Ограбление казино.

Классический роман легендарного мастера.

San Jose Mercury News.

Сюжет у Хиггинса выстроен стремительно, как одна сплошная сцена погони, а диалог звучит с пугающей достоверностью.

Life.

Бальзак бостонского подбрюшья, Джордж Хиггинс обладает идеальным слухом. Голоса его бандитов уникальны, как отпечатки пальцев.

The New Yorker.

Хиггинс — блестящий стилист.

New York Post.

Однажды Раймонд Чандлер нанес на карту мировой литературы Южную Калифорнию; теперь Джордж Хиггинс то же самое сделал с Бостоном.

The New York Times.

Джордж Хиггинс останется в веках, когда его коллег и конкурентов по цеху давно забудут.

Chicago Daily News.

1.

Серый костюм в тусклую красную полоску, фактурная розовая рубашка, на левой французской манжете инициалы, малиновый галстук с золотинкой — Амато сидел за столом-почкой с ореховой отделкой и разглядывал.

— Я вам прямо скажу, — произнес он. — Смотритесь вы, ребята, отлично. Заявляетесь на четыре часа позже, на вид говно насранное, и от вас воняет. Блядь, с кичи только откинулись или что?

— Это все он, — ответил первый. — Опоздал. А я стоял и ждал его.

На обоих — черные высокие ботинки с красными замшевыми вставками. На первом защитного цвета пончо, трепаный серый свитер и линялые джинсы. Длинные волосы — грязно-светлые. Бакенбарды. На втором — защитное пончо, серая фуфайка и грязные белые джинсы. Черные волосы до плеч. И черная щетина.

— Собак надо было запереть, — сказал второй. — У меня ж их четырнадцать штук. Это не сразу. Не могу ж я просто так куда-то, а их на улице оставить.

— И в шерсти весь, — сказал Амато. — Собакам этим, видать, с тылу заходишь.

— Все от дрочки, Хорек, — сказал второй. — У меня ж нет твоего фарта после выпуля, ни гешефтик меня не ждет, ни хера. Вот и приходится по масти.

— Здесь — Джонни, — сказал Амато. — Можете звать меня Джонни. Для шестерок я тут скорее «мистер», но вам можно «Джонни». Нормально будет.

— Попробую не забыть, Хорек. Честно, — ответил второй. — Но ты же скидку мне делай, а? Я, блядь, тока-тока с деревни. У меня в башке пиздец. Мне надо опять к обществу приспосабливаться, вот чего.

— Получше никого не мог подобрать? — спросил Амато у первого. — Этот говенно выглядит и никаких манер. И мне с такой сранью как?

— Мог бы, — ответил первый. — Но ты ж сам просил найти порядочного, помнишь? А Расселл, может, и умничает, но порядочный. Если привыкнуть.

— Еще бы, — подтвердил Расселл. — А когда таким, как ты, че-то надо, а у самих кишка тонка, наверно, придется очень постараться.

— Очень мне этот мудак не нравится, — сказал Амато первому. — Наглый слишком, на мой нюх. Сходил бы лучше притащил мне крутого черножопого. А на этого хуесоса мне терпения не хватит даже объяснить, чего я хочу.

— Расселл, ну еб твою, — сказал первый. — Будь добр, заткнись уже нахуй, не дергай мужика почем зря, а? Он нам помочь хочет.

— Я не знал, — ответил Расселл. — Я думал, это мы ему хотим помочь. В натуре, Хорек? Помочь мне хочешь?

— Пошел отсюда нахуй, — сказал Амато.

— Ого, — сказал Расселл. — Так, блядь, нельзя с людьми разговаривать. Когда клиента учишь машину водить, ты разве так с ним?

— Я вот чего хотел, — сказал Амато. — Мне два парня нужны — принесет тридцатку, по моим прикидкам. Тридцать тонн. А таких говнюков, как он, Фрэнки, таких вот засранцев я покупаю десятками по восемьдесят центов. И еще одного в придачу мне дают просто так. Найди мне кого-нибудь еще, Фрэнки. А такую срань я выслушивать не стану.

— Шмагу нашу помнишь? — спросил Фрэнки.

— Шмагу, — сказал Амато. — Какую еще шмагу? У нас шмаг сотен девять было. Только повернешься, эта мартышка новую сует, давай подписывай. Какую шмагу?

— Ту, по которой нас завалил, — ответил Фрэнки. — Федеральную.

— По коллектовке, — сказал Амато. — Ну. Когда на меня тот здоровый трюфель наехал.

— Дылда Сэлли, — сказал Фрэнки.

— Не знаю я, как его звали, — ответил Амато. — Мы с ним лясы не точили. Он с меня штаны спустить пытался, вот и все. «Ты, мальчонка, не дрыгайся минуточку, я тебе в сахарную попцу щас заправлю». Гондон. И весь в белой помаде.

— А на следующую ночь его не стало, — сказал Фрэнки.

— А на следующую ночь меня не стало, — сказал Амато. — Если б остался, точно бы не стало того черножопого. Я уже Билли Данну долото посунул на этого ебилу, если б я остался, он бы его на шпацире замочил. Вертухаи же, блядь, тупые — когда надо, их не дождешься, вот и вертись как знаешь.

— Ты был в Норфолке, — сказал Фрэнки.

— Я был в Норфолке, — подтвердил Амато. — Сижу весь день, слушаю, как какой-то щегол моего, блядь, адвоката рылом в говно макает, а сам думаю только, что Билли с этим трюфелем сделает, когда я вернусь. И тут выясняется, что еду я в Норфолк. И вечером у меня только один базар — с монашкой в серой херотени. Спрашивает, не хочу ли я на гитаре, блядь, научиться.

— Я ее знаю, — сказал Расселл. — Она там везде. В Конкорд как-то раз приезжала. Я ей говорю: «Сестра, если б я хотел научиться на гитаре, я б гитару и взял, блядь». Больше не лезла. А многим нравилась.

— В тот вечер черножопый в больничку загремел, — сказал Фрэнки.

— Хорошо, — сказал Амато. — Хоть сдох он там, блядь?

— Не-а, — ответил Фрэнки. — Но я его потом видал. Ему на тыкве, блядь, фута три шкуры не хватало.

— Ого, — сказал Амато.

— Он. — И Фрэнки кивнул на Расселла.

— Без балды? — сказал Амато.

— Обскубал его, как блядский апельсин, — сказал Фрэнки.

— Скорее, как кору с дерева, нахуй, обдирать, — сказал Расселл. — Такой шкуры, как на нем, я больше нигде не видал.

— И на тебя наезжал? — спросил Амато.

— Кто-то всегда наезжает, — сказал Расселл. — У кого-то, мне показалось, самая здоровая емкость с пастой на свете, и он на меня наезжает. А у меня блудка имелась — я пока туда ехал, с одним парнем познакомился, и он мне говорит: давай стоху из заначки, я тебе эту блудку справлю. Говорит, пригодится на всякий пожарный. И точно — десяти минут не прошло, а этот черножопый давай ко мне подъезжать. Но потом уже не подкатывал.

— Так вот оно и вышло, — сказал Фрэнки. — Мудак-то он мудак, но длинный.

— А чистый? — спросил Амато. — Оба вы чистые?

— Фрэнки, — сказал Расселл. — Ты на чем сидишь?

— Закрой уже, блядь, нахуй, хайло, Расселл, а? — сказал Фрэнки. — Ну. Я как откинулся, в рот ни капли, только бухло. Да и не сказать, что бухло. Так, по пивку. Получки вот дождусь — начну с хорошей выдержкой кирять, такое вот.

— Ты на колесах, — сказал Амато. — На киче ты на колесах сидел. Я тебя видел, не забывай. Сонники жрал, за ушами трещало.

— Джон, — сказал Фрэнки. — Сонники там были. А вот пива я не заметил, чтоб наливали. Вот и брал, что есть. А после выпуля так и близко не подходил.

— А он? — спросил Амато.

— Ой, Хорек, — сказал Расселл. — Я лично вообще против. Ну, от силы пару кварт крепленого пойла, травы чуток, пару-другую чеков, но я ж этим сопел, нет? Нельзя сказать, что я на чем-то сижу. Я вообще бойскаут-волчонок, знаешь? Там при входе шмон, а потом узлы учат завязывать — такое вот.

— Хмурый, — сообщил Амато Фрэнки; тот пожал плечами. — Я прошу тебя найти мне чувака, а получаю вот такое, а дело не ждет, и нам светил очень милый куш. Мне одного надо, два чувака на сравнительно простую работу, главное — чтоб они ее не проебали. А ты мне что подсунул? Какого-то, блядь, пыжика. И я теперь должен вас, ребята, взять туда и пустить, и вы туда пойдете и раз и навсегда все проебете — а такая работа раз в миллион лет выпадает. Я не жопой тут повертеть, знаешь, поэтому мне нужен чувак, который будет нормально выглядеть, а вот это туда зайдет — и что? Отключится? Мне капуста, блядь, нужна, а больше ничего.

— Хорек, — сказал Расселл, — когда я был маленьким, я по «Чераколу» улетал. И без побочки. А когда служил у дяди, мне, знаешь, в норы лазить приходилось. Вся рожа в саже, а я в норе — в кулаке сорок пятый калибр, в зубах, блядь, нож, а я в тоннели лезу. Каждый день вот так лазил. Если в тоннеле ничего нет — хороший день, значит. А не очень повезет — так там, блядь, змея окажется или еще чего, и оно захочет тебя сожрать. Слегка не повезет — это если какой-нибудь тощий косоглазый внутри сидит с винтовкой и в тебя целит. А совсем плохо — это если он в тебя еще и попадет. Или проволочка там натянута, а ты прощелкал или внимания не обратил, а проволочка эта прицеплена к чему-нибудь такому, что очень быстро взрывается. Еще бывает — бамбуковые колья торчат острые, все вьетконговским говном обмазаны, и заражение крови у тебя случается мухой… Так вот, мне совсем плохо никогда не было, — сказал Расселл. — Два года я по этим норам лазил — и ни одного плохого дня. «Мустанги» я не скупал и говнюков тупых ездить не учил, но и дней скверных у меня не было… Штука-то вот в чем, Хорек, — продолжал он. — Когда у меня такие дни бывали, я ж не знал наверняка, плохой это день или нет, понимаешь? Начинал себе помаленьку, а там, прикидываю, — все дело в хватке. Мне б не хотелось тебя обижать или как-то, но у меня-то хватка всегда была, понимаешь? И мне казалось, что все неплохо, поскольку, думаю, хватка у меня есть, что еще надо, стало быть — все в порядке. Потому вижу — одного парня повезли, второго, в зеленые мешки суют, понимаешь? А у парочки, когда их оттуда выволокли, уже ни хватки нет, ни хуя, в буквальном смысле ни хуя, ни яиц — так им вот не повезло, потому что сажа в такой норе от ран не поможет. Ебаные эти мины-ловушки сажу пробивают, как будто и нет ее вовсе… Вот и стал я думать, — говорил Расселл. — А думать я не очень мастак. Но мозгой шевелить начал и вот вижу — в говнище я по самые брови и лично ничего с этим сделать не могу. Остается одно — хватка да везуха, только про хватку мне больше известно. Не могу я себе позволить скверных дней, просто не могу. А как их избежать — не знаю. Поэтому я оттуда вылазил и знал, завтра опять полезу, а думать могу только про одно: ну вот, еще один день потратил. И все. Покурю — и попускает… А потом на других смотреть стал, — продолжал он. — Вижу, а сам себе думаю: они же все, почти все, по крайней мере, шабят. И те, что на дури, знаешь? По тяжелой, то есть, на дури — они как-то притормаживают. И так вот я сижу и подмечаю. За собой, за другими — прорюхал немного и понял: вот оно что, когда те ребята подсаживались, они же тоже, наверно, по чуть-чуть сначала. А потом память отшибает. Тебе только одного надо, а на остальное накласть, понимаешь? Забавно так. А те, кто постарше, они бухают крепко. И скоро начинают очень болеть. А это скверно — у них руки трясутся. И тоже клювом щелкают. И ты туда залазишь, а там проводок, или узкоглазый, или еще чего-нибудь, и тебе надо хорошенько сперва про все это подумать, а то потом времени на подумать не будет. Тормозить тут — себе дороже… И вот я герыч попробовал, — сказал Расселл. — Надо же что-то. И я эту славную белянку себе нахнокал, и что — заправился после, да? После того, как оттуда вылез. Вечером обратно лезть не надо. Сначала нюхтарил. Потом ширялся иначе еще, но главным образом — нюхтарил. Но я на нем сидел, да. И мне нравилось… Ладно, — продолжал он, — от него не… от него здорово, но он с тобой ничего вообще-то не делает, ты сам это знаешь. Когда внутри, он тебя никак не защитит. Но ты там был, потом оттуда вышел, а потом тебе опять туда идти, и думать тебе про все это не хочется: вдруг больше не вылезешь — но ты опять туда лезешь и всю везуху свою тратишь на такие вот раздумья. Для такого, блядь, герыч в самый раз. Он не тормозит. А просто хорошо тебе от него становится. Этого мне и надо.

— Еще бы, — сказал Амато. — Этого тебе и надо будет перед тем, как на мое дело идти, и ты себе чего-нибудь нахнокаешь и улетишь и на дело пойдешь обдолбанным по самые помидоры, а какой-нибудь мудила бедный начнет там верещать или еще чего-нибудь и пулю схлопочет, и то, что сопляк с мозгами, блядь, ни за что бы не проебал, непременно проебется. Именно этого я и опасаюсь.

— В норме все с ним будет, Джон, — сказал Фрэнки.

— Может быть, с ним все будет в норме, — поправил его Амато. — А может, и не в норме. Может, с тобой в норме ничего не будет. Я вообще не хочу, чтобы кого-нибудь тут зацепило. Вообще низачем не нужно, чтобы кого-то зацепило — ни тех, кто пойдет, ни тех, кто там будет, когда туда пойдут. Там капуста — одна капуста, больше ничего. Никакого, блядь, говнища, чтоб никакой беспредел не начался. Если б там такое светило вообще — ладно, я, может, и рискнул бы. Взял бы парочку отморозков, они с катушек бы слетели и все испортили, будь это банк или что — через неделю он бы на месте стоял и туда бы можно было других, побашковитее, заслать, еще ладно. А тут нет. Тут не так. Проебете — и пиздец, больше не будет. Тут головой думать надо. Я должен быть уверен. Я с людьми поговорю. Спешить не будем — сколько надо будет, столько и буду думать.

— Джон, — сказал Фрэнки, — мне хрустов надо. Я долго на киче парился и ничего себе не нарыл. Ты мне мозги не еби.

— Друг мой, — ответил Амато. — У меня жена есть, Конни, да? Отлично свинину жарит. Фарширует ее, знаешь? Очень вкусно. И вот как-то вечером нажарила она свинины. Я только домой вернулся. А есть не смог. Я говорю: «Конни, ты мне свинины не жарь больше никогда, не надо». А раньше мне так нравилось, я всегда говорил, лучше она ничего не готовит, а готовит она вообще здорово. Ну вообще то есть отлично стряпает. Потому, блядь, и такая толстая все время — нравится есть ей и готовить нравится, она зашибись готовит — и ест сама. «Бекон, — говорю, — ветчина — тут мне все равно, от какой она свиньи. А вот свинину не надо. Ты фасоль туши, ладно? Только без свинины. Фасоль я буду. А свинину — нет». И я, блядь, пошел к ларьку с мидиями и сел жрать у себя в машине. Почти семь лет дома не обедал — только месяц назад где-то стал. А питаюсь у ларька. Что-то раз проебано — и уже не забудешь, да? На что-то я не того парня выбрал — все торопятся, надо шевелиться, драхмы нужны, то и сё, ладно — нормально с ним все будет, а мне, в общем, хуже всех при этом. И мы его берем, но я знаю — в этом чуваке я точно не уверен. Не могу сказать, что не так, просто знаю — не тот он чувак. Но все равно его беру. И он в натуре оказывается не тот, и я жру сало это сраное свиное чуть ли не каждый день, такое чувство, почти семь лет, а у меня дети растут, и с бизнесом-то все в норме, но не так хорошо, как могло бы, и я сам у дяди на поруках, а теперь всего этого уже не вернуть, понимаешь? И вот теперь любимое больше в рот не лезет, потому что напоминает, и я уже больше не спешу, хоть тресни. Нет, на тебя-то мне наплевать, что там у тебя за беда. Можем что-то сделать — зашибись, что-нибудь и сделаем. А если еще и надежно, без проебов чего-нибудь важного, чтоб самим опять в говно не вляпаться. Только свинины я уже, блядь, нажрался. И проебывать ничего больше не стану. Позвоните мне в четверг. В четверг я уже все пойму. Дам вам знать.

2.

Расселл остановился шагах в четырех от Фрэнки на втором нижнем уровне станции бостонской подземки, на Парк-стрит.

— Ладно, — сказал он. — Я тут. Идем или что?

Фрэнки подпер собой красно-белый столб.

— Смотря как поглядеть.

— На меня не гляди, — сказал Расселл. — Я с без четверти пять на ногах. И не стою на них совсем. Если не поеду, мне светит кое с кем в койку завалиться.

— А по ночам у нас теперь чем занимаются? — спросил Фрэнки. — У меня сеструха Сэнди, мы в детстве, так ее по ночам дома на аркане не удержишь. А теперь во вторник-среду днем — и нет ее. Я дома уже месяц с гаком, ее во вторник-среду никогда нет.

— Должно быть, пожарник завелся, — сказал Расселл. — По ночам дежурит на каланче. И молодой, раз по выходным не ходит никуда.

— Или, блядь, болонь, — сказал Фрэнки. — С фараонами то ж самое. Я ей сказал: «Не мое дело, Сэнди, я только надеюсь, что ты с не болонью никакой барахтаешься, вот и все». А она смотрит на меня: «А чего такого? — говорит. — Чем таким особенным вы, ребята, от полиции отличаетесь?» Жаль мне эту детку.

— Себя пожалел бы, — сказал Расселл.

— Я и жалею, — ответил Фрэнки. — Но ей-то никогда особо не фартило. Хотя с рук-то много чего сходило, я не об этом. А вот просто не фартило.

— Никому никогда не фартит, — сказал Расселл. — Что тут, блядь, нового? Я просто с девкой тут познакомился, она говорит: заходи давай. А я ей: слушай, мне тут кое-где надо быть. Чё такое, а вечером? А вечером ей работать. Поздно со смены. Мне-то что. Я и раньше допоздна. Нянечка она. Говорит мне: «Мне весь день жопы старичью мыть, все такое. Я потом на ногах не стою. Думаешь, мне в койку с тобой потом захочется? Как считаешь? Нет».

— Вот так номер, — сказал Фрэнки. — Так и вижу, что она за штучка будет — хоть объяву давай: хочу поебаться. Красота. Может, у нее там бутылки битые горстями.

— Слушай, — сказал Расселл, — тебе не повредит. Я почти четыре года жопой песок жрал. Я б и змею себе на хуй натянул, если бы ее мне кто-нибудь подержал. Девки-то эти ладно, такую увидишь — и на растяжку шваркать не встанет. Но, блядь, лохматые сейфы у них есть.

На южном перроне через дорогу возник неуклюжий толстяк. В белой робе, с синим пластмассовым ведерком. Повернулся к ним спиной и воззрился на кафельную стену. Ведерко поставил. Упер руки в бока. На стене красным были набрызганы корявые буквы дюймов восемнадцать высотой. Они гласили: ЮЖНЫЙ ХУЮЖНЫЙ. Дядька нагнулся, достал из ведра железный ершик и банку растворителя.

— Вот бы мне так на все смотреть, — сказал Фрэнки. — А то ни во что мозгом не упрешься. Я думал — раньше то есть думал: ух, вот откинусь, блядь, так всех баб из города лучше вывезти, понял? А знаешь, что делаю? Дрыхну все время. Оставь меня в покое — я б точно так и валялся, по крайней мере, сейчас мне так. Спал бы и спал. Вот и дело это его — не знаю, что там, чего он там задумал. Он же ебанутый на всю башку, это я знаю. Но у него хотя бы что-то в этой башке, понимаешь? А у меня нет. Вот откидывается — и в самый день выпуля уже озирается. А я только думаю, и больше ничего, думаю — елки-палки, где бы мне башлей срастить? Можно откинуться и жить как обычный человек. А я не могу, я ничего не нахнокал себе, башлей никак не срастишь. У меня зять, Дин, — он мужик ничего, по сути, много не болтает. Но знаешь, что делает? Каталоги читает. Всю эту херню вот, которую ему в ящик валят, да? Сукин сын, на работу ходит — в полдень сваливает, полдевятого возвращается, на заправке. Выходит, читает каталоги. Про электронику, блядь. А она — пока он там жопу на работе рвет, горбатится весь в масле и в чем не, она шлендает и с кем-то там ебется. А я у него на диване ночую, пиво его пью, а он-то меня не знает. Сам из Молдена. Откуда ему знать-то меня? Они поженились, когда я в ломбарде срок мотал. А он — он мне все равно: «Слышь, ты Сэнди только не говори, ладно? А то сболтнешь, она запарится, откуда я знаю. Но тебе ж, наверно, тоже поршни надо смазать — так у меня одна девка есть знакомая, рабочая девка, муж думает, у нее смена в полночь кончается, наверно. А у нее где-то в десять». И я ему — не, я ему ничего не сказал, если бы мне побыстрее надо было, я б у Сэнди первой спросил, а ему от меня такая услуга ни к чему. Поэтому я просто говорю: спасибо, мол. Да только мне податься-то некуда, куда мне девку вести, понимаешь? Машины нет. И в кармане тридцатки не наскребешь. То есть делать-то что?.. А он такой говорит, — продолжал Фрэнки, — говорит, они с Сэнди пойдут проветриться, так прямо у них и можно. Ага, чтоб малец их какой-нибудь среди ночи встал поглядеть, отчего это столько шуму на диване. Ничего не выйдет, вот и все — просто не получится. Мне себе капусты надо где-то настричь, а я не могу, у Джона вот дело наклевывается — только это мне сейчас и светит. Как тут его не послушать?

— Послушать, — сказал Расселл. — Блядь. Я готов его слушать. Только он при мне не говорит нихера, чтоб слушать его. Ебучка, я ему не нравлюсь. Ладно. Не стану ж я ходить и вписываться туда, куда я даже не знаю, куда вписываюсь. Я уже так делал. И больше не буду. То, что я сейчас делаю, — это я могу. Может, займет дольше — срастить, что мне с этого надо, но это я могу. Отныне я свою масть вызываю. А от Хорька не стану сидеть и говно терпеть никакое.

— Лады, — сказал Фрэнки. — Я то же самое говорю. Хочешь — соглашайся, не хочешь — нет, нормально. Тебе-то ништяк. А мне — чувак про десять кусков на рыло говорит, минимум. Тебе десятка не нужна — ладно. А мне нужна. И взять мне больше неоткуда. А тебе есть где.

— Так много не выйдет, — ответил Расселл. — Не получу я с этого десятки. Пять-семь — еще куда ни шло. Десять — нет. Дай мне десятку — и поминай как звали, будто меня тут и не было никогда. Я-то знаю, что мне делать — за столько хрустов. Но не с того, что у него… что он задумал. Чуть больше времени уйдет, но я их сращу и так тем, что и так делаю. А тут одна хватка нужна, понял? Хватка. Я тут кой-чего сам придумал — как это дело провернуть. Чуваку я не нравлюсь? Ладно, мне ему жопу не надо целовать, не хочу я. Нахуй. Разбирайся с ним сам. Я тебе нужен, хочешь меня в этом деле — я буду. Это у него же замыслы. Отлично. Хочешь пойти найти еще кого-то — тоже ништяк. Мне без разницы.

Подошел сине-белый кембриджский. Открылись двери. Пожилой ханыга шатко поднялся, не заметил те, что открылись за ним, и двинулся к тем, что перед Расселлом и Фрэнки. На нем были черные брюки от костюма, белая парадная рубашка и зеленоватый пиджак в клетку. Не брился он несколько дней. На левой скуле — здоровенный красный синяк. Левое ухо в крови. Ранты его черных ботинок расползлись, из прорех торчали шишки. Когда закрылись двери, он уже чуть ли не весь вагон промельтешил. Нагнулся к оранжевому сиденью, оперся о край левой рукой. Костяшки сбиты в кровь. Спиной рухнул на сиденье. Двери закрылись, поезд тронулся в Дорчестер.

— Неплохо, видать, помахались, — сказал Расселл. — Хотел бы я на второго мужика посмотреть.

— Он упал, — ответил Фрэнки. — У меня отец так домой приходил. Странный он был ублюдок. В день получки — вообще никакого хипиша. Чек получит, весь день доработает, придет домой — деньги матери, и они вечером идут. Отовариваться. Потом домой вернутся, телевизор посмотрят — ну, может, по паре пива. Самое большее — по паре. Часто спускаешься утром, а на столе у его кресла еще стакан, и в нем уже все выдохлось. Помню, я попробовал как-то — первый раз — и еще подумал: ну как такое вообще можно пить, с таким-то вкусом? А он уже на работе. А бывали разы, что на бирже голяк. Часто бывало. Он тогда возвращался домой почти всегда и читал, или еще что-нибудь. Разговаривал мало. А иногда голяк, понимаешь, а как тут поймешь — он домой не возвращается, не всегда, но бывало. И он всегда знал — знал, сука, когда это сделает. Потому что когда его нет, долго нет, мать уже волнуется, ходит туда-сюда, а если его нет, она «славься-марии» читает и прочее, и если к полвосьмого его нет, она идет к буфету. Там он деньги держал, которые на хозяйство не потратили. В банке от арахисового масла. И если отца дома не было, денег в банке не было тоже. Всегда. И не приходил он дня по три минимум, а когда возвращался, то вот так всегда и выглядел. Вечно где-то падал… Помню, — продолжал Фрэнки, — последний раз, когда он был на ферме. Мне его пришлось туда отвезти, а он… в общем, это из-за матери скорее. Она мне сказала: «Тебе уже двадцать. Ты и сдавай». И я отвез его к Полулёту. На ферму доктора П. К. Мёрфи.[1] Я его вписал туда, а он был такой тепленький, что дальше некуда. Вот, а ему только новые зубы вставили. И он мне говорит — я, в общем, знал, что он мне скажет: он хотел, чтобы я эти зубы у него забрал. За них он двести шестьдесят долларов выложил. Ну и какого хуя мне делать со стариковскими зубами? Я небось их и сам потеряю. Поэтому я сказал там мужику: он поди выпишется скоро — так или иначе, — так вы лучше его зубы у себя подержите. И они их в коробку положили. Я сам видел… Приезжаю где-то неделю спустя, — продолжал Фрэнки. — Ну, то есть нравился мне этот козлина. Ни на кого никогда руки не поднял. Бывало, с ума сойти легче — Сэнди носится как угорелая, он с этим ничего не мог поделать. Неплохой был мужик, в общем. И вот я поехал, подымаюсь — и вижу… А они обычно все там в задней комнате сидели, — рассказывал Фрэнки. — Столики там стоят, телевизор — просто бар, блядь, какой-то. Не знаю, может, у них так было задумано. Им в девять утра наливали разок, потом в обед и потом еще в шесть, а некоторые… елки-палки, да там вся территория была бутылками завалена. Мужик решает туда вписаться и вписывается на просушку, а перед этим пара корешей его туда приезжает каждый день и по десять закладок в роще делает, где он скажет. Мужик там мне рассказал, был один клиент у них — вечно в зюзю, а к роще и близко не подходил, а они ж видят, он на кочерге все время, и стали за ним следить. А он не думал, что за ним следят, — он туда на своей тачке приехал, так он во двор идет и шасть под тачку с кружкой. В радиатор водки залил перед впиской. Думали, он антифриз глушит. У них там постоянно кто-нибудь клизмы с бухлом проносил. По ночам они ходили все бачки смывные проверяли — туда мужики обычно пинты и закладывали… В общем, приезжаю я, — рассказывал Фрэнки, — а старик себе кореша завел. Они с ним раньше где-то работали. Оба сидят на паральдегиде. Дают стаканчик с водой, то и дело заходит чувак с пипеткой и графином, капает этой параши в стакан, воды доливает, а они сидят и тянут этот коктейль, а телевизор орет, они какие-то викторины смотрят или еще что-то, не знаю, что они там смотрели, у них сигареты в руках уже до пальцев догорели, жженой шкурой уже несет, ты им скажешь, а они, елки-палки, только тогда и заметят. Говоришь им, а они: «Ой, точно». Бычок выбрасывают, смотрят себе на пальцы — и новую запаливают. Ничего не чувствовали… Кореша Бёрк звали, — продолжал Фрэнки. — Кореша старика моего звали Бёрком. Оба на сонниках, и воняет от них, как от скунсов. Чистые скунсы, в общем. От этой параши бухло духами воняет. А старик ноет. Он тут, мол, уже неделю, ему намного лучше, и ему теперь зубы нужны. А парняга зубов его найти не может. Ищет и ищет. Совсем новенькие зубы, а парняга их никак не может найти, старику получшело, он жрать хочет, где зубы? Посреди всего этого Бёрк дрыхнет. То есть мне кажется, что дрыхнет. Глаза закрыты. Но знаю, что не помер… Иду я, в общем, к парню, — продолжал Фрэнки. — «Слушайте, — говорю, — моему старику зубы нужны. Он уже более-менее в себя пришел. Никого не укусит. Где его зубы?» А парняга мне — то же самое, что и старик. Не знаю, мол, где его зубы. «Я херню эту в коробку положил, и коробка — вот она, а зубов в ней нету». Они-то с Бёрком с самой вписки про зубы трындели. Я прямо не знаю, в общем. Если не найду — куплю новые. Вообще не понимаю… Прихожу опять к ним, — рассказывал Фрэнки, — а Бёрк уже проснулся, по крайней мере — глаза открыл, старик мой злится, орет как может, без зубов-то: «Заебись местечко, сюда ложишься, а у тебя зубы отбирают, мудачье, блядь», — а слышно только «нга-нга-нга», зубов-то нет, а Бёрк в кресле все прямей и прямей садится — и начинает ржать. А у него во рту — два набора зубов. Его — то есть его собственные — и моего старика. Вылитая, блядь, акула-людоед. Я думал, мой старик его тут же и уроет. Забрал он свои зубы, вытер о рукав, вставил в рот — ну, думаю, старый козел совсем протрезвел. «Видишь, — говорит, — видишь, говнюк малолетний? Добейся чего-нибудь в жизни, а к бухлу не прикасайся. Вишь, что бывает? А теперь пошел отсюдова, деньги большие зарабатывай иди и с Бёрком не якшайся. Хуесос ты». А потом пошел мутузить Бёрка… Я тебе так скажу, — продолжал Фрэнки. — По-моему, он был прав. Я всегда считал, что он прав.

— Но тебя при этом сцапали, — ответил Расселл. — Жирный этот ебучка. А теперь ты опять пойдешь, и тебя опять сцапают.

— Я с тобой не на стадионе встретился, — сказал Фрэнки. — Смотри не забудь. Ты опять удачу на растяжку проверяешь — смотри, как бы и тебя не загребли.

— За то, чем я занимаюсь? — спросил Расселл.

— А это без разницы, — ответил Фрэнки. — Сколько у них на тебя есть?

— Полтора года, — сказал Расселл.

— Плюс то, что за это дело навесят, — сказал Фрэнки. — И мужики срать на тебя будут — собак крадешь, елки-палки.

— Знаешь чего? — спросил Расселл. — А я уверен, что нет. Не станут даже опускать. Спорим, не станут? И ей-богу, легче никому ничего не выпадало. Сегодня утром — в Садбери ездили, да? Глупые засранцы. Встают, спускаются и выпускают собаку. Вообще без понятия, что делают. А ты сидишь — если захочешь, хоть во дворе у них машину ставь. Тебя даже не заметят. Выпускают зверя за четыреста долларов — за дверь, тебе прямо в руки, гав, гав, гав: «Сюда, мальчик, сюда» — и мяском ему эдак машешь. Прыгает внутрь — только держись. Попробуешь в дом сунуться — ногу, блядь, отхватит, наверное. А тут покажешь ему баранью отбивную центов за восемьдесят — и через пару минут вас обоих уже поминай как звали. Сегодня лабрадора взял — красивый зверь, мясо слопал, обслюнявил мне все, не успели они еще и дверь захлопнуть, хвостом бац, бац, бац — счастливый, как свинья в помоях, потому что жрет и за ушами ему чешут. Обожает меня, только шум стоит. Ты про деньги трешь? Да эти глупые уроды только к субботе сообразят, что он пропал, а я уже его во Флориду продам на следующей неделе за две сотни — чувак и торговаться не станет. Мозги тут не нужны. Только хватка.

— Две сотни, — сказал Фрэнки. — Джон говорит — десятка на брата.

— Ну да, — сказал Расселл. — Только он не сказал — одного не сказал: как он их нароет; он же обосраться как ссыт сам сращивать, потому и хочет, чтоб мы за него все сделали, а сам будет сидеть и свою долю отгребать. Пальцем не шевельнет. Про это я не слышал, чтоб он упоминал. Он просто решил, что ему хочется залупиться на то, что кто-то чем-то там может ширяться, или кто-то что-то мог сделать, или еще чего-нибудь.

— Если он говорит, дело есть, — сказал Фрэнки, — значит, есть. И надо признать — если чувака что-то колышет, ну так это просто потому, что он не хочет пойти и все проебать, вот и все. Нельзя же за это на него баллон катить. Он-то порядочный.

— Ну, — подтвердил Расселл. — Порядочный. Такой осторожный, что сколько ты в последний раз оттянул, когда он тебе что-то срастил? Месяцев шестьдесят восемь, я прав?

— Пять с полтиной, — ответил Фрэнки. — И это не он был виноват. Ему тоже срок впаяли, не забывай.

— Ничего не забываю, — сказал Расселл. — Он же все это и срастил, да? А теперь у него еще одна светлая мысль родилась. Ладно. Только мы с Кенни — ты дай нам с Кенни еще недельку, и мы два десятка хороших псов себе надыбаем, я тебе гарантию даю, и кокс там будет, и я буду там, где кокс, и дрожжи будут у меня, да и меня тут вообще уже не будет. Через месяц у меня уже «мото-гуцци» будет, попробуй мне кто-нибудь говна навешать.

Подошел серебристый кембриджский. Красная табличка впереди гласила: «Куинси». Он перекрыл обзор, коренастого чувака не стало видно — он как раз стер Й в «южном» и приступил к X в «хуюжном».

— Так ты, значит, не идешь, — сказал Фрэнки.

— Смотри, — ответил Расселл. — Сходи поговори с чуваком. Прикинь, сумеешь разболтать его хоть на что-то или нет. А я рядом буду. Узнай, что там почем, если тебе по-прежнему интересно — мне-то что? Сам решай, надо оно тебе или нет, — если надо, лады, я в деле. Сам не вдаваясь. Если он меня по-прежнему не хочет, меня и не будет. А целый день я на это тратить не намерен. Этого я не буду.

3.

— Он в люльке, — сказал Фрэнки. — Говорит, выбор у него — сюда идти или завалиться в люльку с какой-то шмарой. Предпочел завалиться.

— Не могу его за это упрекнуть, — сказал Амато. — Предложи мне сегодня такое кто-нибудь, меня б самого тут, наверно, не было. Так, а ты, полагаю, за? Кого еще возьмем? Кого-нибудь нарыл?

— Не нарыл, — ответил Фрэнки. — Не знаю, ему-то по-прежнему интересно. Он не это… сюда не пришел только потому, что, говорит, если ты его хочешь, ладно, он в деле. А если нет — ладно, без обид, у него и так все на мази.

Амато промолчал. Потом сказал:

— Фрэнк, мне этот парень просто не нравится, знаешь? Мне он просто не нравится.

— Да порядочный он, — сказал Фрэнки. — По-началу-то кажется, что борзый слишком, но вообще он порядочный. И очень, очень правильный.

— Что после Доктора нам обоим не повредит, — сказал Амато.

— Ну, — подтвердил Фрэнки. — Я б не против на сукина сына еще разок напороться как-нибудь, когда мне ништяк.

— Думаю, не придется, — ответил Амато. — Доктора уже давненько нигде не видать, насколько я понимаю.

— Вот как? — сказал Фрэнки. — Интересно, где он ныкается.

— Ну, знаешь, — ответил Амато, — трудно сказать. Был в Сан-Франциско, когда лямку тянул. Всегда говорил, не прочь туда вернуться когда-нибудь. Тут, говорит, слишком холодно — холодно слишком для него.

— Видать, туда и поехал, — сказал Фрэнки.

— Ну, — кивнул Амато. — Мне, конечно, про это Диллон говорил. Они знакомы.

— А, — сказал Фрэнки.

— Скверно Диллон выглядит, — сказал Амато. — Совсем никуда не годится. Я как-то в город выбрался, так его встретил. Белый весь — все жабры побелели. Я ему ничего не сказал, но выглядит он очень плохо.

— Стареет Диллон, — сказал Фрэнки.

— Мы все не молодеем, — отозвался Амато. — Ты на меня посмотри — я вот на этом твоем засранце давеча оттоптался, а все почему? Раньше ни за что б не стал. На детишках срываюсь то и дело. Я семь лет короедов от силы раз в месяц видал, а теперь вот дома наконец — и все время на них ору. С женой вот грыземся. Раньше мы с ней никогда не грызлись. Я ж раньше что — от нее всегда был геморрой один, так я на тормозах все, потихоньку-полегоньку, понимаешь? А теперь нет. Старею. А ведь поклялся же ж, пока сидел, знаешь? Клятву себе дал: выйду — у меня каждая минута будет на вес золота, до конца жизни. Окажусь опять на воле — так хоть спать нормально смогу, чтоб никакой урод хуем в решетку не тыкался, ладно, больше мне ничего не надо. И что я теперь? А ничего. Еще чего? Такой же урод, как и раньше.

— Расселл кому угодно сала за шкуру зальет, — сказал Фрэнки. — Он у нас такой.

— Ага, — произнес Амато, — только раньше я такой был, что мне по барабану, кому он там что куда заливает, понимаешь? Небось мне-то не зальешь. Если на дело годен — значит, годен. Ёпть, мне ж не жениться на нем. Мне одно надо, я б о таком и думал даже, годен он на дело или нет, и если годен, тут и базар короткий.

— Ну, — сказал Фрэнки, — так ты чего, передумал или что?

— Не знаю, — ответил Амато. — Я тут про него порасспрашивал. Сам понимаешь, не у кого попало — не хочу я, чтоб считали, будто я, может, зуб точу. Незачем мне такого. Но это… боюсь я, боюсь, он не тот парень, которого нам тут надо. Тут не с того конца возьмешься — кого-нибудь зашибет, а мне этого не надо. Незачем оно, понимаешь? Замочишь кого-нибудь — и фанера фьють, и нет ее уже. Это ж просто — ну, смысла нет. Тут ребята нужны, которые могут, у которых башню не снесет, вот и все… А те люди, — продолжал Амато, — они ж сами не банк или как-то, они рассчитывают, однажды к ним нагрянет парень или кто-нибудь и попробует их обчистить, а деньги-то не ихние, им говорят, что делать надо. Это вообще не такие люди.

— Герои, — сказал Фрэнки.

— Герои, — согласился Амато. — Это совсем другие ребята, они могут — ну, некоторые, — нипочем не знаешь, когда кто из них что сделает, вскочит вдруг и давай шухер наводить, и тогда, блядь, ей-богу, кого-нибудь просто нельзя не пристрелить. А некоторые так вообще сплошь на понтах. Кто-нибудь к ним зайдет, глянет не так — ну и они видят сразу, крутой или нет, соображает, что делает, или просто так, с прибором на всех клал, кто ему мозг ебать попробует, — в общем, все иначе. По-херовому иначе.

— Ты мне опять этот Норт-Энд припоминать будешь, а, Джон? — спросил Фрэнки.

— Барбут? — переспросил Амато. — He-а, там другое. Хотя должен сказать, по-прежнему считаю, ты б справился, подумай чуть дольше и зайди туда с правильными ребятами и зная, что делаешь. Пара-другая ребят, кому-нибудь когда-нибудь удастся, у него будет туча фанеры. Целая туча фанеры.

— Хочу я с этим парнем встретиться, потом, — сказал Фрэнки. — Думаю, наверно, раз уж видаться, лучше быстро, вот чего я думаю. Блядство. Видал, что там? В углу мужик в телефонной будке. Забавно, чего это телефонная компания решила эту дрянь там установить, а? И вечно у окна кто-нибудь сидит и пялится на мужика в будке. Ночью холодрыга хуже некуда за весь год, придешь туда — а там мужик в телефонной будке. Нихера не делает. Может, на хлеб себе так зарабатывает, не знаю. Мне такого не надо, может, но завсегдатай, блядь, прям, я вот как думаю. И прикидывать не стоит, чтобы кто-то вышел, а он там, и еще переулочек этот, а я зуб даю, внутри там пятнадцать шишей со стволами на взводе, не больше.

— И все равно там много капусты, — сказал Амато.

— «Столько, что сами его иногда теряют, — сказал Фрэнки. — Столько, что в него кости закатываются. Заходи да бери, заявить нипочем не заявят, не смогут, никакие агенты за тобой гоняться не станут, просто заходишь мимо „Рыбы Билли“, вверх по лестнице — и на всю жизнь хватит». Ага, а Диллон при этом так поправляется, что глазам своим не веришь, на что спорим, ему с полсотни чуваков к тому ж помогает. Я про это место слыхал, наверно, лет с четырнадцати, когда впервые услыхал, — сказал Фрэнки. — Штука там в том, все это время, что никому никогда не удавалось. Вот и интересно мне, с чего бы.

— Моей дочке четырнадцать, — сказал Амато.

— Елки, — произнес Фрэнки. — Время-то летит.

— Ну, — кивнул Амато. — Четырнадцать ей. И как-то раз оставила свое барахло на комоде. Гляжу — голубенькая картонка. Захожу, смотрю. А она — на Пилюле.

— Хера себе, — сказал Фрэнки.

— Я, блядь, глазам своим не поверил, — сказал Амато. — Говорю Конни: «Ради бога, скажи мне уже наконец, что тут происходит?» И она говорит: «А чего? Они все на Пилюле». Я ей: «В каком это смысле — все? Кто — все? Что она с ней вообще делает? Ты мне вот что скажи, а? А все меня не интересуют». Ну и я тут же, конечно, ублюдок. «Хочешь, чтоб она залетела или еще что-то, тебя это, наверно, больше устраивает». Я просто — я ушам не поверил. «Конни, — говорю, — да ей же четырнадцать, я тебя умоляю. Четырнадцать лет. Рановато ей, мне кажется».

— Мне тоже, — сказал Фрэнки.

— Ну, — подтвердил Амато. — И знаешь, что она мне? «А Розали, — говорит, — сколько, к которой ты шлёндал?».

— А сколько Розали? — спросил Фрэнки.

— Восемнадцать, — ответил Амато. — Охрененная разница. Только я так, конечно, не мог сказать. Я всегда, как спросит, я всегда в отказ. И Розали ни на какой Пилюле не сидела. Каждый месяц… ай, да все равно с ней не фонтан.

— А не похоже было, — сказал Фрэнки.

— Тем не менее, — ответил Амато. — Бля, в Форт-Нокс легче забраться. Да и повеселее будет. Ей всякий раз надо было доказывать: вот, мол, ты и есть моя настоящая любовь, прочая срань. Дебилом быть надо. А она — она вообще никак не чесалась. Как с бревном ебаться. Я, бывало, она ж даже не почешется как-то почесаться. Я ей говорю: «Розали, еб-те-с-матей, ты хоть почешись как-то, а? Ты ж залететь не хочешь, правда?» А она в рев. Смертный грех-де. Ну не знаю. Я вообще не. Бывало, думал, я дебил, думал, у меня тут маза какая-то покатила. А теперь — теперь вообще не понимаю, зачем оно мне было. И близко не стоит столько, на сколько мне вложиться пришлось.

— Но девка-то видная была, — сказал Фрэнки.

— Матч видал тут как-то вечером? — спросил Амато. — Я видал. Дома сидел. Конни легла наконец-то. У нее челюсть трындеть устала. А мне телевидение чем нравится, парнишка. Звук можно отключать. А тут как раз показывают Снида,[2] как он на этого здорового шведского центр-форварда навалился. Видел, нет?

— Дома не было, — ответил Фрэнки.

— В общем, — сказал Амато. — Как-то вечером я встретил Розали, на Артерии[3] увидал. Конни заставила остановиться, хлеба ей, блядь, купить. И это вот еще, не знаю, почему так. Я ж у нее не прошу — поделай-ка за меня дела. Какого хуя я должен останавливаться по пути домой и ее дела делать? В общем, вижу — Розали. И она теперь здоровее того шведа, ей-богу.

— Она очень симпатичная девчонка была, — сказал Фрэнки.

— Эх, — ответил Амато. — Замуж вышла. Вот чего ей надо было. Вот из-за чего переживала, пока я ее дрючил. Я-то переживал, из-за чего с ней так паршиво. А она переживала, как ей, блядь, за меня выйти, если я уже на Конни женат. Я-то не хотел опять жениться. Я уже разок это сделал. Одного раза хватит, если не псих. А ей вот такого подавай. И залетела вот. На четвертом, я прикинул. Та девка где? Ее сейчас так раздуло, что и в мои штаны б не влезла, вот такенные ножищи. Все коту под хвост, надо подождать только. Конни мне говорит: «Тебе что-то не нравится? Ладно. Вот и поговори с ней, мистер Папаша-Хлопотун, который шесть-семь лет в тюряге просидел, пока она у него подрастала. Возьми и поговори. Скажи, какая она непослушная девчонка». Само собой, Конни нихуя не могла мне сказать, пока я в крытой сидел. Откуда мне знать-то? Блядь. Тут все равно уже ничего не поделаешь. Не важно. Злит просто, вот и все. Очень меня это злит.

