весёлые минуты наваливает вдруг гнетущая тоска. Особенно трудны бессонные ночи с чувством безысходности и тяжёлыми мыслями.

Но во время такой трудной ночи может прийти понимание, что выбрана неверная дорога и нужно поискать другую.

Среди больных последней болезнью есть и такие, которые не способны видеть и понимать, что с ними происходит, Они не прячутся, не закрывают глаза, не занимают свои мысли чем-нибудь посторонним. Они – почти как дети, просто не видят, не замечают. Чаще всего это молодые мужчины и женщины. Нередко до самого последнего дня они не замечают явных признаков приближающейся смерти – жестокого истощения, слабости, наличия опухоли. Они полны надежд и почти уверены, что на следующей неделе выпишутся из больницы и вернутся к своей привычной работе. Они подходят к смерти без душевных страданий, так до конца и не поняв, что они умирают.*

*Плох тот доктор, который всегда говорит больным правду об их болезни.

Верующие люди в течение своей последней болезни могут видеть помощь Господа в трудное время жизни. Последняя болезнь даёт время подумать о своей душе и прийти к вере.

В психике тяжелобольного происходят какие-то сдвиги, помогающие ему при переходе. Люди, способные всё понять, совершают переход спокойно и радостно, у неспособных – он труднее, но те, кто сохранил надежду до конца, также получают облегчение.

Сны больных последней болезнью часто бывают светлыми и радостными, и спят они подолгу.

Красота природы воспринимается ими сильнее. Иногда возникает чувство общности с природой, с людьми, со всем миром. Люди, прежде бывшие чужими, также испытывают симпатию к тяжелобольному; у них появляются новые друзья.

Иногда – и это может случиться на любой стадии болезни – к больному приходит ощущение блаженства: он любим и принят. Врачи, изучавшие феномен умирания, назвали это чувство – acceptance, то есть «принятие». Умирающему вдруг становится хорошо. Всё хорошо. Это состояние может прийти после молитв или горячих обетов, данных Богу, а может и независимо от них. Это дар Господа. Его милость. Человек не стал ни лучше, ни хуже, чем был. От него требуется лишь одно – принять этот дар. И всё сразу становится другим.

Об этом чувстве рассказывают люди, пережившие временную смерть и возвращённые к жизни на земле. Появление ослепительного света приносило с собой такую любовь, которую невозможно описать человеческими словами. Страха больше не было, все опасения исчезали. Умершие чувствовали себя в безопасности, всё было хорошо.

Они познавали это чувство уже «по ту сторону», перешагнув порог. Но это же чувство радостного освобождения иногда овладевает больными ещё в земной жизни, принося покой и умиротворение.

С того момента, как больной узнал, что его болезнь неизлечима, ему придётся менять многое из того, к чему он привык. Всё сразу становится другим. До сих пор он был хозяином своей жизни: поступал, как считал нужным, что-то организовывал, строил планы на будущее. Теперь всё это враз стало ненужным и неинтересным. Он чувствует, что люди относятся к нему иначе, чем раньше. Вся окружающая обстановка в чём-то изменилась, всё обрело иной смысл, и нет больше ни сил, ни желания что-либо делать. Может появиться желание спрятаться от всех и наедине переносить своё горе. Но так нельзя. Жизнь продолжается и умирать нельзя ни завтра, ни послезавтра. Так или иначе, кризис будет прёодолён, и жизнь пойдёт по-новому.

Прежде всего нужно не сдаваться, а продолжать привычную деятельность – работу, службу, встречи с людьми, и делать это как можно дольше. Тогда сохранится или вернётся желание что-то делать.

Кое в чём придётся перестраиваться. Больной теперь в значительной степени зависит от других, в первую очередь от близких, от членов своей семьи. Он должен научиться принимать их помощь и услуги. Конечно, следует и дальше на равных участвовать в принятии решений, но нужно иногда принять совет родных и подчиниться, а не упорствовать. Это не всегда легко, так как именно больному зачастую хочется показать другим и самому себе, что он вполне здоров и во всём может обслужить себя сам. К сожалению, это теперь не так. Необходимо признать это и вместе с женой, мужем, детьми жить и дальше дружно, но несколько иначе, чем до сих пор.

Через некоторое время придётся решать, поместить ли больного в стационар или ухаживать за ним дома. Этот вопрос скорее всего будет обсуждать вместе с семьёй и сам больной; мы разбираем его в 18-й главе, посвящённой родственникам умершего.

Ещё несколько слов о поведении больного, где бы он ни находился – в семье или больнице.

Прежде всего надо думать не о материальном, а направить мысли на духовное и высокое. Это равно относится к верующим и неверующим. Есть много книг – религиозных и светских – прочитать которые до сих пор не нашлось времени. Хорошие книги вызовут хорошие и часто новые мысли.

Музыка. Мелодичная музыка может принести много радости и умиротворения; благодаря современной аппаратуре она доступна каждому, и время для неё тоже есть.

Больной должен встречаться с людьми, ходить в театр и даже продолжать собирать марки или открытки, если он это любил.

Когда смерть приближается, человек ярче и сильнее чувствует природу. Прогулки в парк, лес, на холмы, к морю. Звери и птицы. В природе можно лучше почувствовать Господа в Его творениях, можно и свой близкий уход принять с грустью и надеждой.

Если есть средства, подумайте о путешествиях; ещё есть время увидеть то, что вам всегда хотелось. Приговорённый к смерти Сократ за день до того, как выпить яд из чаши, учил какое-то стихотворение. На вопрос удивлённых учеников он ответил: «А когда же ещё я успею его выучить?».

Конечно, эти советы не относятся к тому времени, когда сил осталось совсем немного.. Но пока есть возможность, необходимо жить как можно полнее. Тогда отступит угнетённость, а мысли о самом главном станут сильнее и глубже.

Нужно, конечно, уладить свои земные дела. Перед самым переходом все мысли следует отдать главному, внимание не должно отвлекаться ни на что земное и временное. Нужно заранее проверить или составить завещание, чтобы обеспечить, чем возможно, своих близких. Об этом есть хорошие слова в «Раковом корпусе» Солженицына: «…кому кобыла, кому жеребёнок, кому зипун, кому сапоги… и отходили облегчённо».

Последняя болезнь может принести с собой боли и другие трудные симптомы. Но на всякое страдание человеку даётся мужество перенести его. Рядом найдутся люди, которые возьмут на себя часть бремени. Когда разделяется боль, рождается близость.

Даже если боли нет, больной может бояться, что она появится позже. Этого не должно случиться. При правильном медицинском уходе никакой боли не будет, и все трудные симптомы будут облегчены. Если возникает бессонница, помогут снотворные средства. Принимать снотворное можно, но так называемые «успокаивающие» – транквилизаторы – не нужно. Они одурманивают больного, а последняя стадия его жизни не менее важна, чем любая предыдущая. Голова должна быть светлой, а мысли – ясными. До перехода остаются ещё дела, есть семья, нужно жить с ней и для неё, есть друзья, которые вас любят, нужно подумать о Боге и о душе… И молиться.

Когда придёт время, нужно проститься с мужем или женой, с детьми, со всеми близкими и дорогими и со всеми, кто хотел с вами проститься. Непременно нужно проститься, как вы делаете это перед отъездом в далёкую страну, испросить прощения и самому простить все причинённые вам несправедливости и обиды. Подумать о всех, кого вы обидели, и постараться загладить эти обиды. Дать последние наставления детям. Они могут сохранить ваши слова до конца своей жизни. Найдите слова утешения для тех, кто горюет о вашем уходе. И после этого погрузитесь в себя и отдайте все мысли Господу.

Если вы раньше не молились, то ведь начать никогда не поздно. Многие думают, что если они не верят в Бога, то молитва бесполезна. Это ошибка. Понять что-либо можно, только испробовав его. Никакую симфонию, никакую мелодию вы не поймёте вполне, прослушав её всего один раз. Нужно слушать ещё и ещё. А молитва сложнее симфонии, и ощутить её действие гораздо труднее. Человек, начавший молиться, когда-нибудь испытает внутреннюю радость от того, что Кто-то действительно его слушает.

Пусть вас не разочаровывает, если ваша просьба к Господу не будет исполнена. Мы не всегда просим о том, что нам действительно нужно. Господь может дать не то, о чём мы просим, а душеполезное нам. Искренняя молитва всегда будет услышана.

Для иллюстрации приведём известный рассказ о молитве солдата.

Во время Отечественной войны в бою был убит красноармеец Александр Зайцев. Его друг нашел в кармане гимнастёрки убитого стихотворение, написанное накануне боя:

Послушай, Бог, ещё ни разу в жизни.

С Тобой не говорил я, но сегодня.

Мне хочется приветствовать Тебя.

Ты знаешь, с детских лет всегда мне говорили,

Что нет Тебя, и я, дурак, поверил.

Твоих я никогда не созерцал творений.

И вот сегодня ночью я смотрел.

На небо звёздное, что было надо мной.

Я понял вдруг, любуясь их мерцаньем.

Каким жестоким может быть обман.

Не знаю, Боже, дашь ли Ты мне руку?

Но я Тебе скажу, и Ты меня поймёшь.

Не странно ль, что среди ужаснейшего ада .

Мне вдруг открылся свет, и я узрел Тебя?

А кроме этого, мне нечего сказать.

Ещё хочу сказать, что, как Ты знаешь,

Битва будет злая;

Быть может, ночью же к Тебе я постучусь.

И вот, хоть до сих пор я не был Твоим другом.

Позволишь ли Ты мне войти, когда приду?

Но, кажется, я плачу. Боже мой.

Ты видишь, что со мной случилось.

Что нынче я прозрел? .

Прощай, мой Бог! Иду и вряд ли уж вернусь.

Как странно, что теперь я смерти не боюсь.

Вера в Бога пришла внезапно и просветила его, уничтожив страх перед земной смертью.

Христианство всегда учило, что человек обладает бессмертной душой, что убить можно только тело, а душа продолжает жить вечно.

Вероятно, Александр Зайцев, обратившийся к Богу, почувствовал именно это.

Солдата Зайцева убили. Можно подумать, что молитва ему не помогла. Этого мы не знаем, но думаем всё-таки, что молитва помогла. Да и сам Зайцев просит не о сохранении жизни, а о том, чтобы его пустили к Христу, если…

Молиться нужно потому, что человеку самому трудно стать лучше. Без общения с Богом душа вянет. Особенно важно молиться при конце земной жизни.

О чём молиться? Это подскажет сердце. О близких. Об избавлении от того, что мучает и тревожит. Можно молиться об исцелении от болезни; отцы Церкви советуют добавлять при этом: «Но да будет воля Твоя». Можно молиться о мирной кончине, но важнее всего молиться о собственной душе.

Когда молиться? Молиться можно в любое время, и днём и ночью, особенно если не приходит сон и мучают беспокойные мысли.

Как молиться? Православная Церковь учит перед началом молитвы перекреститься три раза, произнося при этом вслух или про себя: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

Молиться нужно искренне, каясь в своих грехах и прося Господа послать слёзы покаяния.

Вот несколько коротких молитв о прощении грехов и даровании мира и покоя в час смертный:

«Христианский кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны и доброго ответа на Страшном Судилище Хри-стове, просим».

Это из просительной ектеньи.

«Прощения и оставления грехов и прегрешений наших у Господа просим».

«Господи Иисусе Христе, милостив буди мне в час смертный… Посети меня тогда… да не убоюсь часа сего, но да тихо прейду его».

Прочитайте Отче Наш и молитву Духу Святому. Нужно молиться Пресвятой Богородице, прося её заступничества.

Следует молиться ангелу-хранителю и встречному ангелу, который встречает душу после её исхода из тела. Нужно молиться своему святому.

Можно молиться об умерших – наших родных и близких. Они ждут нас и встретят нас. Всегда хорошо помнить и повторять пасхальное песнопение: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».

Можно, наконец, молиться и своими словами, только искренне и с верой.

Отцы Церкви пишут об Иисусовой молитве: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя». Они советуют читать её часто и подолгу, произнося её святые слова вслух или про себя до самой смерти. Эта молитва учит любви и приближает нас к Богу. Конечно, во время молитвы, да и всегда, следует иметь нательный крест, если возможно, освящённый в церкви.

