Огромное окно.

Дорогой читатель!

Если вы ничего не читали о бодлеровских сиротах, то, прежде чем прочесть хотя бы еще одну фразу, узнайте: Вайолет, Клаус и Солнышко – дети добросердечные и смышленые, но жизнь их, как ни печально, полна невезения и несчастий. Все истории, рассказанные о них, исключительно грустные и мучительные, но та, которую бы держите б руках сейчас, возможно, худшая из них.

Если вам не под силу читать повесть, в которой фигурируют ураган, сигнал бедствия, голодные пиявки, холодный огуречный суп, отъявленный негодяй, кукла по имени Красотка Пенни, то чтение этой книги может повергнуть вас в глубокое уныние.

Я буду продолжать регистрировать все трагические события, раз уж я взялся за это дело. Но вы решайте сами: способны ли вы до конца вынести эту безотрадную историю.

С подобающим почтением,

Лемони Сникет.

Посвящается Беатрис…

Но лучше бы ты была жива и здорова.

Глава первая.

Если бы вы мало что знали о жизни бодлеровских сирот, то, увидев их сидящими на чемоданах на Дамокловой пристани, могли бы решить, будто им предстоит увлекательное приключение. Ведь они только что сошли с Хлипкого парома, который перевез их через озеро Лакримозе, с тем чтобы они поселились у тети Жозефины, а в большинстве случаев такая ситуация обещает исключительно интересное времяпрепровождение.

Ну и, конечно, вы бы жестоко ошиблись. Хотя Вайолет, Клаусу и Солнышку Бодлер в самом деле предстояло пережить захватывающие, незабываемые события, впечатления их будут совсем не похожи на те, которые возникают, когда, скажем, гадалка предсказывает вам судьбу или когда попадаешь на родео. Их приключения будут такими же захватывающими и незабываемыми, как если бы ночью по колючему кустарнику за вами гнался оборотень, а вокруг не нашлось бы никого, кто мог бы помочь. Если вам нравится читать про беспримерно веселое времяпрепровождение, то с сожалением должен сообщить, что вы, безусловно, взялись не за ту книгу. Ибо Бодлерам за их полную мрака и несчастий жизнь веселых минут выпадало мало. Жуткое дело эта их новая беда, настолько жуткое, что я с трудом заставляю себя писать об этом. Так что если вам неохота читать про трагическое и печальное, сейчас у вас есть последний шанс закрыть книгу именно на этом месте, ибо несчастья у бодлеровских сирот начинаются уже в следующем абзаце.

– Смотрите, что у меня для вас есть, – сказал мистер По, улыбаясь во весь рот и показывая маленький бумажный мешочек, – мятные лепешки!

Мистер По был банковским служащим, которому поручили заниматься делами бодлеровских сирот, когда их родители погибли. Человек он был добросердечный, однако в этом нашем мире быть добрым недостаточно, особенно если отвечаешь за безопасность детей. Мистер По знал всю троицу с рождения, но абсолютно не помнил, что у них аллергия на мятные лепешки.

– Спасибо, мистер По, – сказала Вайолет и, взяв мешочек, заглянула внутрь. Как большинство четырнадцатилетних, Вайолет была слишком хорошо воспитана, чтобы напомнить мистеру По, что стоит ей съесть хоть одну лепешечку, и у нее высыпет крапивница, то есть она на несколько часов покроется красной зудящей сыпью. К тому же на нее как раз напало изобретательское настроение, и ей было не до мистера По. Всякий, кто хорошо знал Вайолет, догадался бы: раз волосы у нее подвязаны лентой, чтобы не лезли в глаза, как, например, сейчас, значит, в голове у нее толпятся колесики, шестеренки, рычаги и прочие необходимые для изобретения механизмы. В данный момент она обдумывала способ усовершенствования двигателя на Хлипком пароме, чтобы он не извергал столько дыма в серое небо.

– Вы очень добры. – Клаус, средний бодлеровский ребенок, улыбнулся мистеру По и подумал про себя, что только лизни он мятную лепешку, и язык у него распухнет так, что он почти не сможет разговаривать. Лучше бы мистер По купил ему книгу или газету, подумал он. Клаус был ненасытным любителем чтения, и когда в восемь лет на своем дне рождения услыхал про аллергию, то немедленно прочитал все родительские книги про аллергические явления. Даже теперь, четыре года спустя, он мог перечислить все химические элементы, из-за которых у него мог распухнуть язык.

– Той! – выкрикнула Солнышко. Она была совсем маленькая и, как многие маленькие дети, выпаливала слова, смысл которых было мудрено разгадать. Возможно, сейчас она хотела сказать: «Я еще ни разу не пробовала мятных лепешек, потому что подозреваю, что у меня тоже, как и у старших, на них аллергия». Впрочем, кто знает, что она имела в виду. Возможно, возглас означал: «Мне очень хотелось бы куснуть мятную лепешку, я люблю все кусать моими четырьмя острыми зубами, но боюсь аллергической реакции».

– Можете сосать их, пока едете в такси до дома миссис Энуистл, – добавил мистер По, кашляя в белый платок. Он почему-то всегда был простужен, и бодлеровские дети привыкли получать от него информацию между приступами кашля и чиханья. – Она извиняется за то, что не может встретить вас на пристани, она ее боится.

– Как это боится пристани? – Клаус с удивлением оглядел деревянный пирс и парусные лодки.

– Она боится всего, что связано с озером Лакримозе, – пояснил мистер По. – Но не говорит почему. Возможно, это имеет какое-то отношение к смерти ее мужа. Ваша тетя Жозефина… то есть она вам не родная тетя, она свояченица вашего двоюродного дяди, но она просит вас называть ее Тетя Жозефина… Так вот, муж ее недавно умер, возможно утонул, когда купался, или, может быть, перевернулась лодка. Как-то неловко было спрашивать, каким образом она стала вдовицей. А сейчас давайте я посажу вас в такси.

– Что это слово значит? – спросила Вайолет.

Мистер По поднял брови.

– Ты меня удивляешь, Вайолет, – сказал он. – Девочке твоего возраста пора знать, что это машина, которая отвозит тебя куда надо за плату. А теперь забираем ваш багаж и переходим на край тротуара.

– «Вдовица», – прошептал Клаус на ухо Вайолет, – мудреное слово вместо простого «вдова».

– Спасибо, – шепнула Вайолет, беря в одну руку чемодан, а другой подхватив.

Солнышко. Мистер По замахал платком, подзывая такси, и таксист в один момент погрузил все их вещи в притороченный сзади дорожный сундук, а мистер По погрузил бодлеровских детей на заднее сиденье.

– Здесь я с вами прощаюсь, – сказал мистер По. – Рабочий день в банке уже начался, и если я поеду с вами к Тете Жозефине до самого дома, боюсь, я ничего не успею сделать на работе. Пожалуйста, передайте ей от меня привет и скажите, что я буду поддерживать с ней контакт. – Мистер По сделал паузу и покашлял в платок, а затем продолжал: – Должен вас предупредить, Тетя Жозефина немного нервничает из-за того, что в доме у нее будут жить трое детей, но я заверил ее, что все трое очень хорошо воспитаны. Так что ведите себя хорошо, и, как всегда, если возникнут проблемы, можете мне позвонить или послать факс на банк. Хотя не представляю, чтобы что-то пошло не так па этот раз.

При этих словах мистер По со значением посмотрел на детей, как будто Дядя.

Монти умер по их вине. Но Бодлеров так волновала встреча с новой опекуншей, что они ничего не сказали мистеру По, кроме «до свиданья».

– До свиданья, – сказала Вайолет, кладя мешочек с мятными лепешками в карман.

– До свиданья, – повторил Клаус, бросая последний взгляд на Дамоклову пристань.

– Фруль! – взвизгнула Солнышко, вонзая зубки в пристяжной ремень.

– До свиданья, – отозвался мистер По, – счастливо. Я буду вспоминать про вас как можно чаще.

Он дал таксисту денег и помахал детям вслед, когда машина тронулась с места по серой булыжной мостовой. Они проехали мимо бакалейной лавочки с выставленными перед ней бочонками с лимонами и свеклой. Мимо магазина одежды под вывеской «СМОТРИ! СИДИТ ОТЛИЧНО!». Магазин явно находился в процессе обновления. Они проехали мимо ужасного на вид ресторана «Озабоченный клоун», где в окне красовались неоновые лампы и воздушные шары. Но по большей части многочисленные лавки и универсамы были заперты, а окна и двери забраны деревянными щитами или металлическими решетками.

– В городе как-то пусто, – заметил Клаус. – А я думал, мы тут заведем новые знакомства.

– Сейчас не сезон, – объяснил водитель, тощий человек с тощей сигаретой в зубах; разговаривая с детьми, он смотрел на них в зеркальце заднего вида. – Город на озере Лакримозе – курорт. Когда наступает хорошая погода, тут не протолкаться. Но в такое время, как сейчас, город мертвый, точно кошка, которую я переехал сегодня утром. Чтоб завести новых знакомых, надо подождать, пока погода не исправится. Кстати говоря, через недельку-другую здесь ожидается ураган Герман. Вам там наверху нужно запастись едой на всякий случай.

– Ураган на озере? – поразился Клаус. – Я думал, ураганы бывают только вблизи океана.

– С такой большой массой воды, как озеро Лакримозе, чего только не случается. По правде говоря, я бы лично нервничал, если б жил на этакой верхотуре. Уж если ударит шторм, съезжать на машине с горы будет ох как трудно.

Вайолет, Клаус и Солнышко выглянули в окно и поняли, что имел в виду таксист, говоря об этакой верхотуре. Такси сделало еще один, последний виток, и они очутились на неровной верхушке высоченного холма. Дети увидели далеко-далеко внизу город, булыжную мостовую, вьющуюся, точно серая змейка между домами, маленький квадрат – Дамоклову пристань и суетящихся там людей, которые выглядели отсюда как точки. А дальше, за пристанью, черной кляксой лежало озеро Лакримозе, огромное и темное, точно гигантская тень от великана, возвышающегося над детьми. Несколько минут троица глядела на озеро, словно загипнотизированная его огромностью.

– Оно такое большое, – сказал Клаус, – и кажется таким глубоким. Теперь мне понятно, почему Тетя Жозефина боится его.

– Та леди, что живет наверху, – удивился водитель, – боится озера?

– Так нам сказали, – ответила Вайолет.

Таксист покачал головой и выключил мотор:

– Тогда уж не знаю, как она все это переносит.

– Что вы имеете в виду? – осведомилась Ваойлет.

– Вы разве никогда не бывали у нее в доме? – спросил водитель.

– Никогда, – ответил Клаус. – Мы и Тетю Жозефину никогда не встречали.

– Ну коли ваша Тетя Жозефина боится воды, как она может жить в таком доме? Что-то с трудом верится.

– О чем вы? – не понял Клаус.

– Взгляните сами. – И таксист вышел из машины.

Бодлеры посмотрели в окно. Сначала они увидели только что-то вроде небольшого квадратного ящика с облупившейся белой дверью. Дом показался им не больше такси, которое привезло их сюда. Но когда они выбрались из машины и подошли поближе, то увидели, что ящик – лишь часть дома, единственная, которая твердо стояла на каменистой земле. Остальной дом – такие же ящики, слипшиеся друг с другом, точно кубики льда, – нависал над склоном, опираясь на длинные металлические сваи, похожие на паучьи ноги. Дети стояли и смотрели на свой новый дом, и им казалось, что он изо всех сил пепляется за склон холма.

Таксист достал их чемоданы, поставил на землю перед облупленной белой дверью и поехал вниз, погудев детям на прощанье. Послышался нежный скрип, белая облупленная дверь отворилась, и оттуда показалась бледная женщина с седыми волосами, скрученными узлом на макушке.

– Здравствуйте, – сказала она с робкой улыбкой. – Я – ваша Тетя Жозефина.

– Здравствуйте, – неуверенно отозвалась Вайолет и сделала шаг ей навстречу.

Клаус тоже сделал шаг вперед вслед за сестрой, а Солнышко поползла за ними, но все трое ступали так осторожно, как будто боялись, что под их тяжестью дом обрушится со своего насеста. Сироты не могли взять в толк, как это женщина, смертельно боящаяся озера Лакримозе, способна жить в доме, который, кажется, вот-вот рухнет в его бездны.

Глава вторая.

– Это – радиатор. – Тетя Жозефина вытянула вперед бледный костлявый палец. – Пожалуйста, не вздумайте до него дотрагиваться. Возможно, вам будет у меня очень холодно. Но я никогда не включаю радиатор, боюсь, как бы он не взорвался, так что по вечерам здесь бывает довольно промозгло.

Вайолет и Клаус незаметно переглянулись, а Солнышко поглядела на своих старших. Тетя Жозефина водила их по всему дому, знакомя с новым жилищем, и казалось, ее пугало все, от коврика перед дверью – на нем, как она объяснила, можно было поскользнуться и сломать себе шею – до дивана в гостиной, который, по ее словам, мог сложиться пополам и прихлопнуть сидящего.

– Вот тут телефон, – показала она. – Пользоваться им можно только в случае крайней необходимости – может ударить током.

– Вообще-то я читал довольно много про электричество, – не выдержал Клаус, – уверен, что телефон – вещь совершенно безопасная.

Руки Тети Жозефины взлетели кверху и дотронулись до узла волос на макушке – так будто что-то вдруг прыгнуло ей на голову.

– Нельзя верить всему, что читаешь, – возразила она.

– Я однажды запросто смастерила телефон, – проговорила Вайолет. – Если хотите, я разберу ваш телефон на части и покажу, как он устроен. Может, вам будет тогда спокойнее.

– Не думаю. – Тетя Жозефина нахмурилась.

– Далм! – предложила Солнышко. Возможно, это означало что-то вроде: «Хотите, я укушу телефон, увидите, что он безвредный».

– Далм? – переспросила Тетя Жозефина, наклоняясь, чтобы снять нитку с поблекшего узорчатого ковра. – Что это значит? Я считаю себя знатоком английского языка, но не представляю, что значит слово «далм». Она говорит на каком-то другом языке?

– Боюсь, Солнышко пока не умеет говорить как следует. – Клаус поднял младшую сестру на руки. – Так, большей частью просто детский лепет.

– Грун! – выкрикнула Солнышко, что, возможно, означало: «Я протестую против детского лепета!».

– Тогда придется мне поучить ее правильному английскому языку, – натянутым тоном произнесла Тетя Жозефина. – Да и всем вам не мешает поупражняться в грамматике. Грамматика – это величайшая радость в жизни, вы не находите?

Все трое переглянулись. Вайолет была скорее склонна сказать, что величайшая радость в жизни – изобретать, Клаус сказал бы – читать, ну а для Солнышка не было большего удовольствия, чем кусать разные предметы. Бодлеры относились к грамматике с ее многочисленными правилами про то, как писать и говорить по-английски, примерно так же, как относились к банановому хлебу – неплохо, но восхищаться нечем. Однако противоречить Тете Жозефине было как-то невежливо.

– Да, – решилась наконец Вайолет, – грамматика нам всегда нравилась.

Тетя Жозефина кивнула и одарила Бодлеров слабой улыбкой:

– Хорошо, сейчас я вас отведу в вашу комнату, а осмотр дома мы продолжим после обеда. Когда будете открывать дверь, просто толкните ее. Ни в коем случае не трогайте стеклянную дверную ручку. Я всегда боюсь, что шишка разлетится на миллион осколков и один из них попадет мне в глаз.

Бодлеры уже начинали думать, что им не разрешат дотрагиваться ни до одного предмета в доме, тем не менее они улыбнулись Тете Жозефине, толкнули дверь, и глазам их предстала большая светлая комната с абсолютно белыми стенами и простым синим ковром на полу. Там стояли две нормального размера кровати и нормальная детская кроватка, явно предназначенная для Солнышка, и все три были застелены простыми синими покрывалами. В ногах у каждой кровати стоял сундучок для вещей. На дальнем конце комнаты находился большой стенной шкаф для одежды, небольшое окошко, чтобы выглядывать наружу, и средней величины горка из консервных банок неизвестного назначения.

– Извините, что у вас одна комната на троих, – сказала Тетя Жозефина, – но дом не слишком велик. Я постаралась обеспечить вас всем необходимым и хочу надеяться, вам будет удобно.

– Не сомневаюсь, – сказала Вайолет, внося чемодан в комнату. – Спасибо большое, Тетя Жозефина.

– В каждый сундук положен подарок, – продолжала Тетя Жозефина.

Подарки? Бодлеры уже давным-давно не получали подарков. Тетя Жозефина с улыбкой подошла к первому сундуку и открыла его.

– Для тебя, Вайолет, прелестная новая кукла с целым комплектом одежды. – Тетя Жозефина достала со дна пластмассовую куклу с крошечным ротиком и огромными широко раскрытыми глазами. – Ну разве она не очаровательна? Ее зовут Красотка Пенни.

– Ох, благодарю вас, – сказала Вайолет. В четырнадцать лет ей было уже поздно играть в куклы, да и раньше она их не очень жаловала. Однако она выдавила из себя улыбку, взяла Красотку и похлопала ее по пластмассовой голове.

– А для Клауса, – продолжала Тетя Жозефина, – у меня модель поезда. – Она открыла второй сундук и достала маленький паровозик. – Ты можешь уложить рельсы в том пустом углу комнаты.

– Здорово, – сказал Клаус, стараясь изобразить восторг. Ему никогда не нравились модели поездов – столько трудов, пока собираешь, а когда наконец соберешь, поезд только и делает, что ездит без конца по кругу.

– А для Солнышка, – Тетя Жозефина запустила руку в сундук поменьше, стоявший в ногах детской кроватки, – у меня тут погремушка. Смотри, Солнышко, как она гремит.

Солнышко улыбнулась Тете Жозефине, показав все свои четыре острых зуба. Но старшие-то знали, что Солнышко терпеть не может погремушек из-за раздражающих звуков, которые они издают, если их потрясти. Ей уже дарили погремушку, и то была единственная вещь, которую ей не жалко было потерять в пожаре, уничтожившем бодлеровский дом.

– Какие щедрые подарки, – сказала Вайолет. Как девочка вежливая, она не добавила, что все эти вещи не особенно им нравятся.

– Но ведь я очень рада, что вы будете у меня жить, – сказала Тетя Жозефина. – Я так люблю грамматику. Я в восторге от того, что могу разделить мою любовь с тремя такими милыми детьми. А сейчас даю вам несколько минут, чтобы устроиться, после чего мы пообедаем. До скорой встречи.

– Тетя Жозефина, – остановил ее Клаус, – а для чего эти жестянки?

– Бон те? Для грабителей, разумеется. – Тетя Жозефина поправила волосы на макушке. – Вы, наверное, не меньше меня боитесь грабителей. Поэтому каждый вечер, ложась спать, кладите жестянки у самой двери, когда грабители войдут, они наступят на них, и вы проснетесь.

– Но что же мы будем делать после того, как проснемся и увидим рассерженного грабителя? – спросила Вайолет. – Уж лучше спать, пока он грабит.

Глаза у Тети Жозефины расширились от ужаса.

– Рассерженный грабитель? – повторила она. – Рассерженный грабитель?! Зачем ты так говоришь? Ты хочешь нас напугать, чтобы нам стало еще страшнее?

– Нет, конечно, – запинаясь, пробормотала Вайолет, не указав Тете Жозефине, что та сама завела разговор на эту тему. – Извините. Я совсем не хотела вас пугать.

– Хорошо, ни слова больше об этом. – Тетя Жозефина нервно бросила взгляд в сторону банок, как будто грабитель как раз в этот момент наступал на них. – Через несколько минут увидимся за обеденным столом.

Новая опекунша закрыла за собой дверь, и бодлеровские дети некоторое время слушали, как шаги ее удаляются по коридору, прежде чем заговорили между собой.

– Красотку отдаем Солнышку. – Вайолет передала куклу сестре. – Пластмасса твердая, я думаю, ее удобно кусать.

– А ты возьми себе модель поезда, Вайолет, – сказал Клаус. – Может, разберешь ее на части и изобретешь что-нибудь.

– Но тогда тебе достанется погремушка, – запротестовала Вайолет. – Несправедливо получается.

– Шу! – крикнула Солнышко. Возможно, это означало что-то вроде: «В нашей жизни давно уже не случалось ничего справедливого».

Бодлеры переглянулись с горькой улыбкой. Солнышко была права: несправедливо, что они лишились родителей. Несправедливо, что злобный и отвратительный Граф Олаф, охотясь за наследством, преследует их, куда бы они ни поехали. Несправедливо, что им приходится переезжать от родственника к родственнику и в каждом следующем доме происходит что-то ужасное, как будто дети едут в зловещем автобусе, который останавливается только на остановках под названием Несправедливость и Несчастье. И уж конечно, несправедливо, что Клаусу в его новом доме досталась всего лишь погремушка.

– Тетя Жозефина явно очень готовилась к нашему приезду, – с грустью произнесла Вайолет. – Она кажется добродушной. Нам не стоит жаловаться, даже друг другу.

– Ты права, – согласился Клаус без большого энтузиазма, тряхнув погремушкой. – Не будем жаловаться.

– Тви-и! – взвизгнула Солнышко, возможно, желая сказать: «Вы оба правы. Не будем жаловаться».

Клаус подошел к окну и посмотрел на открывшийся вид. Солнце уже начало садиться на чернильно-черные воды озера.

Лакримозе, задул холодный вечерний ветер. Даже защищенного стеклом Клауса пробрал озноб.

– Все-таки очень хочется пожаловаться, – сказал он.

– Суп на столе! – раздался из кухни голос Тети Жозефины. – Идите обедать!