— Слушай, — сказал Фрэнки. — Я ничего такого не хотел, ладно? Мне до лампочки, что там тебя злит и как. У тебя, по крайней мере, хоть что-то.

— Все равно на подсосе, а? — спросил Амато.

— Знаешь, что я сделал? — сказал Фрэнки. — Я даже на Пробацию пошел. Как будто поверил во всю ту срань, которую там раздают, во все вот это вот. «На тебе кой-чего. Местечко в Холбруке, нужны сборщики на конвейер. Сто тридцать в неделю. С четырех до полуночи. Работа постоянная, на глупости времени не будет…» Красота, — продолжал Фрэнки. — Живу я в Сомервилле. Как мне, к ебеней матери, до Холбрука в середине дня добираться?[4] Это-то ладно, как мне, блядь, обратно посреди ночи ехать? «Купи машину. Тебе для работы все равно понадобится, мы тебе поможем права восстановить…» На что? — спросил Фрэнки. — У меня денег нет. На какие шиши мне лайбу покупать? Какого хуя они там себе думают — зачем мне тогда работа понадобилась? Я у сестры живу и прочее. Просто так размяться? Денег у меня нет, машины нет. «Может, подвезет кто», — говорят. Ну да. Торчи на Площади каждый день, может, повезет, кто-нибудь в Холбрук поедет. Да еще в такое время. Ослы… «Так переезжай сюда», — говорят мне, — продолжал Фрэнки. — Та же херня. Хрустов-то все равно нет. Были б, я бы не только сюда переехал, а вообще куда-нибудь, я б им тогда и мозги не парил. Ну, извини, говорят. У них сейчас больше ничего нету, но они вполне уверены — тот мужик, который нанимает, такого, как я, нанял бы. Может, на пособие сяду, тогда смогу туда переехать. Чуваку просто надоело со мной терки тереть. Ему, блядь, кофейку выпить хочется или еще чего. На том и дело стало. А тут Расселла встречаю. У него-то все срастается. Может, отель себе уже купит через недельку-другую.

— Не на собачках, — сказал Амато.

— Так он же этим просто занимается, — ответил Фрэнки. — А деньги на что-то другое пустит, как только наберется достаточно. Вот и мне бы так хотелось — я как раз такое в виду и имел для себя. Но мне сначала капусты надо на закупку.

— Чего закупку? — спросил Амато.

— У меня тут знакомый один есть, — ответил Фрэнки. — Повидались с ним, он спрашивает, само собой, как оно. Мы с ним по пару шипучек чпокнули, он угощает, поговорили, а потом он такой: мне тут в одно место надо, если хочешь — пошли, может, дескать, что-нибудь присмотрю… И вот мы туда приходим, — продолжал Фрэнки, — а там драхмы. Одними двадцатками. Красота — глаз не оторвать. Мог бы, так купил бы хоть сколько. Была бы штука с собой — купил бы их на двадцатку. И говорю тебе — красиво все. Хоть прожектором на них свети.

— Позвонил бы тому парню, — сказал Амато. — Попрощался. Заметут его. Первую двадцатку ему лучше в аптеке слить — пусть себе новую зубную щетку купит, пригодится.

— Джон, — сказал Фрэнки. — Мимо. Говорю тебе, дрянцы очень годные. Бумага хорошая, краска хорошая, цвета что надо. Точно тебе говорю. Я же хорошенько пригляделся. Этому чуваку надо их правительству сдавать. Лучше настоящих.

— Этот чувак — Пухлый Райан, — сказал Амато.

— Я его не знаю, — ответил Фрэнки.

— Его тут нет, — продолжал Амато. — Он в Атланте. И за эту красоту трубит, блядь, червонец. Смешно тебе? Знаешь чего? Я с тобой согласен. Это и впрямь красота. Почти что, блядь, совершенство. А вот Пухлый — Пухлый знает дохуя всего про печать и прочее, но, видишь ли, у Пухлого совсем нету, блядь, никаких мозгов. Как и у дружка твоего этого, Собаколюба. Порядочный-то он порядочный. Только ни шиша не соображает. Такие ребята — ты только с такими и тусуешься, а они, в общем, тупее самого Пухлого, других нету. Потому что сарга эта линковая, только для одного годится, кроме как жопу подтирать то есть, — таким, как вы, ее сбывать, вы ж нихера не шарите, что с ними станет, как только смасберы пойдут их сбывать. Потому и стоят они, как грязь… Знаешь, что с дрянцами этими не так? — спросил Амато. — Я тебе скажу. Пухлый их в «Страну чудес»,[5] блядь, повез — вот что сделал. Мозгов-то нет. Ништяк, думает, получится, сам все и распихаю. На собачек все поставлю сам — и гордый такой, как смешно он все это придумал. И поставил. Раскидал в одиночку где-то тысяч на десять, за один, блядь, вечер. Пятьсот штук этих красивеньких блядских ремарок — и на всех до единой один и тот же красивенький номер… Ну и конечно, — продолжал Амато, — ребята, которые бегами этими заправляют, они дураки, нет? Еще какие. Тупицы непроходимые. Им ни за что в голову не придет, что бега — удобное место блины сливать. Не, ни в жисть не дотумкают. И кассиров своих нипочем не дрочат на опознанку липы. И кассиры эти, конечно, ничего не замечают в тот вечер, когда туда Пухлый приперся и давай двадцатками швыряться как оголтелый, хоть тресни, а не замечают. У них только, так уж вышло, штук девятьсот своей охраны, да болонь, да еще тайные федералы по всему стадиону, когда Пухлый к восьмому забегу опять приходит. И знаешь, что говорит? Ему права зачитывают и прочее, ему, блядь, помалкивать бы в тряпочку, и если он раньше этого не знал, а должен был, то теперь точно знает. Ему паяют подделку денежных знаков. А он на них смотрит такой и говорит: «Господи боже мой. Я их в кофе макал. На новые не похожи ведь…» Знаешь, что сделал? — спросил Амато. — Ему право на звонок дают, и он звонит Майку. И Майк говорит — говорит ему Майк: давай помалкивай. Потом туда приезжает — Майк же всех знает. Приезжает, заходит, а все над ним ржут, он это понимает — и спрашивает: «Чего?» А ему протоколы показывают и все дела. Потом допускают к клиенту. Он в камеру заходит, смотрит на него, а Пухлый ему: «Ух как я рад тебя видеть, старик». И знаешь, что Майк ему сказал? Посмотрел на него и говорит: «Пухлый, этот совет тебе ничего не будет стоить. Натягивай ярмо». И выходит… Видишь, — продолжал Амато. — В этом-то сегодня твоя главная проблема и есть. У тебя есть ребята, которые умеют дела вертеть, но они нихера не знают, что у них мозгов нету. Нет, блядь, у них воображения. Они одно только придумать могут — первое, что в глаза бросится, покажется ништяк. Да только пятьсот человек до них уже на этом обожглись, и тут все знают, что будет, а ты идешь и на те же грабли — а за тобой посматривают и тебя гребут. Тут надо другой подход найти, чего никто еще не придумал или какое-то время не вспоминал, а иначе переезжай в Холбрук и на свою, блядь, тупорыловку устраивайся. А все остальное — трата времени и вообще дело опасное, потому что за это срока дают.

— Ладно, — сказал Фрэнки. — Ты чувак с подходом. Скажи мне, что за подход. Только не говори, что барбут, ладно? Я в тот переулок ни ногой за «Рыбой Билли» — чтоб потом в Эверетте оказаться с парой в башке. Вот уж дудки, блядь. Мне белков надо. А подыхать за них я не собираюсь.

— Что скажешь, — начал Амато, — в общем, гляди, давай обсудим. А потом уже решим. Как по-твоему, Собаколюб этот в карты сыграет?

— Ну, я то есть, — сказал Фрэнки, — блядь. Еще бы, кто угодно сыграет. Найдут, куда зайти и чтоб там арсенала не было. В таком-то блядстве башлей просто всегда меньше, чем в барбуте. Их охраняют. Их не пойдешь сворачивать, если, конечно, ты не такой флегон, что тебе нравится, как все вокруг бегают и хотят тебя грохнуть.

— Одну можно пойти, — сказал Амато.

— Я и на десять могу сходить, Джон, — сказал Фрэнки. — Я с десяток таких точек знаю, которые могу свернуть. Только потом кто-нибудь, да кто угодно, — отправит минимум восемь ебанутых сольди меня разыскивать.

— Не-а, — ответил Амато. — Раздень эту — и никто, искать тебя даже не станет никто.

— Это еще почему? — спросил Фрэнки.

— Потому что в тот же миг, как это случится, — сказал Амато, — они тут же будут знать, кто это был.

— Почему-то, — сказал Фрэнки, — меня это не утешает, Джон, знаешь?

— Не мы, — ответил Амато. — Не забывай, я знаю, как эти ребята смекают. Они не подумают, им даже в голову не придет, что это можем быть мы — или кто угодно еще. Они на одного навалятся — сразу же, и побегут его найдут, и хлопнут его, и на этом все. А ты, я и этот маленький гондон, если мы его берем в долю, — мы пилим где-то сорок — пятьдесят штук. Как, блядь, два пальца.

— Даже не знаю, как буду кого-то подставлять, — сказал Фрэнки.

— Ты его не подставляешь, — ответил Амато. — Он себя сам уже подставил. Делом рулит Марк Трэттмен. Это у него уже второе. Первое дернули. Сам же Марки дернул.

— А-а, — сказал Фрэнки.

— Своими руками, — продолжал Амато, — и говна там было навалом. Один сюжет там был врач, а у него брат из болони штата, рассвирепел как не знаю что: я вам то, я вам сё, все вокруг бегают, мужику вернуть надо, я не знаю, куска три-четыре, чтоб только заткнулся, поэтому они берут и идут к Трэттмену. А он давай им косить на вольтанутого. И они купились… В общем, все какое-то время кровью ссут, — продолжал Амато, — у них так всегда, если говно по комнате летает. Месяц или около того проходит — и никто никаких катранов не держит, ничего такого, а потом кто-то, по-моему Томми Бейца, кто-то говорит: «Ну нахуй» — и нанимает десяток ребят стоять и присматривать, открывается — и ничего. Все на мельницу этого Тесты смотрят — все равно тихо, и через какое-то время все уже открылись и все счастливы… И вот как-то вечером, — продолжал Амато, — парни тусуются там, затирают себе, по маленькой кепают, и вдруг один говорит: прикол вот какой, говорит, такой кипиш был, все на ушах стояли, а теперь опять вот игра идет, и никто ее раздеть не пытается. Может, ребяток побольше надо было, а? Ну и Марки давай тут ржать. Не устоял, понимаешь. И рассказывает им, что сам свою мельницу и дернул. Взял двух чуваков, они зашли — сам все провернул. Парням по пятерке на рыло, они его знакомые какие-то были, таскали цемент на стройке или еще что-то, а он сорвал себе около тридцатки.

— Повезло, что не усыпили, — сказал Фрэнки.

— Ну, — ответил Амато, — это да. Но Марка надо понимать. Марки всем нравится. Он засранец хоть куда. И глянь только, что обнаружили — только все опять открылись. Что это все он — а катраны позакрывались, всем шаги мерещатся, никому никакие знаки не капают, — тут-то, наверно, его б и порешили. А вот нет. А когда открылось — и что, какого хуя, только и всего, а? Денежки-то не ихние, а коли по новой все не завертится, поскольку клиентура — ты ж их калачом не заманишь, если не будут уверены, что мельница крышуется, а крыша — вот она, срать на нее хотели.

— Сдается мне, больше такого так не будет, — сказал Фрэнки.

— И в этом весь подход, — сказал Амато.

— На что он такой? — спросил Фрэнки.

— Я так прикидываю, — сказал Амато. — Я там бывал дважды. Два раза с тех пор, как откинулся. Как-то вечером с Марки столкнулся — в город вышел поглядеть, что там и как, наткнулся на него, мы с ним выпили по чуть-чуть, и он мне говорит: у меня тут такое, надо бы тебе заскочить. Дважды я заскочил, в общем, оба раза — в среду. У него открыто по средам и пятницам. Сидят те, что по средам приходят, есть такие, что оба вечера бывают, но в основном — туса разная. Не знаю, штук сорок, я бы сказал, летало по комнате в те вечера, когда я заходил. Был один урод в бархатных, блядь, штанах, и у него при себе минимум по пятерке оба вечера. В общем, туда-сюда. И это, конечно, только то, что я видел. В основном у парней, когда в такое место идут, с собой чуть больше, чем тебе готовы показать, — вдруг карта плохая придет, придется как-то выкарабкиваться. В общем, заходишь туда — всех немножко подмаслить надо, все такое, а выйдешь — ну, может, на десятку больше.

— Неплохо, — вставил Фрэнки.

— В общем, эти парни, — продолжал Амато, — я пока там сидел, слышал базар, понимаешь: Марки опять развелся и явно это дело отмечал: пару бланкеток там позвал, чтоб сосали друг у друга, все, в общем, веселятся, а некоторые ребята — они бесятся, их-то не позвали. «Только друзья, никаких клиентов», — говорит. В общем, они на него наехали, а пятничная толпа там тоже была, так они про это и узнали. «Хорошие они клиенты, — говорит Марки, — а хороший клиент — все равно что первый кореш, я так считаю». И мне мысль пришла — в пятницу-то хвороста тут поболе бывает, чем в среду. Поэтому вопрос: когда брать будем? И я думаю — до сих пор думаю: лучше в среду. В пятницу там все другое. На неделе-то поспокойней, а в пятницу-субботу куча народу туда-сюда ходит, поебки там, то и сё, еще об этом, блядь, голова должна болеть: что там у кого-то вечеринка и прочее. И я думаю — не знаю, как бы так прикидываю, может, какие-то ребята с пятницы по средам туда не ходят, такие, которых злить не захочется. В среду-то я никого там не видал с рындой. По-моему, лучше.

— Как дербанить будем? — спросил Фрэнки.

— Треть, — ответил Амато. — Мне треть.

— Высоко берешь, Джон, — сказал Фрэнки.

— За такое — нет, — ответил Амато. — Я знаю, где мельница, и знаю, что это такое. Треть — нормально. Ты — мне все равно, что ты сделаешь. Можешь отморозка этого припрячь или еще кого за пятерку найми. Меня устраивает.

— Тот, кто туда пойдет, получит столько же, сколько я, — сказал Фрэнки.

— Сам решай, — сказал Амато.

— Ты-то не пойдешь, — сказал Фрэнки.

— Не-а, — ответил Амато. — Меня спалят, только я в дверях нарисуюсь. В этот вечер мне нужно быть как можно дальше оттуда, в какой-нибудь толпе — чем больше, чем лучше, чтобы они меня видели. Понимаешь — я потому-то, про тебя потому-то и подумал. Я могу только бризец дать. Сам и близко подойти не могу, а мне нужен чувак, которому можно доверять, кто не скажет мне, у них-де тридцатка, а на самом деле полсотни, и меня наебали, а проверить я никак. Я тут только должен все обмозговать. Мне надо двух ребят, которые все сделают, как я им скажу.

— Хорошо, — сказал Фрэнки. — Пойду. Как насчет Расселла?

— Как? — переспросил Амато.

— Я все равно думаю — вторым должен он быть, — сказал Фрэнки. — Ты с этим как, привык?

— Да мне что пнем об сову, — сказал Амато. — Хоть с Тарзаном иди в этих его плавках, блядь, в крапинку, если заставишь все сделать как надо, мне-то что? Я одного хочу — чтоб все сделали правильно. Главное — две вещи, так? Чтоб у чувака хватка была, а ты говоришь, у него она есть, и чтоб его мои падронес не знали.

— Вот же ж херь какая, — сказал Фрэнки. — Китаеза Танци меня знает, блин.

— Китаеза не в счет, — ответил Амато. — Китаеза в Льюисберге, и в Льюисберге он еще долго просидит. Он там мебель правительству клепает или еще что-то, да и вот прям сейчас Китаезой очень много народу недовольно. Считают, ему надо было от пятнадцати до двадцати в Атланте огрести, как всем остальным, что там были, а ему только пятак впаяли. Бля, да у него задок похлеще прочих, а ему всего пятерку, да еще на другую зону отправили — то есть, сам же чуешь, у ребят вопросы. Как так? Некоторое время они там терли, а Китаеза ведь даже не в самом Льюисберге. Его на делянке держат, стейками кормят, родню ему привозят, разговоры с ним разговаривают. Ну, кто-то говорит, это неправда. Не знаю. Только Китаезу уже больше никто не слушает. Я уже про это подумал.

— Ну, — сказал Фрэнки, — тогда я у Расселла спрошу. Но, по-моему, он никого не знает.

— За что он загремел? — спросил Амато.

— Да беспредел какой-то, по-моему, — ответил Фрэнки. — Знаешь ведь, как оно: захочет чувак рассказать — расскажет. Мне он не рассказывал. Но я так понимаю, они еще с одним парнем решили взять эту аптеку понимаешь? Круглосуточную. А там парень из тех, за которым мумбы-юмбы вечно гоняются, у него с собой пушка, в общем — говно говном. Давай палить и все такое, когда они уже все взяли, и парняга, что был с Расселлом, — в общем, я не знаю. У них обоих стволы одинаковые, и, мне кажется, Расселл что сделал — он, наверно, пушками этими поменялся. Видит — мужика из аптеки подбили, но и того чувака, что с Расселлом был, вырубило. В общем, Расселл локш потянул, и все на жмура повесили — дескать, подговорил Расселла и все такое. А Расселл — лошок такой, согласился сам не понял на что, у него военное прошлое и все дела. Что вроде как ништяк. В общем, отделался гораздо легче, а мог бы по тяжелой загреметь.

— Ты уверен, что на дело он не обдолбается, — сказал Амато.

— Он ни на чем тяжелом не сидит, — ответил Фрэнки. — Сам же слышал. Он фишку рюхает. Соображает, что делает. Берется только за то, с чем справится.

— Лучше чтоб наверняка, — сказал Амато. — Ребята, которые аптеки берут, — им же не всегда одна капуста нужна. Иногда они болеют, им что-то еще надо, а по-другому этого не раздобыть никак. А надо. Такой чувак — он без этого не может, если не нароет себе, понимаешь?

— Послушай, — сказал Фрэнки, — Расселл на мотоциклах повернутый. Вот и все. Мы с ним когда только познакомились, первый месяц он только ныл и стонал, что надо это ебаное моточудовище продавать, у него «мюнх» был, знаешь, «мамонт» такой? И пришлось его продать, адвокату, блядь, заплатить. Если б там моцык был, то нет, Расселла я брать бы не стал. Он бы тогда с ходу охуел. А отрава? Ну да, он греется. И только. Но не заширенный.

— Потому что тут одно, — сказал Амато, — одно нам совсем низачем не нужно — чтобы кто-нибудь зашел туда и какой-нибудь беспредел устроил, свалил кого-нибудь. Тогда им придется заявлять, и в говне все будут по самые брови. Если даже Марки — Марки такое уже провернул. Он же еще раз тогда на такое пойдет, и так же осторожно, как в прошлый раз, — возьмет ребят, которые все правильно обтяпают. А эти ребята — его клиентура. Он их потрясти хочет, а не мочить. Чтоб они к нему вернулись — подумали хорошенько и забыли, что там было.

— Нормально он будет, — сказал Фрэнки.

— Твоими бы устами, — сказал Амато. — Ладно, вот еще что — пошустрей надо бы, а?

— Годится, — ответил Фрэнки. — Я если не почешусь, придется назад проситься — ломиться в ворота: «Пустите, я нихера не придумал, мне тут уже холодно».

— Потому что время не ждет, — сказал Амато. — Еще какой-нибудь баклан того и гляди то же самое придумает — и пиздец, плакали наши денежки.

— Страху нет, — ответил Фрэнки. — Я с голоду дохну, а ему скоро куда-то с собаками этими отваливать, и я же говорю — если поршнями шустрее не задвигаю, можно ручкой помахать. Что есть?

— Лайба, — сказал Амато. — У Конни есть пацаны, в основном флегоны, но один сообразит, что если он на улице, а дождь идет — надо в дом зайти. И я знаю, где годный «крайслер» стоит. Думаю, он его сможет закоротить так, что яйца останутся целы. И два тридцать восьмых — должно хватить. Лыжные шапочки или что-нибудь — ваши.

— На такую работу мне бы кочерыжку, — сказал Фрэнки. — Да побольше, чтоб сразу обосрались, только войдем.

— Срастим, — ответил Амато. — Возьмешь. Мне-то что. Только, блядь, не тормози, вот и все. Мы не одни на свете такие умные.

4.

«300Ф» тихонько делал восемьдесят по трассе 128 на север.

— Отлично она выглядела, — говорил Расселл. — То есть, в натуре. Сиськи — во, а еблась, как последний раз в жизни. Тачка отличная, а? Как в своей спальне катаешься, но все равно колеса зашибись.

— Вот бы неплохо, — сказал Фрэнки, — очень мне этого хочется — чтоб такие машины еще продавались.[6].

— Оставь эту себе, — сказал Расселл.

— Как раз то, что мне надо, — сказал Фрэнки. — Годная бригантина. Не, не выйдет — те, что есть сейчас, убиты до того, что покупать нет смысла. Блядь. Расскажи еще про нее.

— Хочешь, чтоб чердак снесло? — спросил Расселл. — Тебе, что ли, по-прежнему не перепадает?

— Завтра вечером перепадет, — ответил Фрэнки. — Если у нас все срастется, это у меня последний вечер в монахах. Рассказывай давай. А со своим штуцером я сам разберусь.

— Еще бы, такая практика, — сказал Расселл.

— Кто бы чирикал, — сказал Фрэнки. — Кто Козлине в очко заправлял? А сейчас что запел?

— Первое правило, — ответил Расселл, — чистенький старичок. А телок я там в округе не видал.

— Кто сказал, что Козлина чистенький? — спросил Фрэнки.

— Не я, — ответил Расселл. — И это второе правило. Если нет чистенького старичка, бери грязненького.

— Надо было козу тебе спроворить, — сказал Фрэнки. — У меня на попкарей рычаг был. Надо было передать. А мы бы все поглядели. А ты точно собакам своим не вставляешь, как Джон говорил?

— Собаки кусаются, — ответил Расселл. — Я одного пацана знавал… у одного пацана такса была, в общем, не важно. Хочешь совет, Фрэнк? Даже близко к собакам не подходи. Тяпнут так, что оттяпают, я слыхал — это больно. Лучше с ворохами. Если найдешь.

— Знаешь что? — сказал Фрэнки. — Я даже не знаю уже как-то. Может, та же хуйня. Может, телок тоже больше не делают. Хорошую полусферу не достанешь, от нее кто-нибудь болеть будет или как-то, она топливо жрет, так что меня совсем не удивит, если и двустволок уже не выпускают.

— Они есть, — ответил Расселл. — Как и мы. Они всегда есть. Хорек чего-то захочет — так он знает, где нас найти. Мы заходим, мы выходим — а он сидит где-то выпивает, а получит столько же. Он-то знает, где мы есть. А девки? То же самое. Они такие же чокнутые, как мы. Один шизик пользуется другим. А больше ничего. Та девка, с которой я барахтался? Шиза. Красивая, но ебнутая. А как при этом выглядит, не важно. И она не виновата, что у ней в башке пиздец. А там он. Ебанутая она на всю голову… На Холме живет, да? — продолжал Расселл. — Я подымаюсь, она дверь мне открывает — голая. Вот так вот прямо. Я как-то охуел даже. А она очень симпотная. То, что у меня раньше бывало, — ну, я не то чтоб неблагодарен, сам понимаешь, да? Но давно все это было. А эта детка — она что-то. И вот я стою, пялюсь на нее. А она спрашивает: «Мы чё-то делать будем или как? Или ты весь день тут стоять будешь?» Я захожу и шворю ее. Зашибись. А потом мы с ней там лежим, я с ней поигрываю, а у нее трава отличная, все, короче, здорово. Только она, блядь, вся ебнутая. Совершенно не в себе.

— Подкинь номерок, — сказал Фрэнки. — И туда больше не возвращайся. Нечего тебе с чокнутыми бабами водиться. Только номер мне дай. Я к ней съезжу, Библию ей, блядь, почитаю, что ли.

— Я не говорил, что я к ней больше не вернусь, — сказал Расселл. — Я только сказал, что она ненормальная.

— А по-моему, тебе не стоит к ней больше, — сказал Фрэнки. — Неприятности будут — у такого-то простого честного паренька, как ты, коли с чокнутыми поведешься. Передай ее мне. Я ей мозги-то на место поставлю, вот чего. Ей лучше станет.

— Ну да, — сказал Расселл. — И она тогда сделает, что грозилась, а повесят на тебя, и тогда тебе пиздец, Кочис. Она руки на себя наложит.

— Все так говорят, — отозвался Фрэнки. — Первое, что и на ум приходит, многим. Даже не знаю почему. Может, в школе у католиков учились или еще чего. Не важно. Я с одной девкой ходил, раньше то есть, да? Подружка Сэнди. Штаны на ней как налипли, елки-палки. Не уродина девчонка. Зубы только немного торчат. Жопка ничего так. И она замуж хотела. А я ж без всякого соображения, елки. Мне бы в трусы ей залезть. Жениться, сесть, ногу себе отхватить — все, что угодно, ради такого. У меня, блядь, такой сухостой, что я б на все пошел, лишь бы поебаться. Помню, я даже, ты не поверишь, да? Я, блядь, с этой девкой даже на автостоянку ездил. Брал у старика колымагу его битую, и мы ездили и ездили кругами, место искали, где нас бы не засекли какие-нибудь знакомые ее папаши. К Чикатобату даже ездили, водохранилище, знаешь? Мне уже почти двадцать стукнуло, а девчонке, я не знаю, лет семнадцать, наверно, и я, блядь, целыми часами ее убалтывал, чтоб только голой рукой, блядь, сиську ее голую, блядь, помацать. Чуть ли не год на это ушел. Я ее и в кино возил, и на танцы, бухлом поил, дул ей, блядь, в ушко, а удавалось только одно — лапать ее сверху и только снаружи. Через свитер, через блузку, ей накиряться надо было, только чтоб я смог залезть к ней и через лифчик за дойки потрогать. Господи-блядский-ужас. Как-то вечером я наконец руку ей под лифчик засунул. Вовнутрь. Не расстегнул, ничего — только руку засунул. Тут же прямо в штаны себе кончил.

Расселл засмеялся.

— Ну да, — сказал Фрэнки. — Так и пришлось домой ехать, весь слипся внутри. Парни, с которыми я тусил, то есть, в «Здрасьте». Послушаю их — так им девки дают, только помани. И я им верил. Мне даже имена называли. Настоящие. А я ничего не делал. Думал тогда, бывало, — я еще на нефтяной компании работал, думал, стану ремонтником, тебе тогда свой фургон дают и зарабатываешь ты штук десять в год, всегда, блядь, в самую пургу выезжаешь часа в три ночи, ох заебись житуха, и я вот думал — в общем, так себе думал: у меня должна быть девушка, которую я смогу уважать. А пробляди эти мне вовсе ни к чему. Представляешь? Настоящая любовь чтоб. Настоящая, блядь, любовь. Такая, которой лишь бы только поебаться, мне не нужна. Мне такую девушку подавай, чтоб хотела только со мной ебаться, и знаешь, что мы тогда сделаем? Мы поженимся и будем жить счастливо, пока не помрем. Вот что мы с ней тогда сделаем.

— И чтоб девятьсот, блядь, вопящих короедов, и дом чтоб, блядь, полная чаша, и вся эта срань, — сказал Расселл.

— Точно, — кивнул Фрэнки. — В общем, тем временем, не знаю, папаша ее запретил ей со мной гулять больше чем два раза в неделю. В пятницу-субботу только. Я мог в гости заходить в среду, но там всегда кто-нибудь еще сидел, а к десяти мне надо было выметаться, потому что ей назавтра в школу.

— Старшеклассница? — уточнил Расселл.

— Ну, — подтвердил Фрэнки. — Мне двадцать лет, а эта девка, от которой я совершенно без ума, еще в старших классах учится.

— Придет время, я надеюсь, — сказал Расселл, — когда ты перестанешь быть таким мудаком.

— Не уверен, — сказал Фрэнки. — Помню, как-то вечером отвожу ее домой, ей к пол-одиннадцатого надо, это если по пятницам, а в субботу можно до двенадцати. А я ее везу домой часа в два ночи. Не знаю, пятница то была или суббота. Мы ездили в киношку «Голубые холмы» и там в машине взасос целовались — а на площадке, ну, может, только еще одна пара в машине, я, блядь, просто с ума сходил. Яйца уже, блядь, синели. Три раза в неделю. Я ее домой привожу, а старик ее не спит, знай себе орет: «Добился своего?» — вопит на меня. Я дурака включаю. «Чего добился?» — спрашиваю. Видал бы его рожу. Удивительно, как его там удар не хватил или еще что-нибудь. Она тут же рядом стоит. «Ты ее выеб, гнилой маленький ублюдок?» Я просто охуел на месте. Челюсть отвесил, сказать ничего не могу. По-моему, в тот вечер я опять в штаны себе наспускал, а посмотреть страшно, понимаешь, — вдруг все проступило, он тогда сразу поймет, а он на меня дальше знай орет: «Думаешь, я не знаю, пиздюк маленький, чего ты добиваешься? Ублюдок, блядь, сопля недорезанная? Думаешь, не знаю?» Я уж думал, он меня, блядь, на месте угондошит. А она, сучка такая, с ним такая же стерва, как и со мной. «Папа, — говорит, — фу, как ты грязно выражаешься». И с топотом вверх по лестнице — и мы с ним один на один стоим, друг на друга смотрим. Потом он, блядь, дверью хлопнул… После этого, — продолжал Фрэнки, — потом уже мы с ней по средам встречаться не могли. Только по выходным, и елки-палки, я всякий раз, как приезжал к ним, так и ждал, что они старика к нам в машину посадят, когда едем куда. В общем, я стал тусоваться с не теми парнями. Познакомился с парочкой, а один Джонни знает, я встречаюсь с Джонни, потом по мелочи делать ему что-то стал. И знаешь чего? Все равно ту девчонку никак не разлюбил. Может, и женился бы на ней. Не знаю, разрешил бы мне старик ее ебать, если б я на ней женился. Может, только в пятницу-субботу. Если только я домой к полуночи привезу. Вообще не понимаю, где у меня тогда голова была, нахуй. А потом меня замели, я на нарах все время парился, а они все на суд приходили, и он тоже, время от времени, а потом мне срок впаяли, вот. Сэнди, и мамаша моя, и Дженис, и всё. Червонец дали. Что такое десять лет? Я вообще, блядь, не соображал, что творится. Мне-то — мне и двадцать один еще не стукнуло. И тут говорят: десять лет. Это что значит? Судак этот — знаешь что сказал? «Если и дальше пойдете по этой дорожке, молодой человек, оглянуться не успеете, и у вас будут очень серьезные неприятности». И влепляет мне десятку Серьезные неприятности. Это, наверно, когда тебе яйца отрежут и самого их жрать заставят… В общем, меня уводят, старый легавый такой, блядь, весь мундир в супе, а они ревут — мать моя ревет, Сэнди ревет, Дженис ревет, у нее вообще, нахуй, истерика. Надо было ей сказать — поди жопой поверти, мне всегда помогало, когда ты мне не давала, а я тебе сейчас точно ничем помочь не могу. А помощник шерифа — он им со мной даже поговорить не дает, а я же тогда еще язва был, типа, на его стороне. Мне только что впаяли червонец, а эта девка меня даже еще и не дрочила — и теперь что, еще это терпеть? Разозлился я. Говорю ему: «Вытаскивай меня отсюда». А она мне и то, и она мне сё, в общем — ужас. Я три месяца пропарился там, ко мне Сэнди приезжает. Дженис замуж вышла. Нихера это не значит.

— Теперь бабы другие, — сказал Расселл. — Ты слишком долго сидел. Вот эта телка — эта не шутит. Сразу видно. Сказала — сделает, и мужику, который с ней, когда она это сделает, много чего придется объяснять, а я так не могу. Ты тоже так не можешь. Ее полезнее всего нахер послать.

— Я и сам за себя могу решить, — сказал Фрэнки.

— Она мне, еть-колотить, продыху не давала, — сказал Расселл. — «А мы опять давай?» Вообще никакого продыху. Ну хоть минутку погоди, пусть снова встанет. «Я сама могу», — говорит — и давай мне отсасывать. Ну а я, ты знаешь, совсем недавно откинулся. У меня так быстро не вянет. И я знал, что будет. Но ей говорить не стал, и она полный рот хлебнула. От чего, само собой, чуть не подавилась — садится такая, губы вытирает, смотрит на меня и говорит: «Ну, спасибо, сволочуга». Я говорю — тогда я так ей сказал: «Слушай, я же не знал. То есть ты ж, похоже, знаешь, на что подписываешься». — «Ага, — отвечает, — ага, и ты, наверно, подумал, мне молофья на вкус нравится…» Поэтому я ей сказал, — продолжал Расселл. — Козлина всегда так делал. Ебиле все мало бывало. Говорил, он от такого молодеет. «Мне-то самому не очень нравилось, — сказал я ей, — это он любил, и я не знаю». А она мне: «Вот ты говно же. Вы все говно, правда, говеха? Ни одного среди вас, кто не говно». Ну и пошли песни с плясками. Мы там лежим такие, а квартирка-то у нее ничего так себе, на стенке всякие африканские маски и все дела, а она дуется и ноет, в первый раз тоже ничего особенного не вышло, никогда же не получается, а она все надеется, и тут выясняется, что квадрат вообще даже не ее. Я-то думал, это ее хаза. А там этот парняга живет, с которым она ходит, вертак там, все остальное — его. А он в школе. Что-то там себе срастит, потом еще чего-то поделает, и заниматься этим он будет миллион лет или около того, а она с него имеет шиш да маненько, поэтому она сама парням звонит, объявы в «Фениксе» печатает: «Требуется бывший зэк, длинный болт, любовь и нежность». То есть она всего этого не рассказывает. Но суть в этом. И я ей говорю: «Хватит мне вешать, ага? Хочешь в койку? Вот я пришел, давай в койку. А это все нахуй». А она меня знай надрачивает. И говорит: «Так он думает, что все на свете знает. И считает, что я не знаю ни фига. И он поэтому может ко мне относиться как хочет. Вот уж дудки». А потом говорит такая — говорит: вот возьму и покончу с собой. А я на нее смотрю — и девчонка эта явно не шутит. Помнишь, Гринэн какой был, там же все вверх дном, его грохнуть собирались, а он доску себе под рубашку заложил и ходит, помнишь, как он выглядел?

— Он же знал, что ни фига не поможет, — сказал Фрэнки.

— И не ошибся, — подтвердил Расселл. — Под душ-то с доской не полезешь. Так вот, эта телка точно так же выглядела. Без балды. Точно. Едрить твою, мне только этого не хватало. Придется какому-нибудь лягашу, блядь, объяснять, как я тут оказался у чувака дома, которого я даже не знаю, и девка эта с собой кончает, а мне про это ничего не известно? На такие штуки они опять стул включают. И я ей говорю: ладно, это потом, а пока давай еще разок, а? И мы дали еще разок. А потом, после, я уже себя не помню. Девка — полный отпад. Я б на твоем месте — я б от этой бабы, Фрэнки, держался подальше.

— Я подумаю, — сказал Фрэнки.

— Ладно, — сказал Расселл. — Я ей сам скажу. Она мне позвонить должна. Видишь, я ей туда звонить не могу, потому что парень-то домой явно изредка приходит. Поэтому надо, чтоб она сама звонила. Должна завтра. Сегодня обещала вообще-то, но меня не было. Господи, ты б видел, какую херь я сегодня утром нарыл. Здоровый черный ебила, немецкая овчарка… Один знакомый у меня, — продолжал Расселл, — мне звонит. Вчера вечером. Приглядывает за точкой в Нидэме. У хозяина вроде как ништяк коллекция монет. Медали знаешь почем сейчас идут? Серебряные, все дела. «Я туда могу завалиться, как к себе в постель, — говорит мне этот чувак. — Они оба на работе, а детей нет. Но у них там хуева собака, вылитый, блядь, волк или что-то». И вот он мне говорит — уберешь собаку, чтоб не мешала мне, так забирай ее себе. Ну и пятую часть слама… В общем, я туда, — продолжал Расселл. — Дом в глубине от дороги, фу-ты ну-ты, деревья кругом, дела. Красота. Мы с тылу обходим — там собака, скачет, будто совсем ума лишилась или что-то. Гавкает, все дела. «Ладно, — говорю, — выпускай ублюдка». Не стану я вовнутрь заходить и булки мять с этим чудищем. «Выпускай? — переспрашивает чувак. — Ты совсем ебу дался или как. Он же нас обоих сожрет». В общем, отжимает он раму, и эта блядская псина вырывается оттуда, будто ей жопу подпалили. А я руку себе обмотал парочкой шерстяных рубах, и пес на меня прыгает с размаху, сбил меня наземь, нахуй, но я руку успел задрать, и он чего — он давай этими рубахами чавкать. А я, покуда он ими давится, ему выплюнуть не даю. И рычит он, сука, как ненормальный. В общем, я ему в пасть палку всунул. И он уже больше не жует нихера, а только: ак, ак, ак. Тут я ему в глотку шесть фенобарбов, палку вытащил, чтоб он проглотил, а потом обратно дрын засунул. Он палку, блядь, чуть напополам не перекусил, ебическая сила, мне пришлось ее чуть не в брюхо ему пропихнуть. А потом у меня веревка с собой, и я завязал ее, скользящий узел у меня на ней там. И пасть ему к палке привязал намертво. Лапы все тоже связал, чувак мне помог. Затащил в машину. Я у Кенни брал. Огромная псина, ух. Если кому продам его, так найду такого, кому собака нужна людей убивать.

— Ну а он монеты и прочее-то взял? — спросил Фрэнки.

— Нихуя, — ответил Расселл. — Мужик их в банк сдал.

— Вот епть, — сказал Фрэнки.

— Ниче не епть, — ответил Расселл. — Я же чувака знаю. Своего не упустит. Показал мне, что взял. Пара камер, портативный телик цветной, скуржи сколько-то. И бумагу, что у мужика была — того, который в банк все снес. Надо ж иногда деньги занимать. Бывает.

— Это мне вот так надо, — сказал Фрэнки. — Надо пойти в банк и занять себе капусты. Им-то что, они не против, я когда последний раз так сделал, так меня за это на нары упекли, у меня ствол с собой был.

Фрэнки завернул «300Ф» на выезд со 128-й к Бедфорду-Карлайлу. На развязке свернул влево на шоссе 12 и переехал 128-ю по эстакаде. За 128-й на 12-м стояла темень.

— Как только увидят, какой ты человек сейчас хороший, все дела, — сказал Расселл.

— Еще бы, — отозвался Фрэнки. — Я и бумаги им показать могу. Сукин сын реабилитировался, вот я теперь какой. Ладно, давай сначала поглядим, как тут все обернется.

За переездом через 128-ю Фрэнки свернул на пятом повороте. «Крайслер» ехал под голыми высокими дубами. На взгорке дорога уклонялась вправо, и белый маленький знак гласил курсивом: ИННИСХЕЙВЕН. Фрэнки взял правее, на дорожку.

— Тут гольф ништяк и все такое, а? — заметил Расселл.

— О, у них все приблуды тут, — сказал Фрэнки. — Джон мне говорил, и спортзал есть, и сауна такая, и массажная хуйня. Сначала распаришься весь, потом выходишь — и тут тебе вдувают, наверно.

Фрэнки обрулил двухэтажный мотель с северного края, загнал «крайслер» на стоянку за домом. Освещена она была плохо.

— Мы вот чего можем, — сказал Расселл. — Не заходить вовнутрь и все такое, а тут посидеть обождать. А парни выйдут — тут мы их и возьмем.

— Ну, — сказал Фрэнки. — Нагребем целые карманы «Пейпермейтов» и «Зиппо» у просравших. Ну нахуй.

Фрэнки поставил «крайслер» у выезда, мордой вперед. Загасил все огни.

Расселл достал до заднего сиденья, вытянул пакет «Стой-Покупай». Из него вытащил синие шерстяные лыжные шапочки, одну протянул Фрэнки. Вторую нацепил на себя. Потом — желтые садовые перчатки из пластика. Пару опять передал Фрэнки, сам надел вторую.

— Хуйня толстая слишком, — пожаловался Фрэнки.

— Слушай, — сказал Расселл. — Берешь, что, блядь, можешь, нет? У них полегче не было ничего. Жирные говнюки листву в садиках сгребают и прочую херню, им такое в самый раз. Как можешь, так и крутишься. Ты винт берешь или как?

Расселл достал из сумки двустволку Стивенса двенадцатого калибра. Стволы обрезали сразу у конца ложа. Ложе — сразу за рукоятью. В винтаре было одиннадцать дюймов. Два патрона. Зеленые носы на четверть дюйма торчали из срезов.

— Господи, — сказал Фрэнки.

— Сам же сказал, тебе мотня нужна, — сказал Расселл. — Я чуваку так и говорю: «Нужна мотня». Он мне: есть такая, что я в жизни не видал. Вот она и есть.

— А эти? — спросил Фрэнки. — Два О?[7].

— Были, когда их сделали, — ответил Расселл. — Тут другое. Их разгибают, дробь высыпают, потом берут плоские, сорок пятого калибра, знаешь? Как у полиции в Л. А. Раскалывают пополам — туда таких шесть штук вмещается. С этой штукой площадь расчистить можно довольно быстро, по-моему. Ты как?

— Так, — ответил Фрэнки. И взял обрез.

Расселл вынул из сумки «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра и сунул себе под ремень. Поверх него застегнул куртку. Вышел из машины.

Обычным шагом Фрэнки и Расселл прошли по стоянке. Наружная лестница вела на второй этаж «Иннисхейвена». Ступеньки деревянные. Фрэнки и Расселл не шумели.

На вторую террасу падал свет из номеров — сочился через синие шторы четных комнат и оранжевые — нечетных. Перед каждой дверью стояло по два кресла — алюминий и красное дерево, придвинуты к подоконникам венецианских окон.

— Четвертая, — прошептал Фрэнки.

Дверь номера 26 с жалюзи была приотворена. Фрэнки достал из-под куртки кочерыжку. Правой взялся за рукоять, левой — за остаток ложа. Держал на уровне пояса.

Расселл вынул из-под куртки револьвер. Поправил шапочку на шее.

Потом пнул дверь и быстро вошел в номер. Фрэнки — тут же следом. Пинком захлопнул дверь и спиной подпер ее. Расселл сделал шаг к стойке.

В номере было три круглых стола, две кровати, тумбочка, пять ламп, цветной телевизор на хромированной подставке, шестнадцать стульев и четырнадцать человек. Люди недвижно сидели за столами, в руках держали игральные карты. На столах — горки красных, белых и синих фишек. За одним столом людей было четверо; за двумя остальными — по пятеро. Перед некоторыми стояли бокалы без ножек.

Фрэнки кивнул на умывальник и дверь рядом, закрытую. Расселл бесшумно подошел к умывальнику.

Худой мужчина в красном банлоновом свитере, сидевший за столом в центре, вынул изо рта «Белую сову» и положил в пепельницу. Отложил карты — рубашкой вверх, очень бережно. И сказал:

— О-ё.

Фрэнки покачал головой.

Открылась дверь туалета, и вышел Марк Трэттмен — зачесывая длинные седые волосы. Голова его была несколько вправо, и, причесываясь, он смотрел на аквамариновый ковер. Сказал:

— Ладно, вы…

Расселл сунул дуло тридцать восьмого ему под нос. Трэттмен поднял голову медленно. Мышцы у него на лице расслабились. Он посмотрел мимо Расселла и тридцать восьмого, в комнату. Увидел Фрэнки.

— Ага, — сказал Трэттмен. — Надеюсь, вы, ребята, соображаете, что делаете. Сейчас дам.

Расселл посмотрел на Фрэнки. Тот кивнул. Расселл опустил тридцать восьмой. Трэттмен прошел мимо к встроенному шкафу, открыл решетчатые дверцы. С пола поднял два «Самсонита». Попятился в комнату. Затем развернулся и дошел до той кровати, что стояла ближе к умывальнику. Положил чемоданчики на кровать. Расселл все это время вел стволом его перемещения.

— Можно теперь мне сесть? — спросил Трэттмен. Посмотрел на Расселла.

Расселл посмотрел на Фрэнки. Тот кивнул. Расселл перевел взгляд на Трэттмена. Кивнул. Трэттмен сел на вторую кровать. Руки сунул между коленей.

Расселл подошел к кровати. Тридцать восьмой переложил в левую руку. Правой открыл сначала один чемоданчик, потом другой. Оба набиты наличкой. Один чемоданчик Расселл закрыл. Другой оставил открытым. Выпрямился. Отошел на шаг. Кивнул Фрэнки.

Фрэнки подошел к столу что ближе всех к двери. Остановился у первого человека. В голубой водолазке. Седого, коротко стриженного. Фрэнки поднес обрез совсем близко к его лицу; перезажатые головки патронов пришлись как раз на уровень его глаз. Мужчина произнес:

— Не.

Трэттмен сказал:

— Ребята, не надо. У вас и так уже все башли.

Фрэнки сказал:

— Все из карманов. На стол.

Трэттмен сказал:

— Оставьте болвана в покое.

Расселл проворно шагнул вперед. Фрэнки отступил на шаг от мужчины в водолазке.

— Вас за это порешат, — сказал Трэттмен.