Непременно нужно сделать всё возможное, чтобы исповедаться и причаститься, где бы вы ни были, дома или в больнице. С вашей стороны, главное в исповеди – это искреннее покаяние, без малейшего сокрытия. Приняв ваше покаяние, священник властью, данной ему от Бога, даст вам отпущение грехов и помолится за вас.

Если найти священника трудно или невозможно, в таком случае нужно сделать всё возможное, чтобы облегчить душу. Архимандрит Иов, духовник женского монастыря в Бюсси, пишет о покаянии без священника. Можно принести покаяние Богу , через другого верующего – по слову апостола Иакова: «Исповедуйтесь друг перед другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться». Попросите выслушать вашу исповедь и, если есть на это надежда, помолиться за вас и передать вашу исповедь священнику. Закончите исповедь короткой молитвой: «Боже, милостив буди мне грешному».

Если придут слёзы – стыдиться их не нужно. Слёзы облегчают и очищают душу, все предсмертные страдания в какой-то степени очищают её. Помня это, переносить страдания легче.

Когда смерть приближается, больному обычно становится легче. Проснувшись утром, он чувствует себя бодрым, почти здоровым. Ум стал ясным, лицо и глаза полны жизни. Исчезли все боли, беспокойство и страх. Иногда и врачи, и родственники ошибочно принимают это за кризис – за то, что,больной начал выздоравливать. Но это не выздоровление. Наступил момент, когда смерть тела неизбежна, и организм прекратил борьбу за жизнь; не только сознание, но и тело приняло неизбежное, перестало сопротивляться и обрело покой. По сути, это последний подарок Господа умирающему – светлый и радостный день с родными. К вечеру такой больной обычно спокойно заснёт, а утром уже не проснётся.

ГЛАВА 15.

Смерть не момент, а процесс, занимающий иногда продолжительное время. – Признаки смерти тела. – Рано констатировать смерть трудно. – Иссечение сердца для пересадки. «Тибетская книга мёртвых». Умирание. – Постепенность перехода. – Восприятия при умирании. – Духовное зрение. – Душа раньше покидает земную жизнь, чем умирает тело. – Всегда ли нужно задерживать переход? Безболезненность перехода. Первые восприятия души в загробном мире. – Изменения в эмоциональной сфере. – Понимание приходит не сразу. – «Я» смотрит на себя. – Богословие о жизни души.

Думая о смерти, мы обычно представляем себе умирание как какой-то короткий момент, мгновение. До этого момента человек жил, а теперь – только мёртвое тело. Конечно, смерть может быть и мгновенной, как, например, при разрыве снаряда, разорвавшем тело на части. Однако при естественной смерти, когда больной или старый человек умирает в постели, это совсем не так. Мы привыкли говорить о приходе смерти как о моменте: «Момент умирания напоминает переход из яви в сон», «В этот момент происходит то-то и то-то» и так далее.

Слово «момент» удобно, так как оно точно разграничивает два состояния тела – живое и мёртвое, однако такое обиходное понимание неверно. Смерть – не конец, и приход её – не момент, с которым прекращается существование Личности, а процесс, занимающий порой довольно продолжительное время.

Тело, как известно, состоит из клеток и тканей, и отмирание разных тканей происходит не одновременно.

После смерти клеток головного мозга клетки некоторых других, более примитивных, тканей будут ещё некоторое время жить и даже размножаться. Это и позволяет хирургам делать участившиеся в последние годы пересадки органов от одного человека другому или от мёртвого живому. Поэтому, с точки зрения биолога, нельзя говорить об единовременном умирании организма. После отмирания одних его органов или тканей другие, во всяком случае ещё какое-то время, продолжают жить.

Нас, однако, интересует смерть не отдельных тканей, а всего человеческого организма. Можно ли установить момент, когда жизнь полностью покидает тело? Этот вопрос имеет не только теоретическое, но и большое практическое значение. Констатировать смерть через несколько часов после её наступления нетрудно, признаки её очевидны и описывать их излишне. Но установить самый момент смерти тела гораздо труднее и не всегда удаётся.

У постели умирающего собрались родные. Он не двигается и, кажется, уже несколько минут не дышит. Нужно ли отказаться от последней надежды и начать прощаться? К губам поднесли зеркальце – запотеет ли? Но отсутствие дыхания ещё не равнозначно смерти. Извлечённых из глубины утопленников иногда удавалось оживить. Врач послушает, бьётся ли сердце, проверит, есть ли пульс, реагирует ли зрачок на свет, сделает даже крохотный надрез кожи – потечёт ли кровь? Однако и через несколько минут после остановки сердца и кровообращения людей удавалось спасти.

В поисках безусловного признака смерти организма было предложено считать человека мёртвым с того момента, когда запись электроэнцефалографа из волнистой линии превращается в пологую: это должно свидетельствовать о безусловной смерти головного мозга. Вскоре, однако, были опубликованы клинические наблюдения, показавшие, что и этот момент не абсолютно достоверен.

Раннее констатирование смерти очень важно при пересадках органов от умершего человека живому. В настоящее время это не такая редкая операция. Сердце, почку или печень нужно вырезать как можно быстрее – желательно сразу же после смерти донора, пока орган ещё жив и способен функционировать.

Мне приходилось присутствовать при таких операциях, и я опишу одну из них.

Столкновение автомобилей произошло менее получаса тому назад. Пострадавший с тяжёлой травмой головы доставлен в больницу мёртвым. Уже раздетое и приготовленное к операции тело молодого мужчины лежало на операционном столе. Хирург, ассистент, сестра на подаче инструмента – всё как при обычной хирургической операции, только без наркотизатора. Зелёные стерильные простыни. Блестящие инструменты.

При разрезах кожи и других тканей кровь не потекла. Молодой хирург уверенно вскрыл грудную клетку и обнажил сердце. Мы смотрели. Сердце не билось и показалось сперва неподвижным. Но вдруг мы увидели, как по нему пробежала волна сокращения. Раз и ещё раз. Рука хирурга, державшая инструмент, застыла в воздухе, и сам он на секунду замер. Потом поднял голову и молча посмотрел на нас.

Он, конечно, закончил операцию. Он никого не убил и никому не повредил. У донора была тяжёлая травма головы, исключавшая возможность благополучного исхода. Но всё же – вырезать живое сердце?..

Медицина не знает абсолютно точных критериев для определения «момента» смерти.

Христианство учит, что при умирании душа покидает тело, а сейчас это подтверждают исследования врачей-реаниматоров, Может быть, выход души из тела и есть момент смерти тела? Конечно, при умирании душа всегда покидает тело, но выход её ещё не значит, что тело умерло. Достаточно вспомнить астральные путешествия йогов и свидетельства наших современников, переживших временную смерть.

Сказанное заставляет признать, что умирание человека происходит не сразу, что переход из жизни телесной в жизнь духовную есть не момент, а процесс, протяжённый во времени.

Это подтверждают и исследования реаниматоров. Покидая землю, умершие углубляются в загробный мир постепенно; вернуть к земной жизни оказывалось возможным души, достигшие разных стадий перехода, иногда очень отдалённых.

Аллегорически смерть изображают в виде скелета с косой. Как косарь срезает траву, так и смерть, взмахнув косой, мгновенно отделяет человека от всего живого. Аллегория эта не верна, смерть вовсе не такая, какой мы её себе обычно представляем.

Переход происходит не моментально, а постепенно; в нём можно различить несколько стадий. Медики, изучающие только материальный мир, описывают три стадии:

1. Утрата зрения.

2. Потеря чувствительности, в том числе болевой.

3. Полное расслабление с прекращением дыхания, кровообращения и регистрируемой мозговой деятельности.

Врачи изучали только то, что было доступно их органам чувств и аппаратуре. Таким образом они охватывали только часть проблемы – смерть тела, видели только тёмную сторону смерти – разрушение и гибель.

Христианство всегда знало больше, и не только христианство. Людям, находившимся вблизи умирающего, нетрудно видеть, что пришла смерть, – тело стало неподвижным, дыхание прекратилось. Многие видят только это, но некоторые замечают больше: лицо умершего стало спокойным и как бы сосредоточенным. В первой главе мы упоминали слова Жуковского об умершем Пушкине: «В жизни такого мы не видали на этом лице.,, ему предстояло как будто виденье».

Не только христианство, но и другие великие религии знают о духовной стороне смерти. «Тибетская книга мёртвых» рассказывает о том, как нужно жить, чтобы заслужить благую смерть. Эта древняя книга веками передавалась изустно, а в VIII веке была записана. В книге сообщается, что смерть – это искусство, к ней нужно готовиться, нужно уметь её встретить. У книги две цели: подготовить умирающего к тому, что он увидит, и успокоить родных, чтобы они не горевали, а освободили умершего.

Об умирании в этой книге сказано следующее: «От того состояния, в каком умирающий находится перед самым моментом смерти, зависит состояние бытия или небытия, в которое он вступит после смерти». В книге умирающему советуется «закрыть двери всем чувствам и думать сердцем только о Боге, тогда он пойдёт самой высокой дорогой».

«Сохраняй ясность ума, не отвлекайся ни на что, будь ясен и спокоен. Думай, что сознание скоро покинет тебя. Наблюдай, как ты умираешь; будь готов, что появляется яркий свет. Погрузись целиком в этот свет».

Учёные нашего времени .тоже пишут о том, что в смерти есть много неизвестного нам. Кюблер-Росс поражало выражение лица её больных перед самой смертью. Оно становилось спокойным и серьёзным. Умирающие чувствовали в это время покой и счастье и говорили ей об этом. Лицо выражало покой, даже когда больной умирал в состоянии депрессии и раздражения.

Сабом в своей книге приводит мнение президента Слоан-Кеттерингского ракового института Льюиса Томаса. Томас объясняет отсутствие боли и страдания тем, что процесс умирания связан, вероятно, с неизвестным нам событием, возможно, фармакологическим. В мозгу выделяется какое-то вещество (Б-эн-дорфин?), которое делает умирание безболезненным; могут быть даже приятные ощущения. Томас заканчивает такими словами: «Умирание совсем не такое, каким оно нам представляется, Видимо, происходит нечто, чего мы не знаем».

Последующее описание перехода сделано на основании христианских свидетельств и исследований современных учёных.

Последняя болезнь может причинить тяжкие страдания, но уже ненадолго – придёт смерть, и всё станет иным. Обычно в последние часы и даже дни земной жизни страдания нет. Боль исчезает, и всё неприятное уходит.

Когда смерть совсем близка, в сознании умирающего постепенно тускнеют картины земного мира, и вместо них появляются видения мира загробного. Ощущения не прекращаются, но меняется их источник и органы, их воспринимающие, Умирающий всё ещё находится в этом мире, но нам ясно, что он уже немного «там» и спокойно созерцает что-то новое, нам недоступное.

Я помню, как умирала от метастазов рака одна милая старая женщина. Она лежала на кровати, лицом к стене. Подняться уже не могла. Лицо совсем бледное, без кровинки, дыхание едва заметное. Она неподвижна, но будто во что-то всматривается. Губы сухие. На вопрос: «Дать вам воды?» она не ответила, не шевельнулась. Я повторил вопрос громче. Она ответила чуть слышно: «Да, пожалуйста». Отпила крохотный глоток, отвела взгляд и сразу ушла от меня, от этого мира. Умерла она через несколько часов.

Медицинские сестры из детских больниц рассказывают, что перед смертью дети часто беседуют с покойными родными или близкими.

Кюблер-Росс сообщает, что больничные сиделки часто слышат разговоры умирающих стариков со своими покойными друзьями.

Американское общество психических исследований собрало сообщения 1700 медицинских работников о «предсмертных видениях» их пациентов. Среди прочих приводится рассказ врача о 70-летней пациентке, умиравшей от рака. Она открыла вдруг глаза, назвала по имени своего покойного мужа и просто сказала: «Гай, я уже иду».

Тим Лагей приводит в своей книге «Жизнь после гроба» два случая.