Вайолет положила Клаусу руку на плечо и легонько сжала его, чтобы подбодрить брата, и, не обменявшись больше ни словом, трое Бодлеров направились по коридору в столовую. Тетя Жозефина накрыла стол на четверых, для Солнышка подложила толстую подушку, а в углу комнаты опять-таки насыпала кучу жестянок на случай, если грабители вдруг захотят похитить обед.

– Вообще говоря, выражение «суп на столе», является идиоматическим, – заметила Тетя Жозефина, – и разумеется, не означает, что речь идет о супе как таковом. Оно просто значит, что обед готов. Однако в данном случае я в самом деле приготовила суп.

– Ох как хорошо, – сказала Вайолет. – Нет ничего лучше горячего супа холодным вечером.

– По правде говоря, суп не горячий, – пояснила Тетя Жозефина. – Я никогда не готовлю ничего горячего, боюсь включать плиту – вдруг она взорвется. Я сделала холодный огуречный суп.

Бодлеры переглянулись и постарались скрыть разочарование. Как вам должно быть известно, холодный огуречный суп – несравненное лакомство в жаркий день. Я, например, лакомился им однажды в Египте, когда навещал моего друга, заклинателя змей. Если холодный огуречный суп с умением приготовить, он обладает восхитительным, немного мятным вкусом, он прохладен, и вы как будто не только едите его, но и пьете. Но в холодный день, в комнате со сквозняками, холодный огуречный суп нужен так же, как собаке пятая нога.

Дети сели с Тетей Жозефиной за стол и в мертвом молчании принялись с трудом глотать холодную слизкую жижу. Единственным звуком было лязганье четырех зубов Солнышка о ложку. Вы, несомненно, знаете, что, когда обед проходит в полном молчании, он кажется бесконечно долгим, поэтому им показалось, что прошло несколько часов, прежде чем Тетя Жозефина наконец заговорила.

– У нас с моим дорогим мужем не было детей, мы боялись их иметь. Но знайте, я очень довольна, что вы здесь. Мне теперь часто бывает одиноко тут на холме. Поэтому когда мистер По написал про ваши неприятности, мне захотелось, чтобы вы не испытывали такого чувства одиночества, как я после утраты моего дорогого Айка.

– Айк – это ваш муж? – спросила Вайолет.

Тетя Жозефина улыбнулась, но при этом она не смотрела на Вайолет и как будто говорила сама с собой, а не с Бодлерами.

– Да, – ответила она с отсутствующим видом, и голос ее звучал словно издалека, – он был моим мужем, но он был мне больше, чем муж, – самый близкий друг, партнер по грамматике и единственный из тех, кого я знаю, кто умел свистеть с крекером в зубах.

– Наша мама тоже умела, – с улыбкой заметил Клаус. – Ее коронным номером была четырнадцатая симфония Моцарта.

– А у Айка – четвертый квартет Бетховена, – подхватила Тетя Жозефина. – Очевидно, это у них была фамильная черта.

– Как жаль, что нам не удастся с ним познакомиться, – сказала Вайолет. – Похоже, он был чудесный человек.

– Он и был чудесный, – ответила Тетя Жозефина, помешивая суп ложкой и дуя на него, хотя он был ледяной. – Мне стало так грустно, когда он умер. У меня возникло чувство, что я лишилась двух любимых вещей сразу.

– Двух? – переспросила Вайолет. – Почему двух?

– Я лишилась Айка, – ответила Тетя Жозефина, – и лишилась озера Лакримозе. Оно, конечно, никуда не делось, оно там, внизу. Но я выросла на его берегах. Я привыкла плавать каждый день. Я знала, в каком месте берег песчаный, а в каком каменистый. Знала все островки посередине озера и все пещеры вдоль его берегов. Оно было как бы моим другом. Но с тех пор как оно отняло у меня бедного Айка, я боюсь к нему подходить.

Я перестала плавать. Я больше ни разу не спускалась на берег. Я даже убрала все книжки про озеро. Единственное место, откуда я в состоянии еще глядеть на него, – это огромное окно в библиотеке.

– В библиотеке? – Лицо у Клауса прояснилось. – У вас есть библиотека?

– Разумеется, – ответила Тетя Жозефина. – Где бы я держала все мои книги по грамматике? Если вы покончили с супом, я покажу вам библиотеку.

– Я не могу больше съесть ни ложки, – сказала Вайолет. И это была чистая правда.

– Урм! – выкрикнула Солнышко, выражая свое согласие.

– Нет, нет, Солнышко, – остановила ее Тетя Жозефина. – Это грамматически неверно. Ты хочешь сказать: «Я тоже кончила есть суп».

– Урм! – настаивала Солнышко.

– Боже правый, тебе необходимы уроки грамматики, – ужаснулась Тетя Жозефина. – Тем более надо пойти в библиотеку.

Оставив тарелки с несведенным супом, Бодлеры последовали за Тетей Жозефиной по коридору, стараясь по дороге не дотрагиваться до круглых дверных ручек. В самом конце коридора Тетя Жозефина остановилась и открыла дверь, самую обыкновенную на вид, но, войдя внутрь, дети увидели комнату, которую уж никак не назовешь обыкновенной.

Она была не квадратной или прямоугольной, как бывает обычно, а огромным овалом. Одна стена была занята книгами – ряды и ряды книг, и все до единой про грамматику. Тут имелась энциклопедия существительных, ее тома были расставлены на простых деревянных полках, изогнутых по форме стены. Очень толстые книги по истории глаголов выстроились на металлических полках, начищенных до блеска. В застекленных шкафах виднелись учебники по прилагательным, как будто выставленные на продажу в магазине, а не поставленные у себя в доме. Посреди комнаты имелось несколько уютных кресел со стоявшими перед ними скамеечками для ног.

Но по-настоящему внимание детей привлекла другая часть овала, в дальнем конце комнаты: от пола до потолка она представляла собой одно огромное искривленное окно, а за ним открывался потрясающий вид на озеро Лакримозе. Когда дети подошли вплотную к стеклу, им показалось, будто они летят высоко над темным озером, а не просто стоят и смотрят на него сверху из дома.

– Только отсюда я еще смею смотреть на озеро, – тихим голосом произнесла Тетя Жозефина. – Издали. Если я подойду к озеру ближе, мне сразу вспоминается последний пикник, проведенный с моим любимым Айком на берегу. Я предупреждала, чтобы он выждал час после еды и только тогда шел купаться, но он прождал всего сорок пять минут. Думал, что этого достаточно.

– У него начались судороги? – спросил Клаус. – Считается, что, если не прошло часу после еды, плыть опасно.

– Это одна причина. Но в озере Лакримозе кроется и другая. Если не прошло часа после еды, ее запах, исходящий от человека, почуют озерные пиявки и нападут.

– Пиявки? – повторила Вайолет.

– Пиявки. Они немного похожи на червей, – объявил Клаус. – У них нет глаз, и они живут в глубине водоемов, а питаются кровью, присасываясь к телу человека.

Вайолет содрогнулась:

– Какой кошмар!

– Сву-у! – взвизгнула Солнышко. Возможно, это означало что-то вроде: «Чего же ради купаться в озере, полном пиявок?».

– Озерные пиявки, – продолжала свой рассказ Тетя Жозефина, – совсем не похожи на обыкновенных. У них по шесть рядов очень острых зубов и очень острый нос, который издалека чует любую самую малюсенькую частичку пищи. Обычно они безвредны и охотятся только на мелкую рыбешку. Но стоит им почуять пищу на человеке, как они собираются вокруг него стаями, плотно окружают его и… и… – Слезы показались у Тети Жозефины на глазах и, достав бледно-розовый платочек, она стала вытирать их. – Простите, дети. Грамматически неправильно заканчивать фразу словом «и», но я так расстраиваюсь, когда думаю об Айке, что не могу говорить о его смерти спокойно.

– Это наша вина, мы затронули эту тему, – торопливо сказал Клаус. – Мы не хотели вас расстраивать.

– Ничего, ничего, – Тетя Жозефина высморкалась. – Просто я предпочитаю вспоминать об Айке в связи с чем-нибудь другим. Он всегда любил солнце, и мне хочется думать, что где бы он ни был сейчас, там сияет солнце. Конечно, неизвестно, что происходит с человеком после смерти, но мне приятно думать, что мой муж находится где-то, где очень-очень жарко, а вам?

– Да, очень приятно, – подтвердила Вайолет. Она судорожно сглотнула. Ей хотелось сказать Тете Жозефине что-нибудь еще, но когда знаком с человеком всего несколько часов, трудно угадать, что ему хотелось бы услышать. – Тетя Жозефина, – сказала она застенчиво, – а вы не думали переехать в другое место? Может, подальше от озера Лакримозе вы чувствовали бы себя лучше?

– А мы бы поехали с вами, – добавил Клаус.

– О нет, мне не продать этот дом, – возразила Тетя Жозефина. – Я страшно боюсь агентов по продаже недвижимости.

Трое Бодлеров исподтишка обменялись взглядами. Исподтишка, то есть «пока Тетя Жозефина не смотрела на них». Им еще не приходилось слышать, чтобы кто-то боялся агентов по продаже недвижимости.

Страхи бывают двух видов – рациональные и иррациональные, а говоря проще – одни осмысленные, а другие бессмысленные. Например, бодлеровские сироты боятся Графа Олафа, и эта боязнь имеет полный смысл, поскольку он злодей, желающий погубить их. Но вот если бы они боялись лимонного пирога со взбитыми сливками, это был бы страх иррациональный, потому что лимонный пирог со взбитыми сливками вкусен и никому еще ничего плохого не сделал. Бояться чудовища, прячущегося под кроватью, рационально и осмысленно, там и в самом деле может оказаться чудовище, готовое вас слопать, но бояться агентов по продаже недвижимости иррационально, эти люди, как вам, наверное, известно, помогают покупать и продавать дома. Если не считать некоторого пристрастия к уродливым желтым пальто, самое худшее, что агент может сделать, – это показать уродливый, на ваш вкус, дом. Так что бояться их абсолютно бессмысленно.

Пока Вайолет, Клаус и Солнышко стояли и смотрели вниз на темное озеро и думали о своей новой жизни с Тетей Жозефиной, ими тоже овладел страх, и в данном случае любой, даже всемирно известный эксперт по страху затруднился бы сказать, был ли этот страх рациональным или иррациональным. Дети испугались, что с ними скоро опять приключится несчастье. С одной стороны, страх этот можно считать иррациональным, потому что Тетя Жозефина казалась славной женщиной, а признаков Графа Олафа пока не было. Но с другой стороны, Бодлерам пришлось пережить столько кошмарных приключений, что казалось рациональным думать, что совсем рядом притаилась новая беда.

Глава третья.

Существует способ воспринимать жизнь, исходя из так называемого «принципа относительности». Иначе говоря, вам становится легче, если вы сравниваете происходящее с вами сейчас с тем, что происходило с вами или другими людьми в другое время. Например, если вас беспокоит безобразный прыщ, вскочивший у вас на кончике носа, постарайтесь посмотреть на прыщик с точки зрения относительности. Сравните вашу прыщиковую ситуацию с той, в которую попал человек, которого съел медведь, и тогда, взглянув в зеркало на свой обезображенный нос, вы сможете сказать: «А зато меня не съел медведь».

Вот только «принцип относительности», к сожалению, редко срабатывает. Трудно ведь начать представлять себе, как кого-то незнакомого съел медведь, когда смотришь на свой безобразный прыщик.

Так было и с бодлеровскими сиротами в последующие дни. По утрам, когда они вместе с Тетей Жозефиной завтракали апельсиновым соком и неподжаренным хлебом, Вайолет думала про себя: «Ну, по крайней мере нам не приходится готовить на отвратительную труппу Графа Олафа». Днем, когда Тетя Жозефина отводила их в библиотеку и учила грамматике, Клаус думал про себя: «По крайней мере тут нет Графа Олафа и никто не собирается утащить нас в Перу». А по вечерам, когда дети садились с Тетей Жозефиной обедать апельсиновым соком и неподжаренным хлебом, Солнышко думала про себя: «Зукс!», что означало примерно: «Зато Графа Олафа здесь нет».

Но сколько бы ни сравнивали дети жизнь у Тети Жозефины со своей прежней злосчастной жизнью, неудовлетворенность новыми обстоятельствами не уменьшалась. В свободное время Вайолет разбирала на части модель поезда, отвинчивая рычажки и переключатели в надежде изобрести с их помощью что-нибудь для приготовления горячей пищи, не пугая Тетю Жозефину. Но при этом ей хотелось, чтобы та просто взяла и включила плиту. Клаус обычно сидел в кресле в библиотеке, поставив ноги на скамеечку, и читал про грамматику, пока не закатывалось солнце. При этом он иногда поглядывал в окно на мрачное озеро, и ему невольно хотелось, чтобы они все еще жили у Дяди Монти с его рептилиями. Солнышко же, урывая время от занятий грамматикой, грызла голову Красотки Пенни, при этом невольно мечтая, чтобы родители их были живы, а сами они благополучно жили-поживали в бодлеровском доме.

Тетя Жозефина нечасто выходила из дому, так как слишком многое за его пределами ее пугало, но однажды дети рассказали про слова таксиста о приближающемся урагане Герман, и она согласилась спуститься вместе с ними в город, чтобы закупить продукты. Тетя Жозефина не ездила в автомобилях, так как боялась, что дверца не откроется и она окажется в ловушке, поэтому они шли всю дорогу вниз пешком. Когда они достигли рынка, ноги у Бодлеров буквально отваливались.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы мы взяли на себя готовку? – спросила Вайолет, когда Тетя Жозефина протянула руку к бочонку с лимонами. – Когда мы жили у Графа Олафа, мы научились делать соус путтанеску. Это совсем нетрудно и абсолютно безопасно.

Тетя Жозефина покачала головой:

– Будучи опекуншей, я обязана готовить для вас еду, я мечтаю испробовать рецепт приготовления холодной лимонной похлебки. Поистине этот Граф Олаф – злой человек, подумать только – заставлять детей стоять около плиты!

– Да, он очень жестоко обращался с нами, – подтвердил Клаус, но не добавил, что приготовление обеда было наименьшим злом в течение того периода, когда они жили у Графа Олафа. – Меня до сих пор мучают кошмары, я вижу во сне ужасную татуировку у него на щиколотке. Она всегда меня пугала.

Тетя Жозефина нахмурилась и потрогала узел на макушке.

– Боюсь, ты сделал грамматическую ошибку, Клаус, – сурово произнесла она. – Когда ты сказал: «Она всегда меня пугала», можно было подумать, что ты имеешь в виду щиколотку, а ведь ты имел в виду татуировку. Надо было сказать: «Татуировка всегда меня пугала». Ты понял?

– Да, понял. – Клаус вздохнул. – Спасибо, что поправили меня, Тетя Жозефина.

– Нику-у! – выкрикнула Солнышко, что, возможно, означало нечто вроде: «Не очень-то вежливо указывать Клаусу на грамматические ошибки, когда он расстроен».

– Нет, нет, Солнышко, – решительно сказала Тетя Жозефина, поднимая глаза от списка покупок, – слова «нику» не существует. Вспомни, что мы говорили о правильной английской речи. Вайолет, будь добра, принеси несколько огурцов. Я, пожалуй, сделаю на следующей неделе холодный огуречный суп.

Вайолет внутренне застонала, то есть «она ничего не сказала, но в душе была разочарована из-за перспективы опять есть холодный обед». Однако она улыбнулась Тете Жозефине и свернула в проход, где продавались огурцы. Она с тоской глядела на полки с вкусными продуктами, для приготовления которых требовалось включить плиту. Вайолет надеялась, что когда-нибудь ей удастся сварить что-нибудь вкусное и горячее для Тети Жозефины и брата с сестрой с помощью изобретения, над которым она сейчас трудилась, используя детали паровоза. Она так глубоко погрузилась в изобретательские мысли, что перестала смотреть, куда идет, и налетела на кого-то, стоящего перед ней.

– Простите ме… – начала было Вайолет, но, подняв голову кверху, не закончила фразу. Над нею возвышался длинный тощий человек в синей матросской шапочке и с черной повязкой на левом глазу. Он глядел на нее с жадной улыбкой, как будто она была нарядно упакованным подарком на день рождения, который ему не терпелось вскрыть. Пальцы у него были длинные и костлявые, а сам он весь покосился на одну сторону, вроде дома Тети Жозефины, который висел на склоне холма. Опустив глаза вниз, Вайолет поняла, почему он так странно стоит: вместо левой ноги у него был толстый обрубок дерева и, как большинство людей с деревянной ногой, он переносил всю тяжесть на здоровую ногу, отчего и кренился на одну сторону. Хотя Вайолет впервые видела кого-то на деревянной ноге, она не по этой причине не закончила фразу. А причина состояла в том, что кое-что она видела раньше, а именно – яркий-преяркий блеск единственного глаза и одну-единственную длинную бровь.

Когда кто-то появляется в переодетом виде и маскировка не очень удачна, можно сказать, что этот человек виден насквозь. Это не значит, что он одет во что-то прозрачное из пластика или стекла или еще там из чего-то. Это только означает, что маскировка его никого обмануть не может, то есть его видно насквозь. Вайолет этот маскарад не обманул ни на секунду, стоило ей только взглянуть на человека, с которым она столкнулась. Она сразу же узнала Графа Олафа.

– Вайолет, что ты тут делаешь? – окликнула девочку Тетя Жозефина, подходя к ней сзади. – В этом отделе продается пища, требующая варки, а ты знаешь… – При виде Графа Олафа она осеклась, и на миг Вайолет показалось, что Тетя Жозефина тоже узнала его. Но затем Тетя Жозефина улыбнулась, и надежды Вайолет улетучились, иначе говоря, рухнули.

– Здравствуйте. – Граф Олаф улыбнулся Тете Жозефине. – Я тут извинялся перед вашей сестрой за то, что налетел на нее.

Лицо Тети Жозефины вспыхнуло румянцем, казавшимся еще более ярким из-за белых волос.

– О нет, сэр – сказала она, и тут как раз в проходе появились Клаус с Солнышком – полюбопытствовать, что происходит, – Вайолет мне не сестра. Я ее законная опекунша.

Граф Олаф хлопнул себя по щеке, как будто Тетя Жозефина призналась, что она умеет заговаривать зубную боль.

– Поверить не могу, – сказал он. – Мадам, по возрасту вы никак не подходите на роль опекунши.

Тетя Жозефина снова зарделась:

– Знаете, сэр, я всю жизнь прожила на берегу озера, и мне говорили, что из-за этого я молодо выгляжу.

– Я счастлив познакомиться с местным персонажем. – Граф Олаф прикоснулся к своей матросской шапочке, произнося это нелепое слово, вместо того чтобы сказать «с местной жительницей». – Я в этом городе недавно и открываю новое дело, поэтому жажду новых знакомств. Разрешите мне представиться.

– Мы с Клаусом охотно представляем вас, – прервала его Вайолет, проявляя куда больше храбрости, чем проявил бы я, доведись мне снова встретиться с Графом Олафом, – Тетя Жозефина, это Граф…

– Нет, нет, Вайолет, – остановила ее Тетя Жозефина, – следи за грамматикой. Ты должна была сказать: «Мы с Клаусом охотно представим вас», ведь ты еще нас не познакомила.

– Но я… – начала Вайолет.

– Погоди, Вероника, – сказал Граф Олаф, и его единственный блестящий глаз загорелся еще ярче. – Твоя опекунша права. И пока ты не наделала новых ошибок, позвольте мне самому представиться: я – Капитан Шэм, открываю прокат парусных лодок на Дамокловой пристани. Счастлив с вами познакомиться, мисс… э?…

– Меня зовут Жозефина Энуистл. А это Вайолет, Клаус и маленькая Солнышко Бодлер.

– Маленькая Солнышко, – повторил Капитан Шэм с таким выражением лица, будто собирался съесть девочку, а не здоровался с нею. – Приятно со всеми вами познакомиться. Может быть, когда-нибудь я прокачу вас по озеру на лодке.

– Гинг! – взвизгнула Солнышко, что, возможно, означало: «Как бы не так!».

– Никуда мы с вами не поедем, – буркнул Клаус.

Тетя Жозефина опять покраснела и строго посмотрела на детей.

– Кажется, дети забыли не только грамматику, но и хорошие манеры, – сказала она. – Пожалуйста, немедленно извинитесь перед Капитаном Шэмом.

– Он вовсе не Капитан Шэм, – нетерпеливо сказала Вайолет. – Он – Граф Олаф.

Тетя Жозефина открыла от изумления рот и перевела взгляд с взволнованных лиц Бодлеров на спокойное лицо Капитана Шэма. Он улыбался, но улыбка его съехала на градус ниже, что в данном случае означает: «стала уже не такой уверенной; он ждал, поймет ли Тетя Жозефина, что он действительно переодетый Граф Олаф».

Тетя Жозефина осмотрела его с головы до ног и нахмурилась.

– Мистер По предупреждал меня, что надо остерегаться Графа Олафа, – проговорила она наконец, – но он также предупреждал, что вы, дети, склонны видеть его повсюду.

– Мы и видим его повсюду, – устало произнес Клаус, – потому что он и есть повсюду.

– Кто такой Граф Омар? – поинтересовался Капитан Шэм.

– Граф Олаф, – поправила Тетя Жозефина, – это ужасный человек, который…

– Как раз стоит перед нами, – докончила Вайолет. – Не важно, как он себя называет. У него те же блестящие глаза, та же единственная бровь…

– Но такими чертами обладают многие люди, – возразила Тетя Жозефина. – У моей свекрови, например, была не только одна бровь, но и только одно ухо.

– Татуировка! – выпалил Клаус. – Смотрите сами. У Графа Олафа на левой щиколотке вытатуирован глаз!