Расселл подошел совсем близко к Трэттмену. Стволом тридцать восьмого дотронулся до его подбородка. Остальные наблюдали. Фрэнки наблюдал за остальными. Расселл стволом вздернул голову Трэттмена повыше, поднажав тридцать восьмым. Голова задралась, а Трэттмен весь изогнулся дугой назад. Он оперся руками о постель за спиной. Глаза выпучились. Он не открыл рта. Когда он выпрямлялся на кровати, Расселл внезапно отвел тридцать восьмой. Трэттмен подался вперед. Сказал:

— Мне все равно, они…

Расселл ударил стволом тридцать восьмого — рубящим, Трэттмену удар пришелся в основание шеи у воротника. Трэттмен застонал, но удержался, не упал.

Вперед шагнул Фрэнки. Обрез он держал у самого лица мужчины в голубой водолазке. Тот наклонился вперед, не вставая. Вынул бумажник. Вытащил из него наличку и выложил на стол.

Пока мужчина в голубой водолазке все это делал, Фрэнки развернул стволы на следующего. На том была бледно-зеленая поло. Человек полез за бумажником.

— Тут есть два способа, — произнес Фрэнки. — Легкий и трудный. Легкий — это вы все возьмете и сделаете так, как вот этот парень. Трудный — мы к вам подойдем сами и прочее, а я от такого нервничаю. Его видите вот? — Фрэнки повел обрезанными стволами на Расселла. — Мне нормально — это вот совсем так, как ему нервно. Когда нервно мне, ну — вы б его тогда видели, я так вот думаю, хотя совсем не хочется. Думать то есть, да еще если у него ствол. А у него ствол. Теперь чего нам хочется — а хочется нам, чтоб вы все позалезали себе в лопатники, в шкалики, нутряки и прочее. И в ремешочки свои, где такие змейки изнутри, — что у вас там? И либо начнете все это сразу выкладывать — либо можете сидеть и делать вид, что у вас в носке ничего нет. Потом, когда все выложат, что хотели, мы с моим нервным другом пройдем и проверим. И те, те ребята, которые всего не вспомнили, — мы им, по меньшей мере, зубы повыставляем. Как вам такое, а?

Никто ничего на это не сказал.

— Хорошо, — продолжал Фрэнки. — Мне тоже нравится. Чем меньше тех, кому не надо делать больно, тем лучше. В общем, не облажайтесь. Выгребайте все, не шумите, и никто не пострадает. Дело только в капусте.

Остальные мужчины вытащили бумажники и выложили деньги на столы. Двое сняли мокасины с латунными приблудами на подъеме, вытащили деньги и положили на столы. Один — в синей клетчатой рубашке — снял ремень, расстегнул молнию изнутри и вытащил четыре пятидесятки, сложенные вдоль. И тоже выложил на стол.

Фрэнки вернулся к двери. Расселл переходил от стола к столу, собирал деньги. Складывал их в открытый чемоданчик. Потом захлопнул его. Сунул тридцать восьмой себе за пояс. Взял по чемоданчику в руки. Фрэнки сделал два шага вперед. Расселл миновал его и остановился у двери.

— Я передумал, — сказал Фрэнки. — Он очень нервничает. Хочет уйти. Я этому парню ни в чем, блядь, не перечу. Не будем мы вас никак проверять. Вы очень умные. Не глупейте. Никто не умер. Не пытайтесь за нами гнаться.

Расселл открыл дверь и вышел. Быстро прошагал по террасе к лестнице. Поставил один чемоданчик, освободил правую руку и стащил с головы лыжную шапочку. Сунул ее в карман. Снова взял чемоданчик. Тихо спустился по лестнице с обоими в руках.

Фрэнки медленно водил стволами обреза из стороны в сторону, ощупывая всю комнату. Подождал он секунд сорок. Никто не пошевелился. Фрэнки стоял у самой двери.

Потом быстро открыл ее, попятился, захлопнул и подтащил к ней кресло. Подождал.

Шагнул прочь от двери. Сунул обрез под куртку. Быстро прошел по террасе. На ходу снял шапочку. Быстро спустился и прошел через всю стоянку. Расселл уже сидел в машине. Фрэнки забрался за руль и завелся. Не включая фар, «крайслер» быстро и тихо прокатился по выездной дорожке, под дубы и в темноту.

5.

В пять минут третьего пополудни серебристый «торонадо», черная виниловая крыша, род-айлендский номер «651 ар-джей», проехал по Бойлстон-стрит и, плавно свернув на крайнюю правую полосу, пристроился перед изумрудно-белым «флитвудом», незаконно прибившимся на стоянку перед пабом «1776». Остановился «торонадо» напротив «Бригамз» — в одном корпусе от перекрестка с Тремонт-стрит.

Джеки Когэн в куртке из рельефной замши выронил «салем» на тротуар, наступил на окурок и сел в «торонадо». Захлопнул дверцу. Не взглянув на водителя, сказал:

— Бери вправо и пару кварталов.

На водителе была светло-серая рубашка из шотландки. И очень длинные белые волосы. Он выжал гидраматику.

— Не к суду, я понимаю? — уточнил он.

— Не, — ответил Когэн. — Просто здоровая яма. Вся строительная братия — только и всего. Там их обычно трое-четверо, сидят в машинах, греются. Не думай.

Водитель повернул направо по Тремонту.

— Очень переживал, — произнес он. — Когда я сказал, что позвонил, и Диллон велел с тобой увидеться, он очень разволновался. Как мужик?

— Не годится, — ответил Когэн. — Пришел в понедельник, три недели его не было, и приходит в понедельник, просит, чтоб другой парень его заменил. Во вторник-среду его, по-моему, вообще не было, а вчера позвонил, говорит: тот, кто его подменял, не может, пусть я кого-нибудь еще найду. Ну я и нашел. Сегодня его тоже нет. Говорят, врач сказал, не надо напрягаться, он в больнице пролежал больше двух с половиной недель, а если не будет напрягаться, на этой неделе все будет в норме. В общем, он ходит, но выглядит паршиво, я его видел — вчера видел его. В руку ему еще сандалят, он говорит, что напряжно от этого все равно, курить бросил, а лучше б, наверно, не бросал. Говорит, ему в грудь как ножом засаживают.

— Наверно, значит, какое-то время не сможет ничего тягать, — сказал водитель. Он остановился на красный на перекрестке с Нилэнд-стрит.

— Сейчас-то не может точно, — сказал Когэн. — Я думаю — лично я думаю, мужику очень фигово. Он же всегда, знаешь, как ни увижу его, он вечно ноет, как ему паршиво и прочее, то желудок беспокоит, а если не одно, так что-нибудь другое. А вот теперь точно свалился, это сразу видно, потому что ничего не говорит вообще, если только не подойдешь и не спросишь, но даже так ему рассказывать не в жилу. Думаю, допереживался.

Светофор мигнул, и «торонадо» миновал перекресток, а водитель сказал:

— Он мне сказал, когда услыхал, что, если Диллон не сможет, я должен поговорить с парнем, которого он прислал.

— Доедешь до кино, вон, — сказал Когэн, — видишь? Бери правее, там машину поставить можно.

— Это ты? — спросил водитель.

— Диллон сказал, где ты будешь и чтоб я там был и ждал тебя, — сказал Когэн. — Я обсмотрел все вокруг — не увидел больше никого, кто б мог туда прийти с тобой повидаться. А ты?

Водитель поставил «торонадо» за розовый «тандербёрд».

— Пару вечеров назад Марка Трэттмена потрясли, — сказал водитель.

— Слыхал, — отозвался Когэн. — Где-то пятьдесят три куска взяли?

— Ну, — ответил водитель, — скорее около полтоса. Два щегла.

— Ага, — сказал Когэн.

— Ты или Диллон что-нибудь про двух щеглов слыхали? — спросил водитель.

— Земля слухом полнится, — ответил Когэн. — Я слыхал, например, они в масках были.

— Точно, — подтвердил водитель.

— Поэтому, — сказал Когэн, — может, и не щеглы.

— Волосы длинные, — сказал водитель. — Люди видели, с-под низу торчали.

— Послушай, — сказал Когэн, — у меня теща болеет, нам к ней в воскресенье надо было ехать проведывать, поэтому, само собой, и в церковь пришлось, чтоб ворона ничего плохого не заподозрила. У попа там тоже длинные волосы были, елки-палки. Они парики могли напялить или как-то. Поди узнай.

— Так, — сказал водитель, — а одеты они были, как щеглы. В джинсовке, и воняло зверьем от них, Трэттмен говорил.

— Трэттмен говорил, — сказал Когэн. — Да от кучи народу воняет, послушай.

— Еще Трэттмен говорил, — сказал водитель, — у того, кто разговаривал, голос совсем пацанский.

— Трэттмен говорил, — повторил Когэн.

— Насколько я знаю, — сказал водитель, — у Трэттмена со слухом порядок. Да и с носом, и со всем остальным.

— Не-а, — сказал Когэн. — Ничего такого я все равно не слыхал.

— Но потом, само собой, когда я с ним разговаривал…

— Ты разговаривал с Трэттменом? — спросил Когэн.

— Нет, конечно, — сказал водитель. — Трэттмен позвонил Кангелизи, ему передали, и только потом я с ним поговорил.

— А, — сказал Когэн.

— Это важно? — спросил водитель.

— Может, и нет, — ответил Когэн. — Мне просто интересно стало, с чего это Трэттмен решил тебе позвонить. Я б не стал.

— Но я же с ним разговариваю, — сказал водитель.

— Ага, — сказал Когэн. — А я нет, и тебя я не знал — знал, конечно, что есть кто-то, но раньше никогда в жизни о тебе не слыхал. Забавно просто показалось, вот и все.

— Ну, я с ним не разговаривал, — сказал водитель. — С Трэттменом. Но парой слов мы перекинулись вчера вечером и сегодня утром тоже.

— Значит, никто, — сказал Когэн, — никто на самом деле с Трэттменом об этом не говорил.

— Один Кангелизи, — сказал водитель. — Трэттмен позвонил ему оттуда, но не дозвонился, жену только разбудил и всяко-разно.

— Ага, — сказал Когэн. — Значит, пока у нас только то, что Трэттмен кому-то сказал, больше ничего. И я, значит, должен пойти и найти парочку щеглов по тому, что Трэттмен сказал кому-то, с кем я даже не разговаривал.

— Он не так сказал, — сказал водитель. — Он сказал, чтоб я позвонил Диллону, и я позвонил Диллону, и потом я поговорил с ним, и он сказал мне поговорить с тем, кого пришлет Диллон, и узнать, что ты думаешь, то есть, предполагая, что это ты, в общем, что, по-твоему, нужно делать дальше.

— Что с Зэком стало? — спросил Когэн.

— Толком не знаю, — ответил водитель. — Они как-то разошлись во мнениях. По-моему, насчет того, как он подавал заявку на сертификат. Зэк то есть. Сильно не распространялся мне, но сказал, что не может его больше представлять. Я позвонил Зэку, когда он мне позвонил, само собой.

— Зэк с ним долго пробыл, — сказал Когэн. — Мы с Зэком много разговаривали.

— Не так уж и долго, вообще-то, — сказал водитель. — Лет пять. Не больше. Когда он только начинал, у него был Макгонигл.

— Магу? — переспросил Когэн. — Он сюда ради него приехал, а в суд его приходилось практически в корзине затаскивать.

— Ну не везло ему, — сказал водитель. — Кроме того, было это, когда ты еще пешком под стол ходил, — когда у него был Макгонигл. Потом, Зэк мне рассказывал, ну, в общем, у него столько проблем тогда не было. Это на самом деле еще до того было, как на него столько юридической волокиты свалилось. Но тогда у него был Миндич, и еще этот парень из Нью-Йорка был, Мендоса, ну и Зэка он припахивал. «Ништяк ремесло, — говорил мне Зэк. — Пять лет дела хорошо идут. Рехнуться можно, а форцы все равно нефиговые». Видишь, по Зэку выходит, так ты виноват, когда все оборачивается не так, как ему хочется, вот он нового крючкотвора и нанял.

— Вот с Зэком мне и надо было поговорить, — сказал Когэн. — Приятный мужик. Помог мне на ноги встать. Передавай Зэку привет от меня, как увидишь.

— Передам, — ответил водитель. — Ладно, ему мне что сказать?

— Ну, — произнес Когэн, — мельницы-то прикрыли, так?

— По большей части, — сказал водитель. — Кто-то позвонил Тесте, и он сказал, что хотел бы посмотреть, как кто-нибудь к нему на точку придет. У него поэтому, наверно, все работает. А остальные почти все, ага.

— В последний раз то же самое было, — сказал Когэн.

— Это на время, — отозвался водитель. — Он мне сам так сказал. Сказал, как только я с тобой поговорю, надо ребятам дать знать, чего ты хочешь. Или, вернее, — Диллон. Сначала-то про Диллона речь шла.

— Я говорил с Диллоном, — сказал Когэн.

— И что он думает? — спросил водитель.

— Ну, первое, что подумает любой в такой фигне, — сказал Когэн.

— Уже второй раз, — сказал водитель. — Вот что он сказал.

— Бывало и раньше, — сказал Когэн. — Четыре года назад, а теперь вот снова.

— В последний раз, насколько я знаю, — сказал водитель, — там сам Трэттмен-то и был.

— С парочкой чижиков, — сказал Когэн. — Дыму напустил и всех дел, но это был Трэттмен. Диллон сказал, он же сам про это и хлестался иногда.

— И никто ни до чего не докопался, — сказал водитель.

— Только потом, — сказал Когэн.

— Ну чего, — сказал водитель, — в этот раз его немного побили.

— Один раз, — сказал Когэн. — Буцканули один раз. Всего один. Наверно, будь я Трэттмен и устрой такое еще раз, я б себя разок тоже буцканул.

— Ну, — спросил водитель, — и куда мы с этим? Что скажешь?

— Я пока мало знаю, чтоб сильно много говорить, — ответил Когэн. — Потому что, видишь ли, не обязательно, чтоб я так думал, но в этот раз там действительно могут быть два щегла. Ну или сам Трэттмен. Но могут быть и ребята, которые знают, что он уже разок такое сделал. Поэтому тут одно из двух. Марк в последнее время тратит чуть побольше. Мог решить: опять давай-ка, — никто и не подумает, что он второй раз так сделает. А ты-то там был сам?

— Нет, — ответил водитель.

— Знаешь чего? — сказал Когэн. — Там никто никогда не бывал. Никто, кроме Трэттмена. Туда — в такие места вообще не ходят. Вот только я проверял, Диллон заикнулся, дескать, он парня одного знает, раньше знал, он в Уолполе был, а потом вышел, его там научили озеленять, и когда он откинулся, за это и взялся, и вот Диллон сказал, что ему кажется, тот парень мог там работать. Я ему, короче, позвонил. Там восемьдесят шесть номеров. Место черт-те где в глухомани, а номеров там восемьдесят шесть, и, кроме мельницы Марки, там вообще ни черта не происходит. Среди недели в номерах-то живут ребята, которые чем-нибудь торгуют, а по вечерам они работают. Вот чем они и занимаются. Я с Гордоном поговорил, и он сказал, что он, когда там все только открылось, он туда пару своих девочек отправил. «Они там чуть не сбрендили, — говорит. — Весь вечер сами по себе сидели у стойки и бухали. Видели только бармена — единственный мужик там. Они жиреют, а я хворост теряю только так, ужас прямо». По выходным там хоть что-то шевелится, но то ребята, которые со своими шмарами приезжают. «Или, блядь, любители, — сказал Гордон. — Столько, блядь, любителей развелось, столько, блядь, черномазых, что в наше время нихуя не сделаешь». А на неделе? Какой базар? Ничего. Там даже вышибалы на ставке нет, так все плохо… А теперь подумай, — продолжал Когэн, — и не забывай, у меня вообще нет никаких поводов подозревать, что мужик мне вешает. Подумай-ка минутку. Когда игру там накрыли? Где-то около полуночи, правильно?

— Где-то в полдвенадцатого, наверно, — сказал водитель.

— Ну да, — сказал Когэн. — Они туда подымаются и все такое, свет почти везде горит. «Дела-то там идут неплохо, — сказал мне Гордон, — почти все время заполнено. Просто ничем другим больше не шевелят». Так вот, эти щеглы, если они щеглы, они туда заявляются в нужный вечер, идут в нужный номер, заходят, не чинясь, дверь-то открыта, и забирают у всех деньги. Как тебе такое, а?

— Трэттмен признал это, — сказал водитель. — Говорит, нюх стал терять. Не окна открывает или еще что-нибудь, а дверь — чтоб дым выдувало. Сам так и сказал.

— Хорошо, — сказал Когэн. — Но если ты мельницу держишь, тебе же никак нельзя нюх терять, знаешь? Полагается все продумывать, даже вот такое вот.

— Он в туалете был, когда они зашли, — сказал водитель.

— Да мне плевать, где он был, — ответил Когэн. — Он не делал того, что должен делать, и так или иначе, но те двое отлично знали, что он не делает. И знали, что и не будет, и знали, где его найти.

— Точно, — сказал водитель.

— Поэтому, — сказал Когэн, — пока это не важно, Трэттмен сам это сделал или это сделали Трэттмену.

— Правда? — переспросил водитель.

— Трэттмену — не важно, — подтвердил Когэн. — С него и надо начинать. Начнем с Трэттмена — и хорошенько возьмемся.

— Минуточку, — сказал водитель.

— Хоть недельку, — сказал Когэн, — если хочешь.

— Мне надо с ним поговорить перед тем, как ты придешь и начнешь то, что ты там начать собирался, — сказал водитель.

— Ну и поговори, — ответил Когэн. — Мне есть чем заняться. Скажи ему, что я сказал, нам надо с Трэттменом потолковать, поглядеть, что он нам скажет.

— Он возражать не станет, — сказал водитель.

— Серьезно потолковать, — сказал Когэн. — Других вариантов я тут как-то не вижу.

— Я тебе сразу могу сказать, — сказал водитель. — Он не согласится ни на какой крупняк по одному твоему подозрению. Он очень переживает, вдруг такое начнется, от чего все станет только хуже, чем и так.

— Это я знаю, — сказал Когэн.

— Последний раз, когда нам пришлось с кем-то разбираться, мы оба считали, что не стоит, — сказал водитель, — а кент, как только поправился, сразу прибежал в ФБР и давай там так врать, что ты не поверишь. Повезло еще, что кент зассал, когда его перед большим жюри поставили. И нам пришлось порядочно спустить лишь на то, чтобы кент зассал. Могу тебя заверить. В общем, ему не захочется, чтоб кто-нибудь на этот счет из кожи вон лез. Кто заниматься будет, ты?

— Чем заниматься? — спросил Когэн.

— Терки тереть с Трэттменом, — сказал водитель.

— Ну, — ответил Когэн, — я мог бы. Только я вот с Диллоном об этом поговорил, и мы думаем, что лучше мне не надо. Может, лучше будет, если Марки мной пока не станет очень интересоваться.

— А он захочет знать, — сказал водитель.

— Еще бы, — сказал Когэн. — Скажи ему, я поговорил с Диллоном, и мы думаем — Стив Каприо с братом.

— Диллон знает, кто это? — спросил водитель. — Он их раньше нанимал?

— Диллон знает, кто это, — ответил Когэн. — Я знаю, кто это. Барри служил со мной на «Осе».[8] На самом деле он вроде как гондон, но он еще, одному первачу надо было Барри положить, первачу в полутяжелом, ему пришлось Барри класть, чтоб титул завоевать. А Стив порядочный. Сделают, что скажешь.

— Я не шучу, ну? — сказал водитель.

— Конечно, — сказал Когэн. — Я знаю. Вы, ребята, никогда не шутите. Вам нельзя шутить. Это я понимаю. Сам-то я совсем зеленый, почти совсем без понятия, но я со многими разговариваю и знаю. Так как с этим разбираемся? Ты мне звонишь?

— Я вот что тебе скажу, — сказал водитель. — Я с ним поговорю, погляжу потом, что он мне скажет, и позвоню Диллону.

— Лады, — сказал Когэн. — Тогда, я понимаю, ты считаешь, что Диллон вполне годен, он справится.

— Нет, — ответил водитель. — Ты сам сказал, что нет.

— Диллон сказал, что Диллон не справится, — сказал Когэн. — Поэтому ты со мной сегодня и разговариваешь.

— Верно, — сказал водитель.

— Значит, — сказал Когэн, — я про то же самое. Хочешь, чтоб Диллон занимался, — звони Диллону. Меня устраивает. Хочешь, чтобы я…

— Я тебе позвоню, — сказал водитель.

— Это я тебе позвоню, — сказал Когэн. — Меня дома не бывает. Часто не бывает. Я сам с тобой свяжусь.

6.

Стив и Барри Каприо ждали бок о бок в дверях «Хейз-Бикфорда» напротив «Хвоста омара» на Бойлстон-стрит.

— Говорю тебе, — сказал Барри, — я б чувака не узнал.

— Джеки говорил, — ответил Стив. — Он похудел и думает, что у него парик или как-то. А кроме того, он сейчас это… вроде как франт, только сам еще не привык.

— Должно быть, хрустики завелись или что-то, — сказал Барри.

— Может, и нет, — ответил Стив. — Джеки, во всяком случае, так не считает. Он думает, чувак ни с того ни с сего стал вдруг просто спускать доллар-другой время от времени. «Может, развод для него закончился удачнее, чем рассчитывал» — вот как Джеки считает. А раньше был прижимистый хуила, каких мало.

— Ебать-копать, — сказал Барри, — а как иначе-то? За телками так бегать все время. Он сколько раз женат был, девять?

— Диллон думает, три, — ответил Стив. — Сам там был. Бля, Диллон говенно выглядит.

— Нормально все с Диллоном будет, — сказал Барри. — Такие мудаки вообще не помирают. Ты в глаза ему смотрел?

— Да не особо, — ответил Стив.

— Я таких ни у кого не видел, — сказал Барри. — Ни у кого — пока не ебанешь по ним. Я когда чувака увидел впервые, подумал сразу: сейчас копыта отбросит. А не отбрасывает. Он всегда так выглядит. Дурные глаза у него. Умрет он.

— Мы все умрем, — сказал Стив. — И Трэттмен умрет.

— Ну, — кивнул Барри. — Но не сегодня, да, Стив?

— Никаких наколок у меня нет, — ответил Стив. — Мне дело сделать надо.

— Ты мне это брось, — сказал Барри. — Я на такое не подписывался. Ты мне одно скажи, что Трэттмену сегодня уснуть не придется.

— Не из-за нас, — ответил Стив.

— Меня устраивает, — сказал Барри.

— Он не помолился или еще чего-то, — сказал Стив. — Я-то тут что могу? Но сегодня мы не по той части.

— Ладно, — сказал Барри. — Я просто убедиться.

— Я и говорю, — сказал Стив. — И только.

— Потому что Марки мне всегда нравился, — сказал Барри.

— Он всем нравился, — сказал Стив. — А тебе — тебе, наверно, блондинка просто нравилась.

— Какая блондинка? — спросил Барри.

— Да ладно тебе, — сказал Стив. — Та, что у него раньше была в «Час пятнадцати», помнишь?

— Там расклад совсем другой был, — сказал Барри.

— Который он сам же себе и обосрал, — сказал Стив.

— Нам еще повезло, что нас тогда там не было, — сказал Барри. — Мне б там очень не хотелось оказаться.

— Ох же ж блин, — сказал Стив. — Ты иногда, блядь, такой тупой, что даже по-человечески, блядь, не понимаешь, а?

— Почему это? — спросил Барри. — Катран дернули. Если б мы там были, либо нам бы пришлось как-то разруливать это дело, либо мы б сами в говне были по шею, если б не разрулили.

— А почему, нахуй, ты думаешь, он нас туда не взял? — спросил Стив.

— Так и я про то же, — сказал Барри. — Прилично поступил. Знал — что-то будет, нас не припрягал.

— Тупой ты, блядь, говнюк, — сказал Стив. — Надо будет с ма поговорить. Теперь-то я точно знаю, она с молочником поеблась. Или с конем молочника. Тупее тебя, нахуй, говнюка на всем, блядь, белом свете не найдешь. Мне за тебя аж неудобняк, понимаешь? Безмозглый, блядь, макаронник.

— Но не припряг же, — сказал Барри.

— Тебе каску носить надо, Барри, — сказал Стив. — Я серьезно. По-моему, тебя слишком часто по башке лупили. Знаешь, почему он нас не припряг?

— Потому что чувак порядочный, — сказал Барри.

— Потому что он нам башлять не хотел, — сказал Стив. — Если б мы там были, а не в курсах, у него была б засада. А он напрягов никаких не хотел. Он знаков хотел. И знаками с нами делиться ему не в жилу. Вот и сказал, чтоб мы туда и носа не совали. Он не порядочный. Он просто жмот. Дешевка, как и все прочие. Тупой ты урод.

— Мне он все равно нравился, — сказал Барри.

— Тебе нравилась блондинка, — сказал Стив. — Ладно уже, Барри.

— Он на той девке был женат, — сказал Барри.

— Джеки говорит, вряд ли, — сказал Стив. — Диллон тоже. Она просто рядом крутилась.

— Хорошая девчонка была, — сказал Барри. — Мне она точно нравилась.

— Жопа у нее симпотная, это да, — сказал Стив. — Ты только про нее и думаешь — про здоровую симпотную жопу.

— Это правда, — сказал Барри. — Но все равно девка хорошая. И вымя ничего. И поговорить с ней было приятно.

— Ну да, — сказал Стив, — точно. Поговорить. Помнишь, как-то вечером она в узких розовых брючках выступила?

— Ага, — сказал Барри.

— Не помнишь ты, — сказал Стив. — Все равно, я такого здоровенного розового ничего больше не видал никогда.

— Она приятная девка была, — сказал Барри.

— Ты бы потише, — посоветовал Стив. — Как-нибудь вечером набухаюсь и звякну Джинни, скажу, ты за чужими юбками все время бегаешь.

— Стив, — сказал Барри. — Знаешь, ты…

— Знаю, — ответил Стив.

— Лучше Джинни у меня никого не было, — сказал Барри. — Я знаю, ты мне всегда говоришь, я тупой говнюк. Ладно, я тупой говнюк. Но я кой-чего соображаю. Сколько раз с этой девчонкой — не сосчитать. Можешь сколько угодно дурака валять. Мне наплевать, что ты мой брат. Знаешь что? Я вечером домой приду, не важно, во сколько, скорей всего — поздно, а Джинни меня ждет. Пивка выпьем, поговорим. Кто на Джинни наедет — ну, я, может, и не в той форме немного. Но лучше никому ей не звонить, чтоб она чего-то там себе подумала, или еще как-то, а особенно если это неправда.

— Ох, да ради бога, — сказал Стив. — Я тебе вешаю просто.

— Про такое не надо, — сказал Барри. — Джинни — Джинни для меня святое.

— Ага, ага, — сказал Стив.

— Я серьезно, — сказал Барри. — Вы, ребята, можете себе там что угодно думать. А я нет. Про нас с Джинни.

— Ты хочешь мне сказать, — сказал Стив, — что эта розовая телка Трэттмена — ты ее не выеб?

— Не, — ответил Барри. — Говорю ж тебе, она за ним тогда замужем была. А чужих жен ебать не годится. Я б не стал.

— Джеки так не считает, — сказал Стив.

— Джеки ни шиша не знает, вот что Джеки, — ответил Барри. — Она мне сама говорила.

— А ты спрашивал, — сказал Стив.

— Я не спрашивал, замужем она или нет, — ответил Барри.

— Барри, — сказал Стив. — Мне за тебя стыдно. Родной брат, а просишь у чужой телки поебаться.

— Я не просил, — ответил Барри.

— Нет, я точно Джинни расскажу, — сказал Стив. — Тебе еще повезет, если тарелкой по зубам не получишь, когда вернешься. Жеребец хренов.

— Мы с Джинни тогда не были женаты, — сказал Барри.

— Барри, — ответил Стив. — Вы с Джинни с твоих двенадцати лет женаты, не забыл? Просто раньше в церковь не заруливали, и все. Джинни только скажет: «Прыгай», — ты ей одно: «А надо высоко?».

— А вот и нет, — сказал Барри.

— Говоришь-говоришь, — сказал Стив. — Бокс бросил, потому что Джинни не хотела, чтоб тебе морду калечили.

— Не поэтому, — сказал Барри. — Я бросил, потому что никуда не годился.

— Кто был первачом в полутяжелом в шестьдесят третьем? — поинтересовался Стив.

— Ладно, ладно, — сказал Барри. — Недолго он чемпионом продержался.

— Кто — он? — спросил Стив. — Забыл, как звать.

— Когда мы дрались с ним, его по-другому звали, — ответил Барри.

— Ну да, — сказал Стив. — А, вспомнил. Теннессийский Бобби Уокер. Вот как. Сколько ты с ним продержался?

— То было раньше, — сказал Барри.

— Не сильно раньше, — ответил Стив. — Двенадцать — и отправил его в технический нокаут, а потом еще пятнадцать, и он тебя разделал. А кто был тот чувак на «Тикондероге»?[9].

— Ты мне Джеки напоминаешь, — сказал Барри.

— Я тебе Джинни напоминаю, — отозвался Стив.

— Он на меня вечно напускался, совсем как ты, — сказал Барри. — Вечером, когда меня Уокер побил? Говно, блядь, из него так и перло, мне аж неприятно стало. Тот мудак мне в глаз заехал, а этот еще и ковырялся там всю ночь.

— Ты ему то же самое сделал — до того, — сказал Стив.

— От этого не легче, — ответил Барри. — Мудак об одном только думает — на сколько его выставили. А мне обидно.

— Надо было головой его, — сказал Стив.

— Я пытался, — ответил Барри. — Не вышло. Он слишком пригибался. Знаешь чего? Мне вот что в Марки нравилось. Он ни разу не видел, как я дерусь. А вы все видали.

— И знали, что ты бросил, потому что зассал, — сказал Стив. — Это ничего.

— Я никуда не годился, — сказал Барри. — Есть такие ребята, знаешь.

— Знаю, — ответил Стив.

— Ни фига ты не знаешь, — сказал Барри. — Ты как Джеки. Не буду я этого делать. У меня ничего против Марки нет. Не знаю, чего он с этой блондинкой разошелся.

— Барри, — сказал Стив. — Не были они женаты. Просто у них все тянулось долго. Она тебя просто обламывала. Не хотела с тобой ебаться, а обижать тебя ей тоже не хотелось.

— Нет, — сказал Барри, — может, ладно, только у Марки никогда ничего надолго не бывало. Он бы скорей женился, чем ебаться с кем попало, ему же плевать. Он не плохой засранец.

— Нет, — подтвердил Стив, — не плохой. Просто с девками мудило.

— Мне он все равно нравится, — сказал Барри.

— Мне тоже, — сказал Стив. — Я так Джеки и сказал. Сам — я сам не хочу такого, знаешь? Очень не в жилу мне это было. Марки — не плохой засранец. Я ему так и сказал, говорю: «Слушай, я раньше на этого чувака работал время от времени. Мы с Барри. Черт, даже не знаю. Он ко мне всегда нормально относился».

— Диллон там тоже был, да? — спросил Барри.

— Диллон был, — подтвердил Стив. — Весь белый как простыня, блядь, сидит молчком, даже не сопит — в последний раз уж, наверно. Шелудивые собаки, наверно, не так болеют, как Диллон.

— Они оба хороши, — сказал Барри. — Мудачье.

— Не знаю, — сказал Стив.

— Я знаю, — сказал Барри. — Мы с Джеки познакомились еще до Диллона. Я на Диллона не работал после того, как работал… после того, как с Джеки познакомился. Джеки работать не надо было. Оба они одинаковы.

— А какая разница? — спросил Стив.

— Ты ж Диллона знаешь, — сказал Барри.

— Ну, — кивнул Стив.

— И Джеки ты знаешь, — сказал Барри.

— Ну, — кивнул Стив.

— И знаешь, как Диллон сейчас выглядит, — сказал Барри. — И это потому, что болеет. — Неважно он выглядит, — подтвердил Стив.

— А Джеки всегда такой был, — сказал Барри. — Всегда. Глаза те же.

— А-а, — сказал Стив.

— Точно тебе говорю, — сказал Барри. — Без балды. Я для этого чувака кое-что делал. Когда бои устраивают и прочее, знаешь что? На спор, он тогда и сто тридцать не весил, а с собой не носил ничего, всегда же видно, да?

— Ну, — подтвердил Стив.

— Говнюк же, — сказал Барри. — Всегда был маленький говнюк. А вокруг полно шкафов. А хрустов у него было. И еще знаешь? Никто никогда мозги ему не еб. Никто. Ни офицеры, никто. А знаешь почему? Он тогда выглядел точно так же, как Диллон сейчас. По глазам видно. Будто его кто-то ударил. Только ему не больно и он не падает. Стоит, и все. И никто его не определял, такой же гондон, как кто угодно. А теперь Диллон болеет — и вот так же выглядит. Не верю я этому чуваку.

— Он порядочный, — сказал Стив.

— Он подлый гондон, — сказал Барри.

— А не похоже, — сказал Стив. — Ко мне нормально отнесся. Что бы ни спрашивал, он нормально относился.

— А что ты спрашивал? — спросил Барри. — И что он сказал?

— Я ему сказал, — ответил Стив, — говорю: «Слушай, мне Марки вроде как нравится». А он: «Я знаю. Всем нравится. Отличный он чувак. Я ему как-то говорю: „Марки, ты просишь девок поебаться, а сам ебаться даже не хочешь“. Так и сказал». И знаешь, что он мне говорит? Джеки такой: «Я, — говорит, — держу себя в форме. А кроме того, откуда мне знать, блядь, что не хочу телку ебать, если я ее не выебу? Только потом пойму, после». Сам-то я думаю, — сказал Стив, — я думаю, чувак боится, что где-то телка есть на свете такая, которая пойдет ебаться, а он помрет и так ее и не спросит. Джеки так и сказал: «Чуваку больше пизды перепадает, чем унитазу».

— Ну, — сказал Барри, — тут я его узнаю. Ему там одну удалось завалить с дойками по сорок дюймов. Он практически и пиджак-то не снял, а тут же засек ее и уже под бок к ней подладился, я даже дайм в телефон сунуть не успел, тебе позвонить. Времени не тратит.

— И долго он так, — сказал Стив. — Ты ж его знаешь — он, блядь, каждый вечер куда-то намыливался, пока не женился в первый раз. Каждый вечер. А как женился — какое-то время не ходит. Но потом опять начинает. Поэтому, само собой, девки, на которых он женится, они всегда на измену садятся отчего-то, сами лисы еще те, и раз чувака нет дома, они уже прикидывают. Но ты вообрази, да? Чуваку под полтос уже, а он — он не женат, и дома его никогда не бывает. Никогда. Про него что угодно можно говорить, но мужик он крепкий.

— И быстрый, надеюсь, — сказал Барри. — Промозгло, блядь.

— Да выйдет он, — сказал Стив. — Нам только дождаться его тут надо, а какая там телка — по барабану. Марки времени зря не тратит. Он знает, что делает. Половина бабца, что ходила туда на побарахтаться, оказывалась в койке с Марки. И он-то их обслуживал как полагается. А они все, знаешь, чего? Они даже не знают, кто это.

— Как это? — спросил Барри.

— Когда просто перепихоны, — ответил Стив, — он им чужое имя говорит.

— И кем называется? — спросил Барри.

— Ну, — ответил Стив, — нас же он знает, да? И Диллона знает, и кучу других ребят. А еще есть парни, которых он не знает, — какие-то такие ребята, им он имена сочиняет. Как ему карта ляжет. Так вот штука в том, что есть телок четыре-пять, они сюда заходят как-нибудь вечерком или еще куда, на мужей своих разозлятся — и думают, что выебли нас с тобой.

— Вот хуесос, — сказал Барри.

— Да ладно, — сказал Стив. — Отдай чуваку должное.

— Ну да, — сказал Барри. — А допустим, он телку выеб и сказал, что это я, а Джинни узнает, а? Я же и в говне буду, а я этого даже не делал.

— Блин, Барри, — сказал Стив. — Я же в смысле, тебя никто не узнает. В чем дело, я думал Джинни тебе доверяет.

— Она и доверяет, — ответил Барри, — потому что знает, я такого не делаю.

— В общем, — сказал Стив, — послушай, он мог часто и не говорить, что он — это ты. А девки, с которыми он встречается, может, и вообще не расслышат. Им-то трахнуться только. Всегда так — он, дескать, главарь, блядь, мафии. «Заехал тут в город на пару дней. Езжу много». Он же и ездит. Кроме тех ночей, когда мельницу держит, — тогда он тут, а так то в Данверсе, то в Лоренсе, он везде. Потом выкатывает такую здоровущую пачку. Штук восемьдесят полусотенных там у него, и кроме полтосов — ни одной купюры. И гайки на пальцах. А потом, немного погодя: «Я тут у одного остановился. С гостиницами рисковать нельзя, там надо все подписывать. Может, мы лучше к тебе?» А у телки, конечно, никакого своего квадрата нет. То есть домовуха-то есть, но там ее хрен и детки, а кроме того, она не хочет, чтобы кто-то знал, что сама она местная. Поэтому дальше больше — вот они уже в гостинице, и телка за нее башляет. «Он их к себе не может таскать, — мне Диллон говорил. — Там, ебаный в рот, тараканов нет. Даже тараканам стыдно в такой дыре жить». Но у него «кад» и сутера рыжие, и он ходит всем бабам вешает всякое, а они уши развесят, и он их всех потом ебет. Хорошего всем больше сделал, чем Дед Мороз, если все учитывать.

— А ты зачем про Данверс сказал? — спросил Барри.

— Потому что он туда ездит, — ответил Стив. — В клуб туда иногда, в Данверсе есть. И в «Пляж» наведывается. Говорю же — везде бывает.

— У Джинни ма в Данверсе живет, — сказал Барри.

— Сомневаюсь, Барри, что он ебал мамашу Джинни, — сказал Стив. — Но если интересно, я ей давай позвоню, поинтересуюсь от твоего имени.

— А я тебе когда-нибудь от твоего же имени пятак набок сверну, — сказал Барри.

Из «Хвоста омара» вышел Трэттмен — в двубортном пальто мышиного цвета, с темноволосой женщиной за сорок. Поднял правую руку, а левой направил телку по тротуару. Служитель в анораке подъехал на рыжеватом «куп-де-вилле». Трэттмен открыл пассажирскую дверцу и обошел машину спереди. Служителю протянул сложенную купюру.

— Спасибо, — сказал тот без тени узнавания; Трэттмен сел в «кадиллак».

Стив и Барри залезли в синий «форд-ЛТД» с металлическим отливом — жесткий верх, черная виниловая крыша — и захлопнули дверцы.

«Куп-де-вилл» направился по Бойлстон-стрит на восток. Миновал перекрестки с Херифорд, Глостер, Фэрфилд и Эксетер по зеленому сигналу светофора. Стив удерживал «ЛТД» в трех машинах позади, на одну полосу правее. Через Фэрфилд и Эксетер он проехал на желтый.

— Тоже неплохая тачка, — сказал Барри.

— Ты реши уж когда-нибудь, — сказал Стив. — Хватит вола ебать, и сделай уже что-нибудь, можешь же себе хоть что-то раздобыть, а не ныть все время, как у других все есть, а у тебя нету.

— Иди ты нахуй, — сказал Барри. — Мне в прошлом месяце пришлось почти двести пятьдесят дубов выкатить на зубного. Только на пару долларов приподымешься, что-то случается — и пиздец денежкам.

«Кадиллак» остановился на красный возле Дартмур-стрит.

— Старею, наверно, — сказал Стив. — У всех моих друзей беда с зубами. Джеки мне как-то говорил, его жена вся на уши встала — ей надо было делать, как это называется, корневой канал. «Что меня опустит долларов на девятьсот, наверно, когда все закончится». Я и не знал, что это столько стоит.

Светофор на Дартмур перемигнул, и «кадиллак» тронулся дальше. Женщина в нем придвинулась ближе к мужчине.

— Это он ей рассказывает, что сейчас с ней сделает, — сказал Стив.

— А совсем прикончило меня вот что, — сказал Барри. — Помнишь, сукин сын за Мэн меня прищучил? Пять сотен в день плюс расходы. Мне пришлось ему отслюнить почти три девятьсот. Ну и то, что еще раньше надо было отдать, кусок, чтоб он вообще взялся.

«Кадиллаку» на углу Клэрендон и Беркли достался зеленый. Машина Каприо опять проехала на желтый.

— Это потому, что ты безмозглый засранец, — сказал Стив. — Ни один осел на свете туда бы не полез, как ты. А ты — вот чего ты жалуешься? Нормально он с тобой, по-моему, обошелся. Был бы кто другой — тебя опять бы закатали.

«Кадиллак» остановился на красный на Арлингтон-стрит.

— Не буду я на Майка бочку катить, — сказал Барри. — Он просто дорого встал, вот и все.

Свет сменился, и Стив поехал за «кадиллаком», который свернул направо по Арлингтон. Перед «ЛТД» дорогу перебежал мужчина в светло-сером «честерфилде», с портфелем в руке — быстро, догнал высокого альбиноса в бледно-лиловой накидке, отделанной красным атласом, в ботинках на платформе. Стив Каприо поменял полосы вправо и сомкнул дистанцию между «ЛТД» и «кадиллаком».

— Похоже, в «Посланника» едет, — сказал Стив. — Должно быть, сегодня жадина досталась, надо самому платить. Не, я просто говорил, э-э, да то же самое. Ты просто слишком хуем груши околачиваешь. Сделал что-то — что-то получишь. Видишь, ни я, ни Джеки не поедем в Мэн себя такими дураками выставлять — наезжать на людей, когда они дома с семьей и все такое.

— Ну, — сказал Барри, — он бы не забашлял. Дрожжей с Блума снял, а возвращать не хотел. Блуму ж надо было дрожжи с чувака снять. Такое же нельзя спускать с рук.

«Кадиллак» перестроился в левую полосу у «Стэтлер-Хилтона» и свернул влево.

— Не, не в «Посланца» он едет, — сказал Стив. — Он едет на «Террасу». Должно быть, драхмы у нее все-таки есть. Ну да, и Блум свои дрожжи получил, а ты получил — сколько тебе Блум отслюнил за все это говно?

— Шестьсот, — ответил Барри. — Мне фанеры надо было. Джинни только на колпачки села тогда, мне надо было в первый раз башлять.

— Шесть сотен, — повторил Стив. — Так ты, значит, сколько на этом потерял — три двести, четыре двести? Блум тебе вернул, во сколько тебе Майк обошелся?

— Не-а, — ответил Барри.

«Кадиллак» заехал в гараж отеля «Терраса».

— Не-а, — повторил Стив. — А ты его просил об этом?

— Не-а, — ответил Барри.

— Еще бы, — сказал Стив. «ЛТД» он остановил в полуквартале от гаража и выключил зажигание. — Значит, ты чуть на кичу опять не загремел, а отслюнил на это столько, сколько я за эту машину отдал. Об этом я и говорю. Рано или поздно пора начинать себе прыщи давить, как я. А не то весь остаток жизни будешь выпутываться из того, куда и ввязываться не стоило, и нихера тебе не обломится.

— Послушай, — сказал Барри, — ну ладно, ты меня тут подлечиваешь и прочая срань, давай-ка я у тебя спрошу: раз тебе так обламывается, чего ж ты до сих пор скачешь да чувакам рога ломаешь, а?

— Не из-за денег, — ответил Стив. — Хочешь посмотреть, сколько на мне сейчас драхм, вот в эту самую минуту? — Он поерзал на сиденье, доставая бумажник.

— Нет, — ответил Барри.

Стив расслабился.

— У меня две сто с собой, — сказал он. — Я ни цента за эту вот тачку не должен, а Рите как-то на днях даже чек отправил. Нет, я просто чуваку добряк делаю. Возникло дело, Джеки мне тоже помогал, когда я чего-то не мог…

— Джеки никому рога не ломает, — сказал Барри.

— Нет, — согласился Стив. — Джеки кое-чем другим занимается, знаешь? Есть многое такое на свете, чем чуваки занимаются, — они, Барри, не только другим чувакам рога ломают. Тебе про это ничего не известно, потому что думаешь ты только об одном — как бы побыстрее сотку перехватить, а что потом, тебе до лампочки. Джеки мне эту штуку передал, когда от машин отвалил, что у него там были возле Девятого шоссе. А мог бы и не передавать.

— Это потому, что сам не справлялся, — сказал Барри.

— Не справлялся, — подтвердил Стив. — Но мне мог бы и не отдавать. Мог бы и не говорить ребятам: «Так, я хочу, чтоб вы это Стиви передали, он отличный парень». А он отдал. Поэтому если Джеки попросит меня об услуге и я к тому ж из нее смогу выудить сотку на перехват моему тупому братцу, я пойду и сделаю.

— Мне капуста не помешает, — сказал Барри и зажег сигару «винчестер».

— Ты зачем эту хуйню куришь? — спросил Стив.

— Потому что они меня прикончат не так быстро, — ответил Барри.

Стив закурил «Л-энд-М».

— Так, а, — уточнил он, — ты их взатяг или как?

— Иногда забываю и затягиваюсь, — ответил Барри. — Но нечасто. Это как огонь, блядь, глотать.

— Еще бы, — согласился Стив, — и ты мне еще будешь рассказывать, что в них срани меньше, чем в этих.

— Блядь, — сказал Барри. — Я, то есть мы с тобой сколько уже курим?

— Я в двенадцать начал, — ответил Стив.

— Ладно, — сказал Барри. — А я был тогда лошара, как и сейчас, я делал все, что мне старший брат велит, поэтому я начал в одиннадцать. Значит, выходит, лет тридцать уже курю, теперь-то, наверно, никакой разницы уже не будет. Джинни тоже пилила — я какое-то время эти «омеги» смолил. Их вот курил, и потом еще эти там были, как их…

— «Антракты», — сказал Стив. — Никак не могу понять про них — и никогда не мог. Когда сам их куришь, они вроде пахнут обычно. А когда не сам, а при тебе кто-то дымит, такое чувство, что этот урод весь день кошек жег или еще чего-то.