Умирает банкир, уже имеющий опыт жизни вне тела. Рассказывает его жена. «Умирая, он находился в двух мирах одновременно. Видел меня и говорил со мной, и тут же приветствовал по имени друзей и родных, умерших и ждавших его там».

В другом случае умиравшая вдруг сказала своей сестре: «О, как их много; вот и Фред, и Руфь… что они здесь делают…». Умиравшая не знала о смерти Руфи, скончавшейся неделю назад.

Мы уже упоминали, что, кроме своих родных и друзей, умершие встречают в загробном мире и других духов, светлых и тёмных.*

* Интересны слова древнегреческого философа Плотина (в «Эннеадах»): «Но со временем, к концу жизни, являются другие воспоминания из более ранних периодов существования… ибо, освобождаясь от тела, она (душа) вспомнит то, чего здесь не помнила».

Умирающие нередко видят то, что живым и здоровым людям недоступно. В богословской литературе есть немало сообщений о так называемом «духовном зрении». Лютер писал: «У души человека есть два зрения: одно – созерцать вечное, другое – временное и тварное. Но эти два зрения могут делать своё дело не оба разом, и только, когда человек приближается к смерти, когда его физическое зрение исчезло или почти исчезло, открывается духовное зрение…».

Епископ Игнатий поясняет: «Человек делается способным видеть духов, благодаря некоторым изменениям в его органах чувств. Он не замечает того, как происходят эти изменения, и не может объяснить их, он вдруг замечает, что начал видеть то, чего раньше не видел, и слышать то, чего он раньше не слышал».

Трансцендентальная жизнь духа была прекрасно известна древним индийским мудрецам и греческим философам. Плотин писал: «По-моему, в чувственном теле пребывает постоянно не вся наша душа, а только некоторая её часть, которая, будучи погружена в этот мир и… засоряясь и омрачаясь, препятствует нам воспринимать то, что воспринимает высшая часть нашей души».

Человек, пребывая ещё на земле, связан с двумя мирами. Апостол Павел писал о «человеке внутреннем» и «человеке внешнем». Нередко духовное зрение открывается до смерти. Все идущие от земного мира ощущения постепенно слабеют и угасают. Одновременно начинают восприниматься образы духовного мира – сперва как неясные отблески, а потом всё реальнее и ярче. Умирающий может видеть умерших, с кем он был особенно близок на земле.

Господь дарует эти видения, дабы объяснить умирающему, что мир, в который он вступает, не совсем ему чужд.

Душа покидает тело, когда оно ещё живо. Об этом пишут многие, в том числе и православный богослов А.Н. в «Сергиевских листках» 1930-1933 гг.: «Тело ещё борется со смертью, а душа уже свободна, она уже вне тела и парит вблизи… Это объясняет те нередкие случаи, когда душа, в форме земного тела, появляется вдали от тела своим любимым людям». Душа умирающего стремится к близким, и тогда муж может ощутить присутствие любимой жены, а мать – сына, умирающего в это время где-то вдали. «Это происходит перед наступлением смерти», – пишет А.Н.

Сознание умирающего постепенно отрывается от нашего мира. Слабеет зрение, глохнет слух, всё окружающее становится маловажным и неинтересным. Внимание всё больше обращается к новым образам, умирающий видит и воспринимает что-то нездешнее. Он уже примирился и готов покинуть этот мир и перейти в другой.

«Книга мёртвых» рекомендует в это время не бороться, не стараться что-то делать, а спокойно наблюдать, как умираешь, и ждать появления света. Христианство советует молиться. При спокойном ожидании и наблюдении не будет неразумного страха смерти.

Чрезмерно шумная печаль родных может помешать умирающему тихо и спокойно перейти в вечность.

Есть сообщения, что умирающие, возвращённые к жизни усилиями врачей, просили больше этого не делать. «Там» хорошо, и они просили отпустить их. Одна из умиравших просила не молиться о её выздоровлении. Несколько раз дыхание её прерывалось, но её вновь возвращали к жизни. Наконец, настал день, когда она очень спокойно попросила родных перестать за неё молиться; родные послушались, и вскоре она умерла.

Сам переход неощутим и безболезнен. Нам известен только один случай, когда упоминалась боль. Смерть наступила в результате тяжёлой травмы головы. Была мгновенная боль, но затем она исчезла и появилось чувство парения в темноте, удобства и тепла.

Некоторые люди слышат лёгкий шум в голове, как бы звон колокольчиков или тихую музыку. Возможна мимолётная потеря сознания, а затем умерший начинает вдруг очень ясно воспринимать окружающее, но уже совсем по-иному.

Самые первые восприятия души, после её выхода из тела, не всегда одинаковы. Очень скоро появляется яркий свет.

Иногда первым восприятием бывает выход души из тела. Кюблер-Росс пишет, что все мы, умирая, почувствуем отделение нашего бессмертного «Я» от временного дома – физического тела. Одна из умиравших сказала: «Я выхожу, а тело – пустая оболочка». Ни эта женщина, ни кто другой не говорил, что из тела вышла личность или душа. Из тела вышло «Я», и «Я» наблюдало со стороны своё тело и всё, что делали с ним врачи и сестры.

Однако про выход души из тела говорили далеко не все возвращённые из загробного мира. Иногда переход настолько незаметен, что умерший может некоторое время не понимать, что происходит. Он всё ещё продолжает считать себя живым. Некоторые слышат, как врачи объявляют их мёртвыми, но в их сознании это не фиксируется. Пребывая на земле, мы представляем себе смерть либо как небытие, либо как мгновенную и радикальную перемену, а умерший продолжает видеть и слышать всё как и прежде. Его душа, покинув тело, оказалась не в «ином мире», а в той самой обстановке, в которой застала её смерть тела (операционная, поле сражения, разбитый автомобиль). Не удивительно, что мысль о собственной смерти в голову не приходит. Однако скоро умерший замечает что-то странное,*

* Восприятия души после перехода описаны в первых главах этой книги: «аутоскопические», когда душа ещё пребывает в обстановке земного мира, и «трансцендентальные», когда душа, покинув землю, познаёт новое в духовном мире.

Сам он не стоит на земле, а парит в воздухе, видит в стороне, отдельно от себя, своё собственное тело… и постепенно возникает подозрение: «А не умер ли я?».

Он не пугается. Иногда может быть минутный страх или чувство одиночества, но они быстро проходят. Одиночества в смерти нет. Его встретят покойные родственники и другие духи. Вскоре появится его ангел-хранитель, который может сказать: «До сих пор я помогал тебе, а теперь передам тебя другому».

Кюблер-Росс рассказывала о своих наблюдениях над возвращёнными к жизни пациентами. Она пришла к сходным выводам: «Мы не одни: ангелы-хранители, «помощники», умершие любимые, которые знали нас на земле, встретят нас и помогут нам. Все мы пройдём через это». Умерший, переступив порог смерти, видит людей, слышит их, может попытаться помочь им или что-то сказать, но убеждается, что его не замечают. Войти в контакт с живыми он не может. Скоро он увидит яркий свет, а затем перейдёт дальше, в другой мир.

После перехода меняется не только отношение души к окружающему. Какие-то изменения происходят и с ней самой.

В мифах Древней Греции Харон перевозил умершего через реку забвения – Лету, и, вступая в царство теней, умерший забывал всё, что случилось с ним в земной жизни.

Теперь мы знаем, что это не совсем так. Душа теряет не всё; всё вечное и самое главное сохраняется. Но мы знаем также, что душа теряет интерес ко всему материальному, чему есть немало свидетельств. Душа, покинувшая тело во время хирургической операции, «как незаинтересованный наблюдатель» смотрит на то, что делается с её собственным телом.

Такую незаинтересованность отмечали многие из вернувшихся. Кюблер-Росс говорит об угасании эмоций. Не только умерший теряет интерес к окружающему, но и люди, бывшие рядом с ним, иногда теряют эмоциональную связь с ним. Кюблер-Росс часто присутствовала при смерти детей. «Я была близка к моим больным, – говорит она, – но через минуту после их смерти я ничего к ним не чувствовала – это была всего-навсего пустая оболочка. Они больше во мне не нуждались».

Когда умерший понимает, что он умер, он испытывает некоторую растерянность, ибо не знает, куда ему идти и что делать. Некоторое время его душа остаётся рядом с телом, в знакомых ей местах. Согласно христианскому учению, первые два дня душа сравнительно свободна. Потом она переходит в иной мир, но в первые минуты, часы и дни может посетить дорогие ей места на земле и своих близких.

Перешедший в загробный мир скоро увидит, что у него есть тело, хотя и не то, которое он покинул. Рассказы вернувшихся отрывочны и иногда не очень ясны.

«Это было, ну, как облако».

«Выйдя из тела, я будто вошёл во что-то другое. Не думаю, что я был ничем. У меня было другое тело… оно имело форму, и у меня были как бы руки».

«Мое «Я» было плотным, почти физическим, но не совсем… как бы волнистое… как облако… веса не имело… Это очень трудно описать…».

Кое-кто видел себя в своём обычном земном облике, иногда в более молодом возрасте. Некоторые вообще себя не видели.

Почти все воспринимали своё «Я» как нечто неосязаемое, нематериальное. «Себя я не чувствовал».

Всем, пытавшимся рассказать свои переживания, было трудно описать себя, будто материи не было, но легко говорить о том, что они могли делать.

Протоиерей Сергий Булгаков поясняет, что в загробном мире нет лиц и тел, как на земле, есть только души. Но они показывают свои внутренние качества; души как бы одеты ими, и по этим качествам умерший узнаёт тех, кого любил при жизни. Душа встретит также существа, похожие на нас, но гораздо более могущественные – светлые и тёмные.

У души восприятия и мысли яснее, чувства острее, она ближе к божественной природе. Такая ясность восприятия существует с первого момента жизни «там».

В загробной жизни исчезнут все физические недостатки, дефекты ума, всё временное и ненужное.

Душа сохранит то, что достойно сохранения в вечности. Останутся и все её основные качества; не бывает двух совершенно одинаковых людей, как не бывает двух одинаковых снежинок. Индивидуальные черты сохраняет и душа.

В загробном мире душа будет развиваться в том направлении, которое она начала на земле – к добру или ко злу.

Сразу после перехода личность имеет те же знания, что и при умирании тела, но рост её в Божественном Свете будет идти с большой силой.

Об этом пишет архиепископ Лука: «Наш внутренний трансцендентальный человек, освобождённый от уз плоти, может достигнуть высшего познания всего сущего во всей его широте, глубине и долготе. То, что непостижимо земным умом, станет понятно озарённому Христовым Светом трансцендентальному сознанию внутреннего человека».

ГЛАВА 16.

О скоропостижной смерти. – Как легче умирать – скоропостижно или после болезни. Причины смерти. – Внутренние причины смерти. – Предчувствие или желание? – Смысл смерти. – Почему и когда? – Страх смерти и предчувствие смерти.

БОЛЬШИНСТВО людей умирает после более или менее длительной болезни. Постепенно угасая, человек имеет время подумать, понять и в какой-то степени подготовиться. Однако смерть может быть и внезапной – скоропостижной – например, при столкновении автомобилей или при острой сердечной недостаточности (то, что раньше называли «разрыв сердца»).

Верящие в Бога и в бессмертие души боятся скоропостижной смерти или, говоря точнее, боятся не столько смерти, сколько последствий ухода души из тела без покаяния, без молитвы, без примирения с Богом. Во все века христианства, кроме самых последних лет, люди старались дать умершему отойти достойно, по-христиански.

М.А.Лодыженский пишет в своей книге «Свет Незримый»: «Предсмертное состояние человека и самый момент его смерти являются для него наиважнейшим переживанием из всего.., Смерть – это в своём роде главнейший экзамен человеку,., насколько его мировоззрение осмыслило самый факт смерти,,, сделало его лёгким или даже радостным…».

Те, кто верит в Бога и в загробную жизнь или хотя бы серьёзно думает о них, умирают обычно легко. Иное с человеком неверующим. Автор этой замечательной книги продолжает: «Что может представлять собою смерть человека, в коем внедрено сознание, что смертью он совершенно уничтожается? Такая смерть – это или ощущение ужаса, или ощущение тупого отчаяния». Неверующие часто желают умереть сразу, внезапно. Вот как выразил своё желание один из них: «Если уж нужно умирать, то я хотел бы умереть сразу или во сне, чтобы не мучиться». Они хотят умереть без страданий, без мыслей, ничего не чувствуя – был и нет.