Капитан Шэм вздохнул и с трудом приподнял деревянную ногу для всеобщего обозрения. Сделанная из дерева и отполированная так, что блестела не менее ярко, чем его глаз, она была прикреплена к левому колену металлической петлей.

– У меня нет левой щиколотки, – жалобно произнес он. – Ее съели озерные пиявки.

Глаза Тети Жозефины наполнились слезами, и она положила руку на плечо Капитану Шэму.

– Бедняга вы, – сказала она, и дети поняли, что обречены. – Вы слышали, что сказал Капитан Шэм? – обратилась она к детям.

Вайолет сделала еще одну попытку, хотя и знала, что она скорее всего окажется тщетной – слово, которое здесь означает «бесполезной».

– Он не Капитан Шэм, он…

– Не думаете же вы, что он дал отъесть свою ногу пиявкам, – возмутилась Тетя Жозефина, – только ради того, чтобы сыграть с вами шутку? Капитан Шэм, расскажите. Расскажите, как это случилось.

– Сидел я с месяц назад в лодке, – начал Капитан Шэм, – и ел макароны с соусом путтанеска. Нечаянно я уронил немного на ногу. И не успел я оглянуться, как на меня набросились пиявки.

– Точно так произошло и с моим мужем, – проговорила Тетя Жозефина и закусила губу.

Бодлеры сжали кулаки от чувства безысходности. Они знали, что вся эта история с соусом такая же фальшивка, как и его нынешнее имя, но доказать не могли.

– Вот, – Капитан Шэм достал из кармана маленькую карточку и протянул Тете Жозефине, – возьмите мою визитную карточку, и когда в следующий раз будете в городе, мы можем встретиться за чашечкой чая.

– С удовольствием. – Тетя Жозефина прочла вслух надпись на карточке: – «Парусные лодки Капитана Шэма. Каждой лодке – ее парус». Ох, Капитан, вы сделали серьезную грамматическую ошибку.

– Какую? – Капитан Шэм поднял бровь.

– Тут сказано «ее парус», но это неправильно, вы должны были бы написать «свой парус». Это довольно распространенная ошибка, но от этого ничуть не менее ужасная.

Лицо капитана Шэма помрачнело, и казалось, сейчас он опять поднимет свою деревянную ногу и изо всей силы пнет Тетю Жозефину. Но тут же лицо его просветлело и он сказал:

– Благодарю за то, что вы меня поправили.

– Не стоит благодарности, – отозвалась Тетя Жозефина. – Пойдемте, дети, пора заплатить за покупки. До скорого свидания, Капитан Шэм.

Капитан Шэм улыбнулся и помахал им рукой, но Бодлеры заметили, как улыбка превратилась в отвратительную ухмылку, едва Тетя Жозефина повернулась к нему спиной. Он одурачил ее, а Бодлеры при этом ничего не могли поделать. Всю вторую половину дня они тащились вверх по холму с покупками в руках, но тяжесть огурцов и лимонов была несравнима с тяжестью на сердце, которую они испытывали. Всю дорогу Тетя Жозефина говорила про Капитана Шэма, про то, какой он приятный человек и как она надеется, что они все снова его увидят. А дети при этом знали, что на самом деле Граф Олаф – ужасный человек, и они хотели бы никогда в жизни больше его не видеть.

Существует выражение, которое, к моему сожалению, очень подходит к данному этапу нашей истории. Оно гласит: «Заглотать наживку вместе с крючком и грузилом». Оно относится к миру рыбной ловли. Наживка, крючок, грузило – все это части удочки, и они работают вместе на то, чтобы выманить рыбу из воды на ее погибель. Если кто-то заглотал наживку, крючок и грузило, значит, он поверил наглому вранью, и в результате, возможно, обречен на гибель. Тетя Жозефина заглотала вранье Капитана Шэма, но обреченными себя чувствовали Вайолет, Клаус и Солнышко. Поднимаясь в молчании на холм, дети смотрели на озеро Лакримозе и ощущали, как у них холодеет в груди от предчувствия своей обреченности. Им и впрямь стало так холодно, словно они не просто глядели на сумрачное озеро, а погрузились в самую его глубину.

Глава четвертая.

В тот вечер, пока Бодлеры сидели с Тетей Жозефиной и обедали, их не покидало опущение холода в желудке. Причиной такого ощущения наполовину был холодный суп из лимонов, приготовленный Тетей Жозефиной, а наполовину, если не больше, от сознания, что Граф Олаф снова вторгся в их жизнь.

– Этот Капитан Шэм очень обаятельный человек, – проговорила Тетя Жозефина, кладя в рот корочку лимона. – Ему, наверное, очень одиноко в чужом городе, где он к тому же потерял ногу! Может быть, мы пригласим его как-нибудь пообедать.

– Мы же все время пытаемся вам объяснить, Тетя Жозефина, – сказала Вайолет, отгребая к краям тарелки гущу, чтобы казалось, будто она съела больше, чем это было на самом деле. – Никакой он не Капитан Шэм, он – Граф Олаф.

– Я не желаю больше слушать эту чепуху, – сказала Тетя Жозефина. – Мистер По известил меня о татуировке на левой щиколотке и об одной брови над глазами. Но у Капитана Шэма нет левой щиколотки и только один глаз. Просто не понимаю, как у вас хватает духу уличать человека, у которого не в порядке глаза.

– У меня не в порядке глаза, – сказал Клаус, показывая на очки, – но вы же уличаете меня.

– Попрошу без дерзостей. – В данном случае это означало: «Не указывай мне на то, что я не права, мне это не нравится». – Вы создаете нервную обстановку. Вам придется примириться раз и навсегда с тем, что Капитан Шэм – не Граф Олаф. – Она достала визитную карточку. – Глядите сами. Разве тут написано «Граф Олаф»? Нет. Тут стоит – «Капитан Шэм». Правда, сделана грубейшая грамматическая ошибка, но все равно карточка служит доказательством того, что Капитан Шэм тот, за кого себя выдает.

Тетя Жозефина положила визитную карточку на стол, и Бодлеры вздохнули, глядя на нее. Визитные карточки сами по себе еще ничего не доказывают. Любой может зайти в типографию и заказать визитные карточки, где напечатано, что он продает мячи для гольфа. Ваш зубной врач может заказать карточки, где напечатано, что она ваша бабушка. Чтобы сбежать из замка одного моего недруга, я как-то раз заказал карточки, где говорилось, что я адмирал французского флота. Только из-за того, что что-то напечатано – будь то на визитной карточке или в газете или в книге, – оно не становится правдой. Трое детей отлично сознавали этот простой факт, но не могли найти слов, чтобы убедить Тетю Жозефину. Поэтому они просто вздыхали и молча притворялись, будто едят похлебку.

В столовой стояла такая тишина, что все вздрогнули – Вайолет, Клаус, Солнышко и даже Тетя Жозефина, – когда вдруг зазвонил телефон.

– Боже мой! – воскликнула Тетя Жозефина. – Что нам делать?

– Минка! – крикнула Солнышко, что означало скорее всего что-то вроде: «Снять трубку, разумеется!».

Тетя Жозефина встала из-за стола, но не двинулась с места, даже когда телефон прозвонил второй раз.

– Может быть, что-то важное, – проговорила она, – но ведь неизвестно – насколько важное, стоит ли ради этого подвергаться опасности короткого замыкания.

– Если вам так будет спокойнее, я подойду к телефону. – Вайолет вытерла рот салфеткой, встала и подошла к телефону, как раз когда он зазвонил в третий раз. – Алло, – сказала она.

– Это миссис Энуистл? – послышался скрипучий голос.

– Нет, – ответила Вайолет, – это Вайолет Бодлер. Чем могу помочь?

– Давай сюда старуху, сирота, – сказал голос, и Вайолет похолодела, узнав Капитана Шэма. Она бросила взгляд на Тетю Жозефину, которая, явно нервничая, наблюдала за Вайолет.

– Простите, – сказала Вайолет в трубку, – вы должно быть, ошиблись номером.

– Не шути со мной, гнусная девчонка… – начал было Капитан Шэм, но Вайолет быстро положила трубку.

– Спрашивали танцевальную школу «Попрыгунья», – солгала она. – Я сказала, что они не туда попали.

– Какая ты храбрая девочка, – пробормотала Тетя Жозефина. – Прямо взяла и сняла трубку.

– Тут нет ничего опасного, – заметила Вайолет.

– А вы разве никогда не подходите к телефону, Тетя Жозефина? – удивился Клаус.

– Раньше всегда подходил Айк, – ответила она, – а для безопасности он надевал специальную перчатку. Но сейчас я посмотрела, как ты подошла к телефону и, пожалуй, в следующий раз попробую взять трубку сама.

Опять зазвонил телефон, и Тетя Жозефина опять вздрогнула.

– Господи, – сказала, – я не думала, что он зазвонит так скоро. Какой насыщенный вечер.

Вайолет посмотрела на телефон, она знала, что это снова Капитан Шэм.

– Мне подойти? – спросила она.

– Нет, нет. – Тетя Жозефина направилась к звонившему маленькому телефону с таким видом, будто перед ней был огромный лающий пес.

– Я говорила, что попробую сама, и я попробую.

Она перевела дух, вытянула дрожащую руку и сняла трубку.

– Алло! – сказала она. – Да, это я. Ах, здравствуйте, Капитан Шэм. Как приятно слышать ваш голос. – Тетя Жозефина прислушалась, и щеки ее опять запылали. – Это очень мило с вашей стороны так говорить, Капитан Шэм, но… Что? Ну хорошо, хорошо. Очень мило, Джулио. Что? Что? О, чудесная мысль. Подождите, пожалуйста, минутку. – Она прикрыла трубку ладонью и обернулась к детям. – Вайолет, Клаус и Солнышко, пойдите к себе в комнату. Капитан Шэм… Я хочу сказать Джулио, он попросил называть его по имени… готовит вам сюрприз и хочет обсудить его только со мной.

– Не надо нам сюрпризов, – пробурчал Клаус.

– Как это не надо – надо. Ну же, быстренько бегите, чтобы вы не подслушивали, пока мы обсуждаем сюрприз.

– Мы не собираемся подслушивать, – запротестовала Вайолет. – Но по-моему, нам лучше остаться тут.

– Может быть, вам непонятно значение слова «подслушивать»? – предположила Тетя Жозефина. – Оно значит «слышать чужой разговор». Если вы останетесь здесь, вы поневоле будете подслушивать. Пожалуйста, идите в свою комнату.

– Мы знаем, что значит «подслушивать», – пробормотал Клаус, но все же поплелся за сестрами по коридору в комнату. Там они в расстройстве молча поглядели друг на друга. Вайолет сняла с постели детали игрушечного тормозного вагона, которые хотела исследовать вечером, все трое улеглись на кровать и хмуро уставились в потолок.

– А я-то думала, мы здесь будем в безопасности, – мрачно произнесла Вайолет. – Думала, тот, кто боится агентов по продаже недвижимости, не подружится с Графом Олафом, как бы он ни маскировался.

– Думаешь, он и вправду дал пиявкам отъесть себе ногу? – спросил с содроганием Клаус. – Ради того, чтобы избавиться от татуировки?

– Чойн! – крикнула Солнышко, что, возможно, означало: «Пожалуй, это было бы чересчур даже для Графа Олафа».

– Я согласна с Солнышком, – сказала Вайолет, – я думаю, он выдумал историю про пиявок, чтобы разжалобить Тетю Жозефину.

– И ему это удалось. – Клаус вздохнул. – Она проглотила его слезливую историю с наживкой, крючком и грузилом.

– Она хотя бы не такая доверчивая, как Дядя Монти, – заметила Вайолет. – Он поселил Графа Олафа прямо у себя в доме.

– Зато тогда Олаф был у нас на глазах, – возразил Клаус.

– Обер! – возразила Солнышко, возможно, желая сказать нечто вроде: «Но это не помогло нам спасти Дядю Монти!».

– Как вы думаете, что он задумал на этот раз? – задала вопрос Вайолет. – Может, собирается вывезти нас на озеро в парусной лодке и утопить?

– А может, думает столкнуть с горы целиком весь дом? – высказал предположение Клаус. – И свалить это на ураган Герман?

– Хафту! – мрачно крикнула Солнышко, возможно, желая сказать что-то вроде: «А может, он хочет подложить озерных пиявок нам в постель?».

– Может быть и то, и другое, и третье, – подытожила Вайолет. – Повторяй не повторяй «может быть» сколько угодно раз – нам это ничего не дает.

– А что если позвонить мистеру По и рассказать, что объявился Граф Олаф. Может быть, он бы приехал и увез нас отсюда?

– А вот это самое сомнительное «может быть», – сказала Вайолет. – Мистера По не удается никогда ни в чем убедить, а Тетя Жозефина не верит нам, хотя и видела Графа Олафа своими глазами.

– Она даже не подозревает, что видела Графа Олафа, – печально проговорил Клаус. – Она считает, что видела Капитана Шэма.

Солнышко вяло покусала голову Красотки Пенни и пробормотала «Поч!», возможно, желая сказать: «Джулио!».

– В таком случае уж и не знаю, что делать, – сказал Клаус. – Остается только держать глаза и уши открытыми.

– Дум, – согласилась Солнышко.

– Вы оба правы, – сказала Вайолет. – Нам остается быть все время начеку.

Остальные двое Бодлеров кивнули с серьезным видом, но холодный комок в желудке не исчезал. Все сознавали, что быть начеку – недостаточное средство самозащиты против такого, как Капитан Шэм, и по мере того, как близилась ночь, им становилось все больше и больше не по себе. Вайолет подвязала волосы лентой, чтобы они не лезли в глаза, и явно пыталась придумать какой-нибудь план, но шел час за часом, а ей ничего не приходило в голову. Клаус сосредоточенно уставился в потолок, как будто там было написано что-то очень интересное, но часы шли, а никакой пользы из созерцания потолка он не извлек. Солнышко же кусала и кусала голову Красотки Пенни, но сколько бы она ни кусала, это не помогло ей придумать ничего такого, что бы сняло с Бодлеров груз тревог.

У меня есть приятельница по имени Джина-Сью, она социалистка, так вот у нее есть любимая поговорка: «Поздно запирать конюшню, когда лошади уже украдены». То есть попросту говоря, лучшие из планов порой рождаются, когда уже поздно. Так, к сожалению, произошло и с бодлеровскими сиротами и их намерением быть начеку. После нескольких долгих часов тревожного ожидания вдруг послышался страшный треск разбитого стекла, и они сразу поняли, что план их был далеко не лучшим.

– Что это за шум? – Вайолет вскочила с кровати.

– Как будто бы разбилось стекло, – обеспокоенно проговорил Клаус, направляясь к двери.

– Весту! – крикнула Солнышко, но брату и сестре некогда было разгадывать, что она имела в виду, – все трое уже бежали по коридору.

– Тетя Жозефина! Тетя Жозефина! – позвала Вайолет, но никто не откликнулся. Она вгляделась в одну, в другую сторону коридора – все было тихо. – Тетя Жозефина! – позвала Вайолет еще раз.

Она первой вбежала в столовую, остальные за ней, но и там они не увидели своей опекунши. На столе по-прежнему горели свечи, бросая колеблющийся свет на визитную карточку и тарелки с холодной лимонной похлебкой.

– Тетя Жозефина! – еще раз крикнула Вайолет, и дети кинулись назад, в коридор, к двери в библиотеку. На бегу Вайолет поневоле вспомнила, как они выкликали имя Дяди Монти ранним утром, перед тем как обнаружили случившуюся трагедию.

– Тетя Жозефина, – звала она, – Тетя Жозефина! – Вайолет вспомнила, как не раз звала родителей, просыпаясь по ночам от сна, который снился ей так часто: тот страшный пожар, который унес жизни родителей. – Тетя Жозефина! – окликнула она свою опекуншу, подходя к библиотечной двери. Вайолет вдруг испугалась, что тетя Жозефина, возможно, уже не в состоянии слышать ее крики.

– Смотрите! – Клаус показал на дверь. К двери кнопкой был приколот сложенный пополам листок бумаги. Клаус отцепил его и развернул.

– Что там такое? – спросила Вайолет, а Солнышко вытянула шейку, чтобы лучше видеть.

– Записка, – ответил Клаус и прочел ее вслух: – «Вайолет, Клаус и Солнышко, когда вы будете читать эту записку, моя жизнь уже придет к ее концу. Моя душа оледенела, как оледенел Айг, жизнь стала нивыносимой, и я безроботно плинимаю сваю учясть. Вам, детям, не понять, чтоп отчаенная судьба сделала вдовицу такой нещасной, что превела ее к такой крайности. Но только знайте: мне так лучше. Вырражая мою последнюю волю и решение, оставляю вас троих на папечение Капитана Шэма, доброго и благородного человека. Пожалуйста, думайте обо мне хорошо несмотря на мой ужасный поступок.

Ваша Тетя Жозефина».

– Ох нет, – выдохнул Клаус, кончив читать записку. Он вертел ее и так и этак, как будто думал, что прочитал неправильно, как будто в ней говорилось что-то совсем другое. – Ох нет, – повторил он уже совсем еле слышно, словно не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух.

Не сказав ни слова, Вайолет открыла дверь в библиотеку. Бодлеры сделали шаг внутрь – и их пронизала дрожь. В комнате стоял ледяной холод, и они с одного взгляда поняли почему. Огромное окно было разбито вдребезги. Если не считать нескольких осколков, застрявших в оконной раме, громадное стекло исчезло, и вместо него зияла пустая дыра, за которой притаилась тихая чернота.

Холодный ночной воздух врывался в дыру, но, невзирая на холод, они осторожно приблизились к пустоте, зияющей на месте окна, и заглянули вниз. Там было так черно, что казалось, будто за окном нет абсолютно ничего. Вайолет, Клаус и Солнышко постояли немного и вспомнили страх, который испытали несколько дней назад на этом самом месте. Теперь они знали, что тот страх был рациональным. И пока они стояли так, прижавшись друг к другу, и всматривались в темноту, к ним пришла догадка, что они опоздали со своим планом быть начеку: они заперли конюшню, когда бедной Тети Жозефины там уже не было.

Глава пятая.

«Вайолет, Клаус и Солнышко, когда вы будете читать эту записку, моя жизнь уже придет к ее концу. Моя душа оледенела, как оледенел Айг, жизнь стала нивыносимой, и я безроботно плинимаю сваю учясть. Вам, детям, не понять, чтоп отчаенная судьба сделала вдовицу такой нещасной, что превела ее к такой крайности. Но только знайте: мне так лучше. Вырражая мою последнюю волю и решение, оставляю вас троих на папечение Капитана Шэма, доброго и благородного человека. Пожалуйста, думайте обо мне хорошо несмотря на мой ужасный поступок.

Ваша Тетя Жозефина».

– Прекрати! – закричала Вайолет. – Перестань перечитывать записку вслух, Клаус! Мы уже знаем, что в ней написано.

– Я просто не могу поверить. – Клаус повертел бумагу и так и этак уже в который раз. Бодлеровские сироты с унылым видом сидели за обеденным столом, на котором все еще стояла холодная лимонная похлебка, а в душе у них нарастал ужас. Вайолет уже позвонила мистеру По и рассказала, что случилось, и, изнывавшие от тревоги, не в силах заснуть, Бодлеры всю ночь напролет ждали, когда мистер По появится с первым же паромом. Свечи почти догорели, и Клаус читал записку Тети Жозефины, пригнувшись к самому пламени.

– Что-то тут есть занятное, только никак не пойму, в чем дело.

– Как ты можешь такое говорить? – возмутилась Вайолет. – Тетя Жозефина выбросилась из окна. В этом нет ничего занятного.

– «Занятное» не в смысле «забавное», а в смысле «странное». Послушай, в первой фразе она говорит: «моя жизнь уже придет к ее концу».

– И пришла. – Вайолет поежилась.

– Я не о том, – нетерпеливо сказал Клаус. – Она пишет «к ее концу». Но так не говорят. Правильно будет сказать «к своему концу». – Он схватил визитную карточку Капитана Шэма со стола. – Помните, что она сказала, когда увидела карточку? «Каждой лодке ее парус». Она сказала, что это серьезная грамматическая ошибка.

– Кто думает о грамматических ошибках, – прервала его Вайолет, – когда выпрыгивает из окна?

– А вот Тетя Жозефина думала бы, – возразил Клаус. – Грамматика – для нее было главное. Помните, она говорила, что грамматика – величайшая радость жизни?

– Но этого оказалось недостаточно, – с грустью проговорила Вайолет.

Как бы она ни любила грамматику, все равно в записке говорится, что жизнь для нее стала невыносимой.

– Но тут как раз опять ошибка, – настаивал Клаус. – Тут написано не «невыносима», а «нивыносима» – «и» вместо «е».

– Ты сам невыносимый через «е», – вспылила Вайолет.

– А ты глупая через «г»! – огрызнулся Клаус.

– Агет! – прикрикнула на них Солнышко, что означало нечто вроде: «Сейчас же перестаньте ссориться!».

Вайолет с Клаусом взглянули на младшую сестру, а потом друг на друга. Зачастую случается, что если чувствуешь себя несчастным, хочется и другого сделать несчастным. Правда, обычно это не помогает.

– Прости, Клаус, – кротко сказала Вайолет, – не ты, а наша ситуация невыносима.

– Знаю, – сокрушенно сказал Клаус, – ты тоже меня прости. Ты не глупая, Вайолет. Ты очень умная. Такая умная, что, надеюсь, сумеешь вызволить нас из этой ситуации. Тетя Жозефина выбросилась из окна и поручила нас Капитану Шэму, и я не знаю, что нам теперь делать.

– Ну, все-таки мистер По уже едет сюда, – проговорила Вайолет. – Он сказал по телефону, что будет здесь рано утром, так что ждать осталось недолго. А вдруг он нам поможет.