— Ну, — согласился Барри. — В общем, сигарет у меня не водилось уже с год — только когда в Мэн ездил, там. За три дня тогда я пачек двадцать «страйков» выкурил, могу тебе сказать. А так — вот эти только курю. Но мне от них не лучше, нет. Думал, станет. Те ребята все время пытаются других ребят из игры вывести, думаешь, тебе станет лучше, если бросишь. И Джинни мне про то же говорила. А я не. Только жру больше. Когда-нибудь возьмут и скажут, что больше эту хуйню нельзя продавать. Вот как оно будет.

— Никогда такого не будет, — сказал Стив. — Смотри, сколько чуваков, по-твоему, сможет так же туда-сюда, как ты? А? Ну от силы парочка. Не станут они так делать. Бля, да с киром то же самое было. До сих пор продают, а погляди — теперь думают, что еще и налогом обложили, да? Сколько налогов, по-твоему, мы с Джеки платим за эту дрянь, а? Думаешь, если они не могут налогов собрать с того, чем разрешают мне торговать, так они, думаешь, смогут не дать мне это продавать? Я плачу налоги где-то с трети того, чем торгую. Ровно столько, чтоб им слишком просто, блядь, не казалось, да меня на этом любой школьник заловит. А вглубь никто из них не лезет. Так-то, и они знают, что я так делаю, и все ребята так делают, и они знают, что меня им не остановить, и еще они знают, что, если ребятам не давать этим торговать, они тогда вообще ни черта не смогут.

— Господи, — произнес Барри. — Что-то долго ебила, а?

— Ну, — ответил Стив, — надо же чуваку хоть чутка времени дать, понимаешь, а? Я у Джеки спросил. Говорю: «Клево, чувак, значит, барать там кого-то будет, а я всю ночь его дожидаться, елки-палки». Джеки говорит: нет, допоздна он не будет. Получит, чего хотел, а потом домой поедет. Дольше часу никогда не задерживается.

— Мне все равно кажется, что с нашей стороны это порядочно, — сказал Барри. — Дать чуваку напряг стравить вот так. Наверно, так он себя в форме и держит.

— Он, сука, умный, — сказал Стив.

— Не, сегодня поглупеет, — сказал Барри.

— В общем, — сказал Стив, — я в смысле, он вообще такой, как вот с телками там. Не шибко умный, ни на одной не женился. Иногда совсем дурак. То же с мельницей, понимаешь? По большей части держит хорошую игру, и все счастливы — вот тогда он умный. Не шумит, берет только тех ребят, кто хочет взяться, не портит, понимаешь? На много их не растряхивает. И не пиздит понапрасну о том, как растряс. Нет, он просто иногда, ему, кажется, время от времени просто невтерпеж стрясти все со всех, и вот тогда оно то же самое.

«Куп-де-вилл» завис в воротах гаража, и Стив завел «ЛТД». «Кадиллак» проехал по короткой улочке и свернул на запад по Нилэнд-стрит. Стив переключил сцепление «ЛТД» и поехал по Нилэнд-стрит на восток. В заднем зеркальце по Парк-сквер удалялись хвостовые огни «кадиллака».

— Ты уверен, он домой едет? — сказал Барри.

— Ну, — ответил Стив. — Он, блядь, просто жмот по платной ехать.

Стив вел «ЛТД» по средней полосе Массачусетской магистрали и не выходил за шестьдесят пять миль в час. «ЛТД» доехал до выезда на Оллстон, не прошло и семи минут. Стив кинул мелочь в корзинку контрольного поста и свернул направо по Кембридж-стрит. Без десяти двенадцать он остановил машину у пожарного гидранта на Шеридан-стрит в Брайтоне и выключил зажигание.

— Ладно, — сказал он. — Третий кирпичный слева.

— Тот, где желтый «шев», — сказал Барри.

— Следующий, — сказал Стив.

— Без дорожки, — сказал Барри.

— Ну да, — подтвердил Стив. — Жмот паркуется на улице.

В девять минут первого мимо «ЛТД» медленно проехал «кадиллак». Стив и Барри съехали на сиденьях пониже.

В двадцать минут первого мимо «ЛТД» медленно проехал «кадиллак». Стив сказал:

— Проедет еще раз — я подвинусь, место ему уступлю.

Без двадцати пяти час на Шеридан-стрит появился Трэттмен — он подходил к «ЛТД» сзади, по той же стороне улицы. Когда он поравнялся с задним бампером «форда», Стив сказал:

— Давай.

Барри и Стив выскочили из машины. Барри сказал:

— На месте.

Трэттмен остановился. Нахмурился. Сказал:

— Вы, ребята, чего это, ребята…

Стив повел в сторону Трэттмена двухдюймовым стволом «шефского особого» тридцать восьмого калибра. Сказал:

— Залазь в машину, Марки.

Трэттмен ответил:

— Вы, у меня при себе нет денег, ребята. Нету, парни, у меня ни денег при себе, ничего.

Барри сказал:

— Залазь в машину, блядь, Марки. — Подошел к Трэттмену и взял его за правый локоть; Трэттмен слегка упирался. — В машину, — повторил Барри. — Ты должен залезть, блядь, в машину, Марки. И ты залезешь, блядь, в машину, и ты знаешь, что ты, блядь, залезешь в машину, так залазь давай в машину, елки-палки.

Трэттмен медленно пошел к «форду». Посмотрел на Стива. Тот не убирал револьвер. Трэттмен сказал:

— Стив, ребята, я ничего не делал.

Стив сказал:

— Барри, сажай его назад и сам залазь.

Барри слегка подтолкнул Трэттмена. Тот сказал:

— Я серьезно. Я ничего не сделал.

Барри сказал:

— Марки, у нас времени поговорить навалом, о чем угодно. Садись в машину, ладно?

Трэттмен пригнулся и сел. На заднее сиденье. Стив скользнул за руль и захлопнул дверцу. Повернулся на сиденье и направил револьвер на Трэттмена. Барри тоже сел, и ему удалось с заднего сиденья закрыть пассажирскую дверцу. Стив передал револьвер Барри. Трэттмен сказал:

— Вы это зачем делаете, ребята?

Стив завел «ЛТД».

— Я мог бы — мог бы что-нибудь сделать, знаете, — продолжал Трэттмен. — Вы, ребята, мне что-нибудь сделаете, а я знаю правильных, я знаю, куда позвонить. Вы бы об этом подумали, ребята.

— Может, ты уже что-нибудь сделал, — сказал Барри. — Может, ты потому-то и тут, потому что уже что-то сделал.

— Ничего я не делал, — ответил Трэттмен.

— Ну, — сказал Стив, — тогда все нормально, Марки.

— Нечего тебе тогда переживать, — сказал Барри.

Стив повернул «ЛТД» направо по Коммонуэлс-авеню. Свернул с авеню налево, на Чеснат-Хилл-драйв. На развилке поехал опять налево, по Сент-Томас-Мор-драйв и повернул направо на Бикон-стрит.

Трэттмен сказал:

— Ребята, вы же меня знаете. Зачем вы вот такое делаете? Я-то думал, ты как-то поднялся, Стив, елки-палки. Зачем ты это делаешь?

— Один чувак, одни мужики попросили меня с тобой поговорить, — ответил Стив. — Я сказал, что поговорю. Знаешь, Марки, поговорить? Разве ты нас с Барри не для того держал рядом, чтоб иногда с кем-нибудь поговорить?

— Ну да, — ответил Трэттмен. — Потому и не могу понять, зачем вы, ребята, это со мной делаете.

— Затем, — ответил Стив, — зачем мы что-то делали, когда ты нас просил. Только теперь мы это делаем для кого-то другого.

Стив свернул налево, на Хэммонд-стрит, а с нее свернул вправо, на стоянку за торговым центром Чеснат-Хилл на шоссе 9. Остановил машину в тени за «Р. X. Стирнзом».

Вышел из машины и отстегнул спинку водительского сиденья.

Трэттмен посмотрел на Барри. Тот навел на него револьвер.

— Вылазь из машины, Марки, — сказал он.

Трэттмен произнес:

— Ребята, прошу вас, давайте обсудим, а?

Стив сказал:

— Давай, Марки.

Трэттмен сказал:

— Я ничего не сделал.

Барри поднес револьвер поближе к лицу Трэттмена.

— Марки, — сказал он. — Есть кое-что похуже разговоров, знаешь? Вот теперь мы должны только поговорить с тобой — больше нам ничего не надо. А ты можешь всех разозлить, если так себя вести будешь.

Трэттмен замялся. Стив нагнулся в машину и схватил Трэттмена за левое плечо пальто. Потянул. Трэттмен верхней частью корпуса подался к Стиву. Тот сказал:

— Марки, кончай вот уже, ладно? Сам же знаешь, что может случиться с чуваком, если он не хочет делать то, что ему говорят. Не надо вот нам говна этого, ладно? Нам просто нужно с тобой поговорить, и мы с тобой поговорим, а ты поговоришь с нами, вот и всех делов-то. Если только ты не желаешь разговаривать или еще как-то. Тогда, знаешь, совсем другое дело, а? Ты же знаешь, как оно тут все. Вылезай, блядь, из машины, а то я рассержусь.

Трэттмен подобрался, подался вперед и вылез из «форда». Барри быстро выбрался следом. Передал револьвер Стиву.

Трэттмен стоял возле машины, руки прижал к туловищу. Лицом к Стиву.

— Я ничего не сделал, ребята. Не знаю, в чем тут дело, а если я что-то и сделал, то я бы, наверно, знал, правда? А я честно не знаю. Ребята, вы мне обязаны поверить.

— Обойди машину сзади, Марки, — сказал Стив.

Трэттмен медленно приподнял руки, ладонями вверх.

— Шевелись, Марки, мудачок, блядь, ебаный, — сказал Стив. — Напрашиваешься, чтоб я тебя грохнул, елки-палки?

Трэттмен бочком подвинулся к левой задней панели «ЛТД». Руки его остались плотно прижаты к бокам. Стив стоял шагах в трех, наставив на него револьвер. Барри обошел сзади Стива и остановился правее.

— Богом клянусь, — сказал Трэттмен. — Стив, пусть у моей матери рак найдут, я тут ни при чем. Клянусь богом, Стив. Ты — что, ты им этого сказать не можешь? Я знаю, как все выглядит. Знаю. Но ей-богу, Стив я тут не.

— Он этого не делал, — сказал Барри. — Ты у него это собирался спросить, Стив?

— Ну, — отозвался тот.

— Об этом мы и должны с тобой поговорить, Марки, — сказал Барри.

— Ну, — сказал Стив. — Вот это вот — ты там ни при чем, да?

— Стив, — произнес Трэттмен.

— Вот это вот — оно что, Марки? — спросил Стив.

— Стив, — сказал Трэттмен. Голос его сорвался. — Стив, я разве тебе когда-нибудь врал? Я же тебе никогда ничего не говорил, правда?

— Ну? — сказал Барри.

— Ага, — сказал Стив.

Барри сделал два шага к Трэттмену, сжал правый кулак и размахнулся, как питчер в софтболе. Руки Трэттмена дернулись вверх, к лицу. Барри двинул кулак вперед и заехал Трэттмену в пах, а тот всем телом в этот миг заваливался назад на багажник «ЛТД». Когда кулак попал в цель, корпус Трэттмена остановился и быстро дернулся вперед. Руки отпали от лица. Рот раззявился. Глаза выпучились. Он выдохнул и застонал одновременно. Схватился руками за пах. Согнулся пополам.

Барри сделал короткий шаг назад. Потом шагнул вперед, перенес вес на левую ногу, а правым коленом дернул вверх. Попало Трэттмену в рот. Что-то треснуло. Голова Трэттмена вздернулась. Тело его, все еще в полуприседе, обмякло влево.

Барри схватил Трэттмена за лацканы пальто и подтянул повыше. Опер его о машину. Трэттмен не поднимал головы. Он плакал. Изо рта его текли слюни, кровь и что-то розовое. Он поднял голову. Глаза были закрыты. Нос и рот у него все превратились в месиво и кровоточили. Кровью и чем-то розовым забрызгало пальто.

— В чем это ты ни при чем, Марки? — спросил Стив.

Трэттмен повел головой один раз влево и один вправо. Высунул язык, опять втянул его, провел кончиком по губам. Опустил голову, сплюнул кровь и что-то розовое на покрытие стоянки.

— Не отвечает, — сказал Барри.

— Наверно, дома никого или как-то, — сказал Стив.

— Может, еще постучать? — сказал Барри. — Чтоб наверняка?

— Ага, — сказал Стив.

— Не, — промолвил Трэттмен таким высоким голосом, что прозвучало как «н-на».

— Заткнись, блядво, — сказал Барри.

Он ударил Трэттмена очень сильно — два раза, в живот. Трэттмен начал было сгибаться после первого. Вторым из него вышибло дух. Стив и Барри отошли на пару шагов, отскочили. Трэттмен упал ничком на стоянку и выблевал полупереваренный стейк и салат, с кровью. Он лежал на груди, голова повернута вправо. Шумно сопел.

— Как ты думаешь, Стив, — сказал Барри, — как считаешь, он уже все?

— Дай-ка ему еще минутку, — ответил Стив. — Может, в нем еще что осталось.

Не открывая глаз, Трэттмен исторг изо рта еще рвоту, кровь и что-то розовое. Все стекло по его щеке на стоянку.

— Попробуй еще разок, — сказал Стив.

Барри шагнул вперед. Поднял Трэттмена за воротник пальто на загривке. Прислонил к борту «ЛТД». Голова Трэттмена упала набок. Глаза оставались закрытыми.

— Кто эти щеглы, Марки? — спросил Стив.

Трэттмен давился, изо рта и носа текла кровь. Он вяло поднял правую руку к лицу. Легонько его коснулся — самыми кончиками пальцев. Медленно покачал головой.

— Не слышу тебя, Марки, — сказал Стив. — Кто щеглы, Марки?

Трэттмен ощупал месиво плоти возле рта. Вздохнул. Из закрытых глаз у него текли слезы. Он медленно покачал головой.

— Я, — произнес он, — они… я не…

— Все равно говорит, что ничего не знает, — сказал Барри.

— Ну, — подтвердил Стив. — Подумать только, а?

— Думаешь, точно? — спросил Барри.

— Господи, — сказал Стив, — может, и точно, в конце концов.

— Но поди пойми этих чуваков, — сказал Барри.

— Мне ли не знать, — сказал Стив. — Я как-то про одного парня слыхал, кто-то у него спросил, знает ли он двух других чуваков, и он ответил, что нет. Но знаешь чего? На самом деле он их знал.

— Может, лучше еще разок спросить? — спросил Барри.

— Ага, — ответил Стив.

Трэттмен тихонько закричал разбитым ртом.

— Выбери место, — сказал Стив. — Чтоб тебя всего не забрызгало.

Трэттмен застонал. Голова у него упала вправо. Как раз когда Барри шагнул к нему, он открыл глаза. Трэттмен увидел правую руку Барри — тот сжал кулак, отвел руку на уровне груди, пока она не занеслась над левым плечом. Он быстро закрыл глаза и дернулся влево. Плоской дугой кулак Барри опустился. Пятка его ладони пришлась Трэттмену в челюсть справа, где она крепится к черепу. Голова Трэттмена быстро мотнулась вправо, когда кость сломалась. Торс выгнулся вверх и влево, затем опять просел. Затылком Трэттмен ударился о левый край заднего бампера «ЛТД». На асфальте он уже лежал на левом боку, лицом вверх. Веки его затрепетали, глаза открылись, потом закрылись. Он тихо подавился чем-то у себя в горле.

Стив подошел к Трэттмену и нагнулся над ним.

— Марки, — тихо спросил он, — ты уверен?

Трэттмен простонал. Голова поерзала по стоянке.

— Насчет щеглов, — сказал Стив. — Это, Марки, про щеглов мы должны были с тобой поговорить. Ты уверен, что не знаешь, кто они такие? Ты точно уверен?

Трэттмен слегка повел головой.

— Потому что я должен знать наверняка, — сказал Стив. — Мне это очень надо, Марки, только и всего. Если ты хочешь, чтоб я тут всю ночь торчал, мы с Барри, чтоб уж наверняка было, мне это не понравится. А для тебя, Марки, это будет ужасно длинная ночь.

Трэттмена неожиданно стошнило — чем-то розовым и кровью, немного. Кое-что попало на ботинки Стиву и белые отвороты его брюк.

— Сволочь, — сказал Стив.

Быстро отошел. Быстро подскочил к Трэттмену и пнул его в грудную клетку, слева, у ремня. Треснули ребра. Держа ногу под углом на весу, Стив вытер ботинок о полу пальто Трэттмена; тот пыхтел, стонал и вздыхал.

— Хуесос, — сказал Стив. И снова отошел.

— Что скажешь, Стив? — спросил Барри.

— Залазь в машину, — ответил Стив. — Правильно будет на него задним сдать.

«ЛТД» тронулся, и хвостовые огни осветили Трэттмена красным. Потом он лежал во тьме и тумане, громко сопел и время от времени постанывал. Потом отключился.

«Форд» выехал со стоянки через выезд на автостраду Хэммонд-Понд.

На 9-м шоссе, на восток, Барри сказал:

— Я, блядь, руку опять ушиб. Всегда так.

— Поцелуй — заживет, — ответил Стив. — Все будет хорошо. Когэн, блядь, ебучка. Пусть платит за барахло, которое этот хуесос мне испортил.

— Нам машину не надо помыть? — спросил Барри.

— Помою, — ответил Стив. — Чтоб уж наверняка. Я тебя высажу, а ты ствол возьмешь, ладно? В Уотертауне точка есть, всю ночь открыта. Я там буду.

— А потом, — спросил Барри, — потом ты куда?

— Тебя не спросил, блядь, — ответил Стив. — Что, со мной хочешь?

— Я уснуть не смогу, — сказал Барри. — Мне всегда надо сперва успокоиться.

— Скажи Джинни, что пива не будешь, — сказал Стив. — Пусть молочка тебе согреет, еще чего-нибудь.

— Иди ты нахуй, — сказал Барри. — А про чувака-то ты что думаешь? Думаешь, знает?

— Я не думаю, — ответил Стив. — Нахуй надо о нем еще думать. Говно.

— Ну, — сказал Барри, — я то есть, я ж его хорошенько отметелил.

— Может быть, — сказал Стив. — Может, и знает.

— А держался тогда хорошо, — сказал Барри. — Если знает, в смысле.

— Никуда не денется, плохо держаться, — сказал Стив. — Знает же, что с ним будет, если не будет. Знает.

7.

Фрэнки поставил темно-зеленый «ГТО» с откидным верхом перед «Школой вождения Амато» и вышел. На нем были рыжие вельветовые джинсы-клеш, на ногах сапоги «Динго», сверху белая водолазка и двойной трикотажный серый блейзер. Он запер машину и зашел внутрь.

— Ну, — сказал Амато, — киселять тебе еще и киселять, но выглядишь ты получше. И причесон форсовее. Только с лаком переборщил.

— Я не лачу, — ответил Фрэнки. — Я, блядь, тебе не пидар. Это гель там. Мне чувак, который стриг, дал.

— В следующий раз ходи к другому чуваку, — сказал Амато. — И колесами разжился, я погляжу.

— Никогда на троллейбусах не залипал, — ответил Фрэнки.

— Сколько отдал? — спросил Амато.

— Штуку восемьсот, — сказал Фрэнки. — Плюс блядский налог на продажу, само собой. В неплохом она состоянии.

— Всё чуть получше, — сказал Амато.

— Всё сильно получше, — сказал Фрэнки. — Вчера гулял, с телкой познакомился, так у меня есть куда ее позвать и есть на чем туда отвезти. Срослось же, а? Толкнул вот телегу мужику с Пробации. Нихера он не понимает, вдруг мне скорей права надо вернуть. Зятю говорю — я за барахлом к ним вернулся, говорю: «Кстати, будут спрашивать — ты мне хрустов занял, ладно?» Он смотрит такой. Дин-то — он нормальный. «Я, — говорит, — вопросов никаких не задаю, вообще ничего не спрашиваю. Но ты, похоже, лучше меня вдруг поднялся ни с того ни с сего». Ну, клево же. Я — в Пробацию, а мужик там смотрит на меня и говорит: «Прилично оделся». Я говорю: «Слушайте, я последний раз когда заходил сюда, вы на меня так зыркали, будто я бомж какой. Прям думал, вы меня тут же и завалите, елки-палки. А тут я семью отпежил, капустой разжился и выгляжу наконец не как бичара, что на грузовике с курями приехал, там вас же это и не устраивает». Ну, все просто зашибись.

— А живешь где? — спросил Амато.

— В Норвуде хаза, — ответил Фрэнки. — Хоть однокомнатная, зато вся мебель на месте. И прямо на Первом шоссе. Одна хуйня — очень шумно, знаешь? Снаружи просто грохот стоит.

— Нахуя ж ты в такую даль поперся? — сказал Амато. — Я б решил, такой парень из Бостона ни ногой. Я б не поехал.

— Ну, — ответил Фрэнки, — так чуть дешевле, нет? А кроме того, у меня тут по городу знакомых полно. Зять вот мой, к примеру, поселись я где-то в Бостоне, тут же стал бы в гости ходить, напрашиваться кости кинуть, а Сэнди тогда на меня будет злиться и прочее. И я подумал тут и прикинул, что жить тут больше геморрой, чем где-то еще. В Пробации мужик — он тоже весь закипишился, говорит: «А отчего это ты в Норвуде? Что ты там делаешь?» Ну, я ему и говорю: а один мой знакомый мне работу там даст, как вам это нравится? За зданием следить, а за жилье скидка выйдет и прочее, ну и на другую устроиться смогу, никаких хлопот не будет от меня.

— Они это проверяют, — сказал Амато. — Если что и секут, так это.

— А коли станут проверять, — сказал Фрэнки, — позвонят этому чуваку, и он им так и скажет. Что я инженер-эксплуатационник жилого комплекса «Хез-Ли».

— Дворник, — сказал Амато.

— Дворник, — кивнул Фрэнки.

— Что платят? — спросил Амато.

— Ну, — ответил Фрэнки, — полста-шестьдесят в неделю. Только я, наверно, за получкой постараюсь не часто приходить, знаешь? Мужик-то, я ему сказал, что выскочил недавно, — а вскоре уже с их главным разговаривал, здоровенный такой жид. Он и придумал.

— Он с налогами ловчит, — сказал Амато.

— Ага, — кивнул Фрэнки. — Либо у него где-то маруха запрятана. Не знаю. Да и насрать.

— Ну а ты, — спросил Амато, — что ты-то дальше делать будешь?

— Ну, — ответил Фрэнки, — из-за этого я и зашел, думал с тобой потолковать, знаешь? Я тут, видишь, мозгой раскидывал кой насчет чего, с Расселлом тер, он тоже кое про что думал, только мне такое, понимаешь, не в струю вообще-то, пока не прикинем. Если с той херью все получится. А я слыхал, что там как раз все получилось. Вот и заехал.

— Трэттмена отметелили так, что мама не горюй, — сказал Амато.

— Вот и я про то же, — сказал Фрэнки. — И потому прикинул, может, у тебя еще что-то намечается?

— Нет, — ответил Амато, — вообще-то нет. И знаешь, почему я знаю, что нет? Утром я в «Площадь» заглянул. Захожу, беру газету, вижу — ребята сидят, может, что происходит. Я так всегда делал раньше, только откинулся — сразу пошел опять. Я как то старичье, знаешь таких — первым делом с утра спускаются, подваливают к стойке да пьют кофе с анисовкой. Только я не кофе пью, не чего-нибудь, а беру газету. Привычка у меня такая. Я так давно уже, и всегда, каждую пятницу утром вижу фургон «Бринка». Забирает фанеру для фабрики «Армстронга». С детства, лет мне, наверно, пятнадцать еще было. Я так делал и когда в школу ходил. В школе я на собачек ставил, себя не помня.

— Ага, — произнес Фрэнки.

— В общем, — продолжал Амато, — я вот к чему, у меня точно ничего не наклевывается. Потому как начну об этом думать — и я уже больше не думаю. Кроме барбута — не, ничего.

— А я все равно не передумал насчет, — сказал Фрэнки. — Лично я считаю, мимо «Рыбы Билли» никто не пройдет, ребята обязательно навалятся. А переулок там — переулок-то узкий. Шага три в ширину, спорим.

— Опять туда ходил, а? — спросил Амато.

— Я вечером, позавчера, — ответил Фрэнки. — Про Трэттмена я слыхал. Не хотел бы я оказаться на его месте или как-то, но жалко мне его не было, понимаешь? Откинулся, сам же говорил. Я теперь не мог просто на жопе сидеть. Мне надо, чтоб еще что-нибудь срослось. Думал я, мозгой кидал, понимаешь? И тут вот что: ребята опять садятся, делают что-то, все планируют правильно и прочее, делают — и у них все получается. А потом они садятся и сидят на жопе. И у них капуста кончается. И надо сделать что-то еще, быстро. Они идут и делают. Их метут и опять увозят. Я так не хочу. Не буду я больше на нарах париться… Я тут думать начал, — продолжал Фрэнки. — «Джон насчет другой штуки прав — я-то тут, может, он и прав». И я пошел и поглядел туда. Конечно, там не, вторник был или что-то, никто не стоял, не сек ни за чем, понимаешь? Все по-другому поэтому. Но мне кажется, Джон, разница не такая уж и большая. Я все равно думаю, тебе лезть туда не надо.

— Может, ты и прав, — сказал Амато. — Это у меня другая привычка. Видишь, я про нее, по крайней мере, знаю. Когда не могу чего-нибудь придумать, я начинаю вспоминать либо это, либо «Бринк». Мне б хотелось его взять, знаешь? Это же такая штука — она как мышь кинуть, только не так. И то и другое. Разница в том, что в обеих хвороста навалом. А мне оно никогда не помешает.

— Тебе опять подняться не получается? — спросил Фрэнки.

— Фрэнк, — ответил Амато, — меня опять живьем режут, вот как мне. Сам не понимаю, что за хуйня. Я ж не дурак вроде. Да только кажется, что последний хороший год у меня знаешь когда был? Я тут вспоминал. Одна тысяча девятьсот шестьдесят второй, можешь себе представить? В шестьдесят третьем — ничего, сплошной голяк. Считай, повезло, если по нолям вышел. А мне яйца резали, когда мы это сделали. Потому я и согласился, елки-палки. Оттого и начал вообще про это думать.

— Я тоже, только не только, — сказал Фрэнки. — И про другое.

— Господи, Фрэнк, — сказал Амато. — Я не знаю. Те ребята, что на днях «Другой берег» тряхнули? Уебаны, вообще не знаю, кто это. У меня тут шестеро легавых взад-вперед разгуливали, поджидали, вдруг ко мне кто придет. Должно быть, про нас первым делом думают, чуть случись такое.

— Пускай думают, — сказал Фрэнки. — Я тоже думал — что в последний раз по пизде пошло, так то Мэтти.

— Ну, — кивнул Амато.

— Если б у нас вместо Мэтти кто-то другой был, кто не пересрал бы, когда спросят, как звать, — сказал Фрэнки, — никакого напряга у нас бы и не было.

— Это верно, — согласился Амато. — Бля, в первый раз там даже Доктор был порядочный. По бездорожью пер, что ли?

— Ладно, — сказал Фрэнки. — А еще одно у нас — мне кажется, у нас просто слишком много народу было. Про это я тоже думал. Мне кажется, двоих на работе вполне хватит. Один все устроит, а потом еще двое, которые никогда и близко туда не подходили, пойдут и сделают, ну и потом, если брать только столько, тогда ты сможешь, ну, как бы держать тех, кто у тебя есть, под контролем, что ли, а?

— Мы тут так не можем, — сказал Амато.

— Я не про тут думал, — ответил Фрэнки. — Я думал, как насчет где-нибудь в Тонтоне? А?

— Трудновато, — сказал Амато. — Я туда часто не могу. Елки-палки, да у меня полдня уходит на Инспекцию, чтоб там вагон, блядь, навоза разметать, на который обычно десять минут надо, с этими шестерками там, блядь, которые с людьми разговаривать не научились, терки тереть — и на это полдня? Знаешь чего? Я вообще-то не жалуюсь. Чувака выбирают туда или сюда, а у него в семье одни дебилы, на работу устроиться не могут даже с мусором ебаться? Красота же. Да я б лучше, чтоб они занялись чем-нибудь, они ж нихуя не делают, а мы эту ленивую задроту на пособие сажаем. А вот эта публика — они даже разговаривать вежливо не обучены. Я тебе скажу, что они такое, знаешь, что они такое? Они — да им насрать просто. Можешь там столбом стоять полдня перед ними, конечно, — тебе ж заняться больше нечем, а они сидят там, мокрощелки эти с дойками и всеми делами, а время на часах к половине пятого, они сидят, и всё. Сходят с хахалями своими поговорят, как они, блядь, в ванне у себя вечером с ними барахтаться будут или еще чего, а тут уже и пять, они трубку вешают, он уже воду в ванну пустил или что-то, и говорят тебе: приходите завтра. Пошел нахуй, иными словами… Тут у меня та же засада, — продолжал Амато. — Никто нихуя не делает. Я иду в Инспекцию, стою там все это время, трачу, блядь, целый день, возвращаюсь — думаешь, хоть кто-нибудь хоть что-нибудь пальцем пошевельнул? Ха. Они, блядь, вола ебут. Пиздят, хуем груши околачивают, все дела. Конни — ну, Конни надо признать. Она как могла справлялась. Это я признаю. Я возвращаюсь, а тут все крутится, я аж не ожидал. Но не сверх того. А щеглы, которые тут у нее, — они вкалывать будут, только если за ними глаз да глаз. А чуть просекут, что тебя весь день не будет или типа того, так работу поминай как звали. Жуть берет… В прошлом месяце, да? — продолжал Амато. — В прошлом месяце счета почти на неделю позже разослали. Чеков на две с половиной, как минимум. Мне ребята звонят: «Э, мистер Амато, насчет вашего заказа?» А он мне потом говорит — три новые коробки передач поставил, пару раз отрегулировал, кроме того, мне еще за три колеса платить, где они резину латали, один мой клиент не в курсе, что у дорог бывают обочины, и дубов восемьсот мне выставил, он очень не прочь свои денежки увидеть… В общем, я иду туда, — сказал Амато, — там сидит эта сикушка. Ногти себе красит, елки-палки, с хахалем по телефону треплется. Я жду. Я ей деньги просто плачу, это ничего? Чего ради ей трубку вешать, не трындеть больше о том, как они после закрытия побарахтаются, мы ж еще не закрываемся, я все равно ей плачу. Нет, куда там. Наконец заканчивает. Я ей говорю, господи боже мой, мы не можем так дела вести. Нам эвакуатор надо, а этот чувак — он посылать его не будет. «Мистер Амато, — говорит она мне, — у меня времени не было. Я тут так занята». Бог ты мой. И я этой пробляди башляю сто тридцать пять за такое вот.

— Это та с симпотной жопкой? — уточнил Фрэнки.

— Она самая, — ответил Амато. — Я закончить не успею, как сучонок меня в суд притащит, и я там до ужаса дурацки буду выглядеть, начну говорить судье, и деньги-то у меня были, я просто не мог заставить девку трубку повесить, чтоб успели выслать.

— Как она? — спросил Фрэнки.

Ответил Амато не сразу. Потом сказал:

— Ну, ничего, ага. Но господи боже ж мой, я в том смысле, что работать ведь тоже надо, все дела.

— Ничему ты не учишься, — сказал Фрэнки. Он ухмылялся. — Спорим, ты совсем пацан еще был, так тебя восемь лет учили в штанишки не срать.

— Знаю, — вздохнул Амато. — Только все равно ни в Тонтон, ни куда я каждый день ездить не смогу. Мне тут раскочегаривать надо, пусть ни на что больше не останется, понимаешь?

— Каждый день, — сказал Фрэнки, — это если заходить, когда открыто.

— Ты через крышу хочешь или что? — спросил Амато.

— Ну, — кивнул Фрэнки. — В воскресенье ночью, такая вот работа. Задняя стена или еще как-то. Двое парней знали, где все было, и я прикидываю, кто-то хотя б разок туда сходил, ну и планчик нарисовал — а по этому уже можно идти. Знаешь, что надо делать, как залезешь. Надо только знать где.

— Тогда надо парня, который звоночки знает, все такое, — сказал Амато. — Собаколюб умеет с колокольчиками?

— Про Расселла я не думал, — ответил Фрэнки. — Если б я хотел идти, когда опять открыто, взял бы Расселла. Только он все равно смотал удочки. Он и тот чувак, с которым они собак крадут. Не знаю, вернется или нет, а если вернется, ему поди не захочется. Он толкать будет.

— Что есть? — спросил Амато.

— Я вообще-то не спрашивал, — ответил Фрэнки. — Рассыпуха, наверно.

— На этом миллион можно наварить, — сказал Амато.

— Можно, — сказал Фрэнки, — а еще можно залететь минут через шесть, как начнешь, и еще зачалиться на два червонца. Опасное это говно. Ничего ж не ходит само, знаешь? Все землю роют, половина — духи. Я слыхал тут про пару ребят — они себе срастили шестьдесят тысяч чеков со льдом на автостанции в Потакете, потом приезжают, а ребята в натуре крутые, и с десяток клементов их разули. У болони на такое больше стоит, чем на черножопых, блядь, с пушками, елки-палки. У Расселла хватка есть, но он меня не спрашивал, и мне кажется, тот чувак, с которым он по собачкам работает, в этом деле с ним не будет. Думаю, в этом деле с ним никого не будет, а так нельзя, если что-то такое делать хочешь. Не, я тут думал про Дина, зятя моего. Он, когда служил, был по электронике, до сих пор балуется все время.

— Сигнализация? — спросил Амато. — Я думал, он на заправке работает.

— Работает, — подтвердил Фрэнки. — Не, но он себе такую квадрофоническую хуйню соорудил из набора на кухонном столе, а мне говорил, в общем, когда мою тачку увидел, да? Ну а я, если когда себе такую достану, если у меня лишние хрусты когда заведутся, говорит мне, тогда он себе цветной телевизор смастрячит. Это ж все одно и то же, нет? В смысле, цепи там, прочее, а он в этом во всем сечет.

— Считаешь, согласится? — спросил Амато.

— Хуй знает, пока не спрошу, — ответил Фрэнки. — Видишь, я с тобой сначала хотел перетереть, прикинуть, что скажешь. А бризец я тебе не могу снять, как ты это делаешь. Дернуть могу запросто, но только если наводка будет, план какой-никакой. Я так сечь не умею, как ты. В общем, я сначала с тобой хотел побазарить. А потом к нему идти. Но думаю, он пойдет, ну.

— А раньше он ходил? — спросил Амато.

— Думаю, по мелочи что-то кому-то, кто тачки покупал, — ответил Фрэнки. — И мне сказал, что мою подрегулировать надо или что-то, он мне может, а запчасти и за так можно достать. Ему фанзы позарез.

— Обязательно Тонтон, что ли? — спросил Амато.

— Бля, да нет же, — ответил Фрэнки. — Я это так сказал, раз всех так интересует, что тут варится. Ни о чем точно я не думал. Я же чего хочу — я хочу, чтоб полегче срослось, может, совсем новая какая, из пластмассы такие делают или еще из чего-нибудь, чтоб внутри там фанзы были, ну и вокруг, может, чтоб стояло, чтоб голой жопой не светить за работой.

— Я как-то вечером Конни в кино повел, — сказал Амато. — Хуйня какая-то, аж в Броктоне шла, а там такой у них торговый центр. Это — не знаю, как называется. Одноэтажный.

— А давай, — сказал Фрэнки, — поглядим на него, и я мимо тоже поезжу, и если ништяк будет смотреться, можно и про него подумать.

— Ну, — сказал Амато. — Ну да, мне это уже начинает нравиться, знаешь? Прикол тут в том, как в последний раз там было, можно сразу сказать, если на нюх правильно выглядит.

8.

— Он мудак, — сказал Когэн. Он сидел в серебристом «торонадо»; машина стояла на парковке бостонской подземки за «Кронином» в Кембридже. — А мудак он потому, что игрок. То есть сам себя им считает, по крайней мере. На самом же деле он фуфло. Он не играет, он ставит на что ни попадя. Фуфло года.

— Я сам люблю время от времени на бега ездить, — сказал водитель. — В Линкольне открытия сезона уже много лет не пропускаю.

— Я тоже, — сказал Когэн. — До сих пор езжу. Хотя как ни приеду, всегда в проигрыше.

— Я нет, — сказал водитель. — Конечно, сильно много я не ставлю, но за день, бывало, три-четыре сотни выигрывал, а теряю редко больше двадцатки-тридцатки. Хорошо оттягивает.

— Это вполне оттяг, — согласился Когэн. — Не так хорошо оплачивается, как списывать долги, но развлекает. Я почему езжу — потому что ребята ездят. Ездить туда приятно — свежий воздух, люди, а то и выиграть можно. А проигрываешь? Ну и что?.. Хорек? — продолжал Когэн. — Хорек так не делает. На бега никогда не ездит, ничего, просто берет и ставит. Но ставит не потому, что слыхал что-то, и ему интересно, и он считает, что там ему что-то светит. Он ставит, потому что ему вечно надо на чем-то залипать, будто если не залипнет — жить не сможет. Думает, выиграет, когда ставит, он вечно намерен выигрывать.

— Кое-кто и выигрывает, — сказал водитель.

— Я знаю тех, кто выигрывает, — сказал Когэн. — Есть такие, кто почует что-то в лошадке — и выиграет. Есть такие, кто чует что-то в других лошадках — и тоже выигрывает. А некоторые всю жизнь лошадям допинг скармливают, из них одна-две, ну, может, три, не знаю, — они выиграют. Но лишь пока другие до животных не добрались и не выиграли. Тогда они проигрывают. Принимают как данное. Списывают. Хорек не такой. Сегодня проиграл — все утро провисел на телефоне, и завтра провисит, и опять проиграет. Поэтому скоро придется выйти и где-то капусты нарубить, и тут-то такое и бывает. Митча знаешь?

— Вроде бы, — сказал водитель, — нет. Первый раз слышу.

— Митч порядочный, — сказал Когэн. — Это знакомый такой у меня есть. Вот взять его, так Митч настоящий джентльмен. Я как-то раз видел, как он на одном заезде штуку просадил. А сам он, я не знаю, где-то за полтос ему. Они с Диллоном раньше много тусили. Я с Митчем познакомился, когда был с Диллоном. А у Митча все путем, но капусты у него не больше прочих. Он из Нью-Йорка. В общем, идет он и ставит еще штуку на следующий заезд. Я ж его видал — он может и это проиграть, а на следующий удвоить и снова проиграть. Митч так много знаков просаживает. Но ему нравится. А под вечер уже, когда хочешь просто отвиснуть, компании приятней Митча найти трудно. А когда у него белки кончаются — ну что, все, значит, он идет домой. И никому от Митча никакого головняка. А играть он пойдет в следующий раз только через год… Я тут прошлой зимой во Флориду ездил, да? И в этом поеду. Хайалиа. Митч в городе, он селится у тех двух ребят, что там с Лански закорешились.[10] Встречаю Митча на бегах. Спрашиваю, ну как оно. А у него какой-то срощ, и он мне говорит: «Ты ж меня знаешь, Джеки. Если б не я, кому-нибудь пришлось бы изобрести неудачников, ипподромы бы прогорели». Он там всех знает — жокеев, грумов, всех. Все они ему рассказывают. «Они все со мной разговаривают, — говорит он, — а я их слушаю, всегда их советами пользуюсь и всегда проигрываю и иду домой. Паршивый я игрок, вот и все. Хочешь — бери мое. У меня если даже рак будет — звякни, я и тебе выделю, а ты такой козел, что возьмешь и возьмешь». И я беру все, что у него есть. Мы проигрываем. Вечером идем расслабляться, он злится? Ничуть. Он просто отличный парень, вот и все. «Я так давно уже, — говорит мне. — И когда выхожу, отлично знаю, что будет…» А Хорек, — продолжал Когэн, — он так не может. Проигрывает, и все, что проигрывает, ему не по карману, он злиться начинает. Нервничает. Кругами бегает. То надо сделать, сё надо сделать. Знаешь, что он отмочил? Когда на нарах парился, у него жена — так она за него ставки делала. Я слыхал. А товарищеские матчи, «Бруны»? Орр колено повредил, они Чиверса[11] тут же выпустили, его и остановить никто не попытался, все рукой махнули, всем на эти матчи наплевать, чуваки форму потеряли и прочее, а он на них ставит. Дело-то у него хорошее. Я Диллона спрашивал, Диллон считает, чуваку на этом деле может обламываться по меньшей мере двадцатка-тридцатка в год, щеглы, которым хочется научиться рулить, никогда не переведутся. А ему все мало. Мудак и есть.

— На тридцатку жить нельзя, — сказал водитель.

— Друг мой, — ответил Когэн. — Хорек бы и на десять лимонов не прожил. А если придут — просрет.

— Ну, — сказал водитель, — жалко, что в карты проиграл.

— Он не проиграл, — сказал Когэн. — Он там выиграл. Он там был-то раза два. Были б мозги на месте — ходил бы туда и дальше. Он там единственный оказался, кто хоть что-то соображал. С кем он играл — те говнюки еще больше. На самом деле он выиграл, оба раза, что там был, где-то по штуке, по восемьсот или около того оба раза. Чего Хорьку нашему, конечно, даже на тачку мало… У меня чувак знакомый, — продолжал Когэн, — мне рассказывал, Джонни Амато на одной прошлой неделе восемь штук просадил. На баскетболе. Разрыв в счете не угадывал. «Обожаю этого чувака, — говорит мне. — Думает, если проигрываешь, это не потому, что от балды поставил, а вообще, наверно, на бега ездить не надо было. Думает, дело в удаче. У него с ней так же херово. Да чувак не отлипнет от солнца — будет ставить, что завтра не взойдет, если только ему кто шепнет, что такое возможно». Когда он у дяди на поруках был, он же практически только-только дембельнулся, знаешь?

— Что сделал? — спросил водитель.

— Банк взял, — ответил Когэн. — Тот же самый. Дернул один и тот же банк дважды. Один раз, на самом деле, ему сошло. И он еще раз пошел. В первый раз в таком говне был, что не выбраться. Пришлось возвращаться и опять брать, чтоб, значит, хвороста побольше на просёр. Набрал себе бакланов и отправил туда, где дела делает, а сам свалил. Поехал на Багамы. Они его тачки взяли, стволы и все дела и пошли, да только тупые они, совсем как он, около шестидесяти промухали и вышли с тридцаткой, не больше, а тут он домой возвращается. И получил всего пятерку — столько народу набрал себе, что, когда дуванить стали, он в говне еще глубже оказался, чем когда уезжал, поскольку, пока его не было, он почти семерку просрал. Казино ему мало, он еще домой звонил и делал дурацкие ставки на такие матчи, про которые даже дети-дебилы знают, что лучше держаться подальше… В общем, он опять бризец снимает, — продолжал Когэн, — и эти тупицы опять туда идут, публика в банке уже думает, постоянными клиентами станут или как-то. Они минуты три как из медведя, ты когда-нибудь про Доктора слыхал? Эдди Мэтти?

— Да, — ответил водитель, — вообще-то слыхал.

— Ладно, — сказал Когэн. — Мэтти среди них. А с Мэтти одна штука не так, как легко догадаться, — ему непременно, чтоб Хорек за него все придумал, потому как он чемпион по тупости. Вот дернул он банк, да? А там школьная зона или еще что-нибудь, тут бы потише и все такое, да? Не для него. Он рвет близко к девяноста, а там у них фараонша стоит, которая как бы сильно против таких нарушений, и она его тормозит. И этот тупой гондон тормозит. У нее ни синеглазки, ни пушки, а у него лайба, про которую одно известно, что ее дня три назад в Плимуте угнали, — и он останавливается. «Права, документы на машину?» А от него разит практически. Поэтому, само собой, у этой регулировщицы на переходе стрелка на чулке поползла или что-то, и восемь настоящих легавых его крутят, а там и ствол, и хрусты в багажнике, и он решает что — он решает спасаться. И колется, и колется, ярмо цепляет и цепляет. А Хорек в самолете, домой летит, обхохочешься, там уже ФБР его поджидает, он с трапа, а ему красивый такой ордер в зубы и скрепки. И Хорек с ними всеми загремел на восемь не то червонец. Я-то лично думаю, больше надо было паять.

— А Доктор сколько оттянул? — спросил водитель.

— От трех до пяти, — ответил Когэн. — Разозлился так же, как прочие. Думал, на улицу выскочит, раз шаров нагнал.

— Повезло Доктору, — сказал водитель. — Он, значит, когда уже дембельнулся?

— Года три-четыре тому, кажется, — сказал Когэн. — И в это не полез.

— Нет.

— Ты уверен.

— Вполне уверен, да, — сказал Когэн.

— Потому что на Доктора он никакое добро не давал, — сказал водитель.

— Вот как? — сказал Когэн.

— Вот так, — отозвался водитель. — Сам мне сказал, когда просил у тебя спросить.

— Иногда, конечно, — сказал Когэн, — один чувак другого нанимает, и чувак думает, что мужику это надо. А проверить — никак, понимаешь. Просто допускаешь.

— Понимаю, — сказал водитель. — Я это просто, среди прочего, хотел предложить, он хотел, чтоб я предложил. Раз Мэтти с людьми работал и все такое. Просто спросил.

— Конечно, всяк по-своему дела ведет, — сказал Когэн.

— Еще бы, — согласился водитель.

— Ладно, Хорек побоку, — сказал Когэн. — У нас два щегла. Один — тот, кого Хорек брал на брать банк. В этом я уверен. Второй — я по нему еще собираю, кажется, но пока не уверен. Чувак, с которым я разговаривал, он клянется, что это один конкретный щегол, только я не знаю.

— А в чем проблема? — спросил водитель.