Хотеть этого может тот, кто ничего о смерти не знает, но панически её боится. В этом желании – великая ошибка, такой смерти – без мыслей и каких-либо ощущений – никто не получит. Физических мук в смерти нет, но страх и трудные восприятия остаются, потому что в смерти сознание не теряется и исчезновения личности нет. Даже если человек умрёт во сне, ничего не почувствовав, он вдруг обнаружит себя в странной обстановке, со всеми мыслями и ощущениями, которых хотел избежать. При таком понимании смерти и при желании ничего не чувствовать эти исполненные страха беспомощные люди теряют весь период роста души, полного радости и примирения.

Те, кто думал об этом серьёзно, в частности, многие врачи, изучавшие проблему смерти, хотят другого. Мы уже писали о Элизабет Кюблер-Росс, которая не желает умереть скоропостижно и лишиться периода роста, познания и приближения к Богу. Нужно благодарить Бога за то, что смерть не застала нас врасплох и у нас есть время подумать и подготовиться.

Прежде чем писать о причинах смерти человека, необходимо одно уточнение. Душа бессмертна, поэтому речь может идти только о причинах смерти тела и, что не совсем одно и то же, о причинах выхода души из тела.

Нет, конечно, смысла упоминать тяжёлые травмы или перечислять болезни, разрушающие жизненно важные органы; здесь всё ясно. Но бывают случаи, когда тело выглядит здоровым и жизнеспособным и умирать, казалось бы, нет никакой причины, а человек, тем не менее, умирает.

Многие хирурги могут припомнить больного, который перед безопасной операцией вдруг говорит: «Мне эту операцию не пережить». Это не страх. Говорят они естественно, как о неизбежном результате. Перед операцией больного обследовали – сердце, лёгкие, кровь и всё прочее в порядке, и, тем не менее, осторожный хирург оперировать не станет, особенно если раньше он уже встречался с подобным.

Молодой и здоровый австралийский абориген, на которого умелый в таких делах злоумышленник «нацелил кость», впадает в депрессию, тощает, слабеет и через некоторое время умирает. Русский крестьянин прошлого века, обычно – старик, но без какой-либо серьёзной болезни, решает, что его время пришло, и сообщает об этом родным. Он надевает белую рубаху, его укладывают на лавку под образа, дают в руку горящую свечку, и вскоре он умирает.

Что это было? Предчувствие? Только ли предчувствие? Скорее, желание и призыв, подсознательный зов, смысл которого: «Я уже готов, хочу перейти туда, прими меня».

Можно вспомнить много подобных случаев. Знает их и художественная литература, даже нашего безбожного века. Есть рассказ Фёдора Абрамова «Последний старик деревни».

Автор после многих лет приезжает в родную деревню. Встречает знакомого старика. «…Похудел, высох… да ты ли это?» – спрашиваю. «Я, парень, я. Всё более на другую фатеру приказано перебираться».

Слов утешения старик не принял. «Нет, нет, не утешай – отгулял своё. На почту, это, ходил. Деньги на похороны сымал, Было 600 рублей накоплено, всё снял. Не хочу, чтобы дети на меня разорялись. И хочу проститься с земляками по-хорошему: чтобы все, кто придёт, были угощены».

Старик умер в тот же день, под вечер, когда садилось солнце… Спал он обычно на кровати, а тут вдруг запросился на пол. Взрослые дети устроили его на полу. «А теперь Матрёна (жена) пущай ляжет рядом со мной». Дети пытались отговорить – «нехорошо ведь», но он настаивал.

Матрёну, уже три года не в своём уме, положили рядом с ним. К ней, видимо, каким-то чудом вернулся рассудок, и она неловко обхватила мужа суковатыми руками.

«Вот и ладно, – прослезился старик. – А теперь оставь меня одного, я помирать буду». И вскоре, на глазах у всех, умер.

Смерть, не имеющую видимых физических причин, учёные называют «психологической смертью». Причин её не нашли, так хоть название придумали.

Хорошо известно, что в критический момент исход тяжёлой болезни – жить или умереть – во многом зависит от желания больного. И не только во время опасной болезни. Если человек уверен, что он скоро умрёт, и спокойно говорит об этом, как о чём-то очевидном, он, вероятно, умрёт.

Утром 18 января 1881 года Достоевский сказал: «Я знаю, я должен сегодня умереть». Вечером он умер.

Готовность перейти в другой мир, сознательно или бессознательно, обычно возникает у старых людей, но бывают и у молодых. «Природа» идёт навстречу этой готовности. Уныние, депрессия, утрата интересов и энергии, разочарование, бесцельность жизни рождают желание «уйти от всего этого» и приводят к развитию разных болезней, включая рак.

Наполеон, ещё далеко не старый и недавно излучавший энергию, в ссылке на острове Св. Елены теряет всякую надежду, вскоре заболевает раком и умирает.

Солженицын, имеющий раковую опухоль, знает, что он должен ещё многое поведать миру, хочет сделать это и выздоравливает.

Сильное желание рождает в человеке и в природе какие-то силы, которые способствуют осуществлению его желания.

Другим, ещё более могущественным источником жизненной силы может быть вера в Бога и понимание, что наша жизнь и смерть в Божьей воле, а нам необходимо исполнить на земле то, к чему мы призваны. Такие люди нередко доживают до глубокой старости, У людей без веры часто возникает ощущение бесцельности существования и желание уйти; в результате возникают душевные недомогания, а потом и физические болезни.

Смерть имеет не только внешние, но и внутренние причины.

У физической смерти обычно своя внутренняя психологическая причина. О роли депрессии и чувства бесцельности жизни мы уже писали. Имеется, однако, и много других причин. Сильное неожиданное переживание может привести к моментальной смерти, «Умер от испуга» – не только оборот речи. На войне солдаты умирали от близкого разрыва снаряда, не получив никаких повреждений.

Люди умирали в приступе глубокого горя или, наоборот, от неожиданной радости. Пишут, что смерть может быть следствием переданного врагом мысленного внушения, о котором его жертва ничего не знала. В древности и в средние века верили в действенность заклятий и проклятий. Причины смерти бывают совершенно тривиальными и непонятными. Смерть может оказаться следствием мелкого, но острого ощущения, связанного с опасностью или ожиданием неприятности.

Один из таких горьких случаев произошёл в моей практике. Мой пациент, крепкий мужчина средних лет, получал раз в неделю внутримышечные инъекции. Их можно делать безболезненно, шлепком вкалывая иглу в ягодицу. Шлепок несильный, но неожиданный. Мой пациент получил уже две или три такие инъекции, но каждый раз с тревогой ожидал этого безобидного укола. При его последнем посещении он после укола упал ничком на пол – без дыхания и без пульса. Я в тревоге бросился поворачивать его на спину, чтобы сделать массаж сердца, но он вдруг задышал, и через несколько минут мы мирно и посмеиваясь беседовали о происшедшем. Я не придал этому никакого значения – обычный обморок.

Через два дня я уехал в месячный отпуск. Следующую инъекцию делал мой заместитель. Произошло то же самое, что и в последний раз. Больной упал без сознания, но на этот раз жизнь к нему не вернулась. Он умер.

В известной книге «Откровенные рассказы странника» описан следующий случай. Крестьянский обоз. Подъехали к проточному пруду с ледоходом. Молодой крестьянин испытывает желание искупаться. Начинает раздеваться. Его отговаривают, не пускают. Он вырывается. «Ах так, ну вот тебе!», и шутя обливают его холодной водой из ведра. Он вскрикивает: «Ах, как хорошо», опускается на землю и умирает. Вскрытие ничего не обнаружило.

Душа может выходить из тела не только перед смертью. О восхищении на небо пишут христианские подвижники. Широко известны астральные путешествия йогов. Современная наука тоже изучает этот феномен. Выход души из тела может достигаться известными приёмами или происходить сам по себе, от усталости, стресса, во сне и так далее.

Селия Грин, руководитель психологических исследований в Оксфорде, получила на свой запрос 400 ответов. Восприятия напоминали наблюдавшиеся при умирании – чувства сохранялись, слепые видели, память о происшедшем оставалась.

После первого эпизода повторные выходы души из тела происходят легче и быстрее. Доктор Сабом (стр. 162) сообщает, что у трёх его пациентов при состоянии, близком к смерти, бывали повторные выходы души из тела, а у одной женщины – многократные, по её собственному желанию. Сабом считает, что происходит активизация скрытой способности. На стр. 252 Са-бом пишет: «Я предполагаю, что аутоскопический эпизод зависит от неизвестного нам нейрохимического или другого пускателя (trigger), который включается на определённой стадии умирания и в других ситуациях».

О существовании «пускателя», который служит для отключения души от тела, пишут и другие учёные.

Существование какого-то физиологического фактора кажется несомненным. Как можно иначе объяснить моментальную смерть при испуге или бурной радости, внезапную смерть от какой-либо ничтожной причины? Конечно, тело умирает обычно от тех или иных физических причин, от патологических изменений в тканях и органах. Но есть и какой-то психологический фактор, действие которого приводит к выходу души из тела и к остановке жизненных функций.

Этот фактор (слово «механизм», употребляемое некоторыми исследователями, мало подходит к живому организму), существуя в скрытом состоянии от рождения, активизируется тем или иным психологическим воздействием. Душа может отделиться от тела под влиянием желания, сильной эмоции, нейрохимических процессов, иногда связанных с близостью физической смерти, может быть, с её предчувствием («Не зови смерть – придёт»). Нельзя исключить и возможность внешних воздействий на психику (внушение, «нацеливание костью») и так далее. Видимо, этот фактор более чувствителен у старых людей, скорее готов «сработать» в критической ситуации. Старики хуже переносят болезни и стресс, чем молодые.

Смерть, равно как и жизнь, какими мы их знаем на земле, могут показаться бессмысленными. Родился ребёнок, его воспитывали и учили, а он умирает, не успев ничего в жизни сделать. Беспомощный старик живёт, а юноша нет. Невеста умирает сразу после венца. Солдат идёт с войны и погибает, попав под автомобиль. Смысл может быть только в том случае, если смерть тела не означает конца существования личности.

Смерть солдата может показаться бессмысленной и несправедливой. На войне он подвергался опасности, жил безрадостно и трудно. Ночи без сна, иногда в холодном и мокром окопе, приходилось голодать, усталость, грязь, окрики начальства.

Было, конечно, и хорошее: крепкая дружба с товарищами, о себе не думал, делился последним куском хлеба, рискуя жизнью, вынес раненого из зоны огня. Теперь война кончилась, и он решил наверстать потерянное – пожить в своё удовольствие. Мечтал о молодой любимой жене, но… на селе много одиноких истосковавшихся женщин. Есть и другие соблазны, а он ещё молод и после долгих лет войны хочет насладиться жизнью. Что ждёт его? Как сложится его жизнь? Каким он станет?

Полный радужных надежд, шагает он со станции домой, и вдруг – моментальная смерть под автомобилем. Предсмертной болезни не было, А если бы она была? Как перенёс бы он крах своих надежд? Примирился бы с судьбой? С Богом? За что ему такая жизнь и такая смерть?

Что было бы, знает Господь, и Он посылает человеку такую смерть и тогда, когда это ему лучше всего.

Прочтите ещё раз в восьмой главе, что пишут архиепископ Лука и святой новомученик Герман о значении земной жизни и смерти для души и тела.

Жизнь человека на земле необходима только для формирования духа, поисков того пути, по которому душа отойдёт к жизни вечной. Это даёт ответ на все наши недоумения и объясняет раннюю смерть праведников, долгую жизнь грешников (которым Господь даёт время понять и изменить свои пути) и все те смерти, которые могли показаться бесцельными и ненужными.

Важны не дарования и способности, которыми мы наделены, а то, как мы ими пользуемся. Протоиерей Сергий Булгаков пишет: «Физическая смерть имеет для своего наступления внутренние времена и сроки».