– Будем надеяться, – пробормотал Клаус, но при этом они с сестрой переглянулись и вздохнули. Они уже знали, что надежда на помощь мистера По весьма слаба. Когда Бодлеры жили у Графа Олафа и рассказали мистеру По о его жестоком обращении, мистер По не помог им. Когда Бодлеры жили у Дяди Монти и рассказали мистеру По о вероломстве Графа Олафа, он им тоже не помог. Поэтому было ясно, что в данном случае помощи от мистера По тоже ждать не приходится.

Одна из свечей догорела, пустив дымок, и дети вжались в стулья. Возможно, вам известно растение под названием «мухоловка», которое растет в тропиках. Верхушка у него похожа на раскрытый рот, усаженный иголочками по краям наподобие зубов. Когда муха, привлеченная ароматом цветка, садится на растение, рот постепенно закрывается и муха оказывается в ловушке. Испуганная муха жужжит и мечется там, внутри, но вырваться не может, и растение медленно-медленно растворяет ее, так что от нее ничего не остается. Когда темнота в доме сомкнулась вокруг детей, они почувствовали себя мухами. Гибельный пожар, который унес жизни их родителей, казалось, был началом ловушки, а они тогда об этом еще не знали. Они метались с места на место – дом Графа Олафа в городе, дом Дяди Монти за городом, а теперь дом Тети Жозефины, нависший над озером. Но несчастья преследовали их, все теснее и теснее стягиваясь вокруг, и сейчас им казалось, что скоро от них ничего не останется.

– Можно разорвать записку, – предложил наконец Клаус. – Тогда мистер.

По не узнает о последней воле Тети Жозефины и мы не попадем в лапы к Капитану Шэму.

– Но ведь я уже рассказала мистеру По про записку, – возразила Вайолет.

– Ну, можно сделать подлог. – Клаус употребил слово, которое здесь означает «написать что-то самому и сделать вид, что написал кто-то другой». – Мы напишем все то же самое, только опустим кусок про Капитана Шэма.

– Ага! – крикнула Солнышко. Это было ее любимым словом и, в отличие от других, не требовало истолкования. Сейчас «ага» выражало, что в голову ей пришла мысль.

– Правильно! – воскликнула Вайолет. – Это Капитан Шэм! Он написал письмо, а не Тетя Жозефина!

Глаза Клауса под очками загорелись.

– Это объясняет слово «ее»!

– Это объясняет «нивыносимый» через «и»! – подхватила Вайолет.

– Лиип! – Солнышко, возможно, хотела сказать: «Капитан Шэм вытолкнул.

Тетю Жозефину за окно, а потом написал записку, чтобы скрыть преступление».

– Какой ужасный поступок. – Клаус содрогнулся, представив, как Тетя Жозефина падает в озеро, которого так боялась.

– Вообразите себе, какой ужас он может сотворить с нами, – сказала Вайолет, – если не разоблачить его преступление. Прямо не могу дождаться, когда приедет мистер По и мы расскажем, что произошло.

В точности когда ожидалось, раздался звонок в дверь, и Бодлеры кинулись открывать. Вайолет, шедшая по коридору впереди, бросила задумчивый взгляд на радиатор, вспомнив, как его боялась Тетя Жозефина. Клаус шел за ней по пятам и тихонько трогал все круглые дверные ручки в память о Тете Жозефине, предупреждавшей, что они могут разлететься вдребезги. А когда они дошли до двери, Солнышко с грустью посмотрела на коврик, из-за которого, как считала Тетя Жозефина, кто-нибудь мог сломать шею.

Тетя Жозефина так старательно избегала всего, что грозило причинить ей зло, но зло все равно настигло ее.

Вайолет открыла белую облупленную дверь и в рассветном сумраке увидела мистера По.

– Мистер По… – начала Вайолет.

Она хотела сразу рассказать об их догадке насчет поддельной записки, но едва она увидела его в дверях с белым платком в одной руке и черным портфелем в другой, как не сумела произнести ни слова. Слезы – странная штука. Подобно землетрясению или кукольным представлениям, они могут начаться в любой момент без всякого предупреждения и даже без особой причины.

– Мистер По… – повторила Вайолет и вдруг, без всякого предупреждения, она и ее брат с сестрой расплакались. Вайолет плакала, и плечи ее сотрясались от рыданий. Плакал Клаус, и от слез очки съехали ему на кончик носа. Плакала Солнышко, разинув рот, так что видны были ее четыре зуба. Мистер По опустил на пол портфель и убрал платок. Он не очень-то умел утешать, но тут он обхватил детей руками как умел и пробормотал: «Ну-ну». Этими словами некоторые люди пытаются утешать других, хотя слова эти вполне бессмысленны.

Мистер По не мог больше придумать ничего утешительного, но мне сейчас очень хотелось бы очутиться в том времени и поговорить с плачущими детьми. Я бы сказал им тогда, что, подобно землетрясению и кукольным представлениям, их слезы возникли не только без предупреждения, но и без особой причины. Конечно, дети плакали оттого, что считали Тетю Жозефину погибшей. И поэтому мне хотелось бы иметь возможность вернуться во времени назад и сказать им, что они ошибаются. Но разумеется, я не в состоянии это сделать. Я сейчас не нахожусь на вершине холма и не гляжу сверху на озеро Лакримозе пасмурным утром. Я сижу у себя в комнате глубокой ночью, пишу эту историю и гляжу в окно, выходящее на кладбище позади моего дома. Я не могу сказать бодлеровским сиротам, что они ошибаются, но могу сказать вам, что в тот момент, когда Бодлеры рыдают в объятиях мистера По, Тетя Жозефина жива. Пока еще жива.

Глава шестая.

Мистер По нахмурился, сел за стол и достал платок.

– Поддельное письмо? – повторил он.

Бодлеровские сироты показали ему разбитое окно в библиотеке. Показали записку, которую нашли приколотой к двери, и показали визитную карточку с грамматической ошибкой.

– Подделка – очень серьезное преступление, – строго сказал он и высморкался.

– Но не такое серьезное, как убийство, – заметил Клаус. – А Капитан Шэм совершил убийство. Он убил Тетю Жозефину и написал поддельную записку.

– Но зачем могло понадобиться данному лицу – Капитану Шэму – идти на такие действия? И все только с целью получить над вами опекунство?

– Мы уже объясняли вам. – Вайолет еле сдерживала раздражение. – Капитан Шэм на самом деле переодетый Граф Олаф.

– Все это очень серьезные обвинения, – решительным тоном повторил мистер По. – Разумеется, вам троим пришлось пережить тяжелые испытания, но я надеюсь, что вы не даете волю воображению. Помните, когда вы жили у Дяди Монти, вы были убеждены, что его помощник Стефано на самом деле переодетый Граф Олаф?

– Но Стефано и был Графом Олафом! – воскликнул Клаус.

– Не важно, – остановил его мистер По. – Дело сейчас в том, что вы не должны делать поспешные выводы. Если вы убеждены, что записка поддельная, надо перестать говорить о переодеваниях и приступить к расследованию. Где-то в доме, несомненно, найдется что-то, написанное рукой Тети Жозефины. Мы сличим почерки и посмотрим, совпадают ли они.

Бодлеровские сироты переглянулись.

– Да, конечно, – сказал Клаус. – Если записка, приколотая к двери в библиотеку, не совпадает с почерком Тети Жозефины, значит, ее писал кто-то другой. Мы об этом не подумали.

Мистер По улыбнулся:

– Вот видите? Вы очень умные дети, но даже самым умным людям на свете требуется иногда помощь банкира. Итак, где нам взять образец почерка Тети Жозефины?

– На кухне, – быстро ответила Вайолет. – Она оставила список продуктов, которые требовалось купить, на кухне.

– Чуки! – предложила Солнышко, возможно желая сказать: «Тогда скорей пойдем на кухню!» Что они и сделали. Кухня была очень маленькая, плиту и печку закрывала большая белая простыня – для безопасности, как объяснила Тетя Жозефина, когда водила их по дому. Там имелись: стойка, на которой она готовила пищу, холодильник, где хранила продукты, и раковина, где она смывала с тарелок еду, которую никто не ел. На дальнем конце стойки лежал листок со списком необходимых покупок, Вайолет сходила за ним, мистер По зажег свет, и Вайолет приложила список к письму, чтобы сравнить почерки.

Существуют люди – мужчины и женщины – специалисты по анализу почерков. Они зовутся графологами. Для того чтобы получить диплом в области графологии, они посещают графологические учебные заведения. Казалось бы, данная ситуация требовала консультации графолога. Но бывают в жизни случаи, когда мнение специалиста необязательно. К примеру, если ваша знакомая приводит к вам свою любимую собачку и жалуется, что та не кладет яиц, то не надо быть ветеринаром, чтобы объяснить ей, что собаки не кладут яиц, а значит, беспокоиться не о чем.

Да, бывают проблемы настолько простые, что любой может разрешить их, и мистер По с Бодлерами мгновенно смогли ответить на вопрос: «Совпадает ли почерк на списке продуктов с почерком в письме?» Их ответ был «да». В слове «вермишель».

Тетя Жозефина сделала из заглавной буквы «Б» что-то вроде спиральки. И такая же спиралька украшала букву «В» в слове «Вайолет». Когда она вписывала в список слово «Огурцы», заглавное «О» получилось у нее слегка сплющенное вроде баранки, и точно такие же сплющенные баранки были в слове «оледенела». А в списке продуктов в слове «Лимоны» у буквы «м» палочки были разной высоты, точно так, как в словах «моя жизнь». Сомневаться не приходилось: оба листка, которые сличали мистер По и Бодлеры, писала Тетя Жозефина.

– Думаю, не остается сомнений в том, что обе записки писала Тетя Жозефина, – подытожил мистер По.

– Но… – начала было Вайолет.

– Никаких «но», – остановил ее мистер По. – Посмотри на спирали у «В», посмотри на сплющенные «о». Посмотри на разной высоты черточки у «м». Я не графолог, но могу определенно сказать, что записки написаны одним и тем же человеком.

– Вы правы, – с несчастным видом сказал Клаус. – Я знаю, что за этим так или иначе стоит Капитан Шэм, но письмо, безусловно, писала Тетя Жозефина.

– А это, – проговорил мистер По, – делает его юридическим документом.

– Значит ли это, что мы должны жить с Капитаном Шэмом? – осведомилась Вайолет. Сердце у нее упало.

– Боюсь, что так, – ответил мистер По. – Последняя воля и распоряжение покойного считаются официальным документом. Вы находились под опекой Тети Жозефины, а значит, она имела право поручить вас новому опекуну, прежде чем выброситься из окна. Это очень скверно, разумеется, но абсолютно законно.

– Мы ни за что не будем жить с ним, – с яростью выпалил Клаус. – Хуже его никого на свете нет.

– Я знаю, он придумает что-нибудь ужасное, – добавила Вайолет. – Его интересует только бодлеровское наследство.

– Гинд! – выкрикнула Солнышко, что значило примерно: «Пожалуйста, не отдавайте нас этому злому человеку».

– Я знаю, этот Капитан Шэм вам не нравится, – сказал мистер По, – но ничего не могу поделать. Боюсь, что закон предписывает вам ехать к нему.

– Мы убежим, – сказал Клаус.

– Ничего подобного вы не сделаете, – сурово заявил мистер По. – Ваши родители поручили мне следить, чтобы о вас заботились должным образом. Уважаете вы желания ваших родителей или нет?

– Да, но… – попыталась возразить Вайолет.

– Тогда не создавайте лишних хлопот. Подумайте, что сказали бы ваши бедные мать и отец, если бы знали, что вы грозите убежать от опекуна.

Разумеется, Бодлеры-родители пришли бы в ужас, узнай они, что их детей отдают под опеку Капитану Шэму, но не успели дети привести этот довод, как мистер По уже перешел к обсуждению других дел.

– Так, а теперь проще всего увидеться с Капитаном Шэмом и обсудить кое-какие детали. Где его визитная карточка? Я позвоню ему.

– На столе в столовой, – мрачно ответил Клаус, и мистер По покинул кухню. Бодлеры опять уставились на список покупок, составленный Тетей Жозефиной, и на ее предсмертное письмо.

– Никак не могу поверить, – сказала Вайолет. – Я не сомневаюсь, что наша с тобой догадка насчет поддельного письма верна.

– Я тоже, – ответил Клаус. – Я знаю, что Капитан Шэм приложил руку ко всему этому, но на сей раз он оказался еще хитрее обычного.

– В таком случае нам надо быть еще находчивее обычного. Необходимо убедить мистера По, пока не поздно.

– Мистер По говорил, что нужно обсудить кое-какие детали, – напомнил Клаус. – Авось на это уйдет много времени.

– Мне удалось застать Капитана Шэма. – Мистер По вошел в кухню. – Он ужаснулся, когда услыхал о смерти Тети Жозефины, но счастлив услышать, что ему предстоит растить вас, дети. Мы встретимся с ним через полчаса в ресторане в городе, а после ленча обсудим детали усыновления. Ночь вы проведете уже в его доме. Не сомневаюсь, вы испытываете облегчение от того, что все так быстро уладилось.

Вайолет и Солнышко уставились на мистера По, потрясенные, не в состоянии вымолвить ни слова. Клаус тоже молчал, но не сводил глаз с совсем другого. Он уставился на письмо Тети Жозефины. Он сосредоточенно смотрел и смотрел на него не мигая, глаза его за стеклами очков превратились в точки. Мистер По тем временем достал из кармана белый носовой платок и кашлял в него долго и со смаком, что в данном случае означает «так сильно, что кашель вызвал обильное отделение мокроты». Но все трое Бодлеров не проронили ни звука.

– Так, – выговорил наконец мистер По, – сейчас я вызову такси. Не стоит спускаться всю дорогу пешком. Причешитесь и наденьте пальто – снаружи дует сильный ветер и похолодало. Похоже, приближается ураган.

Мистер По пошел звонить, а Бодлеры побрели в свою комнату. Но там, вместо того чтобы причесываться, Вайолет и Солнышко немедленно повернулись к Клаусу.

– И что? – задала вопрос Вайолет.

– Что – что? – ответил Клаус.

– Нечего чтокать, – рассердилась Вайолет. – Тебе пришло что-то в голову, вот что. Я вижу. Ты перечитывал записку Тети Жозефины в двадцатый раз, и выражение лица у тебя стало такое, будто ты что-то сообразил. Выкладывай.

– Я не уверен. – Клаус еще раз пробежал глазами записку. – Я бы мог попробовать сообразить кое-что. И возможно, это помогло бы нам. Но для соображения требуется время.

– Но у нас времени нет! – вскричала Вайолет. – Прямо сейчас мы встречаемся в ресторане с Капитаном Шэмом!

– Значит, каким-то образом надо оттянуть время, – решительно заявил Клаус.

– Дети, пойдемте! – позвал из прихожей мистер По. – Такси придет в любую минуту. Надевайте пальто и выходим!

Вайолет вздохнула, подошла к шкафу и достала пальто всем троим. Она протянула Клаусу его пальто, застегнула пальто на Солнышке, одновременно продолжая разговаривать с братом.

– А как нам оттянуть время? – осведомилась она.

– Ты же у нас изобретатель. – Клаус застегнул пуговицы.

– Но такую вещь, как время, изобрести нельзя, – возразила Вайолет. – Можно изобрести автомат для воздушной кукурузы. Можно изобрести паровое стекломой-ное устройство. Но изобрести дополнительное время невозможно. – Вайолет так была в этом уверена, что даже не стала подвязывать волосы лентой, чтобы не лезли в глаза. Она бросила на Клауса взгляд, полный безысходности и смятения, и начала надевать пальто. И тут, когда Вайолет застегивала пуговицы, она вдруг поняла, что ей и не требуется завязывать волосы, потому что решение, можно сказать, лежит у нее в кармане.

Глава седьмая.

– Здравствуйте, я – Ларри, ваш официант, – сказал официант, подошедший к столику Бодлеров. Он был небольшого роста, костлявый, в дурацком клоунском костюме, и на груди у него болталась карточка с именем «Ларри». – Добро пожаловать в ресторан «Озабоченный клоун». Здесь все должны веселиться, нравится им это или нет. Я вижу, тут собралась целая семья, поэтому разрешите рекомендовать вам Особую Суперувеселительную Семейную Закуску. Она состоит из всякой всячины, зажаренной вместе, и подается с соусом.

– Замечательная идея. – Капитан Шэм улыбнулся, обнажив все свои желтые зубы. – Особая Суперувеселительная Семейная – как раз для особой супервеселой семьи – моей семьи.

– Спасибо, мне просто воды, – сказала Вайолет.

– Мне тоже, – добавил Клаус. – И будьте добры, стакан ледяных кубиков для младшей сестры.

– Мне чашечку кофе с сухими сливками, – проговорил Мистер По.

– Нет, нет, мистер По, – вмешался Капитан Шэм. – Давайте разопьем большую бутылку красного вина.

– Нет, спасибо, Капитан Шэм, – ответил мистер По. – Я не привык пить в рабочее время.

– Но ведь у нас праздничный ленч! – воскликнул Капитан Шэм. – Надо выпить за моих новых детей. Не каждый день становишься отцом.

– Прошу вас, Капитан, – остановил его мистер По. – Конечно, приятно видеть, как вы радуетесь перспективе растить Бодлеров, но вы должны понять – дети расстроены из-за смерти Тети Жозефины.

Существует такая ящерица, которая называется хамелеон. Она, как вы, вероятно, знаете, умеет мгновенно менять окраску, чтобы слиться с окружающей средой. Помимо своей скользкости и хладнокровия Капитан Шэм напоминал хамелеона еще и своим хамелеонским свойством – умением приспосабливаться к любой ситуации. С той минуты, как в ресторане появились мистер По и Бодлеры, он не мог скрыть своего возбуждения, чувствуя, что дети уже почти в его руках. Но как только мистер По указал, что в данном случае уместна печаль, Капитан Шэм мгновенно принял скорбный вид.

– Да, я тоже расстроен. – Он смахнул слезу, якобы вытекшую из-под глазной повязки. – Жозефина была моим старинным и любимейшим другом.

– Вы с ней познакомились вчера, – буркнул Клаус, – в магазине.

– Это только кажется, что вчера, – ответил Капитан Шэм, – а на самом деле это случилось много лет назад. Мы с ней познакомились в кулинарной школе. Мы были с ней товарищами по кухонной плите на высших кулинарных курсах.

– Вы не могли с ней быть товарищами по плите, – сказала Вайолет с видимым отвращением к его вранью. – Тетя Жозефина смертельно боялась включать плиту. Никогда бы она не стала посещать кулинарную школу.

– Скоро мы сделались друзьями, – продолжал Капитан Шэм как ни в чем не бывало. – И однажды она сказала мне: «Если я когда-нибудь возьму на воспитание сирот, а потом меня постигнет безвременная смерть, обещай мне растить их вместо меня». Я пообещал, но, конечно, и думать не думал, что мне придется сдержать обещание.

– Какая печальная история, – произнес Ларри, и, обернувшись, все увидели, что он так и стоит у них за спиной. – Я не знал, что встреча у вас по грустному поводу. Тогда позвольте рекомендовать вам чизбургеры под названием Утешительные. Маринованные огурцы, горчица и кетчуп образуют на поверхности улыбающееся личико, и вы поневоле улыбнетесь в ответ.

– Неплохая мысль, – одобрил Капитан Шэм. – Несите нам всем по Утешительному чизбургеру, Ларри.

– Будут на столе в одно мгновение. – И официант наконец исчез.

– Хорошо, хорошо, – сказал мистер По, – но когда мы покончим с чизбургерами, Капитан Шэм, вам предстоит подписать кое-какие важные документы. Они у меня с собой в портфеле, после ленча мы их посмотрим.

– И тогда дети будут принадлежать мне?

– Да, в том смысле, что на вас ляжет забота о них, – ответил мистер По. – Бодлеровское состояние останется, разумеется, под моим надзором до совершеннолетия Вайолет.

– Какое состояние? – Капитан Шэм изогнул бровь. – Мне ничего не известно про состояние.

– Дуна! – возмутилась Солнышко, что означало нечто вроде: «Прекрасно известно!».

– Родители Бодлеры, – объяснил мистер По, – оставили после себя громадное состояние, дети унаследуют его, когда Вайолет достигнет совершеннолетия.

– Ну, меня состояние не интересует, – заявил Капитан Шэм. – У меня есть мои парусные лодки. Я бы ни одного пенни не взял.

– Это хорошо, – сказал мистер По, – потому что вы и не можете взять ни одного пенни.

– Это мы еще посмотрим, – заметил Капитан Шэм.

– Что? – переспросил мистер По.

– А вот и ваши Утешительные чизбургеры! – пропел Ларри, возникший около стола с подносом, заставленным чем-то жирным на вид. – Приятного аппетита!

Как в большинстве ресторанов, напичканных неоновыми лампами и воздушными шариками, в «Озабоченном клоуне» подавали ужасающую еду. Но трое сирот ничего не ели с прошлого дня и уж совсем давно не ели горячей пищи, так что, несмотря на огорчения и тревоги, у них обнаружился зверский аппетит. После нескольких минут общего молчания мистер По принялся рассказывать очень скучную историю из банковской жизни. Мистер По с таким увлечением рассказывал, Клаус с Солнышком с таким увлечением притворялись, будто им интересно, а Капитан с таким увлечением поглощал чизбургер, что никто не заметил, чем занята Вайолет.