— В чуваке, — ответил Когэн. — В чуваке, с которым я разговаривал. Диллон мне пару имен кинул, я с ними встретился, порядочные ребята, но тут говно от гуталина не отличат. А этого чувака я сам нарыл. Но про него не знаю. Ему под шестьдесят, как минимум, на большой зоне, готов спорить, в общем и целом и лет двадцати не провел. Только что-нибудь сделает — его метут. В общем, с самого начала флегоном был, а теперь еще чердак потек, а я про него ничего не знаю, только и всего. Но знаю, что мастевый. В жопу ему чего только не совали. Если б «паккарды» еще производили, ему бы и «паккард» в очко загнали. Кисляй он. Никогда не знаешь, он тебе рассказывает, что на самом деле было, или ему это пригрезилось, пока девять чуваков его на трамвай кидают. Ну он-то не виноват. Просто размяк, как тапочек с дрисней, что тут поделать. Но вот чего он рассказывает — тут не грех и задуматься.

— И что рассказал? — поинтересовался водитель.

— Там, значит, другой щегол есть, — сказал Когэн, — которого он знает, еще по зоне. Отсасывал у него, что ли? Он говорит, щегол этот сволочь гнилая, но бедолага от любой тени шарахается, он бы у дохлых котов в рот брал, если б крутой пацан ему велел, и ему этот парень нужен, для него дрянь какая-то есть. Это, он говорит, он такую дрянь может срастить, если смешать ее с той сранью, которую толкаешь, и щегол его попросил. Только чувак говорит, щегол этот, он сам этой дряни хотел, ее зубодеры еще используют, да? От нее во рту холодно.

— Новокаин, — сказал водитель.

— Я вот тоже думаю, он, — сказал Когэн. — Только нет. Он мне сказал, что это, но я не помню. В общем, не важно, только там все так, щегол сказал, что ему фунта два ее надо. Теперь говорит — давай четыре. И чувак мне рассказал. А это значит, что, если чувак ничего не напутал, щеглу теперь дури надо в два раза больше, чем сначала.

— И это значит, в два раза больше фанеры на эту дурь, — сказал водитель.

— Точно, — кивнул Когэн. — Ну и в общем, больше ничего это не значит. Мне никак не выяснить, где щегол знаки сращивает. Я и пытаюсь это узнать. А кроме того, и самого щегла найти пытаюсь. У меня даже имени целиком его нет. Этот чувак — ай, на него нельзя полагаться. Ни с какой стороны. Ни чтоб он тебе прямиком все выкладывал, ни дым в жопу пускал. Это, блядь, вот хуйня эта просто, и я даже не знаю, что с ней делать буду в конечном итоге… А этот другой щегол, — продолжал Когэн, — его я знаю. Он на дела ходил, на которые они с Хорьком ходили, откинулся примерно в то же время, я услыхал, Китаезе передаю, мол, что со щеглом этим, это он может быть? А Китаеза мне: «Конечно, может быть». Поэтому в нем я уверен. Нам теперь только одно надо — подумать про этого другого щегла. Он мне покоя не дает.

— Шевелиться сейчас надо? — спросил водитель. — Или подождать хочешь?

— Я про это с Диллоном поговорил, — ответил Когэн. — Мы с ним — мы оба думаем, сейчас. Мельницы-то закрыты, да?

— «Могила Гранта», — сказал водитель.

— Люди белки теряют, — сказал Когэн.

— Справедливое умозаключение.

— Им не нравится белки терять.

— Кроме Тесты, — сказал водитель. — Он по-прежнему открыт.

— Вот что нам надо сделать, — сказал Когэн, — и мы с Диллоном оба так думаем, ты еще подумай, и больше ничего не остается. Надо Трэттмена сейчас поставить на куранты и заварить кашу, чтоб народ опять начал делать то, что полагается.

— Трэттмен? — переспросил водитель. — А Трэттмен сюда каким концом? Ты ж сам сказал, это Амато этот твой и его кореша.

— Он и есть, — подтвердил Когэн. — Трэттмен сюда никаким боком не касался. Эта срань, что ко мне приходит, плюс я попросил, чтобы с Трэттменом потолковали, ты прав. У него спросили, и я уверен.

— Так и надо, — сказал водитель. — Твои пацаны немного перехватили тогда. Мужика чуть вообще не грохнули.

— Когда я со Стивом говорил, — сказал Когэн, — я этого не знал. Когда с тобой разговаривал. Он мне только сказал, что они его обработали и он ничего не знает. Вот и все, что я знал.

— Я его сильно не сразу вообще понял, — сказал водитель. — Когда он первый раз позвонил, меня не было. С ним секретарша говорила. Разобрала примерно треть. Пришлось перезванивать, и тут уж я его не понял. Блин, да я и перезвонил-то ему с трудом. Номер он оставил — она ж не понимала, что он за цифры ей называл. Наконец я прочухал. Наверняка Трэттмен. Мне Кангелизи звонит, весь расстроенный, говорит, ему звонил Трэттмен, и он Трэттмену меня сдал, дал ему мой номер. «Вот спасибо», — говорю. А он: «Слушай, — говорит, — это не я на него тех мартышек натравил. Если и не ты, то ты знаешь кто. Вот и разберись». Тут я наконец до него дозвонился, понял, отчего девчонке трудно было. У него челюсть сломана.

— Слыхал, — сказал Когэн.

— А кроме того, ребра покрошены, сломан нос, выбито три или четыре зуба и что-то не так с перегородкой, — сказал водитель. — Кроме того, он мне сказал, и селезенка под вопросом. Когда я с ним разговаривал, он в больнице был.

— Кое-что я слышал, — сказал Когэн. — Его уже выписали, насколько я понимаю.

— Должно быть, значит, с селезенкой порядок, — сказал водитель. — Но он недоволен.

— Жалко слышать, — сказал Когэн. — Нам главное, чтоб клиент был счастлив.

— Ему тоже это жалко слышать будет, — сказал водитель. — Когда я ему скажу. А я должен.

— Говори что хочешь, — сказал Когэн. — Ты ж его стойка, все дела.

— Трэттмен его винит, — сказал водитель. — Я, конечно, Трэттмену ничего не говорил, но мы-то с тобой оба знаем, тебе отмашку на такой перебор не давали.

— Ты же знаешь, как с ребятами, — сказал Когэн. — Идут что-нибудь делать, а там увлекутся — и ага. Я когда узнал, позвонил Стиву Он такой, Барри — Барри же арматурщик, да? Очень крутой парень. Эти ребята все втарены, елки-палки. Всегда откуда-нибудь падают, в драки ввязываются, все такое. Крепкий он парень. Потому я его и взял. А Стив сказал, ну, в общем, они полдела сделали уже, все нормально идет, и тут Барри решил, а Барри очень психованный насчет своей жены. Про нее с чуваком лучше вообще не разговаривать. Не знаю, что она у него, ангел или кто. По крайней мере, он так говорит. В общем, все у них там происходит, Стив говорит, и вдруг Барри в голову стукнуло, что Трэттмен ебал его жену. Она там где-то к матери поехала, а Барри в Мэнес каким-то фугасом, и я вообще, к черту, не знаю, как у них там слово за слово, Стив тоже не понял. Но Барри это взбрело, Трэттмен жену его еб, и тут-то у чувака челюсть и сломалась и ребра тоже. Барри его попинал. «Я тоже телегу должен толкнуть, — говорит мне Стив. — Я слишком близко стоял, этот хуесос мне свои печенюшки на брюки метнул». Я ему сказал, чтоб нахуй шел.

— Мне так ему и передать? — спросил водитель. — Я когда с тобой говорил, очень точно выразился. Он мне так сказал. Потелепать, если хотите, но слишком не калечить. Я же сказал тебе, он не хочет, чтоб калечили.

— Ай, да ладно, — сказал Когэн. — Еще б ты не сказал.

— Ладно, — сказал водитель.

— Вы же всегда так делаете, ребята, — сказал Когэн. — Я-то знаю. Вы, ребята, даже яйцо вареное разбить не можете. Вам хочется, чтоб все нормально так делалось, вы знаете, чего вам хочется и каких чуваков за этим послать, и вы берете, что вам приносят, потому что этого вам и хотелось, но потом обязательно догоняете и говорите, что ни от кого вы этого не хотели, чтоб они это делали. Хватит мне вешать тут уже, а? Они знают, знают, кто такой Стив. Знают, чем они с Барри занимаются. Бля, я в смысле, эти ребята всегда тут рядом. Когда Джимми-Лис там начал весь подскакивать, у меня три сотни мест было, и таким славным маленьким макаронничкам, как он, уже ничего не осталось, вот, так он хай поднял, а я услышал, я больше сорока точек просто взял и Стиву передал. Они все знают, кто такой Стив. Знают, что он делает. Он ни черта не знает. Его просто хорошо под рукой иметь, все парни им пользовались.

— Штука тут в том, — сказал водитель, — что он добро не давал.

— Он дал добро, — сказал Когэн. — Я сказал тебе, кого я на эту работу возьму. Он это так же прекрасно знает, как и я. Стив пойдет и сделает то, что ты от него хочешь, как он считает. Ты ему скажешь чего хочешь, он выслушает, пойдет и сделает то, чего ты хочешь, по его мнению. Не важно, что б ты там ни говорил. И дал он добро — он тебя звонить Диллону отправил, заставил со мной встретиться. Хватит мне тут дристать мелким дождичком. Какая теперь-то уж разница? Трэттмена мочканем, и мужик это знает.

— Я не понимаю, — сказал водитель. — Я думал, ты ему веришь.

— Друг мой, — ответил Когэн. — Я и верю. А разницы все равно никакой ни на полстолько. Как-то раньше Трэттмен уже что-то сделал, правда? И врал про это. Дым в жопу мужику пускал.

— Верно, — сказал водитель.

— А теперь, — сказал Когэн, — теперь Трэттмен никакого дыма не пускал.

— И его побили, — сказал водитель. — Очень сильно.

— Зато теперь, — сказал Когэн, — мы уверены. Теперь, в прошлый раз мы думали, что уверены, а нет. А теперь мы да.

— Верно, — сказал водитель.

— А вот, — продолжал Когэн, — ребята, которые играть ходят, они не уверены. Ну то есть уверены они. Они уверены, что у Трэттмена лицензия, потому что он может, и никто ему тут не указ. Поэтому то же самое. И что, по-твоему, они намерены делать? Думаешь, играть они пойдут?.. Да и хрен бы с ними, — продолжал Когэн, — что с публикой с улицы делать? Что они думают, по-твоему, а?

— Понятия не имею, — ответил водитель.

— Они думают, — ответил Когэн, — они думают: Трэттмен. Уже так делал и вот сделал опять. Раньше наврал, и никто по этому поводу и пальцем не шевельнул, а теперь вот опять так поступил, и его за это отпиздили.

— Мог загнуться, — сказал водитель.

— Потому что высунулся, — сказал Когэн. — Это у него второй раз, так это рассматривают, он это вторично. Первый раз сделаешь, никто про тебя ничего не сообразит, зашибись. А на второй раз пойдешь, тут уж из тебя говно-то и повышибут.

— Если они так думают, — сказал водитель.

— Вашчесть, — сказал Когэн, — поверьте мне на слово: они так и думают.

— Эх-ххх, — сказал водитель, — но все равно же он ничего не делал.

— А за базар отвечать? — сказал Когэн. — Он уже так делал и наврал, всех вокруг пальца обвел, и я так Диллону и сказал, говорю: «Его раньше надо было замочить». И Диллон со мной согласился. А теперь вот еще раз. Он отвечает за то, как ребята подумают. На улице — Трэттмен, один только Трэттмен. Срубает полтос, пятьдесят две штуки, сколько б там ни было, ему столько же, а надо что-то и дуванить, ладно, но в последний раз он примерно столько же себе и оттырил. А теперь ему челюсть ломают. Ему больно, он просел на сколько ему щеглы стоили, а он кинул парней, которые ему доверяли, штук на восемьдесят и по-прежнему ходит, и все знают, что это он сделал.

— Он этого не делал, — сказал водитель. — По крайней мере, в этот раз.

— А всем про это ничего не известно, — сказал Когэн. — Есть куча ребят, которые будут год одни молочные коктейли пить, если их заловят, за такие дрожжи, когда им челюсть на место примотают. Блядь, да у нас щеглы в очередь выстраиваться будут, чтоб только катран дернуть, раз они опять открываются. Ты хоть представляешь, сколько вокруг заширенных? Если ему это с рук сойдет — ну что, пиши пропало тогда, раз и навсегда, прости-прощай.

— Я все равно не знаю, — сказал водитель. — Понимаю, о чем ты, то есть с точки зрения общества, и я не против того, что ты про других говоришь. Я не уверен только, как он к этому отнесется, раз человек не делал того, что, как все считают, он сделал, когда я ему это выскажу.

— Скажи ему, — сказал Когэн, — спроси его, откуда чуваки приходят играть. Не с улицы же. Им плевать, что Трэттмена побили. Они просто больше приходить не будут, всего-то. Трэттмен так уже делал, Трэттмен сделал это еще раз. С Трэттменом все, больше ничего делать он не сможет. Трахаться разве что. Это ему хорошо удается. А нам иначе он делать больше ничего не сможет. Мы тут ничего не теряем… И еще скажи ему, — продолжал Когэн, — чуваки с улицы. Они-то думают одно и то же, и они возьмут то, чего они там себе думают, и надежных мельниц уже ни у кого не будет. Больно ему. Подумаешь. Мельницу потряс, там большие знаки крутятся, а худшее, что тебе за это делают, — тебя мудохают. Да щеглы свой профсоюз учредят. У нас некоторое время будут только чуваки бегать, двери выносить почище болони, а потом уже никаких катранов не останется, никто играть не будет. «Поиграть собрался? Ну да. Побереги время. Зайди в спальню, подыми руки вверх, кидай знаки на кровать, домой вернешься раньше, да жена еще обрадуется, что не рисковал и тебя не продырявили». Ребята на это не пойдут, тут двух и мнений-то быть не может… Так что, вашчесть, — сказал Когэн, — иди поговори с мужиком. Трэттмена наглухо шваркнут, и ты мужику это сообщишь, вот увидишь, он сразу со мной согласится. Попытка не пытка. Не делаешь? Тю-тю, денежки. Он сделал ошибку.

— Давно, — сказал водитель. — Он эту ошибку очень давно сделал.

— Он сделал две ошибки, — сказал Когэн. — Вторая была в том, что он сделал первую, так оно всегда и бывает. Вот что у тебя остается, две ошибки. Скажи мужику.

— Если он с тобой согласится, — сказал водитель, — допустим. Ты можешь убрать Трэттмена?

— Ну, — кивнул Когэн.

— А этот тип Амато? — спросил водитель. — Мне он видится ведущим кандидатом.

— Он там тоже есть, — сказал Когэн. — Но не сейчас. Погоди, мы сначала Трэттмена сделаем. С ним легче будет, мы и это. Но рано или поздно — ага.

— Справишься? — спросил водитель.

— Прямо сейчас, — ответил Когэн, — наверно, нет. Не так оно пока складывается.

— Тогда кто? — спросил водитель. — Он, конечно, кое-кого знает, но ему всегда хочется знать, кого предложил человек, с которым я разговариваю.

— Есть у меня пара наколок, — сказал Когэн. — Та — про ту надо подумать, убедиться надо. Может… может, нам понадобится Митч.

— Он таким занимается? — спросил водитель.

— Давай пока думать о Трэттмене, — сказал Когэн. — А потом уже можно подумать и о том, чем занимаются ребята. Но да, Митч уже давно в теме. Один из лучших.

9.

— Красота же, блядь, — сказал Расселл.

Он сидел на багажнике «ГТО», а Фрэнки прислонился к парковочному счетчику. Машина стояла перед «Курицей в коробке» на Кембридж-стрит в Бостоне.

— Мы среди ночи сваливаем, елки-палки, — говорил Расселл. — Я ему говорю: «Елки-палки, Кенни, рано или поздно мы все равно средь бела дня поедем, с тем, что у нас там будет, фиг остановишься. Так какого хуя прямо сейчас ехать, уж лучше в постельке дрыхнуть?» А он мне: «Ну, — говорит, — понимаешь, так надо. Я хочу, блин, хотя б до Джерсийской платной доехать затемно. Тут, блядь, слишком много болони слыхало, что эти блядские собаки пропадают. Увидят пару чуваков с машиной, полной собак, так, может, сообразят, тормозить начнут послушать, что мы им скажем». А в других местах фараоны ни про каких собак не слыхали, им, значит, никто ничего не говорил. «А кроме того, — говорит, — я уже так делал. Первый отрезок поездки — это, блин, что-то с чем-то. Поэтому ночью выезжаем…» Потом появляется, — продолжал Расселл. — А я, понимаешь, уснуть не могу. Он мне сказал: «Ты сядь на спину днем часиков шесть-семь, можешь ведь. У нас впереди где-то тысяча шестьсот миль. Последний раз у меня это заняло почти три дня. Поэтому совсем не повредит, если ты задрыхнешь, потом всех собак этих в машину загрузишь и прочее…» Ладно, — сказал Расселл, — пробую. Встаю. Жру. Сижу. Выпустил блядских собачек. Впустил блядских собачек. Накормил блядских собачек. Это он мне тоже сказал. «Ты их когда, — говорит, — кормишь обычно? Вечером, наверно». Я говорю, ну да, перед тем, как выйду, конину и ебаный этот их корм. Они тогда славные и покладистые. «Завтра, — говорит, — накорми их лучше в обед. Разницы не поймут. Я хочу, чтоб они хорошенько просрались перед тем, как их в машину грузить. А кроме того, давай-ка ты им дашь кой-чего, ладно?» Я думал, он про фенобарб, — сказал Расселл. — Господи, я себе столько этого фенобарба насращивал, что полгорода можно отправить в отключку и не вспотеть при этом. Но нет. Потому что, видишь, обдалбывать их надо перед самой погрузкой в машину, тогда они начнут поездку в сладком сне. Он про минеральное масло говорил. Четыре, блядь, галлона минерального масла… «Вбухай им в жратву, — советует он. — Вообще все им влей. Томатный суп есть? Возьми банок двадцать, смешай и подогрей, ага? Как для себя чтоб было». Я ему говорю: «Я его жрать не могу, там риса нет. На чайке томатный всегда с рисом давали, Кенни, — говорю. — Мне что — и рис туда класть?» Нихера он не понимает. Вообще без чувства юмора чувак, и не сидел никогда. Никакого соображалова.

— А надо бы, — заметил Фрэнки.

— Очень немного таких чуваков, — сказал Расселл, — которым оно бы не надо. «Слушай, — говорит, — давай разогрей просто и вбухай туда масла. А потом жрачку этим им залей, они все и слопают как миленькие. А то не станут. И потом, это я тебе гарантию даю, ты этих блядских зверей только выводи побыстрее, потому что из них все польется, как по маслу…» А собаки, — продолжал Расселл, — мне с ними только одно на ум пришло, когда у чуваков дизентерия в первый раз случается, понимаешь? И они не… у них раньше такого никогда не было, они не врубаются, что с ними сейчас будет. В общем, собаки — я им жратвы наложил, они там чуть друг друга не передавили, так кинулись, и я их быстренько выпустил — и скоро они уже все съежились, морды у них съежились, и они как пошли присаживаться. Сидят и сидят, господи, этот задний двор вонял аж до самого Спрингфилда, к черту, из травы пар валит, будто весь двор подпалили или что-то. Мать домой возвращается, за целый квартал на меня напустилась. «Ты откуда этих собак всех притащил? Да на них отдел здравоохранения сейчас примчится». Я говорю: «Ага, мам. Ты знаешь, что сделала? Ты меня обидела. Не надо было сюда приходить, сидела б, где сидишь». Сын единственный в тюрьме, нет бы переехать, чтоб поближе к нему быть. Так она, знаешь, сколько раз меня навещала? Три. Три раза почти за три года. Один раз тортик, блядь, принесла. Ей его еще пронести не давали. «Не надо было туда напильник совать, мам, — говорю. — Я все тебе собирался сказать, у них там металлоискатель. Напильник засекут». А она мне: «Ничего я в этот тортик не совала». Отличная у меня мамаша, я ей так и сказал. Бля. Говорю ей: «Ма, ты меня обидела. И только поэтому я этих собак отсюда увезу. Сегодня же вечером и увезу. Но за это убирать за ними я ничего не буду. И на твоем месте, когда мусор выношу, я б аккуратнее смотрел, куда ногу ставить». Она глядит на меня. «Оно и есть, — говорит, — очень похоже на все остальное, чего я от тебя натерпелась. Окажи мне милость, а? Больше не возвращайся». Я ей тогда сказал: «Я в старика своего весь пошел. Не вернусь…» А дальше мне вот чего надо, — продолжал Расселл. — Мне этим собачкам надо фенобарбиталу скормить. «Тут все хитро, — говорит он мне. — К пяти надо у них всю воду забрать, потому что собаки эти, после масла, которое через них прошло, все вылакают, и тогда мы, блядь, в ссаках псиных, блядь, утонем. Но штука в том, что последний раз, когда я так делал, мы им дали фенобарб около пяти, перед тем как воду убирать, и вкатили мы им будь здоров, потому что до этого был раз, когда мало дали, и они в машину залезли, поспали там малехо, а потом чистый дурдом начался. Поэтому в последний раз мы перебрали, и они все были снулые, когда мы их мужику отдавали, и нихера за них не получили — собаки больные, все дела. Такого говна мне больше не надо. Я не хочу, чтоб они по дороге хай подымали, и чтоб втыкались во все, когда доедем, тоже не хочу. Маленьким давай полграна. Если слишком шустрые — гран. Большим по паре, а если кто — если какие еще прыгать будут, накати им еще разок. С водой. Воду потом убери. Из хлеба шариков налепи и еще по полграна туда воткни, дашь им часиков в одиннадцать, вот тогда и хватит…» Я ему говорю, — продолжал Расселл, — говорю: «Кенни, мне показалось, что я весь день спать должен. Как я буду спать, если мне столько всего делать?» А он мне: «А ты собачьей дури сам накати». Я у него спрашиваю, как это так получается, что он за этих собак капусту стрижет, а я всю работу делаю. «Ну, — говорит он, — мне тут еще надо кой-чего сделать…» Хуже, блядь, Хорька, парней обдирает, — сказал Расселл. — Потом возникает, где-то прямо в полночь уже, у него с собой еще три собаки. Я весь день жопу рвал, собак готовил, а Кенни нам еще лишних сращивал. Я говорю: «Кенни, елки-палки, это же… — мы ведь уже некоторых продали тому чуваку в Норт-Энде, да? Пуделей. Три пуделя у нас было, и он нам за каждого по полторахе выкатил. Что неплохо, — у нас уже шестнадцать собак, твоих и моих». А у него такой лимузин, «кадди». Заднее сиденье снял, старыми одеялами там все застелил, в багажнике. «Туда шестнадцать собак не влезет. Они там друг друга поубивают…» Собачки эти, говорит он мне, «эти — они маленькие». У него там пара спаниелей и жесткошерстная. «Все поместится, не парься». В общем, мы их грузим. Мои собаки все квелые. Он за передние лапы берет, я за задние. Мамаша моя в окошко смотрит. Наконец всех погрузили. Вот просто штабелем сложили. Залезаю в машину, она окно открывает. «Это все?» Ну. «Хорошо. И не забудь, что я сказала». Ага, вот теперь я старика своего гораздо лучше понимаю, к тому ж. Она окном — тресь.

— Тебе все равно лучше, чем мне было, — сказал Фрэнки. — Моя мать каждую неделю, бывало, приезжала. Каждую, блядь, неделю, ни одной не пропустила, я-то — я сижу обычно в воскресенье, а тут первым делом надо что, надо в церковь. Уебок этот, он каждую, блядь, неделю пиздит про Дисмаса.[12] Ох ну еб же твою мать. Хотя нет. Бывали недели, когда он не затыкался насчет дрочбы. Забавно то, что про отсосы и прочее ему сказать было нечего. А после — воскресная трапеза, понимаешь? Такое же говно, как прочие, только эта должна быть «доброй». Видел репу когда-нибудь? Я еще раз репу увижу, я этой хуйней точно в кого-нибудь запущу. А потом моя бедная седенькая мама, она и ее, блядь, пальтишко, разъебанное вдребезги, заходит и выглядит так при этом, будто ее по башке огрели. И мне сидеть и все это терпеть. «Я за тебя молюсь, Фрэнки… Я за тебя новену прочла, Фрэнки… Надеюсь, тебе УДО назначат, Фрэнки… Я в душе знаю, Фрэнки, ты хороший мальчик… Фрэнки, тебе надо поменяться». И она ж сидит, боже мой, она не для этого такой путь сюда проделала, чтоб через пять минут убегать. Нет, сэр. Как-то была неделя, она заболела. Для разнообразия Сэнди приехала. «Фрэнки, тебе чего-нибудь хочется?» Еще бы не хотелось, жопка ты с ручкой. Прикуй мамашу к кровати, елки-палки. «Она не хочет плохого, — говорит Сэнди. — Она считает, будто виновата. Сама сказала мне, не знает, что она такого в тебе упустила». Я ей говорю: «Не рассказала про таких мудаков, как Доктор, вот чего, — сказал Фрэнки. — Ты ей передай, следующего родит — пусть научит его правильно заход планировать, чтоб стукачик никакой не затесался и все по пизде не пошло». Она смотрит на меня. «Ты мне хочешь сказать, чтоб ей передала, чтоб она больше не приезжала?» Конечно хочу. Так она и передала, и на следующую неделю мамаша заявляется, ты б ее видел. Будто ее наружу вывели и отпинали до усера. «Фрэнки, — говорит, — Сэнди мне сказала, ты не хочешь, чтобы мама к тебе больше приезжала». И давай плакать, а парни на меня смотрят, половина из них — тихари, комиссии шепнут: «С матерью плохо обращается, она к нему приезжает, а он не ценит». Господи боже мой, ужас да и только. Ну и что мне было делать? Говорю ей: не, ты приезжай, мам, я это просто ляпнул. И приезжала потом. И новены, и кальварии, и четки, она там в церковь миссии ходила, и все это ради меня. Господи. «Я не калека, ма», — говорю. «В душе своей — калека», — отвечает. Боже. Повезло еще, что я на нее через сетку не кинулся.

— Нихера они не знают, — сказал Расселл. — Никто ничего не знает. Просто думают, раз ты там, выйти уже не можешь. А больше ничего не знают. Не соображают они.

— Хорошо б, соображали, — сказал Фрэнки. — Мириться с ними — это какой-то ужас. Вот бы мне знать, в чем тут дело, чувак садится, и все думают, мало ему, так надо еще соли на рану подсыпать. Если еще раз сяду, постараюсь, чтоб никто не знал. Не уверен, что еще раз срок сдюжу, но вот визитов я точно не выдержу. Блядь.

— Я по новой не сяду, — сказал Расселл. — Это я уж точно делать не буду.

— Решил, значит, а? — спросил Фрэнки.

— Стараюсь как могу, — ответил Расселл.

— Оттого и сядешь снова, — сказал Фрэнки.

— Не-а, — ответил Расселл.

— Точно, — сказал Фрэнки. — Как пить дать, за воровство собак.

— Пока не светит, — сказал Расселл. — Да и потом ни за что. Знаешь чего? Я еще хоть одну собаку увижу — я колесами раскатаю, точно тебе говорю. Собаки — они ж дуры. Ты ее лупишь почем зря, таблами кормишь, она засыпает, назавтра просыпается, шатается аж вся, а все равно жрать хочет. С собакой можно — делай с ней что хочешь, а потом дождись, когда проголодается, накорми, и она уже считает, что ты господь бог, блядь, или вроде того. Кроме того черного гондона.

— Который цапнул, что ли? — спросил Фрэнки.

— Тот, да, — ответил Расселл. — Единственный помнил, больше я таких не встречал. В первый раз проснулся, меня видит — р-р-р где-то в глотке. Ну, думаю, еще денек ему дам. Жрать захочет — опомнится. Я эту блядину четыре дня голодом морил. Все кости наружу, елки-палки. И знаешь, что мне прилетает, как выйду? Р-р-р-р. Думал, палки ему пропишу еще. А он на меня не бросается, понимаешь? Стало быть, тварь эта черная — не тупая. Помнит палку-то. И небо мне с овчинку от него покажется, уж он постарается. Но кормить-то его надо. Я не могу кости в шерсти продавать, елки-палки… Ну и вот, — продолжал Расселл, — я попал, и он это знает. Я его пытаюсь наружу выманить — не идет. Пришлось чуть ли не насильно из гаража вышвыривать. А потом вовнутрь не затащишь. И рычит на меня все время, по-прежнему. Сволочь — и так всю дорогу до Флориды, мы еще в эту блядскую бурю в Мэриленде попали, у них там баржа в мост врезалась, и нам либо в объезд, либо по тоннелю. Там все так едут. Поэтому Кенни говорит: «Давай в объезд». Я думал, когда на дядю служил, видел дожди. Боже. А собаки все ссут, пердят и срут, все такое, а окна не открыть, но задыхаться тоже ведь не хочется, но и утонуть не в жилу. Жуть, в общем. Я-то думал, на собаках можно легко заработать. Не опасно. Тут-то я был прав. Но не совсем. Знаешь, сколько мне за эту черную заразу дали, я-то рассчитывал на двадцать миллионов долларов или типа того? Семьдесят пять баксов я за него получил, и это, считай, еще повезло. Чувак, которому мы их продали, — он же их просто скупает, да? Он только — ну, просто следит за ними. Чувак такой, на нем вообще никакого мяса. Не разговаривает. Приезжаем туда, а у него там вся такая разъебанная старая ферма, рядом с Кокоа-Бич. Мы там с полчаса пробыли, опять дышать можно, лет десять до него добирались с этим выводком, и тут я замечаю — разговаривает-то у него только жена. «Вот этот, — говорит, — похоже, на него наехали». У нее рот не закрывается, а у него не открывается. «Болеет он, что ли? Нам тут больных собак не надо, мистер. Больше двадцати долларов за него не дам…» Ну, я ей и говорю, — продолжал Расселл, — она сказала, что за черного мне полета дубов отстегнет. «Смотрите, у него бумаги, это ценная собака. Настоящий пес. Отличный. Полста — мало…» «Никаких бумаг у него сегодня нету, мистер», — она мне сообщает, — сказал Расселл. — «Мало ли у меня собак — мне их толкнуть кому-нибудь надо, вот и все, а это значит, что мне его кормить, приглядывать за ним все время, пока не найду покупателя, а это будет долго. Не хочу я этого пса. Совсем его мне не надо. Хотите — с собой назад забирайте. Потому что так вам и придется, коли вас цена не устраивает. А я заманаюсь его продавать. Злобный он какой-то, другие тоже сразу по морде увидят…» А мужик по-прежнему ничего не говорит, — продолжал Расселл. — Ну, тут она меня, конечно, подловила. Потому что никуда я этого пса с собой больше брать не буду. Я с ним распрощаться хочу навсегда и больше никогда его не видеть. Всю дорогу до Флориды эта сволочь с моего затылка глаз не спускала — сожрет, чуть дай повод. Тетка права. Злобная это тварь. Только тогда он злобным совсем не казался. Чувак его усадил, пес ему лапу подает, а чувак ему за ушами чешет, и сволочь эта, блядь, ему улыбается. Думает, опять домой попала к тому тупому ублюдку, который его купил медальки свои охранять. Собака тогда, чувак встал, и пес тоже встает, лапы свои кладет чуваку на плечи и давай морду ему лизать. «Смотрите, дамочка, — говорю я, — это, по-вашему, злая собака? Думаете, кто-нибудь ее примет за злую собаку? Вы им вот это покажите только». — «Мистер, — отвечает она, — это не пес, это он такой. Все собаки с ним такие. Все, что к нам только приезжают. Поэтому он с собаками возится, а я дела веду Полтинник…» Тут чувак просыпается или как-то, — продолжал Расселл. — Смотрит на нас. Овчарка его взасос просто. Наконец чувак собакин язык изо рта вытолкнул. «Дай ему семьдесят пять, Имельда», — говорит… «Семьдесят пять», — говорит она, — сказал Расселл. — «Так, — говорит, и как будто на каждое слово ей часа три надо, — а кто тут у нас цены назначает, или вы со мной торговаться будете всякий раз, когда он решит, что ему какой-то песик понравился? Потому что если так, то проваливайте прямо сейчас и всю остальную свору с собой забирайте». Я вот только чего пожалел, — сказал Расселл. — Жалко, что эта тетка с моей мамочкой незнакома. Они бы с ней заебись поладили.

— Но свалили вы оттуда нормально, — сказал Фрэнки.

— Ну, — кивнул Расселл. — Доехали с Кенни до Орландо, сожгли машину эту блядскую. Кенни, блядь, чуть с собой не покончил. Заехал в такую апельсиновую рощу, да? Свернул с грунтовки, там такой проселок типа был. В общем, за рулем был Кенни. Выходит, сует тряпку в бензобак, кончик свешивает, чтоб все пропиталось, потом вытаскивает, расстилает на крыле и поджигает. Ебаная эта колымага возьми и сразу взорвись. А он-то сцепление не выключил, понимаешь? Его на жопу-то и сшибло — она на заднем ходу была. Ухорез, бля. Встает. «Ладно, — говорит, — это я вторую работу так проебал. Надо еще раз, только теперь я найду чувака, который соображает». А у самого, у Кенни-то — ни бровей, елки-палки, да и волос на голове немного осталось.

— А тачка что, — спросил Фрэнки, — в розыске?

— Не-а, — ответил Расселл. — Это Кенни тачка была. Только нахуй такая лайба, если в ней больше двух дней собаки тусили? Нахуй низачем. Это как в хезнике ездить. В общем, у Кенни она на сестру записана, она легавым позвонила в тот день, когда мы доехать должны были, сказала, что угнали. А оттуда мы выехали в среду. Видал бы ты этих гондонов, когда они тебя в аэропорту шмонают, когда они нас с Кенни увидали. Думал, у них шнифты повылазят. Через воротца четыре раза нас ходить заставили. А потом один там был, не знаю, новенький или что, там ему нас обхлопывать пришлось. Ему потом, наверно, отгул до вечера дали. «Вы нас в самолет-то пустите, в конце концов, — сказал им Кенни, — правда?» Они на него смотрят. «Мистер, — один отвечает, — если на вас нет оружия, можете лететь. Только в багажном отсеке, будь на то моя воля». С нами рядом никто не садился. Мы в самом конце летели, так там одна стюардесса была, как подойдет к нам, так пялится так, точно никогда ничего подобного не видела. «Вы до самого Бостона летите? — спрашивает. — В Вашингтоне выйти не хотите, нет?» Кенни попался. «А в Вашингтоне останавливается? — спрашивает. — Я в Вашингтоне не был ни разу». А мы там нигде не садились, понимаешь. «Нет, — отвечает она, — но если решите выходить, я повлияю на капитана как смогу, он против не будет, я уверена». А чувак с автобуса из Нью-Йорка, — продолжал Расселл, — я оттуда на автобусе приехал, да? Чтоб не шмонали с таким грузом. Так я думал, он меня на крыше повезет. Я, блядь, просто рухнул, когда туда сел, ох, блин. Никогда в жизни так не уставал.

— Херово ты выглядишь, это да, — сказал Фрэнки.

— Ну, — кивнул Расселл. — А самая хуйня, что я неделю где-то на ногах, понимаешь? А вчера ночью там мне вообще спать нельзя было, только пришлось, иначе я бы взял и свалился. Надо шевелиться, пока не закончу. Я думал, утром чувака увижу с другой дрянью, но поднять его не смог.

— А дрянь не скинул? — поинтересовался Фрэнки.

— Скинул… — промолвил Расселл. — Скинешь ее, как же. Я еще не нарыл. Не могу, наверно, не смогу толкнуть до вечера сегодня, в общем, когда с ним увижусь и все дела. Я знаю где. Могу достать, а с собой у меня нету.

— На автостанции, — сказал Фрэнки.

— Нафиг, — ответил Расселл. — Я знаю где.

— Ты просто мудило, — сказал Фрэнки. — Ты знаешь, что ты мудило? Ты чем, бля, рискуешь, они ж забудут, что сажают тебя за эту дрянь, когда заметут. Тебя посадят за то, что ты ебанутый на всю голову.

— Ты про это мне начирикаешь, когда я драхмы сращу, — сказал Расселл.

— Расс, — сказал Фрэнки, — тут весь город пересох, он так уже недели три-четыре. По аптекам больше народу с пушками бегает, чем раньше. Голдфингера замели, и дело с концом. На этой неделе свинтили трех чуваков с вагонами дури, елки-палки. Как только слух пойдет, что у кого-то что-то есть, у всех же крыши посносит. В этом городе больше мелодии, чем в ФБР, елки-палки. Сбрасывай, Расс. Пусть кто-нибудь другой стольник мотает, пусть его лучше метут.

— Пока не сращу, нет, — ответил Расселл. — Слушай, я влез в это, тут больше двенадцати кусков, да? Я чуваку выставляю, быстро, и если не сращу, что мне будет? Мне будет, даже с тем, как оно сейчас все, не больше пятнадцати-шестнадцати. Я это подымаю на ступеньку выше, я могу срастить на целую ступеньку выше с тем, что мне перепадает, толкну двум чувакам и получу двадцать пять.

— Глупо, — сказал Фрэнки. — Пиздец глупо. Это штука долларов за год.

— Слушай, — сказал Расселл. — Мне такого не надо, дебилом выставляться. Сам же знаешь, вы с Хорьком. Хорек-то знает, по крайней мере. Может, ты по-прежнему думаешь, мы умно поступили, когда сделали. Ты такой же тупой, как я. Ты просто приходишь такой и по шерстке мне, а я на любую хуйню иду, чтоб ты ни придумал. А фигня вся в том, что ты и я — мы с тобой разные. Когда тут все кончится, я в завяз, хватит хуйней ради ребят маяться. Я, может, хуйней за себя маяться буду, и если меня потом повяжут — ладно, по крайней мере я это за себя. А это в том смысле, что все форцы, блядь, мне останутся. И Хорьку нихуя больше не надо давать за то, что он такой умный и видит, какой я дебил.

— Красиво срослось, — сказал Фрэнки.

— Ну да, — кивнул Расселл. — Заебись тортик. Нас, конечно, заказали и все такое, но срослось красиво. У нас с тобой к тому же разные представления о красоте.

— Ты что за хуету понес? — спросил Фрэнки.

— Ты, — ответил Расселл, — я и Хорек. Нас заказали. Я тут слишком долго уже тусуюсь, чего дальше делать не намерен — тогда я буду такой же жмур, как и вы, ребята. Я лучше поеду в Монреаль. Там у меня один чувак знакомый кое-что мутит, вот туда-то я и двину. И я тебе вот еще что скажу: если б никто там ничего не мутил, я все равно бы двинул.

— Зачем? — спросил Фрэнки.

— Хватит хуеплетить, — ответил Расселл. — Из-за катрана Трэттменова. Что, блядь, с тобой такое, нахуй?

— Что, блядь, с тобой такое, нахуй? — сказал Фрэнки. — Ты тут один такой, с кем-то что-то. У тебя откуда такой пиздеж? Глюки или чего?

— Фрэнк, — сказал Расселл. — Я умею складывать и вычитать. Заказ должен быть. Наверняка есть.

— Никто не знает, что это мы, — сказал Фрэнки.

— По-моему, знают, — сказал Расселл.

— Они ж купились, — сказал Фрэнки.

— Это неплохо, — сказал Расселл. — Валяй, верь дальше. Тебе спокойнее будет, когда чувак навалится. Кто всю работу делает? Ему повесишь, когда вы с ним увидитесь, извините, мол, я не дождался. Передашь от меня ему, что я… в общем скажешь, я опять забрился на службу, мне там больше нравилось, когда можно в ответ, по крайней мере, пульнуть, если они в первый раз промазали.

— Расселл, — сказал Фрэнки, — Трэттмен практически сдох. Его отмудохали за всю хуйню. Ты что, не знал, хочешь сказать?

— Блядь, — ответил Расселл. — Знал, конечно. Мне Кенни сказал.

— Кенни, — повторил Фрэнки. — Это мы про Кенни Гилла говорим, так?

— Ну, — кивнул Расселл. — Кенни мне и рассказывал, ну, он только по имени чувака не называл, но точно Трэттмен. Мы там терки терли, у нас в машине невъебенная собачья свора, времени хоть залейся, на улице дождь идет и все дела, я ему говорю: «Знаешь, а ведь хуйня это. Это, блядь, очень говенный способ пару дубов срастить. Я думал, легко будет, а оно хуйня». — «Ну, — он мне отвечает, как мы с ним разговорились, — делать-то вообще мало что остается». И давай мне рассказывать, есть, дескать, мужик, где-то мельницу держит, Кенни даже не знает, кто это.

— Хуйню затирает, — сказал Фрэнки.

— Не затирает, — ответил Расселл. — Он точно имени не знал.

— Кенни Гилл работает на Диллона, — сказал Фрэнки.

— И, блядь, что? — спросил Расселл.

— Кенни знает только то, что ему Диллон говорит, — сказал Фрэнки. — Сам он до того тупой, что нихера не соображает. Если Кенни знает чувака, который держит мельницу, Диллон его тоже знает, и Кенни про него сказал не просто так. Никто ничего не говорит никогда Кенни, если не надо, чтоб он для них что-нибудь сделал.

— Сказали, — сказал Расселл, — он сам говорил. Сказал, есть чувак, он двух других чуваков знает, они с братом ходили разбираться с чуваком, который держит мельницу. Наверняка с Трэттменом. Потому что чувак собственный катран дернул, его поучить для разнообразия надо. А эти ребята, Кенни их знает, только и всего, и они у него спросили, не хочет ли он с ними сходить, они ему какой-то фанеры дадут, но он сказал, что поедет со мной и собаками, поэтому не может. Вот и все. «Не в струю мне, — говорил он. — Ничего не даст, а дело опасное. Спорим, чуваки не больше двухсот за это срастили, а глянь, сколько риска, а? И что на сотню можно сделать? Нихуя». Больше ничего не говорил.

— Ну, — сказал Фрэнки. — А ты что сказал, если вдруг у Диллона всей картины раньше не было?

— Нихера не сказал, — сказал Расселл.

— Хуй ты конский, — сказал Фрэнки.

— Я нихуя, блядь, не говорил, — сказал Расселл. — Чувак мне рассказал. Я послушал. Он ни разу даже, я вообще не, если б уже чего-то не знал, я б даже не понял, что это Трэттмен. Думаешь, я что-то стану, чувак мне расскажет, отпиздили чувака, который уже разок такое делал, и они про это знают? Просто побили, ага? И больше ничего с ним не делали? Не, я ничего не сказал. Бля, да я только о том и думал, чтоб не спизднуть ненароком да побыстрей свалить оттуда, пока не поняли, что я вернулся.

— Лучше б не возвращался, — сказал Фрэнки. — Джон из-за такого разозлится.

— Ой, — сказал Расселл, — подумаешь, блядь. Я Хорька разозлил. Наверно, спать пойду, нахуй, без ужина. Ну его в пизду.

10.

— Думаешь, он, — сказал Амато.

— Джон, — ответил Фрэнки, — я знаю, что он. Они с Кенни в этой машине три дня. Без-бля-остановочно. Вот и запел, должно быть. Я знаю этого чувака. Нипочем бы его в таком не заподозрил, но только такое там и могло быть. Он меня пытался предупредить, вот и все. Наконец прорюхал, что сам сделал, и пытался мне сказать, что я в говнище. Мы с тобой оба.

— Да и он, — сказал Амато.

— В Монреале — нет, — сказал Фрэнки. — В Монреале он чище некуда.

— И в Монреале ребята есть, знаешь, — сказал Амато.

— Знаю, — ответил Фрэнки. — И ты знаешь. А он явно нет. Тут без разницы. Он так думает. Он думает, мы тут в говне, а доказательство тут то, что он так думает и про себя, а думает он так, потому что базар не фильтровал с чуваком, который работает на Диллона. Должно быть, Кенни что-то сказал в конце концов, от чего он настропалился. Вот все почему.

— Ты его привел, — сказал Амато. — Я тебя про него спрашивал всякое, ты ж помнишь. И ты сказал, что он порядочный. Помнишь такое?

— Я ошибся, — сказал Фрэнки. — Откуда я, нахуй, знал, что так будет? Он и раньше был мистер Тугожопый, чувака вообще ничего не пронимало, не колется, и все тут. Я думал, он все сделает, и ага на этом. Я ж не думал, что он колоться пойдет к Кенни Гиллу.

— Ты мне раньше много срани заправлял про Доктора, — сказал Амато. — Он целиком на мне был.

— Ты и ошибся, — сказал Фрэнки. — И за твою ошибку я срок мотал. А теперь я хочу чего — я не хочу за свою ошибку дуба дать. Я тебе так скажу — перетрем и загладим? Вали на меня все говно, что захочешь. Я знаю. Не знал я только, что он язык распустит, но я его привел, и он распустил. Ладно, что теперь делать будем? Я не знал, что он полезет в великие комбинаторы. «Не могу я время тратить, я за сто штук у этого парня мельницу дерну». Я думал, он умный. А теперь вижу — нет, сраку свою спасать теперь будет, а говно в нас полетит. Ну его нахуй.

— Ты уверен насчет этого щегла Гилла, — сказал Амато.