У смерти есть свои внутренние причины; внешние факторы – болезни и несчастные случаи – ведут к смерти тогда, когда дальнейшее земное существование уже не имеет для души смысла.

Время нашей жизни и смерти – в руках Господних. Час смерти очень часто связан с духовной миссией человека. Праведник иногда хочет умереть и просит об этом, но Бог может оставить его жить дольше. Отец Матта эль-Мессин пишет в «Вестнике РХД» (№ 144, 1985) про Антония Великого, который услышал голос Господа: «Ты как благая мать… и Я оставлю тебя добре воспитывать твоих чад».

Некоторые недоумевают, почему Господь не дал нам предвидения смерти, если помышление о ней столь благотворно. Святоотеческие писания поясняют, что это нужно для нашего спасения: «Ибо… человек, задолго предузнавший время своей смерти, проводил бы жизнь свою в беззакониях и на самом исходе из сего мира приходил бы к покаянию. Но от долговременного навыка грех делался бы в человеке второю природою, и он оставался бы совершенно без исправления».

Предвидения смерти нам не дано, но предчувствие смерти бывает нередко.

Предчувствие – это не страх смерти, в известной степени они противоположны друг другу. Страх смерти бывает у нераскаявшихся грешников, отвергающих Бога, Для них смерть означает потерю всего, что они знают и любят. Они её боятся и не хотят, предчувствие смерти бывает у них очень редко. Может быть предчувствие и боязнь чего-то плохого после смерти, но близости смерти они не чувствуют. Наоборот, до самого конца не замечают явных признаков её приближения, как у Солженицына в «Раковом корпусе»: «Уж кислородную подушку сосёт… а языком доказывает «не умру»…».

Человек праведной жизни часто предчувствует свою близкую смерть. Он не боится её, просто спокойно ждёт, а иногда даже торопит её приход. После естественной и неисковерканной жизни он и смерть принимает как что-то естественное и нормальное. Как будто человеку, уставшему от дневных трудов, хочется заснуть. Его смерть будет мирной и лёгкой, как засыпание, как успение.

ГЛАВА 17.

Смерть детей. – Дети знают, что они умрут. – Эпизоды выхода души из тела. – При переходе дети не одиноки. – Есть ли смысл в смерти ребёнка. – Горе родителей. – Изживание горя.

Сейчас вышло немало богословских и медицинских книг о смерти детей. Описан ряд наблюдений, и учёные стараются оценить их. Много делают Кюблер-Росс и другие.

Элизабет Кюблер-Росс – по специальности детский врач, психиатр. Она пишет, что дети знают, что умрут, но знают это не умом, а сердцем. Они говорят об этом, смерти не боятся и умирают очень кротко. Чем меньше ребёнок, тем больше он знает.

Дети от двух лет и старше при тяжёлой болезни становятся более духовными и серьёзными, как бы сразу повзрослевшими.

Врачи, сестры, санитарки и другие люди, видевшие, как умирают дети, свидетельствуют, что незадолго до смерти у детей, как и у взрослых, черты лица принимают выражение покоя и внимания к чему-то неотмирному.

Кюблер-Росс считает это состояние покоя и отчуждённости роковым признаком, предвещающим близость смерти. Дети в это время могут уже видеть покойников, особенно тех, кого они любили.

Кюблер-Росс – не только врач, но и друг своих маленьких пациентов. Сидя у постели тяжелобольного ребёнка, она разговаривала с ним. На свои вопросы нередко получала такого рода ответы; «Нет, мне теперь хорошо, папа и Петя ждут меня», Отец и брат больной девочки Петя умерли раньше.

Об этом же пишет и архиепископ Лука. Мальчик видел и слышал своего покойного старшего брата, звавшего его к себе. Девочка видела и слышала покойную тётю Луизу, которая неоднократно являлась ей и звала в загробный мир.

Есть множество подобных сообщений. Дети часто видели, что их ждут родные, но всегда только те, кто уже умер. В последние часы жизни они никогда не видели, чтобы их встречали живые родственники. Но они могли встретить «там» умерших, например, во время автомобильной катастрофы, о смерти которых ещё не знали. Кроме родных, они видят умерших детей, с которыми они играли, ангелов-хранителей, «помощников». Детям это помогает ознакомиться с местом, куда они идут. «Мама, всё в порядке, папа меня ждёт».

У тяжелобольных детей, в возрасте от двух до семи лет, бывают эпизоды выхода души из тела в полузабытье и во сне. В одном из медицинских журналов описан следующий случай. Девочка после нескольких эпизодов выхода из тела рассказывала, как хорошо всё, что она видела. Её матери это не понравилось, «потому что мамы не любят, когда другое место нравится детям больше, чем дом». Наконец девочка рассказала отцу, как она встретила брата и какой замечательной была встреча. Закончив рассказ, она добавила: «Только ведь у меня никогда не было брата». Её отец заплакал и сказал, что на самом деле у неё был брат, но он умер за три месяца до её рождения, и ей никогда о нём не говорили.

Больные дети обычно очень боятся одиночества. Они просят мать или медсестру не уходить. И вдруг ребёнок говорит матери с заботливостью взрослого человека: «Мама, пойди домой, отдохни, я теперь не один». Может быть, ребёнок видит умершего отца или брата и знает, что они ждут его и помогут ему. Известно, что и больные, и здоровые дети, а иногда и взрослые люди летают во сне, чувствуя себя в это время легко, уверенно и очень реально. Ребёнок уже знает, что он может в любое время сам прийти к маме и побыть с ней, где бы она ни была. Он перестаёт бояться одиночества.

Если кто-то из родителей больного ребёнка уже умер, скажите ему, что он ждёт и встретит его.

Может случиться так, что родители старались ни на минуту не оставлять больного ребёнка наедине, но он умер, когда они отлучились. Родители будут чувствовать себя виноватыми – они покинули ребёнка в самое трудное для него время. Можно облегчить их горе, объяснив, что он ни на секунду не оставался одиноким, что он всё время был окружён любовью и заботой.

Смерть близкого человека всегда приносит горе, но особенно трудно бывает родителям, потерявшим ребёнка, «Почему он, а не я?».

«Он был такой маленький, он только начинал жить». Это может привести к кризису веры: родители могут счесть Бога несправедливым и жестоким.

Смерть ребёнка была бы не только несправедливой, но и бессмысленной, если бы она оказалась концом его существования. Но бессмыслицы в природе нет, а воля Бога нам не всегда известна.

Ребёнок умирает, не успев нагрешить, и в загробном мире его душа должна быть счастлива. Люди простой, естественной жизни чувствуют это. Неверующего интеллигента может удивить спокойное отношение крестьян к смерти ребёнка.

«Что же ты не плачешь? Не жаль ребёнка?».

«А о чём плакать? Он был чистый, ведь не успел нагрешить, а мы в нём имеем своего родного молитвенника».

Эта беседа взята из книги А.Н. «Смерти нет» (издательство «Христианская жизнь», 1957 год).

Автор описывает ещё один случай. В 1919 году, во время гражданской войны, он встретился с вдовой, недавно потерявшей своего единственного 12-летнего сына. Его поразило спокойное отношение матери к потере, и она рассказала ему о том, как это произошло. Сын тяжело заболел, и был момент, когда мать поняла, что ребёнок умирает. В отчаянии она вспомнила про великого старца, иеромонаха В., жившего в монастыре, на краю города. Она нашла старца в церкви, бросилась к нему и стала умолять спасти ребёнка. Старец ответил: «Я могу его вымолить. Но возьмёшь ли ты на себя все те грехи, которые совершит твой сын потом? А вдруг он станет разбойником или душегубцем?».

Эти слова поразили её и открыли то, о чём раньше она никогда не думала. Мать мальчика и старец несколько минут молча, как бы испытывая, смотрели друг на друга. Потом старец ушёл в алтарь, а она вернулась домой, где застала мальчика уже мёртвым. Женщина закончила свой рассказ словами: «Эта смерть дорогого мне существа раскрыла для меня двери вечности. Вот почему я так спокойна. Я поняла милосердие Бога».

Как и чем можно облегчить неутешное горе родителей? Как это ни трудно, горе нужно принять и изжить. Другого пути нет. В одном из сборников статей Кюблер-Росс приводится рассказ мудрого старика.

Его внук, двухлетний мальчик, утонул в бассейне соседа. Тело отвезли в морг ближайшей больницы. Через сутки после смерти ребёнка старик посетил его родителей. Сын и невестка сидели за столом, курили и молча смотрели на стоявшие перед ними стаканы холодного кофе. Они буквально онемели от горя и сидели неподвижные, подавленные, безмолвные. Старик понял, что происходит, и обратился к ним: «Ребёнок в морге. Отнесите туда одежду и оденьте его. Сами оденьте, не поручайте другим». Родители послушались – и это было началом изживания горя.

Можно, конечно, облегчить горе сочувствием и сердечной беседой. Если родные постигнут истинный смысл смерти ребёнка, им станет легче.

ГЛАВА 18.

Уход за безнадёжно больным. – Где умирать – в больнице или дома, – Чем можно помочь. – О чём говорить. – Молитвы.

Эта глава о том, что могут сделать родственники и друзья безнадёжно больного, чтобы облегчить его страдания и помочь ему, насколько это возможно, примириться с неизбежным.

Предсмертная болезнь длится иногда продолжительное время. Это не только процесс утраты сил и умирания. Мы уже писали, что последняя болезнь может быть периодом роста личности и развития духа. Тем не менее, она приносит с собой душевные и телесные страдания. Трудно больному, трудно и его родным. Следует сделать всё возможное, чтобы как-то помочь.

В прошлом смерть принимали как естественное явление, её признавали и делали всё, что было необходимо. Сейчас всё это изменилось. Смерть стараются не замечать и не признавать, а когда она всё-таки подступает вплотную, трудно становится не только больному, но и его родным.

Нередко мы считаем, что умирающему нужны только уход и комфорт; это не так. Случается, что заболевшего немолодого человека отец, мать, муж, жена, его родные, обнаружив, что болезнь неизлечима, отправляют в больницу или другое учреждение. Раньше такие убежища называли «дом для неизлечимых» или ещё хуже, теперь им дают более гуманные названия. Об ужасных условиях существования в таком доме для безнадёжно больных пишет Людмила Медведева в статье «Прииде кротость на ны» в журнале «Знамя», август 1988 г.

Родственники считают: там больным будет лучше, там знают, что делать. Время от времени жена или муж навещают больного и думают, что делают всё, ему необходимое. Но видеть больного человека им трудно, и чем дольше тянется болезнь, тем труднее, Визиты делаются короче и реже. Дети тоже заняты своим; думают, конечно, и о больном отце или матери, но, в общем, воспринимают всё это как осложнение своей собственной жизни.

О таких ситуациях мы говорить не будем, здесь ничего не изменишь. К счастью, такое встречается не часто. Даже в наше время, когда семейные связи слабеют, больной чаще всего не остаётся одинок. Его горе разделяет жена, муж, мать, дети.

Скоро всё же придётся решать вопрос – где умирать, в больнице или дома. Умирать трудно в любых условиях, но умирать дома, когда возле тебя те, кого ты любишь и кто тебя любит, всё-таки легче. Подумайте каждый о себе: когда придёт ваша очередь – где?

Больница может быть неизбежной для обследования и лечебных процедур. Но когда эта стадия позади, больному лучше находиться в знакомой обстановке, у себя дома, в окружении любящих родных.

Больница обеспечивает порядок, эффективность, стерильность и квалифицированный уход, но есть в ней бюрократизм и связанное с ним безразличие.

Мы молимся в церкви о даровании «кончины непостыдной, мирной». Человек хочет сохранить своё достоинство до самой смерти. В безличной обстановке больницы это особенно трудно. Вот безнадёжно больную женщину, жену и мать отправляют в больницу. В приёмный покой её вносят на носилках. Перед этим, вероятно, была спешка в автомобиле скорой помощи с воющей сиреной. Суета, шум, яркий свет. Перевоз в больницу часто даёт первое серьёзное ощущение близости смерти.