Когда Вайолет надевала пальто перед тем, как выйти на холод и ветер, она нащупала в кармане какой-то комок. Это был пакет мятных лепешек, который подарил им мистер По в день приезда на озеро Лакримозе. И лепешки сразу навели ее на мысль. Пока мистер По бубнил и бубнил, Вайолет осторожно вытащила пакет из кармана и вскрыла его. К ее разочарованию, лепешки были из тех, что завернуты каждая в целлофан. Сунув руки под стол, она развернула три лепешечки, стараясь соблюдать максимум осторожности, иначе говоря, стараясь производить минимум шуршания, которое так раздражает, когда сидишь в зале кинотеатра, а рядом разворачивают леденцы. Наконец три мятные лепешки без целлофана лежали на салфетке у нее на коленях. Как можно незаметнее она положила одну на колени Клаусу, другую – Солнышку. Когда те ощутили что-то у себя на коленях и опустили глаза, то увидели мятные лепешки и сначала решили, что их старшая сестра рехнулась. Но через минуту они все поняли.

Если у вас на что-то аллергия, то лучше не брать это в рот, особенно если это – кошки. Но Вайолет, Клаус и Солнышко понимали, что находятся в критических обстоятельствах. Им требовалось побыть одним, чтобы попытаться разгадать план Капитана Шэма и сообразить, как сорвать его, и хотя нарочно вызвать у себя аллергическую реакцию – чересчур радикальный способ побыть наедине, он был единственным, какой они смогли придумать. И вот, поскольку взрослые, сидящие за столом, не смотрели на них, все трое детей положили по мятной лепешечке в рот и стали ждаты.

Бодлеровские аллергические реакции славятся тем, что проявляются очень быстро, поэтому сиротам долго ждать не пришлось. Через несколько минут Вайолет покрылась красной зудящей сыпью, у Клауса начал распухать язык, а Солнышко, которая, естественно, еще никогда не пробовала мятных лепешек, и сыпью покрылась, и язык у нее распух.

Мистер По закончил свою историю и тогда заметил, что творится с сиротами.

– Дети! – сказал он. – Вы ужасно выглядите! Вайолет, ты вся в красных пятнах. Клаус, у тебя язык не помещается во рту. Солнышко, а у тебя и то и другое!

– Наверное, в пище, которую мы ели, было что-то, на что у нас аллергия.

– Боже мой, – ужаснулся мистер По, увидев, как пятно на руке у Вайолет раздулось до размеров крутого яйца.

– Просто вдохните поглубже, и все тут, – посоветовал Капитан Шэм, не отрываясь от чизбургера.

– Я кошмарно себя чувствую, – сказала Вайолет, а Солнышко захныкала. – Я думаю, мистер По, нам надо пойти домой и лечь.

– Просто откиньтесь на спинку стула, – резко приказал Капитан Шэм. – Нет никаких причин уходить посреди ленча.

– Ну что вы, Капитан Шэм, – запротестовал мистер По, – дети совершенно больны. Вайолет права. Пойдемте. Я расплачусь, и мы отвезем детей домой.

– Нет, не стоит, – торопливо сказала Вайолет. – Мы возьмем такси. А вы оба оставайтесь тут и как следует обсудите детали.

Капитан Шэм с подозрением взглянул на Вайолет.

– Я и помыслить не могу, чтобы отпустить вас совсем одних, – проговорил он с угрозой в голосе.

– Да, но нам надо изучить уйму бумаг, – запротестовал мистер По. Он поглядел в свою тарелку, на которой оставалась еда, и Бодлеры поняли, что он вовсе не жаждет уйти из ресторана, чтобы возиться с больными детьми. – Мы оставим их одних ненадолго.

– Наша аллергия не такая уж страшная, – правдиво сказала Вайолет, почесывая одно из красных пятен. Она встала и двинулась к выходу, за ней пошли младшие с распухшими языками. – Мы просто полежим час-другой, пока вы спокойно доедите и займетесь делами. А после того как вы подпишете бумаги, Капитан Шэм приедет и заберет нас.

Единственный видимый глаз Капитана Шэма заблестел ярче прежнего.

– Я так и сделаю, – произнес он. – Приеду и заберу вас, и очень-очень скоро.

– До свиданья, дети, – сказал мистер По. – Надеюсь, вам скоро станет легче. Знаете, Капитан Шэм, у нас в банке служит один человек, у которого страшная аллергия. Я вспоминаю, как однажды…

– Уже уходите? – удивился Ларри, когда дети застегивали пальто. Снаружи вовсю разгулялся ветер, пошел мелкий дождь – ураган Герман явно приближался к озеру Лакримозе. Но даже в такую погоду дети были рады покинуть «Озабоченного клоуна», и не только потому, что этот кричащий ресторан («кричащий» в данном случае означает «полный воздушных шаров, неоновых ламп и противных официантов») был полон воздушных шаров, неоновых ламп и противных официантов. Раз уж Бодлерам удалось придумать, как выиграть немножко времени и побыть наедине, они должны были теперь использовать каждую секунду.

Глава восьмая.

Когда по причине аллергии у человека распухает язык, бывает трудно разобрать, что он говорит.

– Тла-тла-тла-тла-тла, – проблеял Клаус, когда дети вышли из такси и направились к облупленной белой двери Тети-Жозефининого дома.

– Не понимаю. – Вайолет почесала на шее пятно, имевшее очертания штата Миннесота.

– Тла-тла-тла-тла-тла, – настойчиво повторил Клаус, то есть говорил он, вероятно, что-то другое, но я понятия не имею что.

– Не важно, не важно. – Вайолет открыла дверь и впустила внутрь брата с сестрой. – Теперь у тебя есть время закончить соображать то, что начал.

– Тла-тла-тла, – пролопотал Клаус.

– Все равно не понимаю. – Вайолет сняла пальто с Солнышка, потом с себя и бросила на пол. Как правило, пальто вешают на вешалку или убирают в стенной шкаф, но зудящая сыпь действует раздражающе и порой вынуждает забыть о подобных вещах. – Я склонна предположить, Клаус, что ты выразил согласие. А теперь, если тебе не нужна наша помощь, мы с Солнышком пойдем и примем содовую ванну, чтобы облегчить зуд.

– Тла! – выкрикнула Солнышко. Вообще-то она хотела крикнуть: «Ганз!», что приблизительно означало: «Вот хорошо! А то чесотка меня с ума сведет!».

– Тла. – Клаус энергично закивал и бросился бежать по коридору. Пальто он не снял, но причиной было вовсе не раздражающее действие аллергии. Просто он направлялся туда, где было очень холодно.

Открыв дверь в библиотеку, Клаус поразился, насколько там все изменилось. Ветер, предвещающий ураган, вышиб последние осколки оконного стекла, дождь намочил удобные кресла, оставив на сиденьях темные расплывшиеся пятна. Несколько книг, упавших с полок, отнесло ветром к окну, где они разбухли от воды. Редко бывает зрелище печальнее, чем погибшая книга, но Клаусу некогда было печалиться. Он знал, что вот-вот явится Капитан Шэм и заберет их отсюда, поэтому надо срочно приниматься за работу. Прежде всего Клаус достал из кармана записку Тети Жозефины, положил на стол и прижал книгами, чтобы не унесло ветром. Затем он поспешно перешел к полкам и начал изучать корешки книг, выбирая заглавия. Он остановился на трех: «Основные правила грамматики и пунктуации», «Руководство для продвинутого использования кавычек» и «Правильное написание всех, всех без исключения английских слов, существующих на свете». Каждая из книг была толщиной с арбуз, и Клаус зашатался под тяжестью всех трех. С громким стуком он брякнул их на стол, пробормотал себе под нос: «Тла-тла-тла, тла-тла-тла-тла», и, найдя перо, взялся за дело.

Обычно библиотека – очень подходящее место для работы в дневное время, но не тогда, когда окно выбито и близится ураган. Ветер становился все холоднее, дождь лил все сильнее, и в комнате становилось все неуютнее. Однако Клаус ничего этого не замечал. Раскрыв три выбранные книги, он делал обильные (иначе говоря, «многочисленные») записи и время от времени останавливался, чтобы обвести кружочком что-то из написанного Тетей Жозефиной. Уже засверкали молнии. И тут вдруг Клаус перестал писать и, сосредоточенно нахмурясь, начал вчитываться в записку. Потом написал два слова в самом низу письма. Он так углубился в свои занятия, что буквально подскочил в кресле, когда Вайолет и Солнышко вошли в библиотеку и окликнули его.

– Тла напугали тла! – вскрикнул он. Сердце у него колотилось, но язык стал менее неповоротливым.

– Прости, – сказала Вайолет, – я не хотела тебя напугать.

– Тла приняли тла ванну с пищевой содой? – осведомился Клаус.

– Нет, – ответила она, – не приняли. У Тети Жозефины нет пищевой соды, она ничего не печет, потому что не включает духовку. Но это не имеет значения. А вот что ты делаешь в этом холодильнике? Зачем ты нарисовал столько кругов на письме Тети Жозефины?

– Тлаклятая грамматика, – ответил он, обводя рукой книги.

– Тла? – выкрикнула Солнышко, возможно желая сказать «гла?», что означало нечто вроде: «Зачем ты тратишь драгоценное время на грамматику?».

– Блатому, что я думаю, – нетерпеливо сказал Клаус, – тла Тетя Блазефина оставила нам в записке сообщение.

– Она чувствовала себя несчастной и выбросилась из окна, – возразила Вайолет, дрожа от ветра. – Какое тут может быть сообщение?

– В записке слишком много тламматических ошибок, – пояснил Клаус. – Тетя Жозефина любила тламматику и ни за что не сделала бы столько ошибок, если бы у нее не было причины. Вот этим я и занимаюсь – считаю ошибки.

– Тла, – сказала Солнышко, что значило приблизительно: «Продолжай, пожалуйста, Клаус».

Клаус стер капли дождя с очков и вгляделся в свои заметки.

– Так, мы уже знаем, тла первой фразе употреблено неправильное местоимение «ее». Думаю, это сделано для того, чтобы привлечь наше внимание. Но посмотрите на вторую блазу: «Моя душа оледенела, как оледенел Айг, жизнь стала нивыносимой».

– А правильно было бы «невыносимой», – подхватила Вайолет. – Ты нам уже это говорил.

– Не только это, – возразил Клаус, – «оледенела», «г» вместо «к» и вообще, по-моему, тут что-то не так. Помните, бла Жозефине хотелось думать, что ее муж находится там, где бла жарко.

– Верно, – подтвердила Вайолет. – Она говорила в этой самой комнате, что Айк любил солнце, и поэтому она представляет его в каком-то солнечном месте. Хорошо, у нас есть Айг, нивыносимая и холодное место, – перечислила она. – Но пока мне это ни о чем не говорит.

– Мне тоже, – сказал Клаус. – Но тласмотрите, что дальше: «безроботно плинимаю сваю учясть». Что ни слово, то ерунда.

– Не очень-то внятное сообщение, Клаус, – начала Вайолет.

– Погоди, дай мне закончить, – остановил ее Клаус. – Я нашел и другие тламматические ошибки. Когда она написала «чтоп отчаенная судьба сделала вдовицу такой нещастной, что превела к последней крайности», она нарочно поставила «п» вместо «б», «е» вместо «я», «щ» вместо «сч» и «е» вместо «и».

– Кайк! – пожаловалась Солнышко, что означало: «У меня уже голова от всего этого кружится!».

– У меня тоже, Солнышко. – Вайолет подняла с пола сестру и посадила на стол. – Но пусть он закончит.

– Остались тла ошибки. – Клаус поднял кверху два пальца. – Она вписала второе «р» в слово «выражая», а в последней фразе написала «папечение».

– Ну и что из этого? – задала вопрос Вайолет. – Что означают все ошибки?

Клаус улыбнулся и показал сестрам два слова, которые написал в самом низу записки.

– «ГИБЛАЯ ПЕЩЕРА», – прочел он вслух.

– Гиблая чик? – спросила Солнышко, желая сказать: «Гиблая – что?».

– Гиблая пещера, – повторил Клаус. – Если взять все ошибочные буквы подряд, «г» вместо «к», «и» вместо «е» и так далее, они составят именно эти два слова. Понимаете теперь? Тетя Жозефина делала грамматические ошибки нарочно, она знала, что мы их заметим. Она оставила нам тайное сообщение, и оно гласит: «Гиблая…».

Клауса прервал сильнейший порыв ветра; ветер влетел в разбитое окно и тряхнул комнату, точно маракас (слово, означающее музыкальный инструмент из бутылочной тыквы типа погремушки, которым пользуются в Латинской Америке). Все в библиотеке дико загремело, кресла и скамеечки опрокинулись кверху ножками. Полки затрясло с такой силой, что самые тяжелые из книг сбросило вниз прямо в дождевые лужи. А бодлеровских сирот швырнуло на пол как раз в тот момент, когда молния прочертила темнеющее небо.

– Бежим отсюда! – скомандовала Вайолет, стараясь перекричать раскат грома, и схватила своих младших за руки. Ветер задувал с таким натиском, что Бодлерам казалось, будто они идут не к дверям комнаты, а карабкаются на высоченную гору. К тому времени, когда они наконец выбрались в коридор и закрыли за собой дверь, их била дрожь.

– Бедная Тетя Жозефина, – сказала Вайолет. – Библиотека погибла.

– Но мне надо зайти туда еще раз. – Клаус помахал запиской. – Пока мы лишь установили, что она в Гиблой пещере. Но без библиотеки нам не узнать, где находится пещера.

– Библиотека ни при чем, – заметила Вайолет. – В ней только книги по грамматике, а нам нужны книги про озеро Лакримозе.

– Зачем? – не понял Клаус.

– Голову даю на отсечение, что именно там находится пещера. Помните, Тетя Жозефина говорила, что знает на озере каждый остров и каждую пещеру на берегу? Спорю, что Гиблая пещера как раз одна из них.

– Но зачем ей в тайном послании писать о какой-то пещере? – с недоумением спросил Клаус.

– Ты до того был занят разгадыванием послания, – сказала Вайолет, – что не понял его смысла. Тетя Жозефина не умерла. Она только хочет, чтобы ее считали умершей. Но нам она хотела сказать, где прячется. Надо найти книги про озеро Лакримозе и выяснить, где находится Гиблая пещера.

– Только сперва надо выяснить, где эти книги, – заметил Клаус. – Она говорила, что убрала их после смерти мужа, помните?

Солнышко что-то крикнула в знак согласия, но старшие не расслышали ее из-за удара грома.

– Давайте подумаем, – сказала Вайолет. – Куда бы вы убрали вещь, если бы не хотели ее видеть?

Бодлеровские сироты притихли и стали думать, куда они прятали предметы, которые не хотели видеть, когда они еще жили дома с родителями. Вайолет вспомнила про изобретенную ею автоматическую гармонику, которая издавала такие устрашающие звуки, что пришлось спрятать ее подальше, чтобы забыть о своей неудаче. Клаус вспомнил про книгу о франко-прусской войне, которую пришлось убрать подальше, чтобы она не напоминала ему о том, что он еще не дорос до нее. А Солнышко вспомнила о камушке, чересчур твердом даже для ее острых зубов, так что пришлось спрятать его, чтобы дать отдохнуть деснам, натруженным в попытках совладать с ним. И все трое Бодлеров вспомнили, где они прятали эти предметы.

– Под кроватью, – сказала Вайолет.

– Под кроватью, – повторил Клаус.

– Ика ит, – согласилась Солнышко.

И все трое дружно побежали по коридору в комнату Тети Жозефины. Вообще-то считается невежливым заходить в чужую комнату не постучавшись, но в том случае, когда обладатель комнаты умер или делает вид, будто умер, не грех сделать исключение. Поэтому Бодлеры вошли в комнату без стука. Она выглядела так же, как у сирот: синее покрывало на кровати и горка жестянок в углу. Небольшое окно выходило на мокрый склон холма, около кровати стояла стопка новых книг по грамматике, которые Тетя Жозефина не успела прочитать и, к моему прискорбию, уже никогда не прочитает. Но детей интересовала только подкроватная часть комнаты. Они опустились на коленки и заглянули туда.

У Тети Жозефины, как видно, накопилось много вещей, на которые ей не хотелось смотреть. Среди них была кухонная посуда, которая, видимо, неприятно напоминала Тете Жозефине о плите. Там лежали безобразные носки, очевидно чей-то подарок, на которые невозможно было смотреть из-за их безобразности. Бодлеры с грустью увидели фотографию мужчины с добрым лицом; в одной руке он держал горсть крекеров, а губы были сложены так, будто он свистит. Это был Айк, и Бодлеры поняли, почему Тетя Жозефина сунула фотографию под кровать, – ей было слишком грустно смотреть на нее. Но за самой большой кастрюлей скрывалась стопка книг, и сироты немедленно вытащили их на свет.

– «Приливы и отливы на озере Лакримозе», – прочла Вайолет заглавие верхней книги. – Это не то.

– «Дно озера Лакримозе», – прочел Клаус название следующей книги. – Это нам ни к чему.

– «Озерная форель», – прочла Вайолет.

– «История района Дамокловой пристани», – прочитал Клаус.

– «Иван Лакримозе – исследователь озера», – прочитала Вайолет.

– «Из чего состоит вода», – прочел Клаус.

– «Атлас озера Лакримозе», – прочла Вайолет.

– Атлас? Отлично! – закричал Клаус. – Он состоит из карт!

За окном сверкнула молния, дождь усилился, по крыше застучало, словно кто-то бросал на нее мраморные шарики.

Не обменявшись больше ни словом, Бодлеры раскрыли атлас и начали его листать. Они перебирали карту за картой, но Гиблой пещеры не находили.

– В книге четыреста семьдесят восемь страниц! – воскликнул Клаус, заглянув в конец. – Мы будем искать пещеру вечно.

– Но вечности у нас нет, – возразила Вайолет. – Капитан Шэм, наверно, уже едет сюда. Посмотри в конце индекс. Ищи слово «гиблая».

Клаус быстро перелистнул страницы, ища слово «индекс». Как вы, уверен, знаете, он представляет собой алфавитный список всех слов, упоминающихся в книге, и страниц, на которых они упоминаются. Клаус передвигал палец сверху вниз по колонке на букву «г», бормоча себе под нос:

– Головлевый грот, Голый остров, Грозовые скалы, Горчичный залив, Гиблая пещера… Вот она! Страница сто четыре. – Клаус быстро отыскал нужную страницу и вгляделся в подробную карту. – Гиблая… Гиблая… где же она?

– Тут! – Вайолет ткнула пальцем в крошечное пятнышко на карте, обозначенное «Гиблая пещера». – Прямо напротив Дамокловой пристани, к западу от Лилового маяка. Пошли.

– Пошли? – переспросил Клаус. – А как мы переберемся через озеро?

– Нас перевезет Хлипкий паром. – Вайолет показала пунктирную линию на карте. – Глядите, паром идет прямо к маяку, а дальше мы пойдем пешком.

– И до Дамокловой пристани мы тоже пойдем пешком под проливным дождем? – ужаснулся Клаус.

– У нас нет выбора, – ответила Вайолет. – Мы должны доказать, что Тетя.

Жозефина жива, иначе нас заберет Капитан Шэм.

– Хорошо бы она еще была… – Клаус вдруг умолк и показал на окно: – Глядите!

Вайолет и Солнышко поглядели в ту сторону. Окно выходило на склон холма, и в него был виден один из паучьих металлических стержней, которые удерживали дом Тети Жозефины от падения в озеро. Сейчас дети увидели, что стержень сильно поврежден бушевавшим ураганом. Судя по черному пятну, его обожгла молния, а ветром согнуло под опасным углом. Буря продолжала бесноваться, дети видели, как стержень сопротивляется напору ветра, с трудом удерживаясь на месте.

– Тафка! – выкрикнула Солнышко, что означало: «Нужно бежать отсюда сию же минуту]».

– Солнышко права, – сказала Вайолет. – Бери атлас и бежим.

Клаус схватил «Атлас острова Лакримозе», стараясь не представлять себе, что случилось бы с ними, не оторвись он от атласа и не взгляни в окно. В ту минуту, когда дети поднялись с пола, ветер достиг сокрушительной силы, другими словами, «потряс весь дом и швырнул троих сирот на пол». Вайолет ударилась коленом о ножку кровати. Клаус упал на холодный радиатор и ушиб ногу. А Солнышко хлопнулась на груду жестянок и ударилась всем, чем можно. Когда дети с трудом поднялись, вся комната, казалось, накренилась на одну сторону.

– Скорей! – отчаянно завопила Вайолет и схватила на руки Солнышко. Сироты выскочили в коридор и помчались к входной двери. Кусок потолка в одном месте отвалился, и на ковер струилась вода. Детей обдало душем, когда они пробегали под дырой. Дом качнуло еще раз, и детей снова бросило на пол. Дом Тети Жозефины начал съезжать со склона.

– Скорей! – завопила опять Вайолет, и сироты, спотыкаясь, поскальзываясь в лужах, на подгибающихся от страха ногах кинулись по наклонному полу к двери. Клаус первый достиг ее и распахнул настежь, и как раз в этот миг дом дернулся еще раз, после чего раздался страшный, зловещий скрежет.

– Скорей! – опять крикнула Вайолет.

Бодлеры на четвереньках выкарабкались наружу, на склон, и прижались друг к другу, поливаемые ледяным дождем. Им было холодно. Им было страшно. Но они спаслись.

Я повидал много удивительного за свою долгую беспокойную жизнь. Я видел ряды коридоров, стены которых были сплошь выложены черепами. На моих глазах началось извержение вулкана и огромная волна лавы поползла к маленькому селению. На моих глазах женщину, которую я любил, подхватил громадный орел и унес ее в свое гнездо высоко в горы. Но мне все-таки не представить, каково было детям наблюдать, когда дом Тети Жозефины валился в озеро Лакримозе. Согласно моему расследованию, они в немом изумлении наблюдали, как белая облупленная дверь захлопывается и начинает съеживаться в комок, точно смятый лист бумаги. Мне говорили, что дети еще теснее прижались друг к другу, услыхав резкий, оглушительный треск, когда дом напрочь оторвался от склона. Но мне опять-таки не передать вам, каково было смотреть, как все сооружение падало, падало, падало и, наконец, обрушилось в бурные воды Лакримозе.