— Я насчет него увереннее, чем про господа бога, блядь, — ответил Фрэнки. — В зоопарк ходил когда-нибудь, обезьян там видел? Это вот и есть Кенни. Вылитая, блядь, обезьяна, ноги колесом, да и короткие они у него притом. И туша здоровенная, а когда ходит — ходит, как, блядь, гиббон. Руки практически по земле волочатся на ходу. На него поглядеть, так кто-то его освежевал, в штаны влатал и отнял, блядь, дубину. И тупой он. Все-то знает, знает, как и что, потому что ему рассказали, а он слушал, и чувак говорил очень медленно, к тому же с расстановкой и громко. Слушать Кенни умеет. А так вообще дерево. О беседе у него такое вот представление — он слушает, а задаст вопрос кто-нибудь, он такой: ым, ым, ым. Вот тогда ему хорошо. А когда ему не очень, он ничего не говорит. Спросишь у него что-нибудь, он сидит и пялится на тебя, обдумывает. Пытается об этом думать. У него не очень получается, и он не быстрый. Есть лишний час — он дотумкает. Так вот у него и выходит. А потом, может, что и скажет. Обычно — то же самое, что ты ему говорил. Он всегда с тобой соглашается. В общем и целом, Кенни знает, наверно, всего две вещи. Нароешь одну — можно с ним разговаривать. А иначе нет. Еще он сопит. Сопеть он отлично умеет.

— А, — сказал Амато, — ну, по крайней мере, слишком крутого давать не будет.

— Но на Диллона он работал, — заметил Фрэнки.

— На Диллона и Уайетт Эрп[13] работал, — сказал Амато. — Я так понимаю, сам его видал, не забывай, не важно, что кто делал для Диллона. Диллону кранты.

— Кэллахэна помнишь? — спросил Фрэнки.

— Нет, — ответил Амато.

— Ну как же, — сказал Фрэнки. — Маляр там был. Работал раньше на мужика время от времени. Лайба взорвалась.

— Точно, — сказал Амато.

— Это Кенни Гилл сделал, — сказал Фрэнки.

— То было, — сказал Амато, — когда мы у дяди на поруках.

— А я вот как выяснил, что Кенни, — сказал Фрэнки. — Мне Китаеза сказал, его в суд вызвали, там жена шепнула. Шесть палок под глухой стеной.

— Кошмар какой так чувака мочить, — сказал Амато.

— Кэллахэн с тобой бы согласился, — сказал Фрэнки. — Почти все тогда потерял. Во-первых, ему жопу оторвало. Всего бы разметало, если б он дверцу до конца закрыл — тогда б контакт замкнуло. Китаеза мне говорит: «Кенни ебанат. На все пойдет, если ему Диллон скажет. Скажет Диллон: „Кенни, ты себе хер отчекрыжь“, — и Кенни отчекрыжит, вынет из штанов и давай кромсать. Куча ребят тут Диллона боится, а на самом деле они и не знают, что вообще-то они боятся Кенни».

— Лучше пусть мне Конни теперь машину по утрам заводит, — сказал Амато.

— Хорошая мысль, — согласился Фрэнки. — А если не грохнет, пусть до меня доедет и мне заведет. Не, надо что-то придумать. Я подумал вот, первым делом взял и подумал, надо нам Расселла убрать. Вот самое первое, что мне в голову пришло. Не нравится мне это, я никогда ничего такого не делал, но сукин сын этот, я тут в яме сижу, а в яму он меня сунул, я б его вообще за такое угондошил, вот честное слово.

— И это шибко хорошая мысль? — спросил Амато.

— Нет, — ответил Фрэнки. — Он уже дров и так наломал, и если мы его ушатаем, все так и поймут, что это мы. Так или иначе, ему все равно надо лампаду задуть. Либо он прав, и нам всем пиздец, либо он свалит в Канаду, либо его заметут с этой дрянью, и он загремит в рогачевку и больше уже не выйдет. Нет, теперь самое главное, чтоб у нас насчет Кенни голова болела. Не думаю, чтоб они его отправили со мной базарить. Я его знаю, я ему и на квартал подойти не дам, тут же заземлю. Значит, кого-то другого надо, а это у них выйдет не сразу.

— Плюс к тому, — сказал Амато, — станут ли они вообще с нынешними-то раскладами? Шуму слишком много.

— Станут, — ответил Фрэнки. — Нам надо теперь очень осторожно, по сторонам смотреть и всякое такое.

— Нет, — сказал Амато. — He-а, не могу прикинуть. Трясли мельницу Трэттмена. Обручи набили Трэттмену. Других причин у него нет, чтоб ему рога обламывали, а ребята не хотят, никого не торцуют просто забавы для. Нет, не ищут они нас. Про это никто уже больше и не думает.

— Джон, — сказал Фрэнки, — гляди, я б рад был, чтоб ты прав. Я долго жить хочу. Я только начал, и мне нравится.

— Я прав, — сказал Амато.

— Но ты не против, — сказал Фрэнки, — если я тут немного осмотрюсь.

— Фрэнки, — сказал Амато, — ты дергайся, сколько тебе влезет. Мы все сделали, и мы чисты. Съезжу я еще в Броктон пару раз, делами надо позаниматься. Дам тебе знать, когда пора прекращать дергаться и опять браться за работу.

11.

Под конец утра Когэн выпил кружку темного у «Джейка Вирта». Сидел он в самой глубине, ближе к бару, и следил за барной дверью. В зале для еды за латунными поручнями в белых куртках сидели медработники, вокруг вились интерны, кружками пили темное и трепались про Новоанглийский центр медицины.

Митч зашел через вход в бар. Быстро обвел зал взглядом, засек Когэна и двинулся к нему по половицам, присыпанным опилками. На нем был простой спортивный пиджак из хэррис-твида, серые фланелевые штаны и темно-синяя рубашка с расстегнутым воротом. Волосы — черные и короткие. У него была очень светлая кожа. У столика он протянул руку и произнес:

— Джек.

Они поздоровались. Когэн ответил:

— Митч.

Сели. Когэн поманил официанта — поднял два пальца.

— Не-а, — сказал Митч.

— Тележку? — спросил Когэн.

— Жирею, — пояснил Митч.

Подошел официант.

— Мартини с «Бифитером», — сказал Митч. — Со льдом. Маслина. Так?

Официант кивнул.

— Обедал? — спросил Когэн.

— В самолете, — ответил Митч. — Обедал я в самолете. Ну и обед.

— Надо гуляш брать, — сказал Когэн. — По сути говяжье рагу, но туда помидоры кладут и всякое. Получается неплохо.

— А они там в переулке еще не закрылись, помнишь, туда еще все чердачники ходили, там давали говяжье рагу? — спросил Митч.

— «У Конуэя и Дауни», — ответил Когэн, — ага. Отличное же рагу?

— Я тоже так думал, — ответил Митч. — Меня туда как-то Диллон водил. «Ого, — говорю, — да ты все классные точки тут знаешь, да?» А день такой паршивый был, снег, все дела. Боже мой, вообще никуда не добраться, а у нас с этим парнем целое море проблем, и вот Диллон меня туда приводит. Весь рассвирепел. Злить-то Диллона как надо — стоит намекнуть, будто считаешь, он что-то по-захолустному делает. Сразу удила закусывает. От этого, и еще когда скажешь ему, что с ним-то все в порядке, дело не в нем. Но я-то думаю, что в нем как раз, а?

— Теперь да, — ответил Когэн.

— Сукин сын, — вздохнул Митч. — Прямо не знаю, наверно, я, бля, жирею, и мне пятьдесят один. Не знаю, с весом-то у меня никогда хлопот не было. Мне лет тридцать, тридцать было, господи, знаешь что? Когда мне было тридцать, боже ж ты мой, ты знаешь, кто президентом, блядь, у нас был? Гарри, нахуй, Трумен.[14].

— Ему ж уже лет сто, — сказал Когэн.

— Насколько я знаю, — ответил Митч, — он, блядь, подох уже. Хуй знает. Я, бывало, — я, бывало, картошку не ел, и больше ничего не надо было. Все неприятности кончались. Время от времени покачаешься, от картошки откажешься. А стаканчик пивца выпить всегда мог, если хочется.

— Может, и не один, — сказал Когэн.

— Ну, — согласился Митч, — может, разок-другой. Но тогда я мог себе позволить. А теперь — теперь не могу. Слушай, да я на стакан пива гляну — уже толстею. Зла не хватает. Все из-за кортизона, который принимаю, знаешь? От него раздувает. Я был, я доктору говорю, так и сказал ему, от этой дряни я стану такой жирный, что возьму и сдохну. А он мне — нет, как только прекращу прием, меня опять сожмет. А вот не сжало.

— А от чего ты кортизон пьешь? — спросил Когэн.

— От колита, — ответил Митч. — Прошлой весной болел, летом. Очень срано мне было. Да я и выпил-то немного, знаешь? Не так давно на нем и сижу. Ну вот только я чуть по-настоящему не заболел. Я был, мне к пенисману идти пришлось, и он мне пенициллин прописал, а я ему как-то забыл сказать, что я на кортизоне, и, наверно, так делать-то не полагается, смешивать их вот так вот. Где-то неделю я очень болел. Не мог ни сделать ничего, ничего.

— У меня жене его пить пришлось, — сказал Когэн, — кортизон этот. По-моему, его как раз. А может, и что-то еще. Но вес она не сильно набрала.

— У нее артрит или что? — спросил Митч.

— Сумах, — ответил Когэн. — Гулять она любит на природе сколько влезет, и у нее садик такой, очень приятный. И вот она в нем как-то была, а там сумах. Ну, она внимания не обратила — может, дернула не тот корешок какой-то, а не надо было, и тут же — вся в каломиновой мази ходит, все у нее чешется и не проходит. В общем, пошла она наконец к врачу, а он ей говорит: у вас это в крови, — тут-то она и стала эту дрянь пить. И до волос дошло, знаешь? Весь череп обсыпало, за ушами и везде. Она раньше меня встает, на работу уходит раньше, и раньше меня будило, когда в ванной запрется и плачет, так больно ей причесываться было. А ей сказали: мы это никогда не победим, если будем только сверху мазать, надо, чтоб вы что-то внутрь пили. По-моему, кортизон. Сущий ад, в общем, у нее, не жизнь была какое-то время.

— Ну и на следующий год, наверно, опять подхватит, — сказал Митч.

— Я знаю, — ответил Когэн. — Я у врача спрашивал, а он говорит: нет, это только если в кровь попадет и ничего от него не принимаешь, чтоб вывести, тогда возвращается, если только сверху мазать. Но я не удивлюсь. Эти ребята не всегда соображают, что делают. Понимаешь, у нее хуже всего то, что с насекомыми у нее всегда неприятности, знаешь? Пчелы, шершни там, такое вот. У нее на них аллергия.

— Пухнет вся и прочее? — спросил Митч. — Я когда маленький был, у меня точно так же.

— Хуже, — ответил Когэн. — Она и умереть от такого может на самом деле. У нее, она из дому никогда не выходит, если без иголки, адреналин там, у меня шприц даже в бардачке в машине все время, а один в фургоне. Ей сказали: вас ужалят, если выше шеи, у вас пять минут на укол. Ниже шеи — двадцать. А мне говорят: «Делайте ей укол сами. Не пытайтесь в больницу везти. Не успеете. У нее сердце остановится».

— Господи, — вздохнул Митч. — Круто как.

— Она вообще крутая девчонка у меня, — сказал Когэн. — Почти всю жизнь так живет. «На свете пчелы есть, — говорит. — Не сидеть же мне дома все время. А если внутрь пчела залетит?» Она мне рассказывала, пару лет назад ее ужалило, мы сидим ужинаем, точка у самой воды, а они там, наверно, под низом роятся или как-то, а духами она, само собой, не мажется, а у меня-то обычно мозгов хватает, но мне этого брюта налили, ну и я приударил, тут одна пчела вылетает и, наверно, давай меня искать. А садится ей на шею, официант заметил, пользу хочет принести и давай ее смахивать. А я не заметил, что это он делает, — он уже начал. Ну и промахнулся, а махнул так, что она жало свое засадила, и она как заорет. И сразу к сумочке, а сама уже синеет вся. А у меня один всегда с собой, и я аж столики сшибаю, к ней кинулся вокруг, а она дышать не может, понимаешь? В общем, сделал я ей укол, и все в порядке. «Такое чувство, как будто все воздух весь вокруг высосали», — говорит… А частенько так бывает, — продолжал Когэн, — что она махнет на все это рукой, знает же, что с ней такое может быть, а нам надо к ее старушке ездить, и у Кэрол еще две сестры, да? И у них у каждой по миллиону детишек, Кэрол с ними хорошо ладит. А у мамаши ее никакого соображалова вообще. Такая рожа. Даже говорить ничего не надо. Сидит там и все. И знает же, конечно, что у Кэрол, но вот смотрит на нее, а жена у меня крутая. «Ма, — говорит, бывало, — тетя Кэрол — это предел, все. Не всегда получается делать то, что хотелось бы».

— Никогда не получается делать то, что хотелось бы, — сказал Митч. — Никогда. Только попробуешь — в говнище окажешься. На Диллона погляди.

Официант, дважды обслужив медработников и интернов, принес напитки Когэну и Митчу.

— Первый за день, — сказал Митч. — Ну, если не считать тех, что я в самолете принял. — Он выпил. — Полтора доллара за один вонючий стакан, — сказал он. — И не стыдно же им. Бандиты, блядь. Не, ты погляди на Диллона. Вот же парень. Никогда не видел, чтобы чувак за край хоть в чем-то перехлестывал. И бухал, и пожрать не дурак, да и девки у него бывали, наверно, если хотелось. Не знаю, никогда его с ними не видел, но, видимо, были же.

— Он раньше иногда к жене ездил, — сказал Когэн.

— Она красотуля была, — сказал Митч. Допил. Поманил официанта. — Как-то сказал мне, поймал ее на том, что ему по карманам шарила. Я ему говорю: «Да я телку бы убил, если б ее за таким застал». А он мне знаешь что? «Нет, — говорит, — я всегда хочу знать, все, кто у меня вокруг, насколько далеко зайти готовы. Вот про нее я теперь знаю». Не знаю, по-моему, Диллону довольно паршиво пришлось. Я единственный раз видел, когда он что-то как-то, хоть как-то расслабился, это когда он был во Флориде, вот. Жалко чувака. Одно и то же всю жизнь, не знаю. Я б не стал.

— Ты до сих пор в союзе? — спросил Когэн.

— Не-а, — ответил Митч. — Пришлось бросить. Слишком много, знаешь, чем они сейчас занимаются? В основном, блядь, пуэрториканцы. Как услышишь — а это все слыхали, так думаешь: черномазые. Но это не они. В Нью-Йорке — может, где-то и они. А в Нью-Йорке — нет. В Нью-Йорке — пуэртосы. Вообще не знаю, что это за хуйня. Я там был, я в Нью-Йорке почти двадцать лет. И все время, что я там живу, кто-то по какому-то поводу обязательно воет. Не в черномазых дело, в пуэртосах. Эта сволочь в самолет набивается, прилетает — и они уже весь город, блядь, оккупировали вдруг. Ни с того ни с сего все давай кланяться и жопу этим пуэртосам проклятым целовать. Сэндвич берешь себе — так обязательно голодный рекламщик рядом, потому что, блядь, голодный пуэртос всегда будет рядом, они же, суки, слишком красивые, чтоб на работу пойти там или как-то, про сэндвич можно вообще забыть. Какой-нибудь кент из Вашингтона стоит, зыркает на тебя. «Пусть сэндвич твой кушает, Джейсон. Он латиноамериканец, ему положено». Озираюсь, вообще в Нью-Йорке озираешься, а вокруг одни латиносы, от стены к стене, жопами крутят. И клянусь, все педики. Не, я машины продаю.

— Господи, — сказал Когэн, — я б и не подумал, что это хорошо приносит.

— Не приносит, — ответил Митч. — Нихера не покрывает. Но ты сам себе мужик, хозяин этого дела, да? И мужик крутится. У ребят, у которых такая же работа, как у меня, там им в натуре надо жопу рвать, да еще чтоб везло, если хочешь доллар-другой зашибить. А мужик — он моей жены дядя, да? Надо было мне на нем жениться. Мы с ним отлично ладим. В общем, у меня все срастается, на свежем воздухе много, на встречи ходишь, все такое. Но это на пока. Я мимо какой-нибудь такой блядской работы пройду, так там все, нахуй, караул кричат. У меня судимость, у меня то, у меня сё, а этот осел в Нью-Джерси, клянусь — всякий раз, когда чувак снимает трубку, он кому-то рассказывает, какой я крутой засранец, ох, чувак просто замечательный. Поэтому надо ждать, пока не отомрет. Оно всегда отмирает. Дальше будут эти ебаные косоглазые. Какого хуя, в смысле, рано или поздно у них, блядь, наверняка и выборы будут, а этот псих злоебучий, который все хочет кому-то раздать, кому угодно, если он только сам черножопый, и думает, во всем мире черномазые должны хозяйничать, так вот, ему жопу надерут, и после этого все опять угомонится. Я что-нибудь подыщу.

Официант принес еще два стакана. Пожилой человек, весь сгорбленный, в мундирчике.

— Куда за ними нужно ходить? — спросил Митч; официант выпрямился и посмотрел на него. — Я спрашиваю, куда вот за ними вам ходить нужно? — повторил Митч. — Я знаю, это где-то в другом здании, не здесь, иначе-то как, очевидно? Может, за пару кварталов отсюда или на такси ездить надо. Я просто интересуюсь.

— Нет, сэр, — ответил официант, — у нас сегодня всего один человек на обслуживании и в обеденном баре, он очень занят. Напитки вас устраивают?

— Ну, — сказал Митч, — вообще-то нет, они, по большей части, выдыхаются, пока донесете.

— Митч, — сказал Когэн. — Ага, — сказал он официанту, — все хорошо с напитками.

Официант ушел.

— В следующий раз почтой заказывать буду, — сказал Митч. — Есть же у них, наверно, бланк заказов в журнале или как-то, можно почтой отправить, а потом сюда придешь когда, у них принести всего неделю займет.

— Сам выбрал, — сказал Когэн.

— Единственное место в этом ебаном Бостоне, про которое я знаю, которое вспомнил, елки-палки, — сказал Митч. — Сам я сюда никогда не хожу. Знаешь, сколько раз я здесь был? Я был тут, это четвертый или пятый раз за всю жизнь. Я просто сюда никогда не езжу, вот и все. Всякий раз, как езжу куда-нибудь, в Детройт, в Чикаго, там что-то такое. Я был в Сент-Луисе — последний раз, когда куда-то надо было. Сюда просто никогда не езжу. Меня как-то мужик спрашивает на днях, хочешь чего-нибудь? Я говорю: нет, меня в городе не будет. «Господи, — говорит, — ты опять аж в Бруклин собрался или как?».

— И ты ему сказал, что сюда едешь? — спросил Когэн.

— Да нет же, елки-палки, — ответил Митч. — Я просто к тому, что я сюда вообще никогда часто не езжу. Наверно, когда им кого-то надо, они обычно берут других, кого раньше вызывали. Я, конечно, мало что делаю, в основном, не лезу во много чего, по крайней мере — в последнее время. Ну или оно ко мне не лезет.

— Да ну? — спросил Когэн.

— Ну да, — ответил Митч.

Он допил. Поманил официанта и показал на стакан. Официант — медленно — начал перемещаться к стойке обслуживания.

— Ты не против, если я пивка хлебну, пока буду ждать, когда этот парень до аэропорта сгоняет? — спросил Митч. Он уже тянулся к кружке с пивом.

— Валяй, — ответил Когэн. — Но от него тебя разносит, мне показалось, ты говорил.

Митч отпил пива.

— Ну да, — сказал он. — Сначала с телефонами лабуда была. Господи, я чувака уже был готов убить. Серьезно. Нашел бы кого-нибудь, дай мне отмашку, пришил бы ни за что. Вот так вот, блядь, запросто. Потом, тогда мне бы пришлось из зала из-за этого выйти. А мне было не очень по себе, понимаешь? Иду я поэтому к врачу, и он мне дрянь прописывает и спрашивает, напряжение у меня какое или что? Конечно нет, просто мое имя в газетах все время треплют, больше, чем Рокфеллера, спорить готов, я-то раньше таким парнем был, который может пойти и что-то организовать, чтоб все шло как полагается, а тут вдруг я ничего не делаю, только ноги людям ломаю и прочее, бомбы в них кидаю, как-то. Забыл уже, что еще. Жена к тому ж, само собой, пилит. Нет, меня ничего не беспокоит. Беру я эту дрянь, жирею, а потом огребаю хорошую дозу в Саратоге, мы туда с парой ребят заехали, и потом меня в Мэриленде винтят из-за этих стволов.

— Каких стволов? — спросил Когэн.

— Да на охоту я пошел, елки-палки, — ответил Митч. — Мы еще с одним парнем. Прыгуна знаешь?

— Нет, — ответил Когэн.

Митч допил пиво. Пришел официант с его заказом.

— А ему вы наверняка же пива не принесли, — сказал Митч.

— Нет, сэр, — ответил официант. — Вы только одно заказывали, я подумал.

— Неверно подумали, — сказал Митч. — Принесите и ему пива. Я только что у него все выпил.

— Я больше не хочу, — сказал Когэн официанту. — Все в порядке.

Официант кивнул.

Митч пожал плечами.

— Ладно, — сказал он, — больше и не пей. М-да. Прыгун. Приятный чувак. На Лонг-Айленде живет. Мы туда когда заберемся, мужик мне говорит, разыщи его. «Стареет, — говорит, — но все равно хороший парень». Ну я и нашел. Рыбалку любит.

— Я как-то ходил на рыбалку, — сказал Когэн. — На лодке аж, блядь, выехали. Все чуваки эти пиво пьют. Я смотрю на парня. «Это чего? — спрашиваю. — Я и на стадион сходить могу, если захочется поглядеть, как мужики пиво пьют». Жуть, в общем. Там качало, а потом все чуваки, что пиво пили, они блевать начали. По пизде вся рыбалка.

— А этот с берега удит, — сказал Митч. — Выходишь, становишься на пляж и забрасываешь, все. Неплохо вообще-то. — Митч выпил половину мартини. Беззвучно рыгнул. — С ним только одно там не так, рано вставать надо. Но какого хуя, ему же хочется. А жена долбит. «Господи ты боже мой, — говорю я ей, — оставь меня уже в покое, ладно?» Ты гусей когда-нибудь стрелял?

— Нет, — ответил Когэн. — Беда тут вот в чем, я работаю. Всю ночь и весь день работаю, а потом прихожу домой и ложусь спать. Поэтому, само собой, беру несколько отгулов, я все равно так живу. А жена моя — ну, жена мне всегда говорит, я слишком перетруждаюсь. И это правда. Понимаешь, у меня эта ложка была, и там все в порядке, но кому угодно видно, что происходит, все дело во времени, государство всякие меры принимать начинает, а оно все равно никуда не денется, без вопросов, но будет уже не так хорошо. И вот я начал — заботу эту с сигаретами начал, и у меня все неплохо раскочегарилось. Полгода проходит, как я взялся, — и уже все летает, как подпаленное. Ну хорошо, пришлось чувака нанимать, делиться с ним, я его все равно снабжаю, а он рулит точками, что у меня к западу отсюда, я же остальными занимаюсь. В общем, все лучше и лучше. А она на стенку лезет, мы куда-нибудь едем, а я там спать не могу. Не привык так рано ложиться, поэтому сижу допоздна, а потом сплю долго, и мы ничего с ней не можем. «Ты без сил», — говорит она мне, и я без них. Но попробовал назад все отмотать, туда-сюда — и не могу. Слишком долго, привык. Надо бы чем-то другим заняться, наверно. Чтоб в человеческое время.

— Надо менять периодически, — сказал Митч. — Это одна штука — с союзами, да? Я у черта на сковородке, ну не нравилось мне. Но долго этим занимался, точно тебе говорю, да так, что аж самому как бы нравилось, понимаешь? Так и Прыгун говорит. Ему-то лет семьдесят уже, он больше ничего уже не делает. И он мне излагал. «У вас, шпанята, вот в чем беда, — говорит. — Вы всю жизнь тратите, занимаетесь одним и тем же и только дряхлеете да стареете. А надо новое пробовать». И я его вот так послушал, а мы по берегу в Мэриленде идем, там целая куча народу просто берет и мотель занимает, все правильные мужики такие, на гусей охотиться идем. В общем, идем, я… а там, наверно, пара сотен фараонов вокруг ошивается, да? А у нас берданы в багажнике. Ох, заебись красота. «Вы куда? Что делать? Откуда вы?» Ну, мы, естественно, в отказ, то есть они много чего наворотили, но у нас же, блядь, не Россия пока, мне кажется, а все стоят себе и вот сейчас уже начнут машины обыскивать. И я у них сейчас спрошу, есть у них там ордера какие-нибудь, что-нибудь, вот возьму и спрошу Прыгун меня удержал. Их четверо или пятеро стоит вокруг, я на самом деле испугался, он что-нибудь им сам сейчас скажет. Головой только качает. Да и то едва-едва. Порядочный такой Прыгун. Я ничего не стал говорить… В общем, — продолжал Митч, — они машины пооткрывали, а там ружья, мою и Прыгуна машины. Вообще-то жены Прыгуна она была. Там два ружья лежат. Я свое только, блядь, купил, елки-палки. Пошел и купил, блядь, себе охотничье ружье. Дядя жены моей за него расписался, конечно, но ходил и хворост выкладывал за него я сам. Никто мне его не дарил, ничего. Я даже не стрелял из него ни разу. Чувак на них смотрит. Потом ближе подходит. Казначейство. Я арестован. За хранение. Ты думаешь — думаешь, я сказал им хоть единое слово? Нет. А он мне что? «Мистер Митчелл», — и давай мне по ушам ездить. В общем, там что, наверно, было — они судимости мои подняли и все дела. Я на Прыгуна смотрю. Нет, его тоже гребут. И фамилию его знают. Я думаю: скоро уже выяснять начну, откуда эти ребята знают, когда я срать на горшок сажусь и прочее… «Просто к вашему сведению, — говорит мне чувак, — продолжал Митч, — вас может заинтересовать, мы вас с утра ведем от моста Трогз-Нек. Пора уже вам, ребята, научиться, перестать эти сходки свои проводить». И вот он я такой. Сяду за блядское охотничье ружье, которое, блядь, в магазине честно купил. И собирался гусей из него пострелять, елки-палки.

— Господи, — сказал Когэн.

Митч допил мартини. Поманил официанта, сперва показав на пустую кружку Когэна.

— Ты что-то сильно налегаешь, Митч, нет? — спросил Когэн.

— Я всю ночь не спал, — ответил тот. — Никак не могу заснуть, если назавтра мне куда-то лететь. Сильно эти дряни меня нервируют. А потом, когда такой прилетаю, мне поспать надо, только потом в этот день я на что-то гожусь. В гостиницу поеду, мы тут закончим, я лягу поспать. Я врачу сказал, он меня опять на кортизон хотел посадить, все заново началось после этой херни в Мэриленде, а я говорю: «Нет». Плевать мне, что это, пусть я штаны трижды в день менять буду, если понадобится, но от всего этого лишнего веса мне надо избавляться. Только я думаю, ладно, Прыгун как-то это на себя берет. А выглядит он, маленький такой и старый, его уже лет тридцать не мели, наверно. Стволы, стало быть, оба его, видать, будут. А я старику помогал просто, подвез его сюда, все дела.

— Ну да, — сказал Когэн, — но если они не…

— Мотаю срок, — ответил Митч. — Очень просто. Если берданы не его, я мотаю срок. Так уже было. Если надо, могу еще раз. Им придется практически наизнанку вывернуться, чтоб мне больше трехи впаять даже с теми ходками, что у меня уже есть, за такое-то. Ох боже ж ты мой, как же любят они хоботать. Обожают просто. Кого-то зацапали, наконец-то кто-то им попался, знают, как зовут, господи боже мой, прямо как дети малые. Так и хочется в табло им заехать, до того им это нравится. Сволочи. Но, блядь, кипиш до небес. Отмотал год. Не понравилось мне, но тут уж, блядь, что поделаешь.

— Жене туго, — заметил Когэн. — В том-то и дело, знаешь, у Кэрол это никогда из головы нейдет, меня повинтят, и я сяду. По большей части-то она мне слова поперек не скажет, разве что, мол, меня дома вечно нет и все такое. Но время от времени, ну, они там цепляют четверых ребят каких-нибудь, ставят их перед большим жюри и спрашивают: вы кого ищете, а? Как ты сказал: они-то знают, что за парень им нужен. Ну и само собой, они не говорят ничего. Потом, неприкосновенность у них.

— В Бруклине так делали, — сказал Митч. — Сажают всех в обезьянник, и что потом? Потом нихера не говорят.

— Ну, — кивнул Когэн. — В общем, то же самое, отправляют на нары. А если им не скажут, что естественно, никто им ничего не скажет, там и придется им дальше париться. На нарах. И жена у меня говорила, ну, я ей сказал, говорю, я не такой крутой. И я все равно выйду оттуда как можно быстрей. Такие, как я, они даже не знают, что мы где-то есть. То ребята гораздо круче меня. Но я это понимаю. Мне кажется, думаю, она не сможет на самом деле такое принять, если оно вдруг случится. Всякий раз, как заходят плату собирать там, все знают, про это в забегаловке трындят. А она волнуется и все такое. «Ты мне только одно пообещай, что к телефону не будешь подходить там, где тебя знают». Ну я и не подхожу. Но я все равно туда почти и не лезу. Честно, мне кажется. Она не выдержит, если такое произойдет.

— Никто из них не выдержит, — согласился Митч. Официант принес мартини и пиво; Митч выпил пиво. Вытер губы. Тихонько рыгнул. — Последний раз — в последний раз она бумаги понесла на самом деле. Я ее не виню. Тогда она была гораздо моложе. Но когда мы ту штуку пробовали, в последний день? Присяжные в тот день дело рассматривают. Я встаю, а она уже встала. Не знаю, на сколько затянется, но встал где-то в пять пойти отлить, а она еще не ложилась. Говорит: «Скверно выглядит, а?» Ну а какого черта, вовсе нет. Лягаш под присягой баланду мутит, конечно, сказал, что я на место выдвинулся в полдесятого, а я когда накануне вечером туда приехал, по крайней мере за десять уже было, и присяжные ему поверили, само собой. Ну, я и говорю: нет, не выглядит. В спальню заходим, одеться. Я брюки натягиваю, на нее смотрю, как она одевается, даже не знаю, как ей это удается, как она пьет и все такое, но у нее всегда тело было как бы такое клевое, и я тут подумал, знаешь? Вот я опять отваливаю, а она пену начнет гнать, что мало не покажется, и прочее, а я же знаю, она налево ходит. Бля, в смысле, не нравится мне, как у меня от этого чувства яйца свело: я же знаю, но вот просить ее я б даже не пробовал, понимаешь? Просто потому, что я на нарах, что она должна без этого обходиться, будто со мной на этих нарах? И вот она смотрит на меня. «В третий раз я уже это вынуждена делать, Хэролд», — говорит. Митчем она меня никогда не звала, а знает, я терпеть не могу это имя… «Слушай, — говорю ей, — продолжал Митч, — никогда же не знаешь, как оно будет». — Он отпил мартини. — «Как оно выйдет, нипочем не угадаешь…» А она мне, — сказал Митч. — «Ну а ты знаешь, как оно выйдет, ты считаешь, и я думаю, так оно и будет, только вот не знаю, смогу ли опять…» Так и вышло, — продолжал Митч. — И когда бумаги пришли, мне надо было их подписывать, пусть берет чего хочет, если она хочет этого. Она дважды уже через это проходила. Девка ничего мне не должна. Ей, вероятно, все обрыдло. Но потом я ее попросил приехать ко мне на свиданку, говорю: «Марджи, послушай, знаешь что? Ты этого хочешь, ты на самом деле уверена, так давай. Только что тебе это даст, а?» А ей было, тогда ей лет тридцать девять было, к сороковнику. «Дети все равно у тебя, тебе по-любому понимать надо — я выйду, я ж не целую вечность сидеть буду, и тебе придется встречаться со мной, когда я к ним приезжать буду повидаться. А я не собираюсь с ними не видеться, не приезжать. Мы вместе уже давно. Если только — если только у тебя действительно никого другого нет, кто тебе нужен, ага?» Видишь, я знал, что она с этим парнем встречается. Ну и она мне ничего. А я говорю: «Послушай, ради меня, а? Ничего пока не делай. Ты в последний раз, когда я откинулся, мы тогда оба сильно моложе были и прочее, ты тогда взяла и решила». А она на меня смотрит. «А ты мне тогда обещал, — говорит, — обещал мне тогда, что все, завязал. И я вот опять, и ты мне опять будешь обещать, и я буду опять ждать пять лет, и еще шесть пройдет, а потом ты опять что-нибудь сделаешь». — «Марджи, — говорю, — сказал Митч, — что мне тебе сказать? Я знаю. Ты права. Но я тебя одно прошу, ты так можешь, дождись, когда я опять выйду. Потому что я не знаю, кто этот парень», — продолжал Митч, — а я, конечно, знал. Я все узнал через два дня после того, как она с ним первый раз была. Он-то ни при чем, я понимаю. «Я, по крайней мере, ты, по крайней мере, для меня это должна: я должен с тобой быть так же, как и он. Потому что мы же всегда хорошо ладили». Тут она давай плакать и головой качать, и я тут задумался. Но не стала. И нормально. Я думаю, знаешь, знаешь же про детей? Наверно, нет. — Митч допил мартини.

— Тебе этого больше нельзя, — сказал Когэн. — На жопу сядешь, если еще вкепаешь.

— Разберусь, — ответил Митч. — Я бухал, когда ты из папашиного хуя еще не вылупился. Не надо мне рассказывать, что делать, а что нет. — Он подманил официанта. Дважды показал на пустую кружку Когэна. — Никто ничего про детей не знает, — сказал Митч. — А вот им круче всех приходится. Наверно, это их пуще всего и доконало, какими они выросли и все такое. Никчемные они. То есть сами по себе неплохие. Дочка у меня вообще нормальная. А вот сынок — вообще со мной никак. И я думаю, вот что самое смешное, да? Думаю, она-то именно для этого так и сделала, а им, наверное, все-таки было б лучше, если б нет. Думаю, потому-то она так сильно теперь и киряет.

— Я думал, с ней все в порядке, — сказал Когэн. — Когда мы там во Флориде.

— Было, — сказал Митч. — Слушай, когда я там был, с ней и было все в порядке. Когда я туда приехал. На самом деле все в порядке. Я сам в это верил. Только, понимаешь, то был первый раз, когда с ней было все в порядке, а после я видел, что произошло. С ребятами поговорил, у всех кто-нибудь такой есть, и в первый раз они стряхивают, знаешь, всегда считаешь, что стряхнули, ну и все на этом. Они так всегда считают, сами так думают. Но не стряхивают никогда. Никто уже больше потом порядочным не становится, никогда. Я вернулся, в общем, дома где-то с месяц, и мы с ней туда и сюда, то и сё, ну, я даже не знаю, что это, понимаешь? Но не жалел, что сюда приехал, я те так скажу. Она опять за свое. Когда они такие, их на аркане не оттащишь. Получается одно — некоторое время не притрагиваться. Мне кажется, с ними в конце концов что-то происходит. Я уезжаю — на эту штуку опять отвалил, а она опять с горки покатится раз и навсегда уже, не успеют меня в полняк влатать. А на этот раз, ух, я узнаю, беру у нее все бумаги и теперь уже подписываю. Слишком, блядь, для меня это жестко.

Официант принес две кружки темного. Обе поставил перед Митчем. Когэн сказал:

— Счет.

Официант кивнул. Митч выпил пол первой кружки.

— На тебя какое-то жуткое количество говна свалилось, — сказал Когэн.

— Эй, — сказал Митч, — слушай, знаешь? Что тут сделаешь? Стараешься как можешь. Думаешь, вообще из страны уеду, как какой-нибудь ебаный уклонист или кто-то? Ну нахуй. Все равно разницы никакой. Что мы делаем?

— У нас вот что, — ответил Когэн. — У нас два парня. На самом деле их четверо, но одного, вероятно, близко нет, и я не уверен, на самом деле нам другой нужен. В общем, у нас два парня точно, и один меня знает, поэтому вот.

— Ну, — сказал Митч, — мне двойная, значит, что ли? Парни эти где-то тусуются или как?

— Не-а, — ответил Когэн. — То есть в смысле, если хочешь двойную, я не против, если думаешь, что потянешь. Тебе это надо?

— Башли не повредят, — ответил Митч. — Надо попробовать, а это мне левого яйца будет стоить. Знаешь, где эти мудаки мне вкатили? В Мэриленде. Не в Нью-Йорке, в Мэриленде. Поэтому надо туда ехать и все дела, пердеть в каком-нибудь мотеле, и это будет значить две стойки, мой парень, который, похоже, ни разу в жизни из швейного района не вылазил, Солли клевый чувак, но если кто и похож на свете на пронырливого нью-йоркского жида, так это Солли. И потом еще один парень, может, в робе или что-то, чтоб они меня не прижали только за то, что у меня Солли. Еще как мне башли нужны.

— Ну, — сказал Когэн, — если двоих взять хочешь, меня устраивает.

— Надо бы соглашаться, — сказал Митч. — Но я думаю, мне тут вообще быть не положено, а? У меня подписка, Нью-Йорк и Мэриленд, и все такое, я должен, то есть я не должен никуда больше ездить, если у них сначала не отпроситься. Ну а я не отпрашивался. Поэтому мне тут, наверно, ошиваться не нужно дольше совсем уж необходимого. Ну и двое — риск к тому же. Не, лучше я с одним.

— Ладно, — сказал Когэн. — Так, теперь вот: это должен быть чувак, который меня знает. Ну то есть он меня не знает, но он из тех немногих, кто, вероятно, знает, кто я такой, да? Знает меня и знает Диллона, и если что услышит — прикинет все правильно, ждать надо либо Диллона, либо меня. Вот он-то поэтому.

— Кореша у него есть? — спросил Митч.

— Один, кого нам, может, придется, — ответил Когэн. — Совсем щегол, может где-то тут быть. Но довольно крутой парнишка. А другой пацан — его тут явно нет. Поэтому тот один-то и может.

— С ним мы будем что-то делать? — спросил Митч.

— Прямо сейчас, — сказал Когэн, — это как посмотреть. Я честно не знаю. Понимаешь, другой чувак — его-то я на сегодня на вечер и наметил. А глядеть надо на то, что потом случится.

— А что за хуйня может? — спросил Митч.

— А вот такая, блядь, хуйня, — ответил Когэн. — Есть чувак, у него катран, да? И он берет чуваков как-то раз, чтоб они его ему дернули, а потом, в общем, ему это с рук сходит. В общем, и тут все говорят: «Ладно». Потом возникает другой чувак, берет двух этих щеглов, они приходят и дергают его опять, да? Думают, опять на него повесят. Вот этим чуваком я и занимаюсь. Вечером лампаду ему задую, прикидываю, все нормально пойдет.

— Тупое говно, — сказал Митч. Он допил первую кружку.

— Точно, — подтвердил Когэн.

Официант принес счет. Когэн расплатился.

— На обратном пути, — сказал Митч, — если рассчитываете в этот район заглянуть в этом году, можете притащить мне еще парочку.

— Не можете, — сказал Когэн официанту. Взял вторую кружку. — А эту я выпью сам, хоть и не хочу. Он кофе будет. Принесите человеку крепкого черного кофе.

— Эй, — сказал Митч.

— Сам ты «эй», — ответил Когэн. — Мне с тобой надо поговорить. Я не хочу к тебе в трезвяк ездить и там разговаривать. Там слишком много народу вокруг ошивается, нос суют. Тебе — кофе.

— Я заснуть не смогу, — сказал Митч.

— Посмотри телевизор, — сказал Когэн.

— А может, и не буду, — сказал Митч. — Вместо этого ты мне кой-чего срастишь.

— Тебе оно надо? — спросил Когэн.

— Бля, — ответил Митч. — Я ж сегодня не работаю, да?

— Не-а, — согласился Когэн.

— И завтра вечером, наверно, не работаю, — сказал Митч. — Нам надо все прикинуть, раскидать. Кто мне будет помогать?

— У меня пацан есть, — сказал Когэн. — Не самый смышленый, но сделает что скажут. Хочешь за руль его — поедет. Что угодно.

— А не проебет? — спросил Митч. — Что б там ему кто ни говорил, а если проебет?

— Слушай, — сказал Когэн, — этот пацан голыми руками тачку, блядь, порвет на части, только скажи ему. Очень надежный. Но ему все надо говорить. Скажешь — сделает. Дом, блядь, протаранит, иначе не может.

— Лично я, — сказал Митч, — мне бы лучше такого, кто увидит дом и обойдет его. Я не могу себе позволить, не хочу я такого, чтоб устроил беспредел, стоит его из поля зрения выпустить. Ты уверен, что сам не сможешь?

— Послушай, — сказал Когэн. — Чувака зовут Джонни Амато. Я его знаю. Знал — он хотел, чтоб Диллон ему кое-что сделал как-то, а Диллон не смог. И вот Диллон ему сказал, если это годится, он меня попросит, и чувак сказал: «Валяй». Я там все тогда сделал, и он мне заплатил. Он меня знает.

— А сколько знает пацан?

— Кенни? — уточнил Когэн. — Кенни ничего не знает. Я ему ничего не говорил. Он вообще не знает, что ты в городе. А если б знал, для него б это ничего не значило.

— Я его не хочу, — сказал Митч.

Официант принес сдачу Когэну и кофе.

— Этого я тоже не хочу, — сказал Митч.

Официант ушел.

— Я и не говорил, что ты хочешь, — сказал Когэн.

— Никаких, блядь, ебанатов я тоже не хочу, — сказал Митч.

— Ну, — сказал Когэн, — послушай, то есть тогда ты мне должен сказать, чего ты хочешь, да? Потому что я этого не знаю.

— Где этот чувак? — спросил Митч.

— Куинси, — ответил Когэн. — Точнее, Вуллестон.

— Не знаю, что за ебеня, — сказал Митч.

— Могу показать, — сказал Когэн.

— Но он тебя знает, — сказал Митч. — Здорово. Так, а другой чувак, которого ты делаешь?

— Ну, — сказал Когэн.

— Коцни его, — сказал Митч, — и насколько я понимаю, это как-то подействует на того, кого я должен уделать.

— Неизбежно, — сказал Когэн.

— Он от этого как-то расслабится или как-то, — сказал Митч.

— Я думаю, — сказал Когэн.

— Тогда ладно, — сказал Митч. — Значит, надо ему дать возможность расслабиться, так? А ты мне найдешь того, что сможет рулить и ни во что не втыкаться, а еще ты мне кое-что достанешь. У тебя, я полагаю, ничего пока нет.

— Я как раз собирался спросить, чего ты хочешь, — сказал Когэн.

— Хорошо, — сказал Митч. — Сорок пятый «военно-полицейский». Ничего другого я никогда не беру.

— Ладно, — сказал Когэн.

— Если ты все это завариваешь, — сказал Митч, — это здорово. Из них. Кто сам что-то может. Сколько у тебя уйдет?

— С день где-то, — сказал Когэн.

— А с машиной, — сказал Митч.

— Все равно где-то с день, — сказал Когэн.

— И где он будет, — сказал Митч.

— То же самое, — сказал Когэн.

— Знаешь чего? — сказал Митч. — Сомневаюсь я, что ты так быстро можешь.

— Могу, — сказал Когэн.

— Ну, — сказал Митч, — тогда, я думаю, ничего не выйдет, и мне плевать, можешь ты или нет. Так, это, мы вот что сделаем, сегодня у нас четверг. Мы его заземлим в субботу вечером. Вот когда. Вы тут, ребята, все какие-то бестолковые. Не продумываете толком ничего, торопитесь. А я да.

— Всегда приятно познакомиться с тем, у кого есть чему поучиться, — сказал Когэн.

— Давно я в этом, — сказал Митч. — Что-то просерал, но такого — ни разу. Значит, у меня остается сегодня и завтра вечером. Кто меня сегодня навестит?

— Не могу обещать ничего особого, — сказал Когэн.

— Ебаться не любишь, что ли? — спросил Митч.

— Никогда за это не платил, во всяком случае, — ответил Когэн.

— Ну, мне б только общества, — сказал Митч. — Подбери мне на сегодня компанию. А дальше я уж сам. Четырнадцать ноль девять. Я в башне, да?

— Насчет, — сказал Когэн, — постараюсь для тебя, как смогу. Это тебе решать.

12.

— Он неправильно ходит, — сказал Гилл. На нем была темно-синяя армейская куртка, и он сидел напротив Когэна в «Хейзе-Бикфорде», через дорогу от «Хвоста омара».

— Конечно, неправильно, — сказал Когэн. — Ему больно. Его отмудохали.

— Подолгу все делает, — сказал Гилл. — Я его видел, как он из машины вылазит. Очень не сразу.

— Он весь на пластыре держится, — сказал Когэн.

— Вот же медленный, а, — сказал Гилл.

— Ему нехорошо, — сказал Когэн. — Тебе б тоже нехорошо было.

— Чего будем делать, Джек? — спросил Гилл.

— Ты поведешь машину, — ответил Когэн. — А про то, что буду делать я, тебе и думать не надо. Думай только о том, что надо тебе.

— Я знаков получу, — сказал Гилл.

— Пятьсот, — сказал Когэн, — как обычно, пять сотен. Если ничего не проебешь.

— Я когда-нибудь с тобой что-нибудь проебывал? — спросил Гилл.

— Кенни, — ответил Когэн, — на свете навалом чуваков, которые никогда ничего не проебывали, а потом что-то сделали — и проебали, и теперь срок мотают. Поэтому сегодня вечером лучше не начинать — по крайней мере, при мне. Что у тебя за тачка?

— «Олдз», — ответил Гилл. — Прошлогодний «четыре-четыре-два». Хорошая лайба.

— Слишком к ней не привыкай, — сказал Когэн. — У тебя в ней все, что я тебе давал?

— Конечно, — ответил Гилл.

— В том же виде, в каком я тебе это давал, и прочее, — сказал Когэн.

— Ну, — кивнул Гилл.

— Ладно, — сказал Когэн. — Тебе надо только рулить, больше ничего.