Процесс обезличивания начинается с момента прибытия. Ожидание приёма, заполнение разных формуляров, раздевание – даже если в этом нет нужды. Больничные правила, которым больная должна подчиняться. Её лишают индивидуальности, свободы, права решать и поступать по-своему; ею командуют, как ребёнком, и притом без любви и эмоций, осуществляя холодную рутину власти. Из жены и матери она превращается в больную на койке № 4 в палате № 6. Всё время что-то происходит: врачи, сестры, лаборантки, анализы, трубки, рентген и так далее. Она хочет покоя и мира, какого-то уважения, а получает вливания, переливания, аппараты и уколы по графику. Развивается угнетение, подавленность. «Я должна вести себя примерно, иначе за мной не будут хорошо ухаживать».

Больная всё время на людях, но чувствует себя одинокой. Обход больных происходит обычно следующим образом: впереди профессор или заведующий отделением, за ним – врачи, сестры, группа студентов. Подойдя к кровати больного неизлечимым раком, профессор спросит: «Как себя чувствуете? Аппетит? Кишечник работает?» Пощупает пульс, беглый осмотр и назначения сестре. Профессор тут же объяснит студентам, что могут наступить такие-то осложнения. Неизлечим, но продлить жизнь можно. И пошли дальше. Всё нормально, очень по-деловому, но у больного после обхода настроение хуже, чем до него, и чувство одиночества ещё острее.

Чем ближе смерть, тем холоднее в больнице. Вокруг чужие безразличные лица и неуютные стены. Последние часы жизни умирающего не освящены любовью, а он хочет быть с близкими, почувствовать их любовь, дать им свою.

Находясь у себя дома, больной может дольше сохранить обычный образ жизни. Кое-что придётся менять, ему нужно научиться принимать опеку без огорчения, а родным так ухаживать за ним, чтобы он не заметил перемену и не почувствовал свою беспомощность и зависимость. Дайте ему возможность как можно дольше трудиться, заботиться о семье и участвовать в решениях вопросов, касающихся его самого и его семьи.

Необходимо обеспечить больному максимально возможный комфорт. Никаких болей быть не должно. Существуют средства, способные устранить любую боль. Это, конечно, дело врача, но также и родственников. Врач видит своего пациента не каждый час и даже не каждый день. Он обеспечит нужные обезболивающие средства, но умелое пользование этими лекарствами – дело семьи. Не нужно навязывать их больному и давать регулярно, скажем, четыре раза в день. Если боль лёгкая, и больной не хочет лекарства, то и не нужно. Обычно больной боится, что, когда боль усилится, он будет очень страдать. Он должен быть уверен, что по первой просьбе его боль будет устранена, притом полностью.

Не нужно бояться привыкания к лекарствам. При аккуратном пользовании и смене лекарств можно не допустить серьёзной зависимости от них, а если больной и привыкнет немного, не такая уж беда. Заставлять человека, близкого к смерти, страдать от болей из боязни, что он привыкнет к лекарствам, жестоко и ненужно.

Внимательный доктор сильно уменьшит опасения больного и его семьи, если скажет: «Я вас не оставлю, я вам помогу».

Раньше в больницах и на дому за больными ухаживали монахини. Было распространено мнение, что, если боль послана Господом, её не следует заглушать. Сейчас, конечно, никто так не думает. Лекарства тоже даны нам Господом.

Всё, что было сказано о болях, относится и к другим неприятным симптомам болезни.

Мы уже писали, что можно применять болеутоляющие средства, но не следует давать успокаивающих (транквилизаторов), голова больного должна оставаться ясной. Снотворные средства допустимы, но без злоупотреблений и только в случае крайней необходимости.

У больных иногда возникает чувство беспокойства и даже вины: «Я затрудняю моих близких». Сделайте так, чтобы это чувство исчезло.

Если в другой мир уходит глава семейства, его тревожит многое. Что будет с его семьей? Сможет ли жена хорошо воспитать детей? Как будут вести себя дети? Сохранится ли мир в семье? Душе и уму умирающего нужен покой. Когда нет земных тревог и забот, легче уйти с миром.

О чём говорить с безнадёжно больным? Можно ли говорить с ним о болезни? А о смерти? Конечно, можно, но не всегда. Ему нелегко начать такой разговор, но он его хочет. Пустые разговоры друзей и посетителей его только тяготят. Если удастся нарушить заговор молчания, то и ему, и родным станет легче. Но как это сделать? Здесь нужен большой такт и понимание настроения и состояния больного. В сфере эмоций безнадёжно больные нередко становятся как дети; они ищут у других понимания, сочувствия и любви. Дайте им это, если сможете.

Одна из больных доктора Кюблер-Росс незадолго до смерти написала письмо ухаживающим за ней сестрам. «Я умираю, и мне страшно. Вы приходите, измеряете мне кровяное давление, а я чувствую, что вы, зная о моей скорой смерти, боитесь, и это усиливает мой страх. Вы боитесь и не знаете, что делать. Признайтесь, что вы думаете, попробуйте позаботиться обо мне. Это то, чего мне так не хватает!».

Постарайтесь облегчить страх человека, близкого к смерти. Конечно, сделать это нелегко, но будь у вас искреннее желание, и интуиция вам поможет.

Больному раскрыться не так легко. Часто лучше не говорить, а слушать. Ему хочется рассказать о себе, встретить понимание и повспоминать свои молодые годы. Попросите его рассказать о себе, о том, как он жил раньше, о его друзьях и интересах.

Если вы близки ему, напомните о важных событиях вашей совместной жизни, с благодарностью вспомните трудные и счастливые дни, пережитые вместе. Спросите, как он спит, видит ли сны и какие.

Иногда легче что-то написать, чем рассказать. Если так – напишите больному о вашем сочувствии. Он останется с вашим письмом наедине и получит облегчение. Написанное доходит часто лучше сказанного.

В начале последней болезни, узнав о её неизлечимости, больной оказывается иногда в состоянии шока. Он не желает видеть и принимать ужасную для него правду. В это трудное время больной особенно нуждается в помощи и сочувствии. Сейчас говорить с ним о смерти нельзя. Наоборот – согласитесь с ним: «Да, это не то, на рак не похоже».

Нужно поддерживать у больного надежду на выздоровление, а если сумеете, даже укрепить её. Желание выздороветь и вера в это творят чудеса, Известны случаи выздоровления больных с запущенным раком. Расскажите об этом больному.

Трудной для безнадёжно больного бывает стадия протеста и гнева. Больной раздражителен, требователен, порой неприятен. Если вы поймёте его состояние, то и тогда найдёте нужные слова.

На более поздних стадиях, когда больной частично принял неизбежное, можно и нужно говорить об этом открыто, он ведь всё время думает об этом, и многое его тревожит. Можно рассказать ему то, что известно науке о жизни после смерти тела, дать почитать книги об этом или, при возможности, познакомить с человеком, чья душа выходила из тела.

Мы уже писали, что Кюблер-Росс сообщала больным, что пишет научную работу о смерти, и просила их рассказать о своих переживаниях и ощущениях. Она пишет, что больные не пугались, а наоборот, охотно соглашались и получали от рассказа облегчение.

С людьми, знающими, что их болезнь неизлечима, можно говорить, не скрываясь. Спросите у них, что они чувствуют, чего желают. Что хотят успеть сделать? К больному могут прийти мысли о других, забота о них, и ему станет легче. Иногда можно спросить прямо: «Ты боишься?», «Ты молишься?».

Один из больных сказал, что когда он узнал, что его рак неизлечим, ему стало легче. Прежняя неопределённость вызывала колебания надежды и отчаяния, а это хуже всего. Американцы, как обычно, не только советуют, но и идут дальше. В Соединённых Штатах существует специальная организация под названием «Рак – ещё не конец». Члены этой организации – больные и их семьи – собираются вместе, рассказывают о своих мыслях и переживаниях, беседуют. В беседах принимают участие и врачи, которые понимают, что традиционное отношение медиков к смерти (замалчивание) пациентам не помогает. Цель этой организации – помочь неизлечимым больным преодолеть стремление уйти от людей и как можно дольше продолжать жить полноценной жизнью. Теперь такие организации есть и в других странах.

Откровенность может помочь и больному, и его родным. Я знаю случай, когда муж и жена страдали поодиночке, а начав говорить без утайки, оба получили облегчение.

Когда больные слабеют, их всё сильнее тяготит одиночество – ещё одна из причин, почему им так трудно в больнице, особенно по ночам. Будьте с ними. Здесь много слов не нужно, Не призывайте больного стойко переносить несчастье, держаться и быть сильным. Ему не нужно быть сильным; лучше признаться в своих опасениях и страхах. Это рождает взаимное доверие, больной примет ваше сочувствие, которое ему так необходимо.

Хорошо, если больной поплачет. Не препятствуйте ему в этом, а наоборот, – помогите. Иногда больному полезно рассердиться на кого-нибудь, даже на вас. Не обижайтесь.

Не оставляйте его долго наедине. Просто побудьте с ним в одной комнате, посидите рядом. Молча. Коснитесь его руки, плеча, волос. Контакт, когда он не только эмоциональный, а и физический – полнее. Если вы его жена – спите с ним в одной кровати или хотя бы в одной комнате. Когда он спит, он чувствует, что вы рядом. Если он забылся или без сознания, он всё равно вас чувствует; говорите с ним, даже если он не понимает.

Есть ещё одна причина не оставлять умирающего одного. Предугадать время смерти трудно. Больной может умереть, когда вас не будет рядом, и вы будете потом упрекать себя – сделали не всё, что могли. Когда больной чувствует приближение смерти, его мысли становятся глубже и серьёзнее. Он хочет понять то, о чём раньше не думал. Помогите ему. Прочитайте ему письмо Феофана Затворника к умирающей сестре. Мы уже приводили выдержки из него, а сейчас даём полностью: «Прощай, сестра! Господь да благословит исход твой и путь твой по твоём исходе. Ведь ты не умрёшь. Тело умрёт, а ты перейдёшь в иной мир, живая, себя помнящая и весь окружающим мир узнающая. Там встретят тебя батюшка и матушка, братья и сестры. Поклонись им, и наши им передай приветы, и попроси попещись о нас. Тебя окружат твои дети со своими радостными приветами. Там лучше тебе будет, чем здесь. Так не ужасайся, видя приближающуюся смерть: она для тебя дверь в лучшую жизнь.

Ангел-хранитель твой примет душу твою и поведёт её путями, какими Бог повелит. Грехи будут приходить – кайся во всех и будь крепкой веры, что Господь и Спаситель все грехи кающихся грешников изглаждает. Изглаждены и твои, когда покаялась. Эту веру поживее восставь в себе и пребудь с нею неразлучно. Даруй же тебе, Господи, мирный исход! День-другой, и мы с тобою. Потому не тужи об остающихся. Прощай, Господь с тобой!».

Много нужного и утешительного можно найти в христианской и в душеполезной светской литературе. Последнее, но и самое важное. Нужно молиться, и, если можно, – молиться родственникам и больному вместе.

Вот несколько молитв об исцелении:

«Господи Иисусе Христе, на одре болезни лежащего и страждущего раба Твоего (имя) посети и исцели. Ты бо един еси недуги и болезни рода нашего понесый и вся могий, яко Многомилостив».

«Пресвятая Богородице, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Его (имя)».

«Все святые и ангелы Господни, молите Бога о больном рабе Его (имя)».

Бывают обстоятельства, когда молиться нужно не о выздоровлении, а уже о другом. Можно молиться об избавлении больного от страданий, о прощении ему грехов, о мирной и спокойной кончине, о даровании его душе Царствия Небесного.

Несколько молитв было приведено в главе 14.

Можно молиться и своими словами.

Постарайтесь обеспечить умирающему исповедь и причастие. Если он достиг мира душевного, попросите его молиться в загробном мире о вас.

ГЛАВА 19.

Родственники умершего. – Горе потери. – Изживание горя.

Горе от смерти любимого человека, если оно очень глубоко и продолжительно, может омрачить всю последующую жизнь оставшихся жить. Его последствия могут отразиться на их душевном равновесии и подорвать здоровье.