Глава девятая.

У почтовой службы Соединенных Штатов есть свой девиз: «Ни дождь, ни мокрый снег, ни зимняя метель не задержат доставку почты». Это означает, что даже в мерзкую погоду, когда почтальону хочется остаться дома и насладиться чашечкой какао, ему (или ей) волей-неволей приходится закутаться как следует, выйти на улицу и разносить ваши письма. Почтовая служба Соединенных Штатов не считает, что холод и буря могут явиться помехой для выполнения долга.

Бодлеровским сиротам, к своему крайнему огорчению, довелось убедиться, что Хлипкий паром работает не по этим правилам.

Вайолет, Клаус и Солнышко с огромным трудом спускались с холма. Ураган набирал силу, и у детей создалось впечатление, что ветер и дождь сговорились сбросить их в бушующие волны озера Лакримозе. Вайолет и Солнышко не успели захватить свои пальто, когда в панике покидали дом, так что все трое по очереди надевали пальто Клауса, пока ковыляли по затопленной дороге. Раза два мимо проезжали машины, и тогда Бодлеры прятались в мокрых грязных кустах, опасаясь, что это едет за ними Капитан Шэм. Когда они наконец добрались до Дамокловой пристани, зубы у них стучали, а пальцы на ногах почти ничего не чувствовали от холода. Поэтому когда они увидели в окошке билетной будки табличку «Закрыто», это повергло их в отчаяние.

– Закрыто. – Голос Клауса прозвучал пронзительно от горя и необходимости перекричать ураган. – Как мы теперь попадем в Гиблую пещеру?!

– Придется подождать, пока заработает паром, – отозвалась Вайолет.

– Он не заработает, пока ураган Герман не кончится, – возразил Клаус, – а к тому времени нас уже найдет Капитан Шэм и увезет с собой. Надо как можно скорее добраться до Тети Жозефины.

– Не представляю, каким образом, – сказала дрожащая от холода Вайолет. – Согласно атласу, пещера находится на противоположном берегу. Не можем ведь мы переплыть озеро в такую погоду.

– Энтро! – добавила Солнышко, что приблизительно значило: «И обходить его пешком тоже некогда».

– Должны же быть на озере лодки кроме парома. Моторки, рыбачьи лодки или… – Он умолк, глаза его встретились с глазами сестер. Все трое подумали об одном и том же.

– …или парусные лодки, – закончила Вайолет. – Прокат лодок Капитана Шэма. Он говорил, что это здесь, на Дамокловой пристани.

Стоя под навесом билетной будки, Бодлеры вгляделись в дальний конец безлюдной пристани. Они увидели металлические ворота, очень высокие, да еще увенчанные блестящими пиками. На воротах висело объявление, но слов было не разглядеть. Около ворот притулилась еле видная за сеткой дождя лачуга, где в окошке мерцал свет. Дети смотрели на огонек, и в душе у них нарастал страх. Войти в Прокат парусных лодок Капитана Шэма с целью найти Тетю Жозефину было равносильно тому, чтобы войти в логово льва, чтобы убежать от льва.

– Нам туда нельзя входить, – сказал Клаус.

– Но придется, – сказала Вайолет. – Нам известно, что Капитана Шэма там нет, он либо едет к дому Тети Жозефины, либо еще сидит в «Озабоченном клоуне».

– Но тот, кто сидит там, – Клаус показал на мерцающий огонек, – не даст нам напрокат парусную лодку.

– Там не знают, что мы Бодлеры, – возразила Вайолет. – Как бы там ни было, скажем, что мы дети Джоунзов и хотим покататься.

– В разгар урагана? – хмыкнул Клаус. – Так они нам и поверят.

– Им придется поверить, – веско произнесла Вайолет (здесь это слово означало «словно она сама в это верила, хотя уверенности вовсе не испытывала») и повела за собой брата и сестру в сторону лачуги. Клаус прижал атлас к груди, а Солнышко, в свой черед получившая пальто Клауса, завернулась в него поплотнее. Бодлеры уже скоро стояли, дрожа от холода, под вывеской «Прокат парусных лодок Капитана Шэма – каждой лодке ее парус». Однако высокие металлические ворота оказались наглухо заперты, так что Бодлерам пришлось остановиться, хотя неудача и не отбила у них желания попасть в лачугу.

– Давайте заглянем в окно, – прошептал Клаус, однако ни ему, ни Солнышку было не достать до окна. Тогда Вайолет встала на цыпочки и заглянула внутрь и с одного взгляда поняла, что у них нет никаких шансов получить напрокат парусную лодку.

В тесной комнате умещался только небольшой стол с мерцающей над ним голой лампочкой и стул. А на стуле спал некто такой неимоверной толщины, что вся лачуга, казалось, была заполнена громадной тушей. Существо это спало и храпело и при этом держало бутылку пива в одной руке и кольцо с ключами в другой. Когда громадина издавала храп, бутылка тряслась, ключи брякали, а дверь в лачугу приоткрывалась каждый раз на несколько сантиметров. Хотя все эти звуки были достаточно жуткими, не они напугали Вайолет. Напугало ее то, что невозможно было понять – мужчина это или женщина. Подобных людей на свете не так много, и Вайолет сразу догадалась, кто это. Быть может, вы успели забыть о злобных сообщниках Графа Олафа, но Бодлеры-то видели их близко, во плоти (а в данном случае плоти было ох как много), и помнили их во всех жутких деталях. Все сообщники Графа Олафа были грубые, все до единого были хитрые и делали то, что он (в данном случае Капитан Шэм) им велел, и сироты по опыту знали, что те могут всегда объявиться в любой момент. И вот пожалуйста – один из них объявился в лачуге, опасный, коварный и громко храпящий.

Должно быть, на лице у Вайолет отразилось разочарование, потому что Клаус сразу спросил:

– Случилось что-то плохое? Ну, кроме урагана Герман, притворного самоубийства Тети Жозефины и охотящегося за нами Капитана Шэма и всего остального?

– Тут в лачуге один из труппы Графа Олафа.

– Который?

– Который не то мужчина, не то женщина, – ответила Вайолет.

Клаус содрогнулся:

– Самый кошмарный?

– Я не согласна, – возразила Вайолет. – По-моему, самый кошмарный – лысый.

– Васе! – прошипела Солнышко, возможно желая сказать: «Обсудим это в другой раз».

– Он тебя заметил? То есть она заметила? – поинтересовался Клаус.

– Нет. Он, то есть она, спит. Но в руке держит связку ключей. Они нам наверняка понадобятся, чтобы отпереть ворота и отвязать лодку.

– Ты хочешь сказать, мы украдем лодку? – спросил Клаус.

– У нас нет выбора, – ответила Вайолет.

Разумеется, кража – преступление, и, кроме того, это невежливо. Но как большая часть невежливых поступков, кража простительна при определенных обстоятельствах. Она непростительна, если вы, скажем, находитесь в музее и решили, что та или иная картина будет смотреться лучше в вашем доме и вы попросту хватаете картину и уносите домой. Но если вы очень, очень голодны и не можете раздобыть денег, то простительно будет схватить картину, унести ее домой и съесть.

– Мы должны добраться до Гиблой пещеры как можно скорее, – продолжала Вайолет, – а единственный способ – украсть парусную лодку.

– Да, понимаю, – согласился Клаус, – но как заполучить ключи?

– Не знаю, – призналась Вайолет. – Дверь в лачугу скрипучая, и, если мы попробуем открыть ее пошире, боюсь, мы разбудим его или ее.

– Ты могла бы залезть в окно, – предложил Клаус, – если встанешь мне на плечи. А Солнышко покараулит.

– А где Солнышко? – нервно спросила Вайолет.

Они с Клаусом посмотрели вниз и увидели только пальто Клауса, сиротливо сгорбившееся на земле. Они оглядели пристань, но увидели только билетную будку и пенящиеся воды озера, которое темнело в надвигающихся сумерках.

– Ее нет! – закричал Клаус, но Вайолет приложила палец к губам и, встав на цыпочки, снова заглянула в комнату. В приоткрытую дверь на четвереньках вползала Солнышко, стараясь по мере возможности ужать свое тельце, чтобы дверь не открывалась шире.

– Она уже внутри, – прошептала Вайолет.

– В лачуге? – Клаус задохнулся от ужаса. – Нет, нет, надо остановить ее.

– Она очень медленно подползает к спящему. – Вайолет боялась даже моргнуть.

– Мы же обещали родителям заботиться о ней, – шепнул Клаус. – Мы должны удержать ее.

– Протягивает руку к связке ключей, – задыхаясь проговорила Вайолет. – Осторожно вынимает ключи из его руки…

– Не рассказывай мне больше ничего, – пробормотал Клаус, когда молния прочертила небо. – Хотя нет, рассказывай. Что там сейчас?

– Ключи уже у нее, – продолжала Вайолет. – Она берет их в рот и ползет обратно к двери. Она вся съеживается и протискивается в приоткрытую дверь.

– Она справилась! – в изумлении произнес Клаус.

К ним с торжествующим видом подползла Солнышко с ключами в зубах.

– Вайолет, она справилась! – Клаус крепко обнял девочку как раз в ту минуту, когда прогремел раскат грома.

Вайолет улыбнулась Солнышку, но улыбка тут же исчезла, как только Вайолет заглянула в окно лачуги. Гром разбудил олафовского приспешника, и теперь Вайолет с тревогой наблюдала, как громадное существо уставилось на пустую руку, потом на пол, на котором Солнышко оставила следы своих мокрых от дождя коленок, а затем перевело взгляд на окно и увидело лицо Вайолет.

– Он проснулся! – завопила она. – Она проснулась! Оно проснулось! Клаус, скорей, открывай ворота, я попробую отвлечь его!

Не теряя ни секунды, Клаус выхватил связку ключей у Солнышка изо рта и бросился к высоким металлическим воротам. На кольце болталось три ключа – один тощий, второй толстый, а третий зазубренный, с блестящими зубцами, похожий на пики у них над головой. Клаус положил атлас на землю и попробовал вставить тощий ключ в скважину, но тут, неуклюже переваливаясь на своих толстых ногах, из лачуги вышел сообщник Графа Олафа.

Сердце выскакивало у Вайолет из груди, но она встала перед громадиной и улыбнулась ему деланой улыбкой.

– Добрый день, – сказала она, не зная, что добавить – «сэр» или «мадам». – Я, кажется, заблудилась на пристани. Не могли бы вы показать мне дорогу к Хлипкому парому?

Существо ничего не ответило и продолжало, шаркая, надвигаться на сирот. Тощий ключ вошел в скважину, но не повернулся, и Клаус взялся за толстый.

– Простите, – сказала Вайолет, – я, наверно, не расслышала. Не скажете ли вы…

Не проронив ни звука, громадное существо схватило Вайолет за волосы и с легкостью перекинуло себе за плечо, точно тюк. Клаусу не удалось вставить в замок толстый ключ, и он стал пробовать зазубренный, между тем как громадина сгреб Солнышко другой рукой и поднял перед собой, как держат стаканчик мороженого.

– Клаус! – завопила Вайолет. – Клаус!

Зазубренный ключ тоже не подошел, Клаус в отчаянии тряс и тряс металлические ворота. Вайолет колотила ногами громадину по спине. Солнышко кусала державшую ее руку, но существо было подобно жителю Бробдингнега[1], что в данном случае означало «оказалось неимоверно толстокожим», и все удары и укусы, причиняемые детьми, наносили ему минимальный урон, что в данном случае можно назвать «нулевым». Олафовский сообщник двинулся тяжелым шагом в сторону Клауса, продолжая крепко держать двух других сирот. Б полном отчаянии Клаус еще раз вложил тощий ключ в замок, и, к его удивлению и радости, ключ повернулся и высокие металлические ворота распахнулись. Всего метрах в двух от ворот на воде колыхались шесть парусных лодок, привязанных к пристани толстой веревкой, – лодок, которые могли доставить детей к Тете Жозефине. Но поздно. Клаус почувствовал, как его сгребли за рубашку сзади и подняли в воздух. Что-то слизкое потекло у него по спине, и он с ужасом понял, что существо держит его в зубах.

– Пусти меня! – завизжал Клаус. – Пусти!

– Пусти меня! – завопила Вайолет. – Пусти!

– Пода риш! – пискнула Солнышко. – Пода риш!

Однако неуклюжему существу не было никакого дела до желаний Бодлеров. Шлепая своими огромными ногами, оно медленно повернулось и захлюпало по грязи в сторону лачуги, унося с собой сирот. Дети слышали чавкающие звуки, раздававшиеся из-под его толстых ног; он брел, тяжело ступая, по лужам – шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. И вдруг вместо очередного «шлеп» послышалось «шлип» — существо наступило на Тети-Жозефинин атлас и поскользнулось. Олафовский сообщник взмахнул руками, чтобы не потерять равновесия, уронил Вайолет и Солнышко, но затем все равно грохнулся на землю. Рот у него от удивления открылся, и Клаус вырвался на свободу. Сироты, несмотря ни на что сохранившие неплохую физическую форму, проворно вскочили на ноги, причем значительно быстрее, чем отвратительное существо, и бросились через распахнутые ворота к ближайшей парусной лодке. Громадное существо с трудом поднялось и устремилось вслед за ними. Но Солнышко успела перекусить веревку, привязывавшую лодку к пристани, и когда неповоротливое существо еще только достигло остроконечных ворот, сироты уже качались на бурных волнах озера Лакримозе. В тусклом предвечернем свете Клаус стер грязь с обложки атласа и углубился в его изучение. Атлас Тети Жозефины однажды уже спас их, указав на карте местоположение Гиблой пещеры, теперь он их спас вторично.

Глава десятая.

Добрые люди, издающие эту книгу, высказали мне свою озабоченность по одному немаловажному поводу. Их заботит, что читатели, и вы в том числе, которые прочтут историю про Бодлеров, вдруг захотят подражать им кое в каких поступках. Поэтому, чтобы умиротворить издателей – в данном случае «умиротворить» значит «убедить их не рвать на себе волосы от беспокойства», – я осмелюсь дать вам совет, хотя ничего про вас не знаю. Совет заключается в следующем: если когда-нибудь вам понадобится срочно попасть в Гиблую пещеру, ни в коем случае не крадите парусную лодку и не пытайтесь переплыть в ней через озеро Лакримозе в разгар урагана – это очень опасно, а шансы на выживание, в общем-то, ничтожны. В особенности не делайте этого, если, подобно бодлеровским сиротам, имеете лишь смутное представление о том, как управлять парусной лодкой.

Олафовский сообщник, стоявший на помосте и размахивавший толстым кулаком, все уменьшался и уменьшался по мере того, как ветер уносил лодку прочь от Дамокловой пристани. Ураган Герман бушевал прямо у них над головой, но Вайолет, Клаус и Солнышко осматривали украденную лодку. Она была небольшая, с деревянными сиденьями и оранжевыми спасательными жилетами на пять человек. На мачте, представляющей, как известно, «высокий деревянный шест посередине судна», полоскался грязно-белый парус, управляемый несколькими прикрепленными к нему веревками, а на дне лежала пара деревянных весел на случай, если не будет ветра. На корме торчал своего рода деревянный рычаг с рукояткой, за которую его поворачивали туда-сюда, а под одним из сидений лежало блестящее металлическое ведерко для вычерпывания воды, если лодка даст течь. В лодке имелся также длинный шест с рыболовным сачком на конце, не очень длинная удочка с острым крючком и ржавая подзорная труба, этакий маленький телескоп, используемый при кораблевождении. Сироты напялили на себя спасательные жилеты, а тем временем штормовые волны уносили их все дальше от берега.

– Я читал книжку про управление парусной лодкой! – заорал Клаус, стараясь перекричать вой урагана. – Надо поставить парус так, чтобы в него дул ветер. Тогда нас понесет, куда мы захотим.

– Этот рычаг называется румпелем, – прокричала Вайолет. – Я однажды рассматривала судовые чертежи. Румпель соединен с рулем, который находится под водой и дает направление судну. Солнышко, садись сзади и действуй румпелем. Клаус, следи по атласу, куда плыть, а я попробую справиться с парусом. Думаю, если потянуть вон за ту веревку, он развернется.

Клаус перелистнул мокрые страницы и открыл атлас на странице сто четыре.

– Туда! – крикнул он, показывая направо. – Солнце начинает садиться, значит, там запад.

Солнышко быстро переползла на корму и взялась своими крошечными ручками за румпель в тот момент, когда волна ударила в лодку и обрызгала ее пеной.

– Карг тэм! – крикнула она, очевидно желая сказать: «Я поверну румпель сюда и направлю лодку согласно рекомендациям Клауса».

Хлестал дождь, завывал ветер, небольшая волна захлестнула через борт, но, к изумлению сирот, парусная лодка пошла именно в нужную сторону. Если бы вы встретили троих Бодлеров в тот момент, вы бы решили, что жизнь их исполнена радости и счастья: они устали, они промокли и подвергались опасности, и тем не менее они смеялись, гордые своей победой. Вне себя от радости, от того, что дело у них наконец пошло на лад, они хохотали так, будто сидели в цирке, а не находились посреди озера в разгар урагана и в гуще неприятностей.

В то время как ураган надсаживался, заливая лодку волнами и сверкая молниями у них над головой, Бодлеры вели свою лодчонку через огромное темное озеро. Вайолет тянула то за одну веревку, то за другую, чтобы парус все время надувался ветром, который то и дело, как это за ним водится, менял направление. Клаус тщательно следил по атласу, чтоб не сбиться с курса и лодку не унесло куда-нибудь вбок, к Коварному водовороту или Злопамятным камням. А Солнышко, поворачивая румпель, выравнивала нос лодки, когда Вайолет подавала ей знак. И как раз когда вечерние сумерки сгустились настолько, что разглядеть что-либо в атласе стало невозможно, Бодлеры увидели мигающий бледно-лиловый огонек. Цвет лаванды всегда казался Бодлерам противным, но тут, при виде него, они впервые в жизни обрадовались. Он свидетельствовал о том, что парусная лодка приближается к Лиловому маяку, откуда рукой подать до Гиблой пещеры. Шторм наконец угас, и здесь это слово означает «кончился», а не «умер» или «перестал гореть». Облака разошлись, и показалась почти полная луна. Дрожа в своей промокшей одежде, дети пристально смотрели на утихающие волны и маленькие завихрения на чернильно-черной поверхности.

– Озеро Лакримозе, оказывается, очень красивое, – задумчиво произнес Клаус. – Я раньше этого не замечал.

– Синд, – согласилась Солнышко, слегка выравнивая румпель.

– Я думаю, мы не замечали этого из-за Тети Жозефины, – сказала Вайолет. – Мы привыкли смотреть на озеро ее глазами. – Она взяла в руки подзорную трубу и, прищурившись, посмотрела в нее. – Я, кажется, вижу маяк. А рядом темная дыра в скале. Наверное, это вход в Гиблую пещеру.

И правда, по мере продвижения лодки дети уже различали Лиловый маяк и вход в пещеру, но в глубине ее не увидали никаких признаков Тети Жозефины или чего бы то ни было. Днище начало уже скрести по камням мелководья, поэтому Вайолет выскочила из лодки, чтобы вытянуть ее на каменистый берег. Клаус и Солнышко вышли тоже и сняли спасательные жилеты. Затем они подошли ко входу в пещеру и в нерешительности остановились. Перед входом висело объявление: «Продается». Сироты плохо представляли себе, у кого могло возникнуть желание купить такое фантасмагорическое – то есть «соединенные в одно все самые жуткие, бросающие в дрожь слова» – место. Вход в пещеру, обрамленный зазубренными острыми камнями, напоминал пасть акулы. Дальше, в глубине, виднелись странные белые скальные образования. Сплавившиеся и переплетенные вместе, они выглядели как заплесневелое молоко. Пол пещеры был устлан белой, словно меловой, пылью. Но не это зрелище заставило их замереть на месте. Остановил их звук, доносящийся из глубины пещеры: высокий, дрожащий плач, отчаянный и безнадежный, такой же странный и жуткий, как сама пещера.

– Что это такое? – нервно спросила Вайолет.

– Возможно, просто ветер, – ответил Клаус. – Я где-то читал, что ветер, пролетая через узкие проходы, например пещеры, издает всякие потусторонние звуки.

Сироты не трогались с места. Звук не прекращался.

– Мне страшно, – сказала Вайолет.

– Мне тоже, – признался Клаус.

– Гени, – сказала Солнышко и поползла в глубь пещеры. Может быть, она хотела сказать: «Не для того мы крали парусную лодку и пересекали озеро Лакримозе во время шторма, чтобы теперь стоять и дрожать у входа в пещеру». Старшим оставалось только согласиться и последовать за нею. Внутри звук сделался громче, он отдавался от стен и всех скальных образований, и тут же Бодлерам стало ясно, что ветер ни при чем. Это была Тетя Жозефина. Она сидела в углу пещеры и рыдала, опустив голову на руки. Она плакала что есть мочи и даже не заметила вошедших в пещеру Бодлеров.

– Тетя Жозефина, – неуверенно сказал Клаус, – мы тут.

Тетя Жозефина подняла голову, и дети увидели ее мокрое от слез лицо, перепачканное белым.