— Кто чувак? — спросил Гилл.

— Не важно, — ответил Когэн.

— Не, — сказал Гилл, — в смысле, в натуре. Кто этот чувак? Это его Стив с Барри отбуцкали?

— Кенни, — сказал Когэн.

— Да я ничего, а чего я? — сказал Гилл. — Я просто спросил. Я, то есть там этому чуваку пизды дали, он мельницу держал. А этот чувак — ходит еле-еле, я и подумал, может, это он.

— Кто тебе рассказал про чувака с мельницей, Кенни, — сказал Когэн.

— Джек, — ответил Гилл, — я ж говорю, мне просто интересно. Я ничего. А что у него с мельницей было?

— Нанял двоих ребят ее дернуть, — ответил Когэн.

— А, — сказал Гилл. — А то, видишь, я не понял. Стив и Барри.

— И прикинул, я тебя должен был попросить, — сказал Когэн.

— Мне хрусты бы не повредили, Джек, — сказал Гилл.

— Тебе никогда они не вредят, — сказал Когэн. — Штука тут в том, и я их, кстати, ни о чем не просил, ты меня понял?

— Конечно, — сказал Гилл.

— Там двое нужны были, — сказал Когэн. — Потому-то тебя и не вызвали.

— Я б мог еще парня взять, — сказал Гилл. — Я мог бы взять того чувака, который у меня на собаках был.

— Не-а, — сказал Когэн. — В общем, ладно, Кенни. В следующий раз надо будет двое — позову тебя.

— Он бы ништяк был, — сказал Кенни. — Хороший парень. Только мне кажется, он не очень долго тут протусуется.

— Ладно, Кенни, — сказал Когэн, — ты, главное, не забудь, мне двое понадобятся в следующий раз, я, может, тебя сперва вызову, ты мне парня найдешь, я тебя возьму. Ладно?

— Ладно, — сказал Кенни. — Понимаешь, я просто думал, вот и все, Джек.

— Это твое слабое место, Кенни, — сказал Когэн. — Не обращай внимания. Просто делай, как я тебе говорю, все будет отлично.

— Он знает? — спросил Гилл.

— Не, — ответил Когэн. — Должен, но, наверное, нет. Не, думаю, что не.

Марк Трэттмен в красно-сером клетчатом таттерсолловом костюме, руки в карманах, вышел один из «Хвоста омара». Служитель в анораке пошел по улице.

— Сукин сын, — сказал Когэн. — Не срастил никого сегодня для разнообразия.

— Он бухал сидел через такую пластмассовую штучку, которой мешать положено, — сказал Гилл. — Такие зеленые с белым.

— Ага, — сказал Когэн. Поставил кофейную чашку. — Жопу свою отрывай. Чувак домой едет.

— Не врубаюсь, — сказал Гилл.

— Он сегодня тоже, — сказал Когэн. — Да и больше никогда не врубится. Давай же скорей, елки-палки, домой надо пораньше для разнообразия.

Желтый «4–4–2» ехал за рыжеватым «куп-де-виллом» Трэттмена восемь зеленых светофоров один за другим по Коммонуэлс-авеню, на запад. Когэн сидел сзади, за спиной водителя. Руки держал внизу, не показывал.

— Господи, — сказал Гилл, — а ему неплохо удается. Сразу по газам дает, как только мигнут.

— Он знает скорость, — сказал Когэн. — Они выставлены на девятнадцать-двадцать миль в час, по-моему. Что-то около. Он всегда так делает, елки-палки. Как иначе.

— Джек, — сказал Гилл, — а что если — что если он не остановится?

— Доведем его до дому и уложим баиньки, блядь, — ответил Когэн. — Ты, главное, не отставай, Кенни, и не забывай, что я тебе говорил насчет думать. Ни о чем не переживай. Вот только сейчас полосу смени, и все будет хорошо.

На долгом подъеме у синагоги «кадиллак» съехал на правую полосу и зажег тормозные огни на подъезде к перекрестку с Чеснат-Хилл-авеню. На светофоре горел красный. На запад, к Лейк-стрит, за перекрестком проехал трамвай.

— Средняя полоса, Кенни, — сказал Когэн. — Там три полосы, дальше на три полосы делится. Бери среднюю. — Он медленно выпрямился на заднем сиденье. Дотянулся и левой рукой открутил вниз заднее окно с пассажирской стороны.

«4–4–2» быстро нагнал «кадиллак» сзади и слева.

— Равняйся с ним, — сказал Когэн, — мягко и красиво.

Светофор оставался красным. Других машин вокруг не было. Светофор на Чеснат-Хилл-авеню мигнул желтым.

— Прямо рядом, — сказал Когэн, — потом чуть вперед. Чтоб я рядом с ним был, Кенни. Умничка.

Гилл остановил «4–4–2» с открытым правым задним окном на одной линии с окном водителя «кадиллака». Трэттмен лениво взглянул на соседнюю машину. Перевел взгляд на светофор.

Когэн высунул полуавтоматическую винтовку «сэвидж 30–06» из заднего окна «4–4–2» и выстрелил пять раз. Первая пуля расколола трещинами окно Трэттмена. Тот рванулся вправо — и резко осел. Когэн сказал:

— Молодец, Марки, всегда пристегивайся.

Когда Когэн закончил стрелять, «кадиллак» пополз вперед, Трэттмен криво навис над пассажирским сиденьем. Когда Гилл развернул «4–4–2» налево по Чеснат-Хилл-авеню, «кадиллак» уже был на середине перекрестка; он воткнулся в бордюр, а в жилых домах вокруг начали зажигаться окна.

13.

Расселл с коричневым бумажным пакетом вышел со станции бостонской подземки на Арлингтон-стрит незадолго до шести и свернул с Арлингтон на Сент-Джеймс. У газетного киоска на углу старик резал проволоку на пачках «Глоуба». Двое в деловых костюмах ждали у ларька в светло-зеленом «форде»-седан, пассажир высунул из окна голову и левую руку с мелочью. Водитель посмотрел, как Расселл сворачивает направо по Сент-Джеймс. Взяв в правую руку микрофон, водитель сказал в него:

— Всем постам, это третий. Он наконец добрался.

Расселл перешел через дорогу, помедлив перед грейхаундовским автобусом из Бэнгора, заезжавшим на стоянку автостанции. Таксист третьего «желтого кэба» в очереди на станции сказал в микрофон:

— Четвертый всем постам. Веду. Он на тротуаре. Сейчас зайдет на станцию.

Светло-зеленый «форд» тронулся к следующему перекрестку. Свернул направо по Стюарт-стрит и заехал за автостанцию не с той стороны.

В самом автовокзале наверху лестницы стоял человек в голубом мундире частной службы безопасности — спиной к дверям, смотрел на отражение входа в окне зала ожидания. В правом ухе у него был телефон слухового аппарата.

Расселл вошел в автовокзал.

Мужчина в голубом склонил голову налево и, скривив губы, сказал в прямоугольный выступ на кармане форменной рубашки:

— Седьмой. Сбор всем постам.

Двое в деловых костюмах вышли из светло-зеленого «форда» и направились к дверям автостанции с восточной стороны. Таксист вышел из машины и направился к дверям с запада. Из синего «доджа-полары» перед автовокзалом вышли четверо. Двое направились к фасаду станции. Один — к таксисту с западной стороны. Один — к двоим из светло-зеленого «форда» с востока. Двое носильщиков, оба с телефонами слуховых аппаратов, отошли от стойки сдачи багажа и встали у дверей в глубине терминала. Один билетный кассир в белой рубашке вышел из-за стойки, медленно.

Расселл приостановился, когда кассир прошел перед ним. Тот разбудил пьяного, спавшего на лавке. Повел его к восточному выходу. Когда Расселл от них отвернулся, пьяный пошел самостоятельно.

Расселл подошел к ячейкам камеры хранения в западной части автостанции.

Человек в форме охранника наблюдал за ним с верха лестницы. Заговорил снова:

— Седьмой всем постам. Запад, западная сторона.

Расселл вставил ключ в ячейку 352 и повернул.

Люди из светло-зеленого «форда» вошли в автовокзал с востока.

Расселл открыл ячейку и вытащил коробку в коричневой бумаге. Раскрыл пакет, сунул коробку в него. Оставив дверцу ячейки приоткрытой, повернулся к центральному выходу автовокзала. Пакет он держал левой рукой.

Таксист вошел в западную дверь. Двое из багажного отделения вышли в главный пассажирский зал. Люди из «полары» вошли в центральный вход, а мужчина в форме охранника медленно отвернулся от главных дверей, когда Расселл к ним подходил.

Двое из светло-зеленого «форда» подошли к Расселлу сзади с обеих сторон. Когда до него оставалось полшага, крепко взяли его за локти. Расселл весь обмяк.

Тот, кто был от Расселла справа, сказал:

— Бюро наркотиков. Ты арестован. — В правой руке он держал хромированный автоматический пистолет сорок пятого калибра. Стволом он едва не ткнул Расселлу в лицо.

Тот, кто был слева, в левой руке держал наручники. Он сделал шаг назад, не выпуская руку Расселла, и завел ее за спину. Защелкнул наручники на его левом запястье и взял у Расселла пакет. Завел назад правую руку Расселла и замкнул на ней второй браслет. Обхлопал Расселла. Покачал головой.

Человек с пистолетом сказал:

— Ты, блядь, такой незамысловатый, друг мой. Вообще-то незамысловатый, блядь, до того, что я боялся, не забыл бы ты, где дрянь оставил, ключ бы не потерял или как-то. У тебя есть право хранить молчание. Все, что ты скажешь, может быть и будет использовано против тебя в ебаном суде. У тебя есть право на адвоката, и если адвокат тебе по карману, мы, многострадальные и благородные налогоплательщики, пойдем и отыщем тебе лучшего, блядь, маляра. Кроме того, мне кажется, у тебя есть право проверить голову, и в твоем случае еще очень надо посмотреть, есть ли в ней вообще хоть что-нибудь.

— Я хочу позвонить, — сказал Расселл.

Агенты подтолкнули его к выходу.

— У маршала в кабинете есть очень хороший телефон, друг мой, — сказал агент. — Замечательный просто аппарат. С него можно позвонить куда угодно в этой стране. То есть если ты умеешь номер набирать. А если не умеешь, мы тебя научим. Будешь звонить по межгороду, мы тебе это в счет впишем.

— Спасибо, — ответил Расселл.

— Дружок, — сказал агент, — спасибо ты себе оставь. Мне кажется, ты сильно удивишься, когда увидишь этот счет. Ты за такое, друг мой, тянешь на пожизненное. Если, конечно, твой друг в Нью-Йорке не сообразил, до чего ты тупой, и не продал тебе хинин или еще что-нибудь. Все хорошо, что хорошо кончается, не так ли, друг мой?

— Заткнись, — сказал Расселл.

Агенты вывели Расселла из автовокзала в темноту.

— А вот на это права ты не имеешь, друг мой, — сказал агент. — Это мое право. Но у меня к тебе есть небольшое предложение, друг мой, да? Захочешь поговорить — ты мне просто скажи, и я заткнусь. Только скажи слово, и тебе будет предоставлено слово.

— Пошел нахуй, — сказал Расселл.

«Полара» развернулась на Сент-Джеймсе и подъехала к автовокзалу.

Агент ткнул дулом пистолета Расселлу под ребра.

— Я, друг мой, — сказал он тихо, — не такие беседы имел в виду. Известно, что люди частенько падают, садясь в машины и выходя из них, и так далее, если они так разговаривают. Усек? — (Расселл ничего не ответил.) — И вот еще что, друг мой, — продолжал агент. — Ты не просто тупой, от тебя еще и воняет. Мне кажется, тебе светит двадцатка и ванна. Даже не знаю, что тебе больше надо.

14.

— Тупой говнюк, — сказал Фрэнки. Он сидел у Амато в кабинете. — И кому, по-твоему, он, конечно, звонит. Мне. Только он забыл, что я переехал, поэтому он звонит Сэнди, поднял ее с постели, она злится и звонит мне, вываливает говна всю пайку, после чего я должен звонить ему, а у меня телка. И само собой, пришлось имя им говорить, а то они абы кому с ним разговаривать не дают.

— И правильно, — сказал Амато.

— Ну, — вздохнул Фрэнки. — Ох, могу представить, какой мне кайф от этого будет. Хочет, чтоб я к нему приехал. «Ну да, — говорю, — еще бы, Расселл, и за мной потом всю жизнь не будет ходить сотня литеров, если приеду, ага. Нет уж, спасибо. Я к этому никакого дела не имел, и я тебе говорил, что будет, а ты меня не слушал». — «Ты им сказал? — спрашивает, — продолжал Фрэнки. — Это ты, блядь, сука, им начирикал?» — «Расселл, — говорю я, — сказал Фрэнки, — никто нихера им не чирикал. Ты им сам все спел. Чего ради мне чего-то легавым докладывать? Скажи ты мне, а? Хочешь на кого-то свалить — вали на себя». Тут он чуточку успокоился. Ну а залог я за него внесу? «Как поглядеть», — говорю. Понимаешь, фанеры-то у него не осталось. Все на свою беду спустил, а они, я думаю, теперь его не выпустят, чтоб он ее толкнул. «Сколько залог?» Ну и как ожидалось — с таким-то задком и фунтом дряни. Стоха тысяч.

— С тебя десять штук, — сказал Амато.

— Ну, — сказал Фрэнки, — есть ребята, кто спишет за пять процентов, если захочешь время от времени им что-то разруливать, но на такого, как он, сомневаюсь, что даже у них можно достать. Но как ни верти, это слишком, а к тому же я ему говорю: «Не забывай, я сам только-только откинулся. Где мне столько капусты нарыть?» Нет, говорю, я лучше кому-нибудь еще позвоню, но на этом все, пускай сам разбирается. «Но спроси меня, — говорю, — так я даже не уверен, что тебе это поможет. Соберешь стоху, так они поручительство удвоят до пары сотен или как-то. Эти ребята тебя не выпустят. Не стоит и надеяться…» Ну и он мне говорит, — продолжал Фрэнки, — тогда он мне так заявляет: «Фрэнки, — говорит, — если я отсюда не выйду, я им скажу, ты со мной был».

— Приятный какой человек, — сказал Амато.

— Ай, — сказал Фрэнки, — он просто разозлился. Я его не виню. Какого хуя он им скажет-то? Я говорю: «Расселл, ты с горшка-то слезь, хватит тужиться, а? Если ты меня втянешь, я им расскажу все, что ты мне говорил про Козлину, как он ту дрянь потырил, и про собак, и про страховку на машину, что у вас с Кенни была, и про все. Поэтому меня-то в говно уж не надо тащить». Нормалды будет. Он просто очень надолго туза поймал. Так-то он тут ни при чем. Я у парня спросил, он говорит, лет восемьдесят, где-то около. Поэтому, само собой, ему, наверно, сказали, за такое пятнадцать паяют, может, больше… Ребята эти, — продолжал Фрэнки, — то есть, в смысле, они пиздец. Тот щегол, с которым я разговаривал, говорит, чуть ли не со всех сторон сразу наваливаются. «Говорят тебе, — говорит, — ничего им говорить не надо. А сами тебе могут что угодно. Пуляют тебя в Нью-Йорк сразу, — говорит, — и у них всегда часа три-четыре уходит, только потом к судаку, и все это время они с тобой разговаривают. По-моему, у этих ребят кассеты играют. „Тебе на этот раз хана, чувак. Сядешь как миленький и никогда уже не выйдешь. Ты же ебнутый, вот и все. Мы знаем, что тут не один был. Давай колись лучше будет“». Ну и он, наверно, обоссался весь, когда мне звонил. В общем, я ему сказал: «Расселл, я тебе так скажу: я тебе стойку раздобуду. Больше я тебе ничего не могу сделать».

— А что ему стойка? — спросил Амато.

— Стойка не ему, а мне, — ответил Фрэнки. — Он Расселла с меня снимет. Он Майка Цинну хотел.

— Сомневаюсь, что ты ему Майка срастишь, — сказал Амато. — Сомневаюсь, что Майк к нему и близко подойдет.

— Ох, ну елки ж палки, — ответил Фрэнки, — само собой, я не достану ему Майка. Майк мне не по карману, я и себе-то Майка не сращу. И Майк — Майк для него ничего не сможет. Что он сделает, чувак один, и это у него на руках? Заставит испариться? Расселлу на самом деле волшебник тут нужен. Нет, я ему Тоби срастил.

— Я не знаю Тоби, — сказал Амато.

— Это потому, что ты никогда с заразой не связывался, — сказал Фрэнки. — Если тебя метут с заразой, звонишь Тоби, башляешь ему не больше штуки, и он тебе все в лучшем виде устраивает. Легавые его знают. Дешевый, и больше для Расселла никто ничего не сделает, Тоби все уладит, и беспредела не будет, дескать, колись давай, пали всех, кого знаешь… И мало того, — продолжал Фрэнки, — есть такое, чего Тоби никогда не станет делать, и это мне хорошо. Потому что Расселлу еще кое-что понадобится, как я прикидываю.

— Чтобы кто-то коцнул чувака, который его сдал, как он считает, — сказал Амато.

— Именно, — подтвердил Фрэнки. — В общем, ладно, я сволочь, но на всем белом свете никто не заставит Тоби мне это сказать, а лично я туда к нему на свиданку не попрусь.

— А где он? — спросил Амато.

— Чарльз-стрит, — ответил Фрэнки.

— Клева, значит, дойдет, — сказал Амато.

— Я-то не против, — сказал Фрэнки. — Как услышишь, всегда можно сказать, ну какого хуя, я б ни за что не стал ходить и таким заниматься только потому, что услышал. Нет, если чувак меня спросит, мне ему придется что-то сказать, наверно, а мне этого не хочется, понимаешь? Расселл мне нравится. Со мной нормально обошелся, а я ему сказал, что так делать не надо. Но, бля, Козлина же сделал, что хотел, — пошел и спиздил четыре фунта прокаина, или что там еще было, и, наверное, какой-нибудь блядский литер попался сообразительный, давай вычислять, кому эта херня фунтами нужна и что это Расселлу. Козлина ничего не сделал. А кроме того, кто я, нахуй, такой? Я не, я никого не знаю.

— Но я вот вижу, где Трэттмен пару-другую ребят знает, — сказал Амато.

— Вот бедный мудила, — сказал Фрэнки.

— Ну, — сказал Амато, — в смысле, это ж не… не то чтоб совсем неожиданно или как-то.

— Еще бы, — кивнул Фрэнки. — Но знаешь, когда этого не случилось, а Расселл мне все это рассказывал, я чуть не обосрался, что так не будет. Я-то думал, что оно со мной будет. Это не значит, ну, ага, я рад то есть, что с ним оно стало. Но все равно лучше б с ним такого вообще не было, понимаешь? Чтоб не надо было. Как и с Расселлом. Я знал, с ним так и будет. Я ему говорил. Но еб твою мать, я же знаю этого чувака. И никак не могу ему помочь. Я никого не знаю.

— Он рискнул, — сказал Амато.

— Ну да, — кивнул Фрэнки. — А теперь зачалился. И ты рискуешь, и я рискую, и мы рано или поздно это сделаем, и нас они, может, на этот раз не свинтят. Но я же думал, да? Предположим, мы с Дином туда заходим, а вокруг вдруг сплошь легавые. Кому звонить? Кто мне такого же не навешает, как я Расселлу? Знаешь, почему Расселл мне позвонил? Потому что кому еще ему звонить? А там то же самое. Если нас там заметут, Дин звонит Сэнди. А мне что делать? Попросить его, чтоб попросил ее мне тоже кого-нибудь найти? Тебе я не могу звонить, елки-палки. Этого они ждать будут. Я — у меня тоже никаких друзей нет. Как ни поглядишь, и ты, и я, и Расселл — мы все в одинаковом положении, только он уже в торбе, а мы еще нет.

— Ох, господи, — сказал Амато, — то есть это же ты придумал и все такое. Это ж не я пришел и тебя подбил. Бля, раз боишься — брось. Я не рассержусь. Я только туда съездил и сделал — что ты просил, все сделал. У меня тут ничего на этом не стоит. Только вчера я почти четыре куска наварил. Могу обойтись.

— Для разнообразия выиграл, — сказал Фрэнки.

— Ну, — кивнул Амато. — И мне как бы понравилось. По нолям примерно вышел, еще в начале недели. Потом в четверг полтораху завалил, а вчера вечером еще две пятьсот на «Никсах».[15] «Никсы» на этот раз свое возьмут.

— Ага, — сказал Фрэнки. — Джон, ты мне скажешь, зимой снег пойдет, так я пойду и поставлю на то, что не пойдет, знаешь?

— Но до чего приятно выигрывать, — сказал Амато. — Я так прикидываю, после всего, через что я прошел, я очень даже неплохо стану выигрывать, когда начну.

— А я прикидываю, — сказал Фрэнки, — что никогда не начну. Залипну на том, что сам могу прикинуть.

— Что ж, — сказал Амато, — и что делаем, значит?

— Как выглядит? — спросил Фрэнки.

— По мне, так неплохо, — сказал Амато. — Спокойно и темно, квартал они весь перекрыли, а дальше только свалка, там вокруг полно кустов и всякой фигни, а на крыше реклама, вас прикроет, когда на крыше. Спереди кирпич, но не важно, сзади сплошь шлакоблоки. Крыша плоская. Похоже, гудрон и щебенка, дешевая какая-то срань. Я б пошел через крышу. С одной стороны там гастроном, а с другой очки продают — вот там, наверно, и можно заходить. Но я б не стал. Я бы пошел через крышу. Днем там эти ребята сидят из «Северо-западного охранного», они хоккейного матча в «Бостон Гарден» не заметят. Болонь — ими я пока не занимался. «Северо-западные» обычно работают сменами часа по два-три, им народу не хватает. Но если не хочешь, ничего.

— Джон, — сказал Фрэнки, — дело не в этом деле. Это я тебе и пытаюсь сказать. Дело не в этом конкретном деле, и даже не в следующем, у меня мандраж не поэтому. Просто, ай, бля, я даже не знаю, в чем оно. Не люблю я, чтоб надо мной нависали, понимаешь? Мне плевать, на кого они работают, мне просто не нравится, что они мне в затылок дышат.

15.

Черная девушка, тощая, выгнула спину и завела назад руки — застегнуть лифчик.

— Первая? — сказал Митч. — Неплохая была. Не сильно хорошая, но и неплохая. Нормальная. Хотя, похоже, куда-то ужасно спешила.

— Ну, в конце концов, — сказал Когэн, — ее, наверно, срочняком сорвали, все дела.

Черная девушка поправила груди в чашках лифчика. Затем по абрикосовому коврику зашла за спинку кресла, в котором сидел Когэн, и пяткой левой руки ткнула его в правое плечо.

— Платье, голубок, — сказала она. — Ты сидишь на моем платье.

Когэн подался вперед, не обернувшись. Черная девушка вытащила из-под него белое платье. Надела его через голову, расставив ноги на коврике пошире.

— Бля, — сказал Митч, — не в этом дело. То же самое, что с ними всеми. Никто уже ничего правильно не делает.

Когэн рассмеялся.

— Я серьезно, — сказал Митч. Взял стакан с журнального столика. — Пусто, — сказал он, глядя в него. — Хочешь?

— Мне рано, — ответил Когэн.

— Рано? — переспросил Митч. Встал — в одних трусах и футболке. — За полдень.

— Все равно рано, — сказал Когэн. — А ты валяй, если хочешь.

— И навалю, — сказал Митч. Ушел в ванную.

Черная девушка снова выгнула спину — застегнуть сзади молнию.

— Голубок, — сказала она, зайдя Когану спереди, и нагнулась задом. — Не можешь мне застегнуть?

— Нет, — ответил Когэн.

Митч в ванной пустил воду.

— Ебаться не сложнее чего угодно, — сказал он.

— Гад, — произнесла девушка, выпрямляясь. Затем повернулась и посмотрела на Когэна. — Я думала, ты пошутил.

— Я никогда не шучу, — сказал тот. Повел подбородком на ванную. — Пусть тебе клиент застегивает.

Митч вышел из ванной, в стакане — темный скотч с водой.

— Всем теперь насрать на качество, — сказал он. — Просишь кого-нибудь что-то сделать, заплатить готов, а они говорят, что все сделают, а делают лишь наполовину.

Девушка повернулась спиной к Митчу.

— Застегни мне платье, голубок, — сказала она. — А то твой милый дружок не хочет.

Митч застегнул ей платье.

— А белки им все нужны при этом, тут можно не сомневаться. Не половина — нет, сэр. Все целиком. — Он вернулся к креслу, отхлебывая из стакана. — Полработы. Зла не хватает.

Черная девушка села на кровать и надела красные туфли.

— Для чувака, который тут уже три дня как празднует, — заметил Когэн, — ты что-то многовато пиздишь и стонешь.

— Я плачу за все, — сказал Митч. — За все плачу сам. И пиздеть могу сколько захочу. Ты эту телку знаешь, Полли?

Черная девушка выпрямилась и оправила платье. Посмотрела на Митча.

— Голубочек?

— На комоде, — ответил Митч. Выпил. — Лопатник на комоде.

Черная девушка прошла по номеру, вращая бедрами.

— Полли все знают, — сказал Когэн.

— Телка, что ты прислал, то же самое сказала, — сказал Митч.

Черная девушка взяла бумажник.

— Внутри сто семьдесят три доллара, — сказал Митч. — Когда я встану, я хочу там найти сто сорок восемь, поняла?

— Ла-ды, — ответила девушка. Вытащила наличку, отсчитала и что-то положила назад. Вернула бумажник на комод. Взяла блестящую красную сумочку с комода, открыла и положила туда деньги. — На чай не будет, голубок? — спросила она.

— Не будет, — ответил Митч.

— Потому что, знаешь, голубок, — сказала она, — все это мне моему мужику отдавать. А девушке что-то и для себя нужно время от времени.

— На чай не будет, — повторил Митч.

— Настоящий дамский угодник, — сказал Когэн.

— Ну ее нахуй, — сказал Митч. Опять выпил. — Сейчас день. А она, тут ей медом намазано, правда, голубка?

— Лучше, чем папки перекладывать, — ответила девушка.

— Я про это ничего не знаю, — сказал Митч. — Папок никогда не перекладывал.

Девушка дошла до двери.

— Ну, — сказала она, — иногда оно не сильно лучше, чем папки. Но… но по большей части оно лучше. Иногда, знаешь, старик попадается, тогда просто быстрее. — Она открыла дверь.

— Знаешь, голубка, — сказал Митч, — настанет день, и какой-нибудь старый козел, которого ты только что выдоила, решит тебя чуточку порезать за такие базары. Как тебе это понравится?

— Господи, — произнесла девушка в дверях, — я даже не знаю. Думаешь, кончу?

— Могла б, так кончила, — сказал Митч. — Но скорей всего — нет, я вот чего думаю.

— Ну тебя в пизду, — сказала девушка, закрывая дверь.

— Вот это, — произнес Митч, — я примерно и имел в виду, когда ее сюда вызывал. Господи, ну и смешные у вас давалки в Бостоне. Мне ее чуть ли не уговаривать пришлось. А эта Полли там? То же самое. Только по-французски. «Иисусе Христе, — говорю, — я ебаться хочу. Ты разве не этим занимаешься?».

— Нет, не этим, — ответил Когэн. — Кого бы ни спросил, все тебе так скажут. Я б и сам тебе это сказал.

— Но не сказал же, — сказал Митч.

— Так а ты не спрашивал, — ответил Когэн. — Не я ж ее сюда вызывал. Та телка, что я прислал, — она ж ничего была, я понимаю? Парень мне сказал, нормальная.

— Не более того, — сказал Митч. — Я никак успокоиться не мог. Говорю ей: «Что значит — по-французски? Мне, по ходу, ебаться нравится. Кто кого тут снимает?» Вообще без разницы. Ее можно мацать, ей пистон вставлять можно, а вот ебать ее нельзя. Елки-палки. Только ебаный минет.

— Предполагалось, что это великолепный минет, — сказал Когэн.

— Когда хочешь ебаться, — сказал Митч, — великолепных минетов не бывает. Она мне рассказывает, чуваки две-три сотни за ночь башляют за то, что она делает. Это правда?

— Наверно, бывало, — ответил Когэн.

— Ага, — вздохнул Митч. — Ну а я знаешь что думаю? Я думаю, вы все тут ебнулись, раз телкам спускаете такое с рук.

— Триппера, видать, боится, — сказал Когэн.

— Ага, — сказал Митч, — ну да ладно. С такой работой, наверно, нельзя так говорить, но с ней мне не повезло. Она — она все равно не выебла никого из тех, о ком я мог бы тебе рассказать. Зубов не будет, чувак, вот и станет чудом света. А я нет. Знаешь чего? Я тебе кое-что скажу. — Митч допил. — Мне пизды настоящей не перепадало аж с самой Флориды.

— Там у тебя ништяк телка была, — сказал Когэн.

— Солнышко, — сказал Митч. — То была Солнышко. Наверно, ты ее тоже еб после того, как я уехал.

— Митч, — сказал Когэн, — когда мы с Диллоном туда приехали ночью, она была с тобой. Когда мы уехали, ты по-прежнему там оставался, и разве не с тобой она была? Ты там — сколько?

— Три недели, — ответил Митч.

— Три недели, — повторил Когэн. — А я там пробыл пять дней, как раз посередке. И как мне, нахуй, это было успеть?

— Не знаю, — ответил Митч. Взял в руку стакан. — Опять пусто, — сказал он. — Ты точно со мной не хочешь?

— По-прежнему еще рановато, — ответил Когэн.

Митч зашел в ванную. Коган услышал, как в стакан бросают лед. Как открывают кран — не услышал.

— Это Сэмми, — сказал из ванной Митч.

— Чувак из Детройта, — сказал Когэн. — Пронырливый такой на вид сольди.

— Сэмми жидяра, — сказал Митч.

— Ладно, — ответил Когэн. — Я не в этом смысле.

— Фигня, — сказал Митч. — На макаронника все равно похож. Ему тогда было б лучше, по-моему. А он еврей. Все годы, что я его знал, он по-прежнему. Сукин сын.

Когэн услышал, как из крана потекла вода. Вышел Митч с разбавленным темным скотчем. Рот он вытирал тылом левой руки.

— Это я сам лоханулся, — сказал он. — Вечером перед отъездом мы ужинаем, а он подваливает, я их знакомлю и все такое. Не знаю, чего оно меня не отпускает, понимаешь?

— Нет, — ответил Когэн.

Митч сел. Поставил стакан на журнальный столик.

— В смысле, я знаю. Когда я там — я там, а она со мной. Когда я уехал, там ты, и она с тобой.

— Ее не было со мной, — сказал Когэн.

— Я не имел в виду тебя, — сказал Митч. — Я в смысле — любой мужик. Любой, кто там есть, — она с ним. Ты уезжаешь, и она уже не с тобой.

— А-а, — сказал Когэн.

— Видишь, — сказал Митч, — вот я о чем. Я это знаю. Я ей дал, ну, в прошлом году, я там пробыл всего две недели. Нет, три. В общем, сколько это ночей?

— Двадцать одна, — ответил Когэн.

— Не, — сказал Митч. — Ай, ладно, в общем, я ее на себя записал. Четырнадцать ночей. Знаешь, сколько мне это стоило? Три тысячи долларов.

— Ну, — сказал Когэн, — вот уж нафиг. Я б телке не стал три штуки платить ни за что вообще. И плевать, что она там умеет. Я б не стал.

— Мне все равно было, — сказал Митч. — Я тогда еще в союзе был, и ребята, которые работы держали, со мной очень всегда порядочно. Никаких диких забастовок, ничего — понимаешь меня, в общем, да? Мне было плевать. В общем, это много. И я притом не люблю эту телку, да? Я ей просто башляю за то, когда я там.

— Она все равно отпадно выглядит, — сказал Когэн.

— Точно, — согласился Митч. — Ебаный этот Сэмми. В тот вечер, когда ты ее видел, на ней что было?

— Скажу тебе правду, — сказал Когэн. — Я не обратил внимания, в чем она была, скорее — на то, что было под этим. В чем-то желтом, кажется. Много чего видно.

— Там и есть что видеть, — сказал Митч. — В тот вечер Сэмми такой подваливает, да? А на ней такое серое. Как шелк, серое такое, и без спины, а у нее сиськи прямо слоновьи, что-то с чем-то, я тебе скажу. У меня такой стояк, что им пятерых уложить можно, а я — я все остальные ночи ее брал, да? И тут Сэмми такой подходит, я их знакомлю, и надолго ли я тут, надолго ли он тут, а я на самом деле не особо секу, что происходит, мы вина выпиваем себе, ну и я его пригласил к нам подсесть. И вскоре мне в сортир занадобилось. Я пошел, и меня довольно долго не было, потому что елдак торчит так, что хоть на голову становись, чтоб в толчок попасть, а не себе в рот, блядь, и все равно осторожней же надо, понимаешь. Так меня раскочегарило. По-моему, не моргнул даже. И кожи почти не осталось, наверно. Она зашибись — у Солнышка с таким все очень хорошо. Если у тебя на Солнышко не встанет, ты тогда жмур, вероятно. Но тут у нас последний раз, и ей не придется. Потому что я весь на изготовку, даже ужин перетерпеть могу. Друг мой, мне все равно, что ты скажешь, я всякое мясо видал, какое бывает, понимаешь?

— На этой неделе ты видал, — сказал Когэн. — Ты здесь сколько, три дня, и я слыхал, ты обсмотрел почти все пёзды, что есть в Бостоне.

— Мне нравится, — сказал Митч. — Вот в чем штука, мне это нравится. Это как — это у меня вместо хобби, понимаешь? Когда я дома, я нихера не делаю. Ни хе-ра. А поэтому езжу на бега. Раз в год еду на бега и там ебусь. Только вот в этом году, наверно, я на бега не поеду.

— Я б не смог, — сказал Когэн. — Меня заебывает. Ты — ты-то, наверно, в хорошей форме. Я б не стал — не смог бы три дня кряду ебаться, вот и все. Я бы не смог.

— В твоем возрасте, — сказал Митч, — я точно так же считал.

— Еще бы, — сказал Когэн. — Мне работу работать.

Митч отпил из стакана.

— Я раньше тоже так думал, — сказал он. — Потом, сам не знаю, когда это случилось, не знаю почему. А я просто начал. Поехал туда, в самый первый раз когда поехал, снял себе люкс. С Марджи у нас было все ужасно, она про это узнает и устраивает всяческий пиздец, у нее спросишь, так она скажет, что бухает из-за того, что я туда езжу. Ну, в общем, или она, или я. Но я тебе могу сказать, мальчик мой, если тебе надо кому вставить, бери себе, нет ничего лучше на свете, чем молодая еврейка, которая ходит.

— Я запомню, — сказал Когэн.

— Та телка, — сказал Митч, — она в Оберлине была, в колледже училась, да? И бросила. Что ты насчет скажешь? — Он выпил.

— У тебя все нормально, — сказал Когэн, — завтра или послезавтра вечером?

— У меня уже сейчас все нормально, — сказал Митч. — Ебаный в рот. Оставь меня уже в покое, а? В общем, она бросила. И пошла ходить. А когда у тебя такая телка, они ж сразу за дело берутся, знаешь? И они так — они, блядь, в натуре знают, что делают. Эта вороха, Солнышко, она — нет, она больше чем вполовину моложе моей жены, а знает такое, что если б Марджи так умела, пошла б в участок сразу на бровях. Точно тебе говорю… В общем, я к столу вернулся, — продолжал Митч, — наконец слил все это вино и себе на подбородок не нассал, блядь, при этом, а они там оба сидят, и Сэмми такой вежливый очень, и прочее, и вот он наконец свалил, а мы заканчиваем, и я думаю, господи, блядь, боже мой, да я до номера допрыгаю только на том шесте, который из меня торчит, и мы идем туда, и хочу тебе сказать, три штуки — это не баран чихнул, мне плевать, есть они у тебя или нет, это, блядь, дорого, но оно того стоит, честно — оно того стоило. Я дал ей треху за все время и ту одну ночь, все до цента отработала. Только ей я, конечно, так не сказал.

— Митч, — сказал Когэн.

— В общем, утром подымаюсь, — продолжал Митч, — ну и подымаю, но у меня самолет в полпервого, поэтому все наскоряк. А наскоряк с Солнышком — это раз в девять лучше целого, блядь, свидания с какой-нибудь другой телкой. А потом я спускаюсь, парку себе нагоняю, возвращаюсь опять наверх, и надо ей остаток хвороста отдать. Понимаешь, им половину сразу при заезде отдаешь, а когда заканчиваешь у них там, отдаешь остальное. В общем, я говорю — рассказываю ей, как очень ей благодарен, ценю, я знаю, что это значит, все это время одним куском и прочее. А она мне, понимаешь, рассказывает, из оборота же выпала и все такое, говорит мне: «Все в порядке», — никаких проблем, значит, и я отдаю ей хрусты и все такое, и она уходит — и, ну, в общем, на следующие две недели остается с Сэмми, и он за это башляет ей четыре. Вот хуесос же.

— Послушай, — сказал Когэн, — это потом, мне надо с этим пацаном встретиться, ладно? По-моему, у меня есть чувак, который тебя покатает и прочее.

— Я не могу наружу, — сказал Митч.

— Я не в смысле хуем по району трясти, — сказал Когэн. — Ты сюда приехал кое-что сделать. Вот за это. Я с ним собирался поговорить, и тогда, если мне все понравится, он сумеет что-то делать сам, братцу его за ручку держать не придется все время, я тогда сюда его приведу, и мы с тобой обо всем перетрем.

— Мне годится, — сказал Митч.

— Что ж, — сказал Когэн, — отрадно это слышать. Только мне вот не годится. Потому что ты просто не сумеешь, не сможешь сегодня нихера, а я не хочу, чтобы этот пацан слишком о чем-то думал, он братцу своему запросто побежит чирикать.

— Лана, — сказал Митч, — где он, нахуй? Подымай его сюда, мы ему вкрутим.

— Ты, — сказал Когэн, — я тебе скажу, что ты делаешь, да? Ты ложишься в кроватку.

— Я не устал, — сказал Митч.

— А по мне, так ты просто без сил, — сказал Когэн. — Ты идешь и ложишься, нахуй, в кроватку. И сейчас полтретьего, говнюк. Я тебе позвоню в полвосьмого, и лучше будет, если я тебя разбужу, потому что если я тебя не разбужу, придется мне звякнуть паре знакомых легашей, они тебя отвезут туда, где тебе полагается быть.

— Ну, — сказал Митч.

— Никаких пёзд, — сказал Когэн, — никакого больше бухла, ничего. Залезь под душ и ложись спать, а я тебя разбужу и скажу, где тебе надо быть, да?

— Да кто ты такой, засранец, чтоб мне приказывать, — сказал Митч.

16.

Водитель выключил зажигание серебристого «торонадо» и подождал, пока Когэн не перейдет трамвайные пути за «Кронином» в Кембридже. Когда тот сел в машину, водитель сказал:

— Знаешь, очень не хотелось бы никого этим грузить, но жизнь у меня была бы намного легче, если б ты смог себя заставить время от времени пользоваться телефоном, чтобы о чем-нибудь разговаривать. Сейчас появились платные, они для всех. Я наверняка смогу сообщить тебе пару номеров только в Провиденсе — это телефон-автоматы, и если тебе захочется меня вызвать и поговорить со мной о чем-нибудь, надо будет просто сказать, по какому. А бегать взад-вперед всякий раз, как у кого-нибудь из носа потечет, адски неудобно. У меня жена болеет, один ребенок болеет, практика в жопе, а тебе и это нипочем, у нас, наверно, последняя хорошая суббота, потом долго таких не будет, а я вынужден отказаться от девяти лунок и переться сюда, с тобой разговаривать. Я в последнее время, похоже, только этим и занимаюсь — отменяю встречи и езжу сюда разговаривать с тобой.

— Тебе надо с мужиком поговорить, Альберт, — сказал Когэн. — Мне сдается, ты такой человек, заслуживаешь повышения. Скажи ему, чтоб со мной связался. Я за тебя замолвлю словечко.

— Ты добрый, сил нет, — ответил водитель. — Ладно, вот он я. Выкладывай новости. Что у нас плохого?

— Ну, — сказал Когэн, — похоже, у нас проблемка.

— У нас больше не должно быть проблемок, — сказал водитель. — Вообще никаких. Я с ним разговаривал, мы сделали все, о чем ты просил. Никаких проблем, ни больших, ни маленьких. Скажи мне хоть одно, о чем ты просил и мы не выполнили.

— Ничего, — ответил Когэн. — Только возникла парочка такого, о чем я не знал.

— Выкладывай, — сказал водитель.

— Митч, — сказал Когэн. — Он не в состоянии. Я все примерно срастил на сегодня на вечер. Знаю, где будет Амато, и должен до темноты выяснить, где будет тот пацан, в котором я уверен. Но мы, по крайней мере, срастили Амато. Могли бы устроить двойную, если все пойдет правильно, или хотя бы молотнуть Хорька, он все равно тут маз. Но Митч не может.

— Сам его просил, — сказал водитель. — Вы с Диллоном оба его просили. Ты сказал, что сам не можешь, а Диллон не будет само собой. Мы достали то, что ты просил.

— Я просил, — ответил Когэн, — да, я ж не знал, понимаешь? Я хотел Митча, каким он был год, пару лет назад. Теперь он, блядь, ни на что не годен.

— Что с ним такое? — спросил водитель.

— Первое, что я слышал, — ответил Когэн, — у него этот залет в Мэриленде. Думает, будет ходка, и боится, потому что думает, его жена бросит, если загремит. Судя по тому, что говорит, так она и сделает, а если б и не кинула его, он все равно не уверен, что чалиться ему понравится.

— Не понимаю, какое отношение, — сказал водитель.

— Вроде бы никакого, — ответил Когэн, — только ему без разрешения никуда нельзя, кроме Мэриленда, а он, само собой, не спрашивал, так сюда приехал, поэтому наружу выходить боится, сидит все время в номере. Потому что его заметут за одно то, что он тут… В общем, — продолжал Когэн, — он ныкается и ебет все, что скачет.

— Он сказал, — сказал водитель, — когда я ему сказал, что тебе нужен Митч, говорит, нормально, только лучше всего, наверно, будет, если ты найдешь способ не выпускать чувака из ванной все то время, что он тут. Ну и что он? Не выйдет?

— Выйдет, если мы захотим, — сказал Когэн. — А я думаю, мы не. Когда приземлился, он сразу потребовал телку, и я подумал, а мне какое, нахуй, дело? Ну хочет он себе телку. Позвонил одному парню, он ему телку срастил. Красота. А он чего — он раскрутил эту телку на имена других телок, а это, учти, бляди не из Лоуренса на ночь. Эти девки много кого видят и много с кем разговаривают, и все уже теперь знают, что он в городе, а нам это совсем ни к чему. Телка, которую я ему срастил, я просил такую, кто начинает только, не знает никого, ей все — что ссаки на снегу. А он еще и Полли нашел, говорит, а в городе нет таких, кто Полли бы не знал, и этот тупой гондон, елки-палки, с ней посрался. А эта телка с легавыми вась-вась.

— Он совсем без мозгов? — спросил водитель.

— Думаю, да, — ответил Когэн. — Мне кажется, на чувака говно лопатой можно валить лишь от сих и до сих, а Митч свой лимит уже выбрал. Когда мы встретились, он бухал вчерную, и я ему что-то сказал, а он мне — ему до усрачки-де страшно, когда надо летать, ночь не спит перед вылетом, поэтому надо что-то в себя влить, чтоб уснуть. В общем, ладно, и я же вижу, у него много заморочек. Пусть чувак делает что хочет… В общем, — сказал Когэн, — это было три дня назад, и что он за эти три дня не выеб, то выпил. Я уходил, он был бухой. Полтретьего, а он заканчивает сраться с какой-то кистярой, где взял, хуй знает. Сам в жопу, пиздит и прочее, не помнит, в каком году что было, елки-палки, я ему насчет этого по ушам-то поездил, а он хоть сейчас в одних трусах готов идти работу работать. И не затыкается.

— Ты с Диллоном разговаривал? — спросил водитель. — Диллон-то в состоянии разговаривать?

— Рассказывал, вчера гулять ходил, — ответил Когэн. — Говорит, чувствует себя крепче, вчера хорошенько поужинал, телик посмотрел. Ну. Диллон думает, как я. Если мы чего-нибудь не сделаем, этот чувак все просрет. Цапнет себе туда еще одну шмару и баллон, и если кто из бывших еще по всей улице не разнесла, следующая начирикает. Нам его из города вчера надо было убрать, вот что нам надо.

— Ну, — сказал водитель, — ты его сюда пригласил. Отправь назад.

— Не поедет, — ответил Когэн. — Ему хрустов надо, говорит, на самом деле, очень надо. Работу потерял или как-то, и все остальное. Если я ему скажу, не поедет. По-моему, он вообще ничего не станет делать, если я ему скажу, если только не нажрется так, что не сообразит, что еще сделать можно. А он, наверное, уже.

— Я на него сегодня не могу выйти, — сказал водитель.

— Я не про это, — сказал Когэн. — Я чего подумал: устрою, чтоб его свинтили.

— Сдай его, — сказал водитель, — шары не погонит?

— Если поймет, что это я звякнул, может, — ответил Когэн. — А я как прикинул, у меня чувак знакомый есть, так у него одна жаба, лучше хипесницы нет. Она с ними срется за всю, и они все зубы ей готовы отдать, лишь бы свалила из номера, пока легавые не грянули. Я думал ее туда послать, понимаешь, ему-то сказал, никакой пизды больше, работать пора, но он так набухался, что не вспомнит, просил кого-то ему кого-то подогнать или нет, и по-любому напрыгнет. А эта гостиница — ну, там они клиентов не очень пасут, но место хорошее, им не с руки срач с блядьми, а он за это загремит, вскорости заклад отзовут, и поедет он обратно.