Трудно нам бывает ещё и потому, что современный общественный уклад старается смерти не замечать, а когда она приходит, мы не готовы к ней и не знаем, что делать.

Теперь родные с телом обычно не остаются. Покойного поскорее отправляют в морг. Потом – короткая служба, а то и вовсе без неё, быстрые похороны или кремация. Кладбище посещают Теперь не так часто, как раньше.

Знакомые иногда советуют родственникам: «Не нужно идти на похороны». Последние соглашаются, полагая, что чем меньше видишь, тем легче переносишь потерю. Это неверно. Плакать при посторонних почти неприлично, а горевать открыто и вовсе не принято.

Я видел, как любящую старушку-жену, счастливо прожившую с мужем 50 лет, друзья уговорили не провожать его тело на кладбище, считая, что этим они избавят её от излишних переживаний.

Такое отношение к смерти близкого неверно и само по себе, и для оставшихся жить. От горя невозможно бежать, его необходимо пережить. Здесь, однако, есть две возможности – горе может быть кратким и продолжительным.

Горе нужно принять и глубоко пережить; потерю следует воспринять не только умом, но и сердцем, не только интеллектуально, но и эмоционально. Без такого глубокого переживания горе может очень затянуться и довести до хронической депрессии, утраты радости жизни и вообще желания жить. Могут развиться тяжёлые болезни, включая колит и рак. Известно, что неизжитое горе бывает обычно у тех, кто не сумел хорошо проститься с умершим: не видел мёртвого тела, не был на похоронах; например, у любящей жены солдата или офицера, получившей официальное извещение о смерти мужа, но ничего о ней не узнавшей. Она не видела мёртвого тела, и у неё возникает желание отрицать реальность смерти. Её неизжитое горе будет тяжёлым, продолжительным и опасным. Ей нелегко будет вернуться в русло обыденной жизни.

Медицина описывает это состояние такими словами: «Неизжитое горе порождает психологический дефицит». Слова сухие, но верные. Изживание горя позволяет человеку вспоминать умершего без эмоциональной боли и сохранить живые чувства для других, Люди, испытавшие горе, становятся лучше, они взрослеют. Всякая встреча со смертью, с чужой или приближающейся своей, делает людей серьёзнее и глубже. В горе может возникнуть чувство протеста и всегда есть чувство подавленности и желание что-то исправить. Если умер близкий человек, вы плачете, чувствуете себя беспомощным и виноватым, огорчаетесь, что сделали для него не всё, что могли. Вы одиноки – и это, возможно, самое трудное в вашем горе.

Первая стадия горя – потрясение, бесчувственность. Осознать потерю ещё невозможно. Всё, что необходимо делать, делается автоматически. Нет сна, нет аппетита; отчуждённость и уныние; всё пусто и ненужно. Но подумайте о том, что умерший вовсе не хотел, чтобы вы всё время горевали. Попробуйте помолиться за его душу – это нужно и ему, и вам. Надейтесь на встречу с ним за гробом.

Пройдёт некоторое время, и эмоциональное равновесие начнёт постепенно восстанавливаться. Первые сутки или двое нужно целиком посвятить умершему, видеть его, даже говорить с ним, а после этого – горевать и молиться, но начать работать и быть с людьми, а не уединяться.

Иногда помогает запись пережитого. Записывая, вы ещё раз испытываете то, что было, и утоляете своё горе.

Есть глубокая мудрость в том, как раньше прощались с умершим близким. Не скрывали своих чувств, открыто плакали и горевали. Тело покойного держали в доме, проводили ночь у тела, читая Псалтирь, молясь или просто сидя возле. Церковные службы, панихиды, достойные проводы, похороны. Последнее целование, участие в засыпании могилы. Поминки, даже плакальщицы – всё это помогало родственникам изживать горе. Подумайте и о том, что душа умершего продолжает жить, что она в это время пребывает рядом с телом и видит вас и всё, что происходит.

Сейчас мы далеко ушли от этих древних обычаев. Менее цивилизованные народы с естественным образом жизни всё ещё соблюдают старые разумные обряды, и нам следовало бы вернуться к христианским обычаям, связанным со смертью и похоронами.

После смерти родственникам умершего о многом придётся позаботиться. Если в момент смерти вы были с ним, закройте ему глаза, подвяжите челюсть и сложите руки на груди. Тело нужно убрать, но не торопитесь отправлять его в морг или похоронное бюро. В бюро покойника оденут, а лицо подкрасят, чтобы смерть выглядела, как красочный сон, но хотите ли вы этого?

Если можете, сделайте всё сами, в последний раз. Если слишком трудно самим, пусть умершего уберёт и оденет кто-нибудь из знакомых. А вы побудьте потом возле тела, вспомните покойника, и себя, и вашу жизнь вместе. Подумайте, поплачьте. Попросите его приготовить место и вам.

Церковь учит, чтобы над покойным был прочитан Канон на исход души, и чтобы затем, как можно дольше, читалась Псалтирь.

Ушедший для вас не умер, его душа с вами и думает о вас. Она близко, и ей не всё равно, видит ли она своё тело замороженным в ящике морга или молящихся около него любимых людей. Дети непременно должны видеть умершего и проститься с ним.

Примите активное участие в исполнении всех формальностей: заполнение разных бумаг, организация похорон на кладбище, извещение в газетах и друзьям, просьбы о панихидах и так далее.

В церкви дайте последнее целование. Попросите отслужить панихиду. Гроб должен быть простым. Дорогой гроб иногда служит искуплением вины у родных. Если такое чувство есть, его нужно искупить иначе – участием в погребении, молитвами.

Умершего нужно хоронить в земле, а не сжигать. Огонь – символ ада. Православная церковь порицает сожжение, тело следует возвратить земле. Помогите нести гроб, опускать его в могилу. Бросьте горсть земли или поработайте лопатой. Советуют не закрывать цветами сырую землю возле ещё открытой могилы, Смерть нужно принять.

Если почему-либо пришлось хоронить близкого человека без священника, возьмите немного земли с могилы и принесите её в церковь или просто священнику для совершения отпевания, а после этого верните на могилу.

Похороны – последнее прощание, но они же и начало преодоления горя. Похороны должны сделать смерть реальностью. Смерть близкого человека следует принять не только умом. Это трудно, но обязательно нужно. Запоздалое горе очень трудно и вредно.

Похороны – христианские или гражданские – должны быть достойными проводами с уважением к умершему и его близким. Есть люди, лишённые всякой духовности, которые даже последние проводы близкого человека могут превратить в грубую и унизительную процедуру.

В сборнике «Русское Возрождение» № 35 помещена статья Кирилла Головина о том, как прощались с умершими и как хоронили в 1986 году. Статья называется «Непостыдно и мирно».

Головин с горечью пишет, что на Западе существуют все внешние условия, чтобы достойно умереть и быть погребённым, но зачастую для этого не хватает внутренних предпосылок. В России же «положение для христиан обратное и трагичное. Для безбожников проблемы нет – хоронят близких'хуже, чем язычники или дикари».

В России большинство людей умирает в больницах. Исповедаться и причаститься перед смертью трудно и не всегда возможно.

«К праву достойной кончины относятся с пренебрежением… Умер. Прежде обмывали, обряжали и оплакивали. Сейчас спешат, завернув в простыню, отправить в морг. Мужики, не снимая шапок, волокут как куль, бросают в грузовик… часто по принципу – отработал и на свалку… В морге вскроют…».

«Если умер дома, тело тоже отправляют в морг. Это легче всего. Там знают, что нужно делать. Не нужно обмывать.., думать… не нужны в доме гроб в цветах… чтение Псалтири. В обезбоженной стране всё это стало обременительным и ненужным… Хоронить – не печально-горестный обряд, а суетливо-хлопотное дело… не катафалк, а автобус на полном ходу».

Автор пишет, что в России всё это есть результат неофициального запрета. Так нужно властям. Там признано, что смерть – это конец.

Батюшка на кладбище не пойдёт. «Растерянно стоят близкие у разверзстой могилы и не знают, с какой молитвой опускать в неё покойника. Могильщики – задорные хапуги – без смущения поторапливают… курят, лениво переругиваются между собой».

Проще всего, конечно, сжигание, поощряемое властями. «Над пеплом молитва не рождается. Могилки, креста – нет… удобно… и не надо над дорогим холмиком проливать слёзы, ибо над урной они почему-то не льются».

«Траура почти не носят – поскорее забыть».

Своё горькое описание Головин завершает фразой: «Но есть и христианские семьи ещё». А в последнее время таких семей становится больше. Особенно много молодых людей, которые хотят достойно проститься с умершим и принимают участие в церковных проводах и похоронах*.

* В 1988 году в журнале «Новый мир» помещена повесть Сергея Каледина «Смиренное кладбище». Автор рисует картины похорон ещё более безотрадными и горькими красками, чем Головин.

Возвращение после похорон в опустевший дом может быть очень горьким. Одиночество. Жизнь кажется пустой. Хочется уйти от всего и уединиться. Может облегчить молитва и мысль о том, что смерть – это лишь переход и что вы снова встретитесь. Кроме того, у всех есть друзья, и они в это время помогут разделить горе.

У евреев был хороший обычай. После похорон у родственников умершего собираются друзья и побуждают их вспомнить и рассказать о нём. Много не говорят – слушают, а если родные не хотят рассказывать, не настаивают. Просто посидят молча, так тоже хорошо.

Поминки тоже могут быть уместны. До сих пор горюющий уединялся в горе, теперь он возвращается к жизни общества.

Нехорошо смягчать горе лекарствами, его нужно изжить. Неизжитое горе уходит вглубь.

Нельзя превращать умершего в фетиш, хранить его вещи, одежду и прочее. Ему необходимо дать умереть. Это не безразличие и не эгоизм. Не следует забывать умершего, наоборот, нужно сохранить светлую память о нём до конца своих дней, но жить без депрессии, без постоянного «горького горя», сохранив себя для жизни с другими. Забывать вовсе не нужно. Траур имеет смысл – есть обязанности по отношению к умершему. Важно это и для себя – горевать лучше открыто.

Посещайте кладбище. На могилу поставьте крест, а не какой-нибудь языческий символ. На кладбище сами собой приходят мысли о бренности жизни, о духовном, о смысле смерти и в какой-то степени успокаивают.

Время от времени просите священника отслужить панихиду, особенно на 9-й и 40-й дни, а затем в каждую годовщину смерти. Если вы молитесь утром или вечером, поминайте ваших умерших родных.

Архиепископ Антоний Женевский пишет: «Душа умершего в ином мире сама не может, хотя бы и хотела, коренным образом измениться и начать новую жизнь, которая совершенно отличалась бы от её жизни на земле… Для её изменения необходима помощь извне».

Душа может соучаствовать в ваших молитвах за неё. Это помогает ей очиститься и ускоряет её развитие. Она может молиться и за нас, живущих.

О. Сергий Булгаков пишет: «Молитвы действенны, умершие нуждаются в наших молитвах». Может быть, вы не верите в действенность молитвы за умерших? Но подумайте о том, что она им нужна и что они её ждут, пока вы тут сомневаетесь. Есть много свидетельств тому, что умершие являются живым в снах и видениях и просят молиться за них. Есть сообщения и в Житиях Святых, и в наше время, говорящие о том, что душа умершего после молитв и церковных служб за неё обретает покой.

Феофан Затворник умел найти слова утешения не только умирающим, но и их родственникам. Матери, недавно схоронившей дочь, он написал: «Милость Божия да будет с вами. Плачьте, плачьте, В этом нет ничего неестественного и укорного. Диво было бы, если бы мать не плакала о смерти дочери. Но при этом надо знать меру: не убиваться и не забывать тех понятий о смерти и умерших, которые даются нам христианством.

Умерла! Не она умерла, а умерло тело; а она жива, и так же живёт, как и мы, только в другом образе бытия. Она и к вам приходит и смотрит на вас. И, надо полагать, дивится, что вы плачете и убиваетесь, когда ей лучше. Тот образ бытия выше нашего. Если бы вы могли поговорить с ней лицом к лицу и попросить её опять войти в тело, она ни за что не согласилась бы… Ну вот и поплачьте. Только все немножко… Благослови вас, Господи, и утеши!».