– Так вы догадались! – сказала она, вставая и утирая глаза. – Я знала, что вы догадаетесь. – И она обняла каждого Бодлера по очереди. Она поглядела на Вайолет, потом на Клауса, потом на Солнышко, а сироты поглядели на нее и, здороваясь со своей опекуншей, ощутили слезы у себя на глазах. Словно раньше, пока не увидели ее живой собственными глазами, они не до конца верили в то, что смерть Тети Жозефины была поддельной.

– Я знала, что вы дети умные, – сказала Тетя Жозефина. – Знала, что вы разгадаете мое сообщение.

– Разгадал Клаус, – вставила Вайолет.

– Зато Вайолет сумела справиться с парусной лодкой, – добавил Клаус. – Без нее мы бы сюда не добрались.

– А Солнышко выкрала ключи, – сказала Вайолет, – и управляла румпелем.

– Ну что же, я счастлива, что вы сумели сюда добраться. Погодите, я только переведу дух и помогу вам внести вещи.

Дети переглянулись.

– Какие вещи? – удивилась Вайолет.

– Как какие? Весь ваш багаж, разумеется, – ответила Тетя Жозефина. – И надеюсь, вы привезли еды, мои запасы почти на исходе.

– Мы не привезли еды, – сказал Клаус.

– Не привезли? – переспросила Тетя Жозефина. – Как же вы собираетесь жить тут со мной в пещере, если не привезли с собой продуктов?

– Мы не собираемся тут жить, – возразила Вайолет.

Руки Тети Жозефины взлетели вверх и потрогали узел на макушке.

– Тогда зачем вы приехали?

– Стим! – выкрикнула Солнышко, желая сказать: «Потому что мы за вас беспокоились!».

– «Стим» – не фраза, Солнышко, – строго заметила Тетя Жозефина. – Может быть, кто-то из старших объяснит правильным английским языком, почему вы здесь?

– Потому что мы чуть не попали в лапы Капитана Шэма! – закричала Вайолет. – Все думали, что вас нет в живых, а вы написали в своем завещании, чтобы опеку над нами передали Капитану Шэму.

– Он меня заставил написать, – прохныкала Тетя Жозефина. – В тот вечер он позвонил мне по телефону и сказал, что он Граф Олаф и что я должна написать завещание, где поручаю ему заботиться о вас, и сказал, что, если я не напишу, он утопит меня в озере. И я так испугалась, что сразу согласилась написать.

– Почему же вы не позвонили в полицию? – спросила Вайолет. – Почему не позвонили мистеру По? Почему не обратились хоть к кому-нибудь за помощью?

– Ты знаешь почему, – сердито отозвалась Тетя Жозефина. – Я боюсь звонить по телефону. Я же только-только начала брать трубку. А сама нажимать кнопки я еще не готова. Во всяком случае, мне и незачем было кому-то звонить. Я бросила в окно скамеечкой и убежала. Ведь я оставила записку, чтобы вы знали, что я на самом деле жива. Но я зашифровала ее, чтобы Капитан Шэм не узнал, что я от него сбежала.

– Почему вы не взяли нас с собой? Почему вы оставили нас всех одних? Почему не защитили нас от Капитана Шэма? – забросал ее вопросами Клаус.

– Грамматически неправильно говорить «оставили нас всех одних», – поправила Тетя Жозефина. – Можно сказать «оставили нас одних» или «всех нас оставили», но не то и другое вместе. Понимаете?

Бодлеры с грустью и досадой посмотрели друг на друга. Они поняли. Поняли, что Тетю Жозефину волнуют больше грамматические ошибки, чем спасение жизни троих детей. Поняли, что она так поглощена собственными страхами, что ни на минуту не задумалась над тем, что может случиться с ними. Они поняли, что Тетя Жозефина как опекун никуда не годится, раз она бросила детей в опасности. Поняли – и больше, чем когда-либо, им захотелось, чтобы родители, которые ни за что бы не убежали и не бросили их одних, не погибли в том ужасном пожаре, с которого начались все их беды.

– Хорошо, на сегодня грамматики хватит, – сказала Тетя Жозефина. – Я рада вас видеть и приглашаю разделить со мной жизнь в пещере. Не думаю, чтобы Капитан Шэм нас тут отыскал.

– Мы не останемся здесь, – нетерпеливо проговорила Вайолет. – Мы плывем назад и забираем вас с собой.

– Ни за какие коврижки! – Тетя Жозефина употребила выражение, означавшее «ни за что» и не имевшее никакого отношения к коврижкам. – Я так боюсь Капитана Шэма, что не хочу встречаться с ним. После всего зла, что он вам причинил, я думала, вы тоже его боитесь.

– Мы и боимся, – ответил Клаус, – но если мы докажем, что на самом деле он Граф Олаф, его посадят в тюрьму. А доказательство – это вы. Если вы расскажете мистеру По, что произошло, Графа Олафа арестуют и мы будем в безопасности.

– Ну и расскажите сами, если хотите, – ответила Тетя Жозефина, – а я остаюсь здесь.

– Без вас мистер По не поверит, что вы живы, – настаивала Вайолет.

– Нет, нет и нет, – отрезала Тетя Жозефина. – Я слишком напугана.

Вайолет набрала воздуху в легкие и взглянула в лицо своей перепуганной опекунше.

– Мы все напуганы, – сказала она твердо. – Мы испугались, когда встретили Капитана Шэма в лавке. Мы испугались, когда думали, что вы бросились в окно. Мы боялись, когда нарочно вызывали у себя аллергические реакции, мы боялись, когда выкрадывали парусную лодку, и мы боялись, когда плыли по озеру во время урагана. Но нас это не остановило.

Глаза Тети Жозефины наполнились слезами.

– Я не виновата, что вы храбрее меня, – опять захныкала она. – Я не поплыву в парусной лодке по озеру. Я не буду звонить по телефону. Я останусь здесь навсегда, и ничто вами сказанное не вынудит меня переменить решение.

Тут вперед выступил Клаус и выложил главный козырь – выражение, означающее «сказал кое-что очень убедительное, что приберег к концу спора».

– Гиблая пещера выставлена на продажу.

– Ну и что? – сказала Тетя Жозефина.

– А то, – ответил Клаус, – что скоро здесь появятся разные люди, чтобы посмотреть на нее. И среди них… – он сделал многозначительную паузу, – будут агенты по продаже недвижимости.

Рот у Тети Жозефины широко открылся, и сироты увидели, как она сглотнула слюну.

– О'кей, – сказала она, с тревогой озирая пещеру, как будто в темном углу уже притаился агент по продаже недвижимости. – Я еду.

Глава одиннадцатая.

– Ой нет, – сказала Тетя Жозефина.

Дети не обратили на это внимания. Ураган Герман пронесся, и сейчас, когда они плыли по темному озеру, главная опасность, казалось, миновала. Ветер дул спокойно, и Вайолет без труда управлялась с парусом. Клаус, оглянувшись на лиловый свет маяка, уверенно взял курс на Дамоклову пристань. А Солнышко вертела румпель так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. И лишь Тетя Жозефина была перепугана. Одетая в два спасательные жилета, а не в один, она каждые несколько секунд вскрикивала: «Ой нет!», хотя ничего страшного не происходило.

– Ой нет! – повторила Тетя Жозефина. – И на этот раз я знаю, что говорю.

– Что случилось, Тетя Жозефина? – устало произнесла Вайолет.

Лодка достигла примерно середины озера. Поверхность оставалась довольно спокойной, маяк – бледно-лиловое пятнышко света – продолжал работать. Причин для паники как будто бы не было.

– Сейчас мы окажемся на территории озерных пиявок, – пояснила Тетя Жозефина.

– Мы наверняка доберемся благополучно. – Клаус всматривался вдаль в подзорную трубу – не покажется ли Дамоклова пристань. – Вы же говорили, что пиявки обычно не опасны и охотятся только за мелкой рыбешкой.

– Если только вы недавно не поели, – заметила Тетя Жозефина.

– Ну, мы не ели уже много часов, – успокоила ее Вайолет. – Последнее, что мы брали в рот, – это мятные лепешки, когда сидели в «Озабоченном клоуне». Но то было в середине дня, а сейчас середина ночи.

Тетя Жозефина кинула опасливый взгляд на воду и отодвинулась подальше от борта.

– Но я-то съела банан как раз перед вашим появлением, – прошептала она.

– Ой нет, – сказала Вайолет. А Солнышко перестала поворачивать румпель и боязливо вгляделась в воду.

– Я уверен, что волноваться нечего, – сказал Клаус. – Пиявки очень маленькие. Вот если бы мы сами находились в воде, то имели бы основание беспокоиться, но на парусную лодку они вряд ли нападут. К тому же их, возможно, разогнал ураган Герман. Спорю, озерные пиявки даже не покажутся на этой территории.

Клаус считал, что сказал все, что хотел, но в следующий же миг он добавил еще одну фразу: «Помяни дьявола…» Фразу эту употребляют в тех случаях, когда, стоит упомянуть о чем-то, и оно тут же случается. Например, во время пикника вы говорите: «Только бы не пошел снег», и в то же мгновение начинается буран. И вот тут вы говорите: «Помяни дьявола, и он тут как тут», после чего забираете одеяло, картофельный салат, садитесь в машину и едете в хороший ресторан. В данном же, бодлеровском, случае вы, не сомневаюсь, догадались, что заставило Клауса употребить это выражение.

– Помяни дьявола, – выпалил он, всматриваясь в воду. Из темной вихрящейся глубины поднимались кверху тощенькие неясные тени, едва видные при свете луны. Тени были не длиннее пальца, и сперва их можно было принять за пальцы купающегося человека, который барабанит ими по поверхности воды. Но у большинства людей десять пальцев, а тут со всех сторон к лодке, хищно извиваясь, устремились сотни крошечных тварей. От плывущих пиявок по воде шел тихий шелестящий звук, как будто бодлеровских сирот окружали люди, нашептывающие друг другу страшные тайны. Дети молча наблюдали, как стая подплыла к самой лодке и каждая пиявка при этом легонько стукнулась о деревянную обшивку. Их крохотные ротики сморщились от разочарования, когда они сделали попытку попробовать лодку на вкус. Пиявки слепы, но сообразительны, и они поняли, что им попался не банан.

– Видите, – нервно произнес Клаус, между тем как постукивание по лодке не прекращалось. – Мы в полной безопасности.

– Вот именно, – подтвердила Вайолет. Вообще-то она не была уверена, что они в полной безопасности, вовсе нет, но Тетю Жозефину следовало уверять, что они в полной безопасности. – Мы в полной безопасности, – повторила она.

Постукивание продолжалось и даже становилось громче и резче. Интересное это явление – чувство разочарования. Оно способно пробуждать в разочарованном худшее, что в нем есть. Разочарованные младенцы склонны бросать еду куда попало и устраивать пачкотню. Разочарованные граждане склонны казнить королей и королев и устраивать демократию. А разочарованные мошки склонны биться о лампочки и марать осветительные приборы. Но в отличие от младенцев, граждан и мошек, пиявки, надо отметить, уж очень противны.

И сейчас, когда разочарование у озерных пиявок все росло, сидящие в лодке с тревогой ожидали, что последует, когда разочарование пробудит в пиявках худшее. Какое-то время маленькие существа снова и снова пытались укусить дерево, но их мелкие зубки лишь производили неприятное постукивание. И вдруг, ни с того ни с сего, пиявки перестали стучать, и Бодлеры увидели, как их извивающиеся тельца удаляются прочь. – Они уходят! – с надеждой воскликнул Клаус.

Не тут-то было. Отплыв на значительное расстояние, пиявки с невероятной быстротой развернулись и бросились назад. С громким «блям» они разом ударились о лодку, и лодка качнулась самым рискованным образом, то есть «Тете Жозефине и троим Бодлерам чуть не пришел конец». Пассажиров раскачивало из стороны в сторону и чуть не выбросило за борт… Пиявки между тем, извиваясь, отплыли подальше с намерением предпринять вторую атаку.

– Ядек! – выкрикнула Солнышко и показала пальцем на борт. «Ядек», конечно, нельзя назвать грамматически правильным словом, но даже Тетя Жозефина поняла, что имела в виду младшая из Бодлеров: «Глядите, какую щель проделали пиявки!» Щель была узенькая, длиной с карандаш и толщиной с человеческий волос, и изгибалась так, будто лодка нахмурилась. Но если пиявки будут продолжать долбить в борт, морщина станет шире.

– Надо плыть быстрее, – сказал Клаус, – а то лодка очень скоро развалится.

– Но скорость лодки зависит от ветра, – возразила Вайолет. – Мы не можем заставить ветер дуть сильнее.

– Мне страшно! – закричала Тетя Жозефина. – Пожалуйста, не бросайте меня за борт!

– Никто не собирается бросать вас за борт, – нетерпеливо отозвалась Вайолет, хотя, с прискорбием должен сказать, Вайолет ошибалась. – Тетя Жозефина, беритесь за весло, Клаус, ты возьми второе. Если мы пустим в ход и парус, и румпель, и весла, мы будем двигаться быстрее.

Блям! Озерные пиявки ударили в борт, щель расширилась, и лодка опять закачалась. Одну из пиявок толчком перекинуло через борт, и теперь она извивалась на дне лодки в поисках пищи, скрежеща своими маленькими зубками. Клаус с брезгливой гримасой осторожно шагнул к ней поближе и хотел, поддав башмаком, выкинуть ее в озеро, но она вмиг присосалась к башмаку и начала прогрызать кожу. Вскрикнув от омерзения, Клаус тряхнул ногой, и пиявка опять упала на дно лодки, где принялась вытягивать шею и открывать и закрывать рот. Вайолет схватила длинный шест с сачком, подобрала пиявку и швырнула за борт.

Блям! Щель расширилась до такой степени, что внутрь стала просачиваться вода и на дне образовалась лужица.

– Солнышко, – сказала Вайолет, – следи за лужицей, если она увеличится, вычерпывай воду ведром.

– Мофи! – выкрикнула Солнышко, что означало: «Конечно, буду». Послышался шелестящий звук, пиявки опять уплывали подальше, чтобы снова таранить лодку. Клаус с Тетей Жозефиной принялись грести изо всех сил, а Вайолет занималась парусом и держала наготове шест на случай, если в лодку попадут и другие пиявки.

Блям! Блям! – раздалось уже два громких удара – один в борт, а другой по днищу, которое незамедлительно треснуло. Оказывается, пиявки разделились на две команды, – нормальная и приятная ситуация для игроков в футбол, но крайне неприятная для наших героев. Тетя Жозефина испустила вопль ужаса. Вода просачивалась теперь в двух местах, и Солнышко, бросив румпель, принялась вычерпывать воду. Клаус перестал грести и молча поднял весло вверх. На нем виднелись следы мелких укусов – работа озерных пиявок.

– С греблей ничего не выйдет, – мрачно известил Клаус старшую сестру. – Если и дальше грести, от весел скоро ничего не останется.

Вайолет наблюдала, как Солнышко ползает с ведром, полным воды.

– Все равно весла не помогут, – отозвалась она. – Лодка тонет. Нам нужна помощь.

Клаус оглядел темную спокойную гладь, совершенно пустынную, если не считать их парусной лодки и пиявок.

– Где нам взять помощь посреди озера? – сказал он.

– Надо поднять сигнал бедствия, – объяснила Вайолет и, сунув руку в карман, достала ленту. Она отдала Клаусу сачок и подвязала лентой волосы кверху, чтобы они не лезли в глаза. Клаус и Солнышко молча смотрели, зная, что она делает так, когда погружается в изобретательские мысли, а сейчас они как раз отчаянно нуждались в изобретении.

– Вот правильно, – сказала Тетя Жозефина, – закрой глаза. Я именно так поступаю, когда мне страшно, – преграждаю доступ страху, и мне становится легче.

– Ничего она не преграждает, – рассердился Клаус, – она сосредоточивается.

Клаус был прав. Вайолет сосредоточилась изо всех сил, ломая себе голову над тем, каким образом просигналить SOS. Сперва она подумала о пожарных сигналах. Мигающие огни, громкие сирены – замечательный способ сигналить о помощи.

Правда, бодлеровские сироты по своему печальному опыту знали, что иногда пожарные машины появляются слишком поздно и не успевают спасти людям жизнь, и все-таки сигнал пожарной тревоги – хорошее изобретение, и Вайолет пыталась сообразить, как его изготовить из имеющихся под рукой материалов. Чтобы привлечь чье-то внимание, требовался громкий звук. И еще требовалось изобрести яркий свет, чтобы дать знать, где они находятся.

Блям! Блям! Две команды пиявок снова ударились о лодку, и ее опять захлестнуло водой. Солнышко начала зачерпывать ее ведром, но тут Вайолет нагнулась и забрала у нее ведро.

– Беро? – крикнула Солнышко, что означало: «Ты с ума сошла?».

Вайолет некогда было ответить: «Нет, по правде говоря, не сошла», поэтому она просто сказала: «Нет», и, держа ведро одной рукой, начала карабкаться на мачту. На мачту парусной лодки и без того залезть трудно, но в три раза труднее, если лодку раскачивает банда голодных пиявок, так что уж разрешите мне дать еще один совет: ни при каких обстоятельствах не пытайтесь этого делать. Но Вайолет Бодлер была вундеркиндом, а это немецкое слово означает «тот, кто способен быстро взбираться на мачты лодок, атакуемых пиявками», и скоро она уже была на верхушке раскачивающейся мачты. Она подвесила ведро за ручку на самый верх, и ведро стало раскачиваться, как колокол на колокольне.

– Не хочу тебе мешать, – закричал Клаус, подбирая разъяренную пиявку рыбным сачком и забрасывая ее как можно дальше в озеро, – но лодка действительно тонет! Пожалуйста, поторопись.

И Вайолет заторопилась. Она поспешно схватилась за угол паруса, сделала глубокий вдох, чтобы приготовиться, и спрыгнула вниз. Как она и рассчитывала, парус порвался, когда ее швырнуло на дно лодки, так что у нее в руке остался большой лоскут материи. В лодке было уже полно воды, и Вайолет зашлепала в сторону Тети Жозефины, стараясь не наступать по дороге на многочисленных пиявок, которых Клаус не успел еще выбросить за борт, хотя и действовал со всей возможной быстротой.

– Мне нужно ваше весло, – обратилась Вайолет к Тете Жозефине, скатывая лоскут в шарик, – и еще сетку для волос.

– Весло – пожалуйста, – Тетя Жозефина протянула его Вайолет, – а сетка мне самой нужна. Она держит мою прическу.

– Отдайте ей свою сетку! – закричал Клаус, вспрыгивая на сиденье, так как одна пиявка попыталась укусить его за колено.

– Мне страшно, когда волосы падают мне на лицо, – захныкала Тетя Жозефина.

И тут опять раздалось два «бляма».

– Мне некогда с вами спорить! – закричала Вайолет. – Я пытаюсь спасти нашу каждую жизнь. Сейчас же отдайте сетку!

– Существует выражение «спасти все наши жизни» у но не «каждую нашу жизнь», – начала было Тетя Жозефина.

Но с Вайолет уже хватило. Она кинулась вперед, стараясь при этом не наступать на извивающихся пиявок, протянула руку и сорвала сетку с головы Тети Жозефины. Она запихала скомканный кусок паруса в сетку, схватила удочку и зацепила этот неряшливый комок крючком. Выглядело все так, будто она готовилась к ловле какой-то рыбины, которая клюет на принадлежности для парусных лодок и для женской прически.

Блям! Блям! Блям! Лодка накренялась на один бок, потом на другой. Пиявки едва не протиснулись внутрь через щель в борту. Вайолет взяла весло и начала быстро тереть им о борт лодки.

– Что ты делаешь? – спросил Клаус, подхватывая сачком сразу трех пиявок.

– Стараюсь создать трение, – ответила Вайолет. – Если долго тереть дерево о дерево, возникает трение, а от трения образуются искры. Как только я высеку искру, я подожгу сетку с тряпкой и использую это как сигнальный огонь.

– Ты хочешь добыть огонь? – закричал Клаус. – Но огонь – это тоже опасно.

– Не опасно, если я буду махать горящей тряпкой высоко над головой на длинном удилище, – возразила Вайолет. – Я буду махать и ударять по ведру вместо колокола, и такого сигнала хватит, чтобы кто-то пришел нам на помощь.

Она терла и терла весло о борт лодки, но искры не возникало. А все дело было, как ни печально, в том, что дерево намокло из-за волн, поднятых ураганом Герман, и достаточного трения для разжигания огня не получалось. Сама по себе идея была хорошая, но, как поняла безрезультатно трудившаяся Вайолет, несостоятельная.

Блям! Блям! Вайолет оглянулась на Тетю Жозефину и испуганных младших и почувствовала, как надежда в ее душе убывает с той же быстротой, с какой прибывает вода в лодке.

– Не получается, – с отчаянием проговорила Вайолет, и слезы потекли по ее щекам.

Она подумала о том обещании, которое дала родителям незадолго до их гибели: всегда заботиться о младших. Вокруг тонущей лодки кишели пиявки, и Вайолет пришло в голову, что ей не удастся сдержать обещание.

– Не получается, – повторила она и в отчаянии опустила весло. – Нужен огонь, но мне его не изобрести.

– Не важно, – сказал Клаус, хотя это было очень даже важно. – Что-нибудь придумаем.

– Тинтет, – выговорила Солнышко, имея в виду что-то вроде: «Не плачь. Ты сделала все возможное». Легко говорить, что главное – это делать все возможное. Но когда попадаешь в настоящую беду, самое главное – не делать все возможное, а как можно скорее оказаться в безопасности. Лодка раскачивалась из стороны в сторону, вода затекала в щели, а Вайолет плакала, так как, похоже, им уже было не оказаться в безопасности. Но хотя плечи ее сотрясались от рыданий, она на всякий случай приставила к глазу подзорную трубу – посмотреть, не покажется ли в пределах видимости какая-нибудь лодка и не начнется ли прилив, который вынесет их лодку на берег. Но увидела она всего лишь дорожку лунного света на озерной ряби. И это была удача! Как только Вайолет увидела мерцающее отражение, она вспомнила научный принцип конвергенции и рефракции (как известно, рефракция – преломление лучей света, ну а конвергенция тут вообще ни при чем).