— Крутенько ему придется, — сказал водитель.

— Вообще-то нет, — ответил Когэн. — На самом деле, мне кажется, так ему же лучше. Ему пиздец, если он и дальше так будет. В ломбарде ему не столько самосвала подгонят, чтоб загнулся, а не в ломбарде — так он нас всех грохнет.

— По-моему, ему очень надо потолковать с людьми Митча, — сказал водитель.

— Альберт, — сказал Когэн, — как они узнают?

— А, — ответил Альберт, — я ему, наверно, могу сказать.

— Если хочешь, — сказал Когэн. — Пусть сам решает.

— Ладно, — сказал водитель. — Давай. Так, у нас теперь остается Амато.

— Что-нибудь, наверно, придумаю, — сказал Когэн. — Мне кажется, сам его заземлю.

— Мне казалось, ты не можешь, — сказал водитель. — Он же вроде тебя знает.

— Знает, — кивнул Когэн. — Но и пацана он знает, из тех, кого припахивал. И пацан, я прикидываю, будет знать, где будет Амато следующие пару вечеров.

— А сделает? — спросил водитель.

— Я тебя ждал пока, — сказал Когэн, — начал думать. В общем, по-моему, я знаю способ.

— Нормально с ним будет? — спросил водитель.

— О, — ответил Когэн, — поди пойми.

— Ну, значит, серьезно, да? — сказал водитель. — Вопрос тогда серьезный.

Когэн уставился на водителя.

— На некоторое время, — сказал он. — Ненадолго, на чуть-чуть. Поговори с мужиком.

17.

Фрэнки сидел в первом баре по Карнэби-стрит, внизу, под вечер. Откинулся на спинку стула из гнутого дерева и смотрел, как болтают официантки, пока нет наплыва клиентов.

Когэн повесил рельефную замшевую куртку на колышек и сел рядом. Заказал пива.

— «Хайнекен»? — спросил бармен.

— Ну, — ответил Когэн.

— Бутылочного или бочкового? — спросил бармен.

— Насрать, — ответил Когэн. — Бочкового.

— Они так всегда, — сказал Фрэнки.

— Один геморрой, — сказал Когэн. — Я б сюда и заходить не стал, знал бы, такое придется терпеть.

Бармен поставил запотевшую кружку перед Когэном.

— Я бы стал, — сказал Фрэнки. — Этот чувак, не знаю, как у него получается, но на него самые фигуристые в Бостоне девки работают. Я сюда каждый день хожу.

— Я знаю, — сказал Когэн.

Фрэнки посмотрел на него.

— Я тебя тут раньше не видел, — сказал он. — Я тебя вообще не знаю.

— Я и не говорил, что знаешь, — сказал Когэн. — Меня тут мало кто знает. Просто парень, и все. Тут никогда в жизни раньше не бывал.

— А сегодня чего ж зашел? — спросил Фрэнки.

— Тебя искал, — ответил Когэн. — Я искал тебя, и парень один мне сказал, говорит, ты рассказывал, что часто сюда ходишь, где-то вот в это время, вдруг с духом соберешься девчонку уболтать. Вот и зашел. Просто, а?

— Что за парень? — спросил Фрэнки.

— Просто парень, — ответил Когэн, — один, твой дружбан вообще-то. Кой-чего про тебя знает, подсказал вот, где тебя искать. Ну, не сам подсказал. Он другому парню говорил, а тот был тут и мне сказал. Потому что я спросил у парня, этого твоего дружбана.

— Что за дружбан? — спросил Фрэнки.

— Китаеза, — ответил Когэн.

— Первый раз такое имя слышу, — сказал Фрэнки. Допил пиво и привстал уходить.

Когэн положил правую руку на правое плечо Фрэнки.

— Китаеза удивится, когда узнает, — сказал он. — Очень удивится. Вот парень, беспокоится о тебе, твои друзья за тебя переживают, знаешь ведь, Фрэнки? Они волнуются. Такие парни, как Китаеза. Китаеза на самом деле — он, ну, вообще-то настоял, что я должен пойти с тобой поговорить, вот он как. Я еще сомневался, стоит ли беспокоить тебя, знаешь? Норой себе разжился, все дела? «Похоже, у него все нормально, — я вот как сказал. — Зачем мне ходить, человека тревожить?» У тебя же есть сейчас нора, верно, Фрэнки?

— Ну, — согласился тот.

— Где-то южнее Нью-Гэмпширской наверняка, — сказал Когэн.

— В точку, — сказал Фрэнки.

— Точнее, в Норвуде, — сказал Когэн. — Зачем ты так, столько грузовиков?

— Не знаю, — ответил Фрэнки.

— Ты бы это — расслабился чутка, а, Фрэнки? — сказал Когэн. — Знаешь ведь, когда парню — когда Китаезе нужно, чтобы чувак что-нибудь сделал, ты идешь и делаешь, вот и все, Китаеза же там, у дяди на поруках и все такое, на дружбанов надо полагаться, делать все правильно тем, о ком он переживает. Мне было б неудобно перед Китаезой, доведись мне ему сказать, узнай он когда-нибудь, что чувак, с которым он хотел, чтоб я поговорил, я с ним взял и не поговорил. Знаешь же Китаезу.

Фрэнки опять откинулся на спинку.

— Хлебни еще пивка, — сказал Когэн. — На девочек вот посмотри. Господи, даже не представляю, как ты весь этот шум выносишь. Но все равно, причины у ребят разные бывают, что делать, что нет. Тачка тоже есть, я понимаю.

— Ну, — кивнул Фрэнки.

— Хочешь, совет дам, ладно? — сказал Когэн.

Фрэнки не ответил.

— У меня тоже такая была, — сказал Когэн. — Они первыми вылетают. У тебя же воздухозаборник, правда?

Фрэнки не ответил.

— Ай, да ладно тебе, — сказал Когэн. — У тебя зеленый «гэтэо» с решетками. Ты не еби мне мозги, да?

Фрэнки кивнул.

— У тебя с ней начнется непорядочек, — сказал Когэн. — Пара месяцев или где-то. В январе, когда похолодает. Не ездит эта ебучка. Заводится, а не ездит. Что хочешь с ней делай, а не поедет, а когда совсем холодно, семь-восемь ниже, она и заводиться перестанет… Давай я тебе расскажу, что делать, — продолжал Когэн. — Решетки надо утеплять. У моей лайбы только одна была, посередине пополам делилась. А у тебя две, но беда, я прикидываю, та же самая будет, не греется двигатель. А надо решетки упаковать. Все дело в воздухозаборниках. Движок в этой штуке не разогревается, когда холодно, если не разгонять его сразу до девяноста миль в час, как только заведешь, а если так сделаешь, у тебя, блядь, клапан вылетит. А я чего делал — я под решеткой клейкую ленту пропускал. Выглядит уебищно, зато работает. Понял, да? Строительную ленту такую бери.

Фрэнки кивнул.

— Ты же меня понял, — сказал Когэн.

— Э-э, — сказал Фрэнки, — э-э, нет. Не, не понял.

— Твои друзья, — сказал Когэн. — Твои кореша за тебя волнуются. Понимаешь? Я даже слыхал, ты упакованный ходишь.

— Блядь, нет, — ответил Фрэнки.

— Ну, — сказал Когэн, — тогда хорошо. Потому что с этим надо бы поосторожней. Ты сколько на большой зоне, месяц?

— Полтора, — ответил Фрэнки.

— Ну да, — сказал Когэн. — На гранд сходил, я не ошибся?

— Ну, — кивнул Фрэнки.

— Ну и вот, — сказал Когэн. — Вот потому-то и очень хорошо, что ты не втарен. Знаешь же этих ребят. Станут тебе болт замерять всякий раз, как где-то растрата, похожая на твою. Думаешь, они не знают, что ты дембельнулся?

— Не-а, — ответил Фрэнки.

— И само собой, — продолжал Когэн, — у них на тебя ничего не будет, потому что ты ничего и не делаешь, я прав?

— Я просто пиво тут пью, на девочек вот смотрю, — сказал Фрэнки.

— Конечно, — сказал Когэн. — Тут ничего такого. Но тебя и без вязок повяжут, если упакован, и опять к дяде на поруки.

— Это я знаю, — сказал Фрэнки.

— Ну, — сказал Когэн, — тогда хорошо. Это значит, кореша твои, которые за тебя беспокоятся, это их убедит, что ты, должно быть, чуточку повзрослел за ходку.

Фрэнки посмотрел на Когэна.

— Чуточку повзрослел? — переспросил он. — Да за то время, что я на нарах парился, собака родится, поживет и сдохнет.

— Ага, — сказал Когэн, — да, тут ты прав. Ну, может, тогда с дембеля. Может, ты чутка повзрослел, как откинулся.

— Во всяком случае, — сказал Фрэнки, — я наконец поебался.

— Это хорошо, — сказал Когэн. — Ну и как?

— Не очень, — ответил Фрэнки. — Вообще-то как-то говенно. Само собой, я телку нашел, которая ебется с тех пор, как еблю открыли, и, само собой, распиздел всем кому ни попадя, а когда мы кончили, она мне сказала, что со мной ебаться хуево. Но я не перестану. Прикинул, нетрудно же, наверно, научиться, столько народу неспроста же вокруг бегает и это делает.

— Отличная мысль, — сказал Когэн. Потом прищелкнул языком. — Господи, — сказал он, — жалость-то какая. Если б я тебя только раньше встретил. Надо было сразу, как только я маляву получил от Китаезы и всех них. Знал я одного чувака, он бы мог тебе помочь в этом смысле. С очень и очень клевыми телками он водил знакомство. Только он умер.

— Во как? — произнес Фрэнки.

— Ну, — кивнул Когэн. — Очень жалко. Может, видал в газете. На днях тут вечером его шлепнули. Марки Трэттмен. Приятный парень. Очень приятный парень, и чего он про блядей не знал — никто уже не знал.

— Выеб, видать, кого-то не того, — сказал Фрэнки.

— Ну, — вздохнул Когэн. — Либо так, либо что-то другое. Но кого-то он разозлил, это точно. Так с большинством этих ребят обычно и бывает, мне кажется, кого потом мочат. Кого-нибудь разозлят, а потом что-нибудь случается. В наши дни осторожней надо. Что-нибудь сделаешь, тебе-то смотрится вроде ништяк, а правильный парень какой-нибудь ни с того ни с сего злится, и ты в говне. Посмотри вот на Китаезу. Ты сколько его знаешь?

— Китаезу? — переспросил Фрэнки. — Ну лет десять, наверно.

— Ну и вот, — сказал Когэн. — Это уже долго. Вот тебе чувак, а слыхал бы ты, какой на Китаезу баллон катили где-то с год назад.

— Я слыхал, — ответил Фрэнки.

— Ну вот, — сказал Когэн. — А зная Китаезу, должен понимать — это неправда. Китаеза лучше говна нажрется, чем шары на кого-то погонит. Только тут беда в том, что какой-то гондон взял себе в голову, что там движня какая-то или еще что-то, и давай дышать везде насчет Китаезы, ну и вопросов, конечно, никто тут не задает, ума-то не хватает ни у кого. Пиздят и пиздят, и вскоре уже Китаеза базар этот слышит, а ведь он даже ничего не делал… Ну а Китаеза, — продолжал Когэн, — мудила ушлый. Он в торбе и знает, что кое с кем надо увидеться, причем быстро. И вот он себе вызов в суд сращивает или что-то, и его волокут сюда, и получается малявку передать кое-каким ребятам, из них кто-то приходит к нему на свиданку, и он им говорит: «Слушайте, мне приправу в жопу сунут, если кто-то все эти базары не прекратит, говно все это, знаете? А я ведь тихо стоять не буду. Я буду защищаться, мне придется к кому-то идти и что-то чирикать, а мне этого совсем не хочется, да?» В общем, чувак оттуда выходит и начинает раскладывать по понятиям, и Китаеза опять у всех в ажуре. Видишь, я вот о чем. Китаеза ушлый, умеет жопу себе прикрыть. Марки — ну, он про шмар много чего знал, только, наверно, вот жопу себе прикрыть не умел.

— Жопу-то себе прикрывать как бы трудно, — сказал Фрэнки, — если не знаешь, что тебя пасет кто-то за то, что елдой по сторонам помахал. Трудновато это.

— Ну, — согласился Когэн, — но могло быть и что-то другое, за что-нибудь еще могут висеть на хвосте. Ну вот Марки — Марки, например, мельницу держал. И ее сворочили. Знаешь про такое?

— По-моему, что-то слыхал, — ответил Фрэнки.

— Ну да, — сказал Когэн. Допил пиво. Сказал бармену: — Принеси-ка мне еще. — А Фрэнки: — Еще хочешь?

— Мне уже, наверно, все, — ответил тот.

— Правильно, — сказал Когэн. Принял новую кружку, отхлебнул. — Хорошо, — сказал он, вытирая рот. — Холодное пиво — лучше не бывает, я так всегда говорю. Ну, в общем, у Трэттмена всегда этот катран был, да? Он его держал никто уже не помнит сколько. И его уже разок дернули. Завесили ему игру. И знаешь что? — спросил Когэн. — На самом деле сам же Марки себе мельницу и завесил.

— Может, и в этот раз он же, — сказал Фрэнки.

— Хуева туча глупых гондонов бегает везде и тоже так говорит, — сказал Когэн. — Я и сам такие базары слыхал. Очень они меня злили. Потому что Марки никаким особым моим корешем не был, ты же понимаешь, я наверняка с ним больше раза, может, двух за всю жизнь и словом-то не перемолвился. И вот у него какие-то неприятности — так не мое ж дело, приходить и его оттуда вытаскивать. Кто я такой? Просто один знакомый. Чего ради ему меня слушать? Но вот после такого я уже подумал, что надо было. На самом деле надо. Потому что в тех базарах ни правды, нихера. Марки бы так больше делать не стал. Он для этого слишком умный. Но видишь, о чем я, да? Он же должен был знать, наверняка же знал, что такие базары ходят, и мозгов должно же было ему хватать, раз слышал что-то, как Китаеза, понимаешь? Сделал бы что-нибудь. Чтоб какой-нибудь глупый гондон не решил, что он себе всяких друзей там заведет, а надо только пойти и Трэттмена ушатать. Это, блядь, ебнутый мир… Так что, видишь, Фрэнки, — сказал Когэн, слегка к нему повернувшись, — я думаю, так Китаеза с ними вместе и подумали, с корешками твоими, которые за тебя тревожатся. Они думают, ну, не знают даже, насколько ты повзрослел, как откинулся. Они думают, тебе кто-то нужен рядом, понимает про все, посоветует тебе.

— Ну, — сказал Фрэнки.

— Научит тебя жопу себе прикрывать, — продолжал Когэн. — Видишь, я ж и говорю, дело не в том, что ты до сих пор делал, сколько в том, как ребята думают, что ты делал, и вот к этому тебе стоит присматриваться, и когда оно случится, ну, тогда надо к этому быть готовым.

— Ну, — сказал Фрэнки.

— Так что, — Когэн понизил голос, — где он будет завтра вечером?

— Кто? — спросил Фрэнки.

— Джонни Амато, — сказал Когэн. — Завтра вечером. Где он будет?

— Не знаю, — ответил Фрэнки.

— Фрэнк, — сказал Когэн. — Не забывай, что я тебе сказал. Твои кореша о тебе волнуются. Ты же хочешь поебаться наконец правильно, это твои друзья, они хотят, чтоб тебе везуха выпала, понимаешь, о чем я? И это твои кореша — это они хотят знать, где будет Хорек.

— Я тебя впервые вижу, — сказал Фрэнки.

— Новые друзья лучше всего, — сказал Когэн. — Твой другой, там — на него ж нельзя рассчитывать, знаешь? Глянь, куда он тебя уже затаскивал. Все это время. Ты б мог себе приличную пизденку оттопыривать, а не хуем по асфальту елозить и прочее.

— Я, блядь, вообще не знаю, кто ты такой, — сказал Фрэнки.

— Мало кто вообще это знает, — сказал Когэн. — О, ну Китаеза, наверно, и — о, ну да. Диллон. Диллон меня знает. А ты — мне кажется, ты парнишка довольно разумный. Хочешь, я Диллону сейчас позвоню, а ты с ним поговоришь, убедишься, кто я? Узнавать тут, в общем, нечего, это и я тебе могу сказать. Но с ним поговоришь. Хочешь с Диллоном поговорить?

— Нет, — ответил Фрэнки.

— Ну тогда ладно, — сказал Когэн. — Так где он будет? Я знаю, ты узнаешь, если даже не знаешь сейчас.

— Понятия не имею, — ответил Фрэнки. — Я как откинулся, Джона видал раза три-четыре. Не знаю я, что он ночами делает. Домой, наверно, ездит.

— Ладно, — сказал Когэн. Допил пиво. — Еще увидимся, друг мой Фрэнки. — Он начал вставать с барного стула.

— Погоди минутку, — сказал Фрэнки.

— Есть вещи, — сказал Когэн, — бывает такое, что не может годить. Ты мне говоришь, что не знаешь. Ладно, принято. Но мне надо кое-чем заняться. Надо найти такого парня, который знает.

— Где Джон будет завтра вечером, — сказал Фрэнки.

— И теперь, наверно, еще кое-что, — сказал Когэн. — Типа, где ты будешь послезавтра. Опять сюда придешь? Где-то в полчетвертого, пива четыре выпьешь, потусуешься, потом поешь, свалишь и пойдешь в «Паяцы», как обычно ходишь, посмотреть, что там еще дышит, с кем поебаться можно, а в полночь, в час — домой? Это и будешь послезавтра делать? Или что-то другое, чтоб у меня заняло пару-тройку лишних дней? Это уже не важно. Ты мне просто кучу времени сэкономишь, только и всего.

Фрэнки ничего не сказал.

Когэн встал со стула. Положил руки на спинку.

— Послушай, — сказал он, — надо быть реалистом, правда, парнишка? Очень уже пора. Я знаю чувака. Еще я знаю, что у тебя в голове. Он, ты думаешь, он тебе друг, да? Ты, наверно — наверно, ты с ним сейчас что-нибудь сращиваешь, я прав?

Фрэнки не ответил.

— Не важно, — сказал Когэн. — Я знаю, каково тебе. Но ты думаешь, на что спорим, прикинул этот расклад с Трэттменом, что он щелкнет, правда?

Фрэнки не ответил.

— Такие штуки, — сказал Когэн, — дай-ка я тебе кое-что скажу, парнишка: такие штуки никогда не щелкают. Чуваки с гениальными идеями, знаешь? Вроде Хорька. Они знают обходной маневр, и они не срастят себе что-то и не станут упахивать, чтоб оно работало и что-то им приносило. Не таковы они. Он всегда таким был, всегда искал масть, а такие ребята — они вечно все проебывают, больше ничего. Ни для кого.

— Трэттмена поставили на куранты, — сказал Фрэнки.

— Причины всему всякие бывают, — сказал Когэн. — Чуваков шваркают за то, что сделали, чуваков шваркают за то, что чего-то не сделали, разницы никакой. Разница только в том, тебя шваркнут — или нет. Это, блядь, единственное имеет значение.

Фрэнки кивнул.

— Ты, — сказал Когэн, — ты из тех немногих, кто знает, правда?

— Не знаю, — ответил Фрэнки.

— Знаешь-знаешь, — сказал Когэн. — Отлично ты, блядь, все знаешь. Ты — у тебя выбор есть. Стать тем, кого шваркнут, — ну или же нет. Ты это знаешь. Теперь это вопрос просто времени, друг мой. Все дело во времени. Сначала он, потом ты. Вот куда ты рулишь.

Фрэнки не ответил.

— Но вот только ты сейчас в том положении, — сказал Когэн, — в такой ты позиции, куда немногие ребята попадают. Ты что-то с этим можешь сделать. Я немногих чуваков в таком положении знал.

Фрэнки не ответил.

— Фрэнк, — сказал Когэн, — надеюсь, ты не думаешь, я тебе говно вешаю.

— Слушай, — сказал Фрэнки, — ты, нахуй, вообще кто? Я тебя никогда раньше не видел в жизни, как вдруг ты мне все это тележишь. Какого хуя я вообще знаю? Может, тебя тут и вовсе нет. Нихера я не знаю.

— Пацан, — сказал Когэн, — очень мне не нравится, когда ты так вот. Китаеза говорит, ты порядочный. А ты, блядь, ни за что ни про что.

— Я… — сказал Фрэнки, — господи, я не знаю.

— Дай-ка я у тебя кое-что спрошу, — сказал Когэн, — а ты подумай, ладно? Ты думаешь, я должен поехать в Вуллестон повидать его там, прямо сейчас, вот сейчас прямо выйти отсюда, поехать туда, повидать его и сказать: «Хорек, тут либо ты, либо Фрэнки. Кто, выбирай?» Думаешь, он об этом хоть задумается? Думаешь, станет?

— Не знаю, — ответил Фрэнки.

— Мудак ты, — сказал Когэн. — Такие вот мудаки, как ты, чего удивляться, что ты срок мотал. Ты, ба-лять, мудачье. У тебя же вообще никаких мозгов.

— Послушай, — сказал Фрэнки, — слушай, я…

— Не надо мне ничего слушать, — сказал Когэн. — Гляди, я знаю, что происходит. Знаю, что мне надо сделать. Мне нужен порядочный чувак.

Фрэнки заработал губами. Ничего не сказал.

— Если я нарою порядочного чувака, — сказал Когэн, — сказал им так, кстати, говорю: «Тут есть два способа, как все может быть. Трудный — я приземляю обоих. Другой — мне надо потемнить только одного». Говна на меня за это вывалили. Знаешь, как я убедил их согласиться? Китаеза. Китаеза говорит, ты порядочный. Ну а мне Китаеза всегда нравился, Китаезе я могу что-то делать и сделаю. Китаеза не хочет, чтоб ты потемненный ходил. Очень доходчиво в этом случае не хочет. Говорит, хороший ты парень, такого неплохо рядом иметь. Ладно. Но ты же знаешь, где сейчас Китаеза. Он может только сюда подойти, поговорить. А сделать никому ничего он не может.

— Нет, — согласился Фрэнки.

— А я могу что-то кому-то сделать, — сказал Когэн. — Мне не надо, но я могу. Так дай я выберу, парнишка, и вот прямо сейчас дай. Я окажу Китаезе услугу, я не окажу Китаезе услугу. Мне без разницы.

— Дай подумаю, — сказал Фрэнки.

— Не-а, — ответил Когэн. — Никаких «подумаю». Да или не да, прям сейчас. Мне идти пора.

Фрэнки шумно выдохнул.

— Я не знаю, — сказал он. — Не знаю, могу я так или нет.

— А другое можешь? — спросил Когэн.

Фрэнки замялся.

— Нет, — сказал он.

— Ну, — сказал Когэн, — таков выбор. Стало быть, наверно, тогда знаешь.

— Что надо сделать? — спросил Фрэнки.

— Выяснить, где он будет, — ответил Когэн.

— Это я уже знаю, — сказал Фрэнки. — Мы, он у меня спрашивал, что я собираюсь, он кое-где будет и хочет мне позвонить или как-то. Я знаю, где он собирается быть. У него телка есть. Он мне сам сказал, еще раньше. Я ему сказал, что собираюсь быть дома, значит, буду дома.

— Не будешь, — сказал Когэн.

— Не? — спросил Фрэнки.

— Не, — сказал Когэн.

— Где… — начал Фрэнки.

— Ты будешь со мной, — сказал Когэн. — И мы с тобой будем там, где будет он.

— Господи, — сказал Фрэнки, — я так не могу. Он меня увидит, пиздец. Поймет, какая-то лажа. Я так не могу. Я тебе скажу — скажу тебе, где он будет. Это я сделаю. Но — он же мой друг. Я так не могу.

— Ладно, — сказал Когэн, — хорошо. Это — ты тогда, значит, наверно, сделал другой выбор.

Фрэнки уставился на Когэна. Тот не шевельнулся. Фрэнки сказал:

— Мне точно так надо?

Когэн кивнул.

— От и до? — спросил Фрэнки.

Когэн кивнул.

— Надо там быть и прочее?

Когэн кивнул.

— Тут не, — сказал Фрэнки, — тут не в том штука, что я что-то могу, чего никто на свете больше не сможет. Не в этом дело. Ты — наверняка сотни ребят есть, кого ты можешь себе взять. Я же тебе не нужен.

— Неправильно, — сказал Когэн. Он положил руку на плечо Фрэнки. — Фрэнк, — сказал он, — штука не в том, что я не понимаю, о чем ты думаешь, да? Но вот тут у нас проблема. И отчасти она в том, что тут виноват ты. Ты сделал ошибку. А теперь ты должен — надо поступить правильно. Надо показать — ты понимаешь, что сделал ошибку, и теперь должен все исправить. Иначе ребята узнают, что ты ошибся, да? И вот тогда они наверняка захотят, чтобы кто-нибудь что-нибудь сделал, как с Трэттменом. Он ничего правильного так и не сделал.

Фрэнки кивнул.

18.

Фрэнки быстро провел «голд-дастер» сквозь арку с оранжевыми фонарями и поехал по изгибам дорожек «Стюарт-Мэнора». Жилые комплексы были двухэтажными, первый этаж — вертикальная доска красного дерева, второй — деревянно-кирпичный, оштукатуренный. На стоянках полно «фольксвагенов», «камаро», «мустангов» и «барракуд». Над каждой дверью — подвесные фонари с оранжевыми лампочками.

— Хосс-поди, — произнес Когэн. — Наконец-то добрался. Я в раю у макаронников.

Некрупные шины «дастера» визжали, когда Фрэнки закладывал по дорожкам виражи к третьему комплексу.

— Это для одиноких, — сказал Фрэнки. — Тут полагается жить, если хочешь ебаться.

— Надо очень этого хотеть, чтоб тащиться на поебку в Нью-Гэмпшир, — сказал Когэн.

— Да тут не так уж и далеко, — ответил Фрэнки. — Я так же думал, а Джонни как-то раз занят был ночью, и мне ее пришлось сюда везти. Не очень далеко.

— По мне, так вполне, — сказал Когэн. — Что еще раз доказывает. Говно чувак.

— Не он же решает, где девки живут, — сказал Фрэнки. Завернул на свободный участок, выключил двигатель и фары.

— Не он решает, — сказал Когэн. — Точка.

— Джеки, — сказал Фрэнки, — на самом деле он неплохой чувак, знаешь? Совсем не плохой он чувак.

Когэн съехал ниже по сиденью. Замшевая куртка встала колом у него на плечах. Он закрыл глаза.

— Все они неплохие, — сказал он. — Все они прекрасные ребята. Только думать начинают, знаешь?

— Он со мной всегда порядочно, — сказал Фрэнки.

— Еще бы, — ответил Когэн. — Почти на шесть лет тебя в крытую отправил.

— Он же не виноват, — сказал Фрэнки.

— Детка, — сказал Когэн, — когда кто-то что-то делает, и кто-то, и он кого-то берет, и они садятся, блядь, поэтому, только он и виноват. Такое правило.

— Он не виноват, — повторил Фрэнки.

— Тогда и ты тут не виноват, — сказал Когэн. — Если он не виноват, то и ты не виноват.

— Он не хотел, — сказал Фрэнки.

— Это здесь ни при чем, — сказал Когэн. — Вообще никак сюда.

За «дастером» проехала синяя «рэлли-нова».

— Это они? — спросил Когэн.

— Не-а, — ответил Фрэнки. — Джон — у Джона «ривьера».

— Я знаю, что у него, — сказал Когэн. — А знать я хочу, они это или нет.

— Не, — сказал Когэн. — Я бы сказал, если б они. Ты неправильно его понял, вот что. С кичей ему хуже пришлось, чем мне, у него ж семья и все такое.

— Ему больше не придется, — сказал Когэн.

— Он сам же ярмо надел, — сказал Фрэнки. — А мог бы на нас звякнуть.

— В каком-то смысле, — сказал Когэн, — он и звякнул.

— Не звякнул, — сказал Фрэнки. — Нихера не запел.

— Может, про тебя не запел, — сказал Когэн. — А кого-то спалил.

— Насчет чего? — спросил Фрэнки. — Что там было палить?

— Он знает, как так получается, — сказал Когэн. — Ну, как должно получаться, во всяком случае. Знает.

— Что он знает? — спросил Фрэнки.

— Про Доктора слыхал? — спросил Когэн.

— Ну да, да, — ответил Фрэнки. — Диллон говорит, он дуба дал. Я знаю.

— Когда это ты с Диллоном беседовал? — спросил Когэн.

— Я с ним не беседовал, — ответил Фрэнки. — Мне Джонни говорил — сказал, Диллон сказал, Доктор прижмурился.

— Он и прижмурился, — сказал Когэн.

— Ладно, — сказал Фрэнки. — И ты, и Джонни, и Диллон, вся кодла говорит, Доктор прижмурился. Подумаешь.

— Хорек говорит, дуба дал, — сказал Когэн.

— Джонни сказал, ему Диллон говорил, что Доктор дал дуба, — сказал Фрэнки.

— Вот говнюк, — сказал Когэн. — Ебаный блядский говнюк.

За «дастером» проехал коричневый «мэверик-грэббер».

— Опять не они, — сказал Фрэнки. — Почему?

— Потому что сам знает, — ответил Когэн. — Он сам, блядь, отлично знает, Доктор прижмурился.

— Откуда он знает? — спросил Фрэнки.

— Забашлял чуваку, — ответил Когэн. — Забашлял одному чуваку пять штук, чтоб потемнил Доктора.

— Хуй-ня, — сказал Фрэнки.

— Как его жену звать, — сказал Когэн, — хочешь, я б тебе сказал — сказал, как она выглядит и прочее, раньше такие здоровые кольца занговые в ушах носила? Конни.

— И чего? — спросил Фрэнки.

— Эта телка куш и передавала, — сказал Когэн. — За Докторову сраку. Думаешь, стал бы он башлять, если б не убедился, что дело сделано?

Фрэнки не ответил.

— А знаешь, Фрэнк, почему он Доктора убрал? — спросил Когэн.

— Ну, — ответил Фрэнки. — Знаю.

— Еще бы, — сказал Когэн. — Доктор совершил ошибку, сделал то, чего не должен был. Вот поэтому.

— Ну, — сказал Фрэнки, — да.

— Еще б не да, — сказал Когэн. — Вот и вот.

— Это не одно и то же, — сказал Фрэнки. — Это вообще не то же самое.

За «дастером» проехал свекольный «монте-карло».

— Еще как то же, — сказал Когэн. — Доктора заземлили за то, что всех в говно потянул. Это сделали и вы с ним. Только вы думали, единственная разница, вы думали, повесят на Трэттмена.

За «дастером» проехал красный «капри».

— Я вот о чем, — сказал Когэн. — Такое с рук не сходит. Трэттмен вот был такой же. Думал, ему это спустят.

— Спустили же, — ответил Фрэнки. — Один раз.

— Я о том же, — сказал Когэн. — Один раз за просто так не бывает, обязательно второй будет.

За «дастером» проехала бронзовая «ривьера».

— Это он, — сказал Когэн.

— Не уверен, — сказал Фрэнки.

— Уверен, — ответил Когэн. — А если нет, у тебя первый в мире сухостой на все тело.

Он открыл глаза и проследил взглядом за «ривьерой». Та заехала на парковку за задней дверью комплекса.

— Сколько он там будет, парнишка? — спросил Когэн.

— Не знаю, — ответил Фрэнки.

— Ладно, — сказал Когэн, — я у тебя по-доброму спросил. Так, а ебет ее он тут или он ее ебет где-то в другом месте?

— У нее соседка в квартире, — ответил Фрэнки. — Он знает чувака, у него мотель в Хэверхилле.

— Ладно, — сказал Когэн, — тогда он только поздороваться.

Дверца «ривьеры» открылась. Когэн увидел длинную белую ногу девушки. Посмотрел, как из тени здания выступил Амато, обошел машину сзади. Посмотрел, как Амато помог девушке выйти и захлопнул дверцу.

Когэн нагнулся к полу «дастера», пошарил обеими руками и поднял пятизарядный полуавтоматический «винчестер». Положил на колени, прижал правой рукой. Левой вытащил ключ из зажигания «дастера».

— Эй, — сказал Фрэнки, — я в смысле завести хотел и прочее, чтоб ехать сразу.

— Я знаю, — ответил Когэн, — но тут, наверно, будет шумновато, а я знаю, ребята некоторые как услышат шум, так сразу едут так прекрасно, что кто-то остается стоять с пальцем в жопе.

Когэн посмотрел, как Амато провожает девушку до двери жилого комплекса.

Когэн открыл пассажирскую дверцу «дастера», мелькнул обрезок строительной ленты, которым он залепил выключатель света в салоне, и скользнул из машины. Амато и девушка были в тридцати пяти шагах, обнимались у дверей. Когэн присел за машиной, левый локоть упер в капот «дастера», приклад — туго себе в правое плечо.

Амато отстранился. Девушка открыла дверь своим ключом. Амато дождался на ступеньке, пока дверь за ней не закроется. Девушка повернулась и помахала ему — одними пальцами правой руки. Она улыбалась. Амато помахал в ответ — так же. Отвернулся от двери. Девушка скрылась на лестнице.

Когэн выпустил в Амато первый жакан на оленя. Пуля попала в низ живота и швырнула Амато спиной в стену. Когэн дождался, пока тот довершит дугу. Тогда он выпустил вторую пулю. Она ударила Амато выше, чуть над ремнем слева, и прошла насквозь, под таким углом в теле, что пробила стекло двери слева от него. Когэн выстрелил в третий раз, когда Амато ударился о стену здания и начал оседать. Пуля попала ему в грудь, близко от основания шеи, и грудь разворотило. Амато рухнул вправо от себя, в низкий кустарник.

Когэн быстро попятился и сел в машину. Ружье сунул на заднее сиденье, ткнул ключ в зажигание.

— Вот теперь поехали, — сказал он.

«Дастер» рванул с парковки по изгибам дорожек с визгом некрупных шин.

В трех с половиной милях от «Стюарт-Мэнора» Когэн сказал:

— Слишком быстро едешь.

— Господи, — произнес Фрэнки, — да тут сейчас всевозможная болонь сбежится. — «Дастер» у него шел ровно на семидесяти по двухполоске.

— И кто-нибудь нас тормознет, — сказал Когэн. — Давай помедленней.

— Не могу, — сказал Фрэнки.

— Пацан, — сказал Когэн, — послушай, сбавь ход, да?

— Не могу, — ответил Фрэнки, — богом клянусь, не могу.

— Пацан, — сказал Когэн, — у меня машина в Массачусетсе. Ехать нам еще далеко. Я не хочу, чтобы нас поймали.

— Сам сядешь? — спросил Фрэнки.

— Да, — ответил Когэн.

Фрэнки съехал на обочину шоссе 64. Быстро открыл дверцу водителя, выскочил и обежал машину сзади. Когэн переполз по сиденью. Фрэнки сел с пассажирской стороны.

— Ладно, — сказал Когэн, переключая передачу «дастера», — так, это значит, тебе придется сбрасывать винтарь.

— Ладно, — ответил Фрэнки.

Когэн остановил машину на эстакаде над рекой Шошин в Андовере, Массачусетс. Фрэнки открыл пассажирское окно и запустил ружьем в темноту. Начал закрывать окно.

— Подожди, — сказал Когэн.

Донесся всплеск.

— Ладно, — сказал Когэн. Снова переключил передачу. — Трава и прочее с пальчиками ничего не делают, — сказал он. — А вода — да.

Когэн заехал на стоянку «Нортшор-плазы» к западу от Сейлема. За «Джордан-Маршем» стоял синий «ЛТД».

— Ты же знаешь, что теперь надо делать, — сказал Когэн, руля «дастер» к «ЛТД».

— Еще бы, — ответил Фрэнки. — Еду туда, где моя тачка, бросаю эту и еду домой.

— Просто бросаешь, — сказал Когэн.

— Ох господи, — сказал Фрэнки. — Стираю все пальчики.

— Ты нормальный и прочее, — сказал Когэн.

— Да, — ответил Фрэнки.

— Еще раз, где твоя тачка? — спросил Когэн.

— Елки-палки, — сказал Фрэнки, — в этом, как ее, на стоянке в Оберндейле.

— Чтоб наверняка, — сказал Когэн. — Ты правильно ехать не мог, там. Иногда ребята забывают.

Когэн подвел «дастер» поближе к «ЛТД». Стоянка была освещена, но пуста. Когэн открыл дверцу водителя. Фрэнки стал переползать по сиденью. Когэн вышел. Фрэнки забрался за руль. Положил на него руки. Когэн не выпускал дверную ручку из левой руки. А правой достал «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, «полицейский особый» с двухдюймовым стволом, из-под куртки.

— Теперь не забудешь, — сказал Когэн, держа револьвер под окном.

— Я знаю, знаю, — сказал Фрэнки. — Сбрасываю эту ебаную лайбу, забираю свою тачку и слишком не гоню, а…

Когэн приподнял револьвер и выстрелил Фрэнки в лицо, один раз. Тот завалился на пассажирское сиденье. Когэн сунулся в окно, приставил дуло револьвера к груди Фрэнки и выстрелил четыре раза, пороховые газы опалили куртку. От каждого выстрела тело содрогалось.

Когэн сунул револьвер в карман куртки. Из другого кармана достал гладкие кожаные перчатки и красный носовой платок. После чего принялся стирать пальчики с «дастера».

19.

В середине дня Когэн поставил свой белый пикап «эль-камино», расписанный языками пламени, у серебристого «торонадо» на стоянке «Холидей-Инна» в Южном Аттенборо, Массачусетс. Знак рядом с «торонадо» гласил: «Добро пожаловать, молодая поросль торговых палат Юга».[16] Когэн зашел.

В лобби у стойки бара сидел водитель, крутил в руках большой стакан имбирного эля. Когэн сел рядом.

— Опоздал, — сказал водитель.

— Мне мама так раньше говорила, — ответил Когэн. — «К себе на похороны опоздаешь». Надеюсь.

— Устроил себе праздник, — сказал водитель.

— Стараюсь как могу, — ответил Когэн. Бармену сказал: — Пива.

Бармен налил в кружку «Микелоба».

— Все уже под контролем, я понимаю, — произнес водитель. — Наконец-то.

— Знаешь, — сказал Когэн, — для парня, которого я пытаюсь выручить и все такое, с тобой до ужаса трудно иметь дело. Мог бы и в Бостон тебя загнать, знаешь. Мне во Фрэмингем надо было, а сюда совсем вот не надо. Я стараюсь оказать тебе любезность.

— Что за херня не так во Фрэмингеме? — спросил водитель. — Небо падает или что?

— Не, — ответил Когэн. — У Стиви стомиллиметровые кончились, а у меня по-любому его машина, а у него мой грузовик, вот я туда и поехал, повидал его и подбросил. Нравится мне иногда любезности оказывать.

— Окажи мне услугу, — сказал водитель. — Будь любезен, никогда не оказывай мне услуг. Я видел, как ты работаешь.

— Я тебе так скажу, — сказал Когэн. — Давай-ка мне хворост.

Водитель протянул Когэну толстый белый деловой конверт.

— Прошу прощенья, — сказал Когэн. Он соскользнул с табурета.

— Считать собираешься? — спросил водитель.

— Мне отлить надо, — сказал Когэн. — Ты меня только не трожь, ага? Я от тебя нервничаю. А когда я нервничаю, мне надо отлить. Еще имбирного выпей, елки-палки.

Когэн ушел в мужскую уборную. Потом вернулся.

— Тебе лучше? — спросил водитель.

— Нет, — ответил Когэн. — Там только пятнашка.

— Трое ребят, — сказал водитель. — Я не уверен, мне надо было у него спросить, башлять тебе за пацана или нет. Он сказал, надо.

— И правильно сказал, — сказал Когэн. — По пятерке каждый.

— Верно, — сказал водитель. — Он мне столько и сказал башлять Митчу.

— Ну да, — сказал Когэн. — Но я так понимаю, Митч посрался с амарой, тупой засранец, и теперь его окунули. Митч не смог. Я же всем дыры затыкаю по свистку. Отныне цена десятка.

— Диллон берет всего пятерку, — сказал водитель. — Он мне и это сказал.

— Уже не берет, — ответил Когэн.

— Послушай, — сказал водитель. — Ты тут у Диллона на замене. Получаешь столько же, сколько и Диллон. Не больше. Разбирайся сам с Диллоном. Я тут ничего не могу сделать.

— Ты не можешь ничего сделать ни насчет чего, — сказал Когэн. — Вы, ребята, все такие. Все просто идет по пизде и прочее, прекрасно, вам кто-то нужен, все наладить. Я тебе просто говорю, все, теперь стоить будет больше.

— Диллону скажи, — сказал водитель. — С ним и разбирайся.

— Диллон прижмурился, — сказал Когэн. — Сегодня утром кони двинул.

Водитель немного помолчал. Потом сказал:

— Он огорчится, когда услышит.

— Не больше, чем я, — сказал Когэн.

Водитель отпил имбирного эля.

— Предполагаю, — сказал он, — предполагаю… Что его доконало?

— Я знаю, как называется, — ответил Когэн. — Утром сегодня домой возвращаюсь, жена мне записку оставила, около полуночи, что ли, Диллона в больницу увезли. Сказали с чем. Больше ничего не знаю.

— Значит, в больнице умер, — сказал водитель.

— Я ж говорю, — сказал Когэн. — Не знаю, что такое. Только то, что сказали. «Инфаркт миокарда». Ты знаешь, что это? Наверно, то же самое, сердце сдало.

— Оно и есть, — сказал водитель. — Ну подумать только. Диллон помер. Сукин сын.

— На самом деле, неплохой был парень, — сказал Когэн.

— Да, — сказал водитель. — Да, наверно, неплохой. Совсем неплохой он был.

— Он всегда, — сказал Когэн, — он никогда, вообще-то, я же давно Диллона знаю, да? Это Диллон на самом деле меня подтолкнул, говорит, чем-то надо еще заняться, не все ж только на лошадок ставить, таким, что раскрутится и прочее, понимаешь? Это он меня в обойму включил. Я давно Диллона знаю.

— Он его тоже долго знал, — сказал водитель. — Очень сильно его уважал.

— Еще бы, — сказал Когэн, — я тоже. Знаешь почему?

— Боялся? — спросил водитель.

— Не, — ответил Когэн. Он допил пиво. — Не, не поэтому. Просто — он знал, как все делать надо, да?

— Мне тоже говорили, — сказал водитель.

— А когда не выходило, — сказал Когэн, — он знал, что делать.

— Ты тоже знаешь, — сказал водитель.

— Я тоже, — сказал Когэн.

Примечания.

1.

Имеется в виду санаторий «Беллоуз-Фарм» — легендарный реабилитационный центр для алкоголиков, открытый в 1941 г. в Эктоне, Массачусетс, в 25 милях от Бостона. Его основателем был профессиональный бостонский борец доктор Джон Э. Мёрфи по кличке Полулёт (Dropkick). Поскольку лечение алкоголизма как такового в те годы не практиковалось, центр служил скорее вытрезвителем. Окончательно закрыт в 1973 г. — Здесь и далее примеч. перев.

2.

Норман Бейли Снид (р. 1939) — американский футболист Национальной лиги, распасовщик.

3.

«Центральная артерия» — обиходное название скоростного шоссе им. Джона Ф. Фицджеральда, проходящего через центр Бостона. Проложено в 1950-х гг., ныне почти полностью проходит по тоннелям.

4.

Расстояние от Сомервилла до Холбрука, штат Массачусетс, — около 35 км.

5.

«Страна чудес» (Wonderland Greyhound Park) — стадион для собачьих бегов в Ревире, Массачусетс, действовал с 1935 по 2010 г.

6.

Легковые автомобили высшего класса так называемой буквенной серии марки «Крайслер-300» выпускались ограниченными партиями в 1955–1965 гг. «Ф» производилась в 1960-м.

7.

Калибр ружейной картечи 00 («double-aught») — 33 (8.4 мм).

8.

«Оса» (USS Wasp (CV-18)) — американский авианосец типа «Эссекс», назван в честь авианосца времен Второй мировой войны, погибшего 15 сентября 1942 г. Заложен в 1942 г., списан в 1972 г.

9.

«Тикондерога» (USS Ticonderoga (CV/CVA/CVS-14)) — американский авианосец типа «Эссекс», заложен в 1943 г., списан в 1973 г.

10.

Меир Лански (Суховлянский, 1902–1983) — один из самых влиятельных лидеров американской организованной преступности, «бухгалтер мафии». Последние годы жил в Майами-Бич.

11.

«Бостон Брюинз» (Boston Bruins, с 1924 г.) — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в Национальной хоккейной лиге. Базируется в Бостоне. Роберт Гордо (Бобби) Орр (р. 1948) — канадский профессиональный хоккеист, первые десять сезонов своей карьеры выступал за «Бостон Брюинз». Джеральд Майкл Чиверс (р. 1940) — канадский профессиональный хоккеист, в середине 1960-х гг. играл за «Бостон Брюинз».

12.

Дисмас — согласно апокрифическому Евангелию от Никодима, благоразумный разбойник, распятый вместе с Христом и другим разбойником по имени Гестас.

13.

Уайетт Берри Стрэпп Эрп (1848–1929) — герой американского фронтира, картежник и авантюрист, самый известный из четырех братьев Эрпов. Был помощником судебного исполнителя Додж-Сити в 1876 и 1878–1879 гг.

14.

Гарри Трумен (1884–1972) — 33-й президент США (1945–1953).

15.

Нью-йоркский бейсбольный клуб «Никербокер», основан в 1845 г.

16.

Имеются в виду члены Молодежной торговой палаты — некоммерческой и непартийной организации, в рамках которой осуществляется подготовка молодых людей к руководящей деятельности в области предпринимательства или гражданской службы. Молодежные торговые палаты появились в 1920 г.