А мужу своей умирающей сестры он пишет: «Что судил Бог, тому надо покориться… Вашей жене нужна помощь. Вот на что надлежит нам устремить всё внимание и всю любовь к умершему. Я думаю, самый действенный показатель любви вашей к усопшей будет то, если вы с минуты отхода души погрузитесь в молитву о ней в новом её состоянии и новых неожиданных нуждах. Начав так, непрестанно молитесь Богу о помощи ей, особенно в продолжение шести недель да и далее… не забудьте сделать так – вот и любовь! А слишком горевать и убиваться – мало имеет смысла».

Молясь за умерших, мы говорим: «Упокой, Боже, раба Твоего». А веря, что с нашей помощью может молиться душа умершего, мы произносим и другие слова: «Упокой, Господи, душу усопшего, раба Твоего, нами Тебе молящегося».

Вот ещё две коротких молитвы за умерших: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего (рабы Твоея), идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

«Едина чистая и непорочная Дево, Бога без семени рождшая, моли спастися души его».

Можно молиться и своими словами. Отцы Церкви советуют: «Старайся молиться глубоко, искренне, своими словами… просто думай об умерших, это поможет и им, и тебе… беседуй с ними во имя Божие…».

Особенно действенны молитвы за умерших, творимые в церкви во время Божественной литургии. Вы подаёте просфору за упокоение души и с ней записку с именами тех, за кого вы просите священника помолиться.

Из поданных молящимися просфор священник отделяет частицы и, опустив их в Чашу, молится об упокоении усопших. Это самое большое, что вы можете сделать для умерших дорогих вам людей.

Христианство учит: «Души святых и праведных и любящих нас умерших родственников молятся за нас, как и мы им и за них. Общение в молитве между живыми и умершими никогда не прекращается». Просите умершего приготовить место и вам. Сохраняйте любовь к умершему. Как жизнь вечна, так и любовь. «Она никогда не отпадет», – учит апостол Павел. «Любовь, вместе с душой, переходит за гроб, в царство любви, где без любви ничего не может быть».

Протоиерей Путятин пишет: «Связанных союзом любви не разлучит Бог. Бог есть беспредельная любовь. Неужели, научая здесь нас любить друг друга, Бог будет по смерти отлучать нас от этой любви?».

Чтобы помочь душам умерших, церковь советует не только молиться, но и делать добро во имя их.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Душа и тело.

Наука о смерти – молодая наука, но она уже принесла в мир новое понимание процесса умирания и самой смерти. Наука подтвердила учение христианства. При умирании какая-то часть личности переходит в новые условия реальности и продолжает сознательное существование.

Человек имеет душу и тело. В земных условиях они соединены и живут вместе, но они неразделимы. После смерти тела душа продолжает жить в загробном мире. Она может пребывать вне тела и в земном мире. В наше время этот факт подтверждён объективной наукой. Научно-исследовательские институты разных стран изучают условия внетелесной жизни души.

Душа нуждается в теле для своей деятельности в материальном мире, но не для жизни; душа может жить и без тела.

Возникает встречный вопрос: может ли тело жить без души?

В природе какой-то низший уровень существования возможен и без души или, во всяком случае, без того, что мы называем душой. Однако сознательной человеческой жизни без души не существует.

При умирании душа покидает тело раньше, чем наступает смерть последнего. После её выхода тело становится неподвижным и утрачивает признаки жизни, но в тех случаях, когда душа возвращается в тело, человек оживает, и все жизненные функции восстанавливаются. Следовательно, и при отсутствии души тело некоторое время сохраняет потенциальную способность жить.

Смерть – не «момент», а процесс перехода, занимающий известное время, и до какой-то стадии перехода душа может вернуться в тело и в жизнь на земле.

В то время, когда душа и тело существовали раздельно, жила и сохраняла контакт с окружающей средой душа, а не тело. Если душа и тело во время их раздельного существования пребывали в разных местах, возвращённый к жизни человек помнил обстановку, в которой была его душа, и описывал события, происходившие с его душой, а не с телом. Его тело в это время ничего не видело, не слышало и не воспринимало.

Мозг, видимо, не функционировал или, во всяком случае, не реагировал на контакт с окружением и не фиксировал восприятий, если они были. Всё происходившее с телом не оставило никаких отпечатков в памяти человека, вернувшегося к жизни. Провала в памяти тоже не было, в ней сохранилось то, в чём принимала участие его душа.

Воссоединение души с телом удаётся, конечно, далеко не всегда. Душа может жить только в способном функционировать теле. После разрушения какого-либо жизненно важного органа телесная связь больше невозможна.

Попытки реанимации были успешными, как правило, только в первые минуты (до 1-2 часов) после угасания жизненных функций, пока не началось структурное разрушение тканей.

Есть свидетельства и о более длительных сроках. В Евангелии и в Деяниях описано много чудесных случаев воскресения мёртвых Иисусом Христом и апостолами. Иисус Христос воскресил Лазаря на третий день после смерти, когда уже началось разрушение тела. Такие же случаи приводятся в священных книгах других религий. Есть подобные описания и в светской литературе. Тело Икскуля вернулось к жизни из состояния трупного окоченения.

(У многих эти сообщения вызовут ироническую усмешку. Однако «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам» (Шекспир), а предвзятый скептицизм не говорит о ясности мышления. Конечно, трудно поверить в возвращение к жизни из трупного окоченения или при запахе начавшегося тления, и я колебался, упоминать ли об этих сообщениях. Но замалчивание было бы равносильно отрицанию не только описываемых событий, но и самих сообщений. В мир входит новое понимание смерти и жизни души. Данные и сообщения о них настолько новы, что утверждать или отрицать что-либо ещё не время.).

Мы не будем обсуждать их; важно то, что современная наука подтвердила учение христианства о продолжении жизни после смерти тела.

Покинув умершее тело, душа человека переходит в другие условия существования и продолжает там жить. Значит, кроме известного нам материального мира, существует иная реальность, которую мы, живя на земле, не постигаем. В этом ином мире тоже есть жизнь, но нам известно о нём ненамного больше, чем раньше.

Христианство и все великие учёные учили, что во вселенной существует всеобъемлющий разум, намного превышающий человеческий разум, и прозревали существование высших условий жизни духа. Нам было показано, что смерть не разделяет два мира непроходимой стеной. В этой стене есть дверь, и закрыта эта дверь не наглухо. Смерть – это лишь переход из одного мира в другой.

Кант писал: «Человеческую душу следовало бы считать одновременно связанной уже и в настоящей жизни человека с двумя мирами, из которых она, пока образует со своим телом одно личное целое, воспринимает ясно только мир материальный».

Мы знаем, что души умерших и другие духи, живущие в «том» мире, могут иногда посещать наш мир.

Нам было дано заглянуть в приоткрытую дверь и увидеть то, что необходимо знать о другом мире.

За последние 10-20 лет всё больше людей обретают личный опыт загробной жизни и убеждаются в существовании загробного мира. Господь дал нам это знание и возможность рассеять сомнения объективной проверкой в самое тёмное время в истории человечества.

Для каждого из нас, с точки зрения личной жизни, этот успех науки важнее, чем все остальные научно-технические достижения. Всё больше людей убеждается в существовании потустороннего мира.

Сейчас значение этих открытий осознано далеко не всеми. Радикально новое всегда принимается людьми не сразу. Однако описанные выше явления уже и сейчас известны гораздо шире, чем кажется. Люди, имевшие такой личный опыт, рассказывают о нём неохотно, боясь недоверия и насмешек. Известны случаи, когда рассказчиков подвергали принудительному психиатрическому обследованию.

Однако о пережитом они никогда не забывают. Новое понимание смерти меняет характер и образ жизни людей.

«Это было самое большое событие в моей жизни».

«Что сделал я в своей жизни? Отныне я должен жить иначе».

Узнав, что жизнь продолжается за гробом, люди перестают бояться смерти. Исчезают мелкие тревоги, жизнь делается серьёзнее, глубже и духовнее, появляется энергия, и возрастает жажда жизни. Осис и Харалдсон сообщают о трёх тяжелобольных, которые, пройдя через эпизоды временной смерти, стали выздоравливать. У людей, увидевших свет, меньше себялюбия и больше любви к людям. Они хотят помогать другим и служить им. Многие чувствуют, что их вернули на землю для того, чтобы позволить прожить жизнь более правильно.

Новый свет, входящий в нашу жизнь, делает людей лучше. Он пришёл в тёмное время преобладания материального над духовным. Казалось, что жизнь духа загнана в тупик и на нашей планете торжествует зло. И вдруг наука показала нам, яснее чем когда-либо раньше, что всё материальное – временно, а духовное – вечно.

Каждому из нас, как и всегда, предоставлено самому это увидеть или не увидеть, принять или не принять. Но новое знание здесь, с нами.

Кюблер-Росс, оценивая открытия, пишет, что сейчас происходит возрождение идей о смысле жизни и смерти, о творении и Творце, о Его присутствии в каждом их нас.

«По-моему, мы подошли к новой эпохе в жизни человеческого общества».

ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ.

НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ:

1. Библия. Новый Завет. Вашингтон, 1955.

2. Добротолюбие. Джорданвилль, 1963.

3. Абрамов Фёдор. Рассказы. 1984.

4. АН. Смерти нет. Сергиевские листки, 1930; переизд.: Изд-во Христианская жизнь, Льеж, 1957.

5. Архиепископ Антоний. Что мы можем знать о загробной жизни души человека. Русское возрождение, № 24. Нью-Йорк, 1963.

6. Протоиерей Булгаков С. Жизнь за гробом. Париж, 1935.

7. Булгаков С. Невеста Агнца. Париж, 1945.

8. Греф Жан-Жак. Жизнь после смерти. Сб. «Надежда», вып. №3.

9. Жуковский В.А. Собрание сочинений. Ленинград, 1956.

10. Зайцев Александр. Письмо солдата. – Самиздат.

11. Зандер Л.А. Бог и мир. Париж, 1948.

12. Икскуль К. Невероятное для многих, но истинное происшествие. Православная жизнь, № 7, 1976.

13. Святитель Иннокентий. О смерти.и грехе. Мюнхен, 1957.

14. Ладыженский М. Свет незримый. Мистическая трилогия, т.2. Петроград, Петроград 1915.

15. Архиелискол Лука (Войно-Ясенецкий). Дух, Душа и Тело. Брюссель, 1978.

16. Mamma эль-Мессин. Смерть, где твое жало? Вестник РХД, № 144, Париж, 1985.

17. Рогожин П.И. Существует ли загробная жизнь. Сан-Франциско, 1968.

18. Солженицын АИ. Раковый корпус.

19. Князь Трубецкой Е. Смысл жизни. Берлин, 1922.

20. Епископ Феофан (Затворник). Мысли на каждый день года. Джорданвилль, 1982.

21. Епископ Феофан. Письма. Сб. «Надежда», 1985-1986.

22. Откровенные рассказы странника своему духовному сыну. Париж, 1948.

НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ:

1. Green Celia. Out of the body experiences. N.Y., 1975.

2. Evans-Wentz W. (ed.) The Tibetan book of the dead. 1960.

3. Jungr Karl-Gustav. Memories, dreams and reflections.

4. Kubler-Ross Elisabeth. Death does not exist.The Coevolution Quarterly. Summer, 1977.

5. Kubler-Ross Elisabeth, On death and dying. N.Y., 1969.

6. Kubler-Ross Elisabeth. Articles and lectures.

7. La Haye Tim. Life in the afterlife. Illinois, 1980.

8. Malz Betty. My glimps of eternity. Texas, 1977.

9. Archbishop John Maximovitch. Life after death. Orthodox World, № 4, 1971.

10. Moody Raymond. Life after life. 1976.

11. Moody Raymond. Reflections on Life after life. 1983.

12. Osis and Haraldson. At the hour of death. N.Y., 1976.

13. Rowlings Maurice. Beyond the death door. Nashville, 1978.

14. Ritchie George. Return from tomorrow. New Jersey, 1978.

15. Rose Seraphim. The soul after death. 1982.Sabom Michael. Recollections of death. 1982.