Научные принципы конвергенции и рефракции – вещь очень запутанная, и я, откровенно говоря, в них не разбираюсь, даже после объяснения моего приятеля доктора Лоренца. Но для Вайолет все было ясно как день. Она мгновенно вспомнила историю, которую давным-давно рассказывал ее отец, когда она еще только начинала интересоваться наукой.

В детстве у ее отца была препротивная кузина, которая любила жечь муравьев с помощью увеличительного стекла: сфокусированное в нем солнце давало вспышку пламени. Конечно, жечь муравьев – хобби омерзительное, и слово это означает здесь «то, что делал Граф Олаф в детском возрасте», но воспоминание о той истории натолкнуло Вайолет на мысль, что с помощью стекол подзорной трубы можно сфокусировать лунный свет и таким образом добыть огонь. Не теряя ни минуты, она вынула из подзорной трубы линзы и затем, задрав голову кверху, наклонила стекла под углом, который наскоро вычислила в уме.

Лунный свет прошел через линзы и сконцентрировался в длинную ниточку света, ведущую прямо к комку из паруса, завернутого в сетку для волос. В один миг нить превратилась в крохотное пламя.

– Потрясающе! – воскликнул Клаус, когда появилось пламя.

– Невероятно! – воскликнула Тетя Жозефина.

– Фонти! – взвизгнула Солнышко.

– Вот что значит научные принципы конвергенции и рефракции! – вскричала Вайолет, вытирая глаза. Очень осторожно переставляя ноги, чтобы не наступить на плававших в лодке пиявок и стараясь не загасить пламя, она перешла на нос лодки.

В одну руку она взяла весло и стала бить им в ведро, чтобы грохотом привлечь чье-нибудь внимание. Другой рукой высоко подняла удилище, чтобы яркий огонь дал знать, где они находятся. Вайолет посмотрела вверх на свое самодельное сигнальное устройство, которое теперь было охвачено пламенем, – и все благодаря дурацкой истории, рассказанной ее отцом. Отцовская кузина, любившая поджигать муравьев, была отвратительна, спору нет, но если бы она сейчас вдруг объявилась здесь, в лодке, Вайолет с благодарностью обняла бы ее.

Как, однако, скоро выяснилось, сигнал оказался благом обоюдоострым, то есть у него была «и положительная, и отрицательная сторона». Кое-кто заметил сигнал почти немедленно. Кое-кто, уже плывший в лодке по озеру и мгновенно направившийся к Бодлерам. Вайолет, Клаус, Солнышко и даже Тетя Жозефина заулыбались, завидев совсем близко парусную лодку. Их ждало спасение – ив этом заключалась положительная сторона. Но улыбки их увяли, когда спасительная лодка приблизилась и они увидели, кто в ней. Тетя Жозефина и сироты увидели деревянную ногу, синюю матросскую шапочку и повязку на глазу и поняли, кто спешит им на выручку. Разумеется, то был Капитан Шэм, и он-то и был, вероятно, наихудшей отрицательной стороной.

Глава двенадцатая.

– Добро пожаловать на борт, – приветствовал их Капитан Шэм со злобной ухмылкой, обнажившей его грязные зубы. – Счастлив всех вас видеть. Я уж думал, вам пришел конец, когда старухин дом свалился в озеро, но мой помощник, к счастью, сообщил, что вы украли лодку и сбежали. А ты, Жозефина, я-то думал, ты поступила благоразумно и действительно выпрыгнула из окна.

– Я и пыталась поступить благоразумно, – угрюмо ответила Тетя Жозефина, – но дети приехали и увезли меня.

Капитан Шэм улыбнулся. Он умело подвел свою парусную лодку и поставил ее параллельно лодке, украденной Бодлерами, чтобы Тетя Жозефина и дети перешли в нее, переступив через вьющихся в озере пиявок. С громким гортанным бульканьем их лодка тут же до краев заполнилась водой и быстро ушла на дно озера. Озерные пиявки столпились вокруг нее, скрежеща своими острыми зубами.

– А вы не собираетесь сказать мне спасибо, сироты? – Капитан Шэм показал пальцем на крутящуюся воронку на том месте, где только что находилась лодка. – Если бы не я, всех бы вас поделили между собой эти пиявки.

– Начать с того, что, если бы не вы, – вспылила Вайолет, – мы бы не оказались на озере Лакримозе.

– А уж в этом вините старуху. – Он кивнул на Тетю Жозефину. – Сделать вид, что покончила с собой, было умно, но все-таки недостаточно умно. Бодлеровское наследство и, что лишнее, бодлеровские щенки теперь принадлежат мне.

– Не говорите ерунды, – огрызнулся Клаус. – Мы вам не принадлежим и никогда не будем принадлежать. Как только мы расскажем мистеру По все, что произошло, он посадит вас в тюрьму.

– Ты так думаешь? – Капитан Шэм развернул лодку и взял направление на Дамоклову пристань. Его видимый глаз ярко блестел, как будто он собирался удачно пошутить. – Мистер По посадит меня в тюрьму, так? Да он сейчас вносит последние штрихи в бумаги по усыновлению. Через пару часов вы, сироты, станете Вайолет, Клаус и Солнышко Шэм.

– Нейхаб! – выкрикнула Солнышко, что значило: «Я Солнышко Бодлер и всегда ею буду, если только не захочу сама переменить фамилию на законных основаниях!».

– Когда мы объясним, что это вы заставили Тетю Жозефину написать предсмертное письмо, – сказала Вайолет, – мистер По разорвет эти бумаги на мелкие клочки.

– Мистер По вам не поверит. – Капитан Шэм хихикнул. – Почему это он должен верить трем беглым соплякам, которые воруют лодки?

– Потому что мы говорим правду! – крикнул Клаус.

– Правду-шмавду, – отозвался Капитан Шэм.

Если вы относитесь к чему-то неуважительно, то один из способов проявить свое неуважение – это сказать какое-нибудь слово, а потом повторить его, заменив первые буквы буквами «ш» и «м». Кто-то, неуважительно относящийся к зубным врачам, может, например, сказать «дантисты-шмантисты». Но только такая презренная личность, как Капитан Шэм, способен не уважать правду.

– Правда-шмавда, – повторил он. – Думаю, мистер По скорее поверит владельцу респектабельного заведения по прокату парусных лодок, который в разгар урагана отправился спасать трех неблагодарных лодочных воров.

– Мы украли лодку потому, что хотели привезти Тетю Жозефину из ее убежища, – возразила Вайолет, – чтобы она всем рассказала про ваш чудовищный план.

– Старухе тоже никто не поверит, – нетерпеливо проговорил Капитан Шэм. – Кто поверит мертвой старухе?

– Вы что – ослепли на оба глаза? – не выдержал Клаус. – Тетя Жозефина жива!

Капитан Шэм снова улыбнулся и перевел взгляд на озеро. Всего в нескольких метрах от них поверхность воды зловеще шевелилась – это озерные пиявки плыли вдогонку за лодкой Капитана Шэма. Тщательно обыскав лодку Бодлеров и не найдя там ни крошки съестного, пиявки поняли, что их надули, и опять последовали на запах банана, все еще исходивший от Тети Жозефины.

– Пока еще жива, – добавил Капитан Шэм зловещим тоном и сделал шаг в ее сторону.

– Ой нет, – простонала Тетя Жозефина. Глаза ее расширились от страха. – Не бросайте меня в воду, – умоляла она. – Пожалуйста!

– Ты не раскроешь мой план мистеру По. – Капитан Шэм сделал еще шаг к перепуганной женщине. – Ты раньше присоединишься к своему любимому Айку на дне озера.

– Ничего подобного. – Вайолет схватила веревку от паруса. – Я направлю лодку к берегу прежде, чем вы успеете мне помешать.

– Я тебе помогу. – Клаус бросился на корму и схватился за румпель.

– Игал! – взвизгнула Солнышко, что означало примерно: «А я буду караулить Тетю Жозефину». Она загородила опекуншу и оскалила зубы, глядя на Капитана Шэма.

– Я обещаю ничего не говорить мистеру По! – отчаянно закричала Тетя Жозефина. – Я куда-нибудь уеду, спрячусь, нигде никогда не покажусь! Можете сказать ему, что я умерла! Забирайте наследство! Забирайте детей! Только не бросайте меня пиявкам!

Бодлеры в ужасе уставились на свою опекуншу.

– Вам поручили заботиться о нас, – возмутилась Вайолет, – а вы отдаете нас этому грабителю!

Капитан Шэм помолчал, якобы обдумывая предложение Тети Жозефины.

– Пожалуй, в этом есть смысл, – сказал он наконец. – Мне необязательно убивать тебя. Люди только должны думать, что ты умерла.

– Я переменю фамилию! – продолжала кричать Тетя Жозефина. – Выкрашу волосы! Буду носить контактные линзы другого цвета! Я уеду далеко-далеко! Никто больше обо мне не услышит!

– А как же мы, Тетя Жозефина? – с ужасом спросил Клаус. – Как же мы?

– Тихо, сирота! – прикрикнул Капитан Шэм. Озерные пиявки доплыли до лодки и начали стучать по деревянной обшивке. – Не перебивай взрослых. Так вот, тетка, хотелось бы тебе верить. Но до сих пор тебе не слишком можно доверять.

– Можно было, – поправила Тетя Жозефина.

– Что-о? – переспросил Капитан Шэм.

– Вы сделали грамматическую ошибку, – наставительно произнесла Тетя Жозефина. – Вы сказали: «Но до сих пор тебе не слишком можно доверять». А вы должны были сказать: «Тебе не слишком можно было доверять».

Единственный очень блестящий глаз Капитана Шэма моргнул, а рот искривился в зловещей улыбке.».

– Спасибо, что поправили, – сказал он и сделал еще один, последний шаг в сторону Тети Жозефины. Солнышко зарычала на него, он взглянул вниз и одним пинком деревянной ноги отшвырнул Солнышко на другой конец лодки. – Я хочу удостовериться, что правильно усвоил урок грамматики, – сказал он как ни в чем не бывало, обращаясь к дрожащей опекунше Бодлеров. – Значит, нельзя сказать: «Жозефина Энуистл была выброшена за борт на съедение пиявкам». Это было бы неверно. Но если сказать: «Жозефина Энуистл сейчас будет выброшена за борт на съедение пиявкам» – тогда, по-твоему, будет правильно, да?

– Да, – подтвердила Тетя Жозефина. – То есть нет. Я имела в виду…

Но Тете Жозефине не довелось сказать, что она имела в виду. Капитан Шэм, стоя прямо перед ней, толкнул ее обеими руками. С тихим вскриком и громким всплеском она опрокинулась в озеро Лакримозе.

– Тетя Жозефина! – закричала Вайолет. – Тетя Жозефина!

Клаус перегнулся через борт как можно дальше и протянул руку.

Благодаря двум спасательным жилетам Тетя Жозефина плавала на поверхности и махала руками, видя устремившиеся к ней стаи пиявок. Однако Капитан Шэм уже потянул за веревки, управляющие парусом, и Клаус не достал до нее.

– Изверг! – закричал он на Капитана Шэма. – Злобный изверг!

– Так с отцом не разговаривают, – невозмутимо отозвался Капитан Шэм.

Вайолет попыталась вырвать веревку из рук Капитана Шэма.

– Поворачивайте назад! – крикнула она. – Заворачивайте лодку обратно!

– Исключено! – ровным голосом ответил Капитан Шэм. – Помашите тетеньке на прощанье. Больше вы ее не увидите.

Клаус как можно дальше высунулся из лодки.

– Не волнуйтесь, Тетя Жозефина! – крикнул он, но голос у него самого прерывался от волнения.

Лодка уже удалилась от Тети Жозефины на порядочное расстояние, и дети видели только белевшие над водой руки, которыми она продолжала размахивать.

– У нее еще есть шанс, – тихонько шепнула Клаусу Вайолет, когда они приближались к пристани. – На ней два спасательных жилета, и она хорошо плавает.

– Это верно, – дрожащим голосом печально проговорил Клаус. – Она всю жизнь прожила на берегу озера. Может, ей известен какой-то спасательный маршрут для побега.

– Легру, – спокойно произнесла Солнышко, как будто хотела сказать: «Нам остается только надеяться».

Сироты, дрожавшие от холода и страха, прижимались друг к другу, Капитан Шэм один управлял лодкой. Они больше ничего не осмеливались предпринимать, оставалось только надеяться. Они испытывали к Тете Жозефине смешанные чувства. Пребывание у Тети Жозефины в целом доставило им мало удовольствия. И не потому, что она готовила ужасающие холодные блюда, или дарила подарки, которые им не нравились, или вечно делала грамматические замечания, а потому что она так боялась всего, что мешала им получать удовольствие от чего бы то ни было. А самое худшее состояло в том, что ее постоянные страхи делали ее никудышной опекуншей. Предполагается, что опекун не расстается с детьми и охраняет их, а Тетя Жозефина сбежала при первых же признаках опасности. Опекун, как предполагается, должен помогать детям, когда у них случаются неприятности, а Тетю Жозефину, в сущности, пришлось силком тащить из пещеры, когда она им понадобилась. И кроме того, предполагается, что опекун обязан защищать детей от опасности, а Тетя Жозефина отдала сирот Капитану Шэму в обмен на собственную безопасность.

Но несмотря на все ее недостатки, дети привязались к ней. Она многому их научила, хотя по большей части это все были скучные вещи. Она предоставила им жилье, хоть в доме было холодно и он не мог противостоять ураганам. Кроме того, дети знали, что Тете Жозефине, как и им самим, довелось пережить страшные события. И по всем этим причинам, когда их опекунша скрылась из виду, а огни Дамокловой пристани стали приближаться, Вайолет, Клаус и Солнышко повторяли про себя не «Жозефина-шмозефина», а «Мы надеемся, что Тетя Жозефина уцелела».

Капитан Шэм привел лодку точно к берегу и умело пришвартовал ее к пристани.

– Пошли, простофили, – скомандовал он и повел Бодлеров к высоким металлическим воротам с блестящими пиками наверху. Там их ждал мистер По с платком в руке и выражением облегчения на лице. Рядом возвышалось громадное существо из Бробдингнега, и при виде детей на его (или ее) лице появилось выражение торжества.

– Вы целы! – встретил их мистер По. – Слава Богу! Мы так о вас беспокоились! Когда мы с Капитаном Шэмом въехали на холм к дому Энуистлов и увидели, что он рухнул в озеро, мы решили, что вы погибли!

– К счастью, мой помощник сообщил, что дети украли парусную лодку, – вставил Капитан Шэм. – Лодка была почти совсем разбита ураганом Герман, а потом стаями пиявок. Я подоспел вовремя и спас их.

– Не спас! – закричала Вайолет. – Он столкнул Тетю Жозефину в воду! Надо скорей ехать спасать ее!

– Дети расстроены, у них все смешалось в голове, – заметил Капитан Шэм. Единственный глаз его ярко заблестел. – Как отец я считаю, что им надо хорошенько выспаться.

– Он нам не отец! – закричал Клаус. – Он – Граф Олаф и убийца! Пожалуйста, мистер По, известите полицию! Надо спасти Тетю Жозефину!

– Ай-ай-ай, – сказал мистер По, кашляя в платок. – У вас действительно все в голове перемешалось. Тетя Жозефина мертва, вспомните. Она выбросилась из окна.

– Нет, нет, – вмешалась Вайолет. – В предсмертной записке содержалось тайное сообщение. Клаус расшифровал его, оно гласило: «Гиблая пещера». Там в первой фразе было употреблено неправильное местоимение «ее», чтобы привлечь наше внимание.

– Какая-то бессмыслица, – запротестовал мистер По. – Какая пещера? Какое местоимение?

– Клаус, – сказала Вайолет, – покажи мистеру По записку.

– Ты можешь показать ее утром, – произнес Капитан Шэм делано успокаивающим тоном. – Тебе надо хорошенько выспаться. Мой помощник отведет тебя ко мне, а я побуду здесь, и мы с мистером По закончим бумажную возню с усыновлением.

– Но… – начал Клаус.

– Никаких «но», – отрубил Капитан Шэм. – Сейчас у тебя помрачение, а это значит «ты не в себе».

– Знаю я, что это значит, – огрызнулся Клаус.

– Пожалуйста, выслушайте нас, – умоляла мистера По Вайолет. – Речь идет о жизни и смерти. Пожалуйста, вы только взгляните на записку.

– Вы можете показать ее утром). – разозлился Капитан Шэм. – А сейчас марш за моим помощником в мини-фургон и сразу спать.

– Погодите, Капитан Шэм, – остановил его мистер По. – Если это так расстраивает детей, я лучше взгляну на записку сейчас. Это не займет больше минуты.

– Спасибо, – с облегчением проговорил Клаус и полез в карман за письмом. Но едва рука его оказалась в кармане, лицо его вытянулось… и, уверен, вы догадываетесь почему. Если положить клочок бумаги в карман, а потом попасть в шторм, то клочок бумаги, если он даже очень важный, превратится в мокрое месиво. Клаус вытащил сырой комок из кармана, и сироты уставились на останки Тети-Жозефининого письма. Трудно было в этом комке признать даже листок бумаги, а не то что прочесть и разгадать его тайное содержание.

– Вот это была записка. – Клаус протянул комок мистеру По. – Придется вам поверить нам на слово, что Тетя Жозефина была тогда еще жива.

– И может быть, жива до сих пор\ — закричала Вайолет. – Пожалуйста, мистер По, пошлите кого-нибудь ей на помощь!

– Ох, дети, дети, – вздохнул мистер По, – вы так огорчены, так беспокоитесь. Вам нечего больше беспокоиться. Я ведь обещал, что позабочусь о вас, и нахожу, что Капитан Шэм обладает всеми возможностями вырастить вас. У него солидное дело, и вряд ли он станет выбрасываться из окна. И его, несомненно, заботит ваша судьба. Подумайте, ведь он один, в самый разгар урагана, отправился на поиски.

– Его заботит только наше наследство, – буркнул Клаус.

– А вот это неправда, – возразил Капитан Шэм. – Мне не нужно ни пенни из вашего наследства. Кроме как, естественно, платы за украденную и потопленную лодку.

Мистер По нахмурился и кашлянул в платок.

– Хм, довольно неожиданное требование, – сказал он, – но этот вопрос мы уладим потом. Так, дети, а теперь будьте добры отправляйтесь в ваш новый дом, а мы с Капитаном Шэмом окончательно приведем в порядок документы. Возможно, мы еще успеем завтра утром позавтракать вместе до моего отъезда в город.

– Пожалуйста, – закричала Вайолет, – ну пожалуйста, неужели вы не послушаете нас?!

– Пожалуйста, – закричал Клаус, – ну пожалуйста, неужели вы нам не поверите?!

Солнышко ничего не закричала. Она вообще давно не произносила ни слова, и если бы старшие Бодлеры не были так заняты попытками уговорить мистера По, то они бы заметили, что она даже ни разу не взглянула вверх, чтобы прислушаться к переговорам старших над ее головой. Солнышко смотрела прямо перед собой, а если речь идет о маленьком ползающем ребенке, это значит, что он видит перед собой только чужие ноги. Нога, на которую она смотрела, принадлежала Капитану Шэму. И Солнышко глядела не на правую, абсолютно нормальную ногу, а на левую, деревянную. Солнышко не спускала глаз с обрубка темного полированного дерева, укрепленного у колена металлической петлей, и вид у девочки был очень сосредоточенный.

Вас, может быть, удивит, если я скажу, что в эту минуту Солнышко напоминала знаменитого македонского завоевателя Александра Великого. Александр Великий жил более двух тысяч лет назад, и на самом деле ему не было дано имя Великий при рождении. Это позже он заставил так называть себя, когда вторгался в чужие земли со своими солдатами и объявлял себя царем. Помимо того, что он вторгался в чужие страны и заставлял жителей делать все, что он велит, его прославила еще история с так называемым гордиевым узлом. Так назвали сложный узел, который завязал царь Гордий. Гордий сказал, что если Александр распутает узел, то пусть правит всем царством. Однако Александру, слишком занятому покорением всех стран подряд, было не до распутывания узлов. Он просто взял меч и разрубил гордиев узел. Конечно, это было нечестно, но у Александра было очень много солдат, и Гордий не стал спорить, так что вскоре всем жителям Гордиона пришлось склониться перед Сами-Знаете-Кем. С тех самых пор любую сложную проблему можно назвать гордиевым узлом, и если вы разрешите ее каким-то простым способом (пусть и грубым), вы как бы разрубите гордиев узел.

Проблема, вставшая перед бодлеровскими сиротами, могла быть поистине названа гордиевым узлом, поскольку казалась неразрешимой. Она заключалась в том, что постыдный план Капитана Шэма должен был вот-вот осуществиться, и единственным способом помешать этому было убедить мистера По в реальном положении дел. Но поскольку Тетю Жозефину уже бросили в озеро, а ее записка превратилась в мокрый комок бумаги, убедить мистера По не представлялось возможности. Солнышко же, поглядев на искусственную ногу Капитана Шэма, придумала простой, хотя и грубый способ разрешить проблему.

Пока более высокие, чем она, люди спорили, не обращая на нее внимания, самая маленькая из Бодлеров подползла вплотную к деревянной ноге, открыла рот и что есть силы впилась в нее зубами. К счастью для Бодлеров, зубы у Солнышка были остры, как меч Александра Великого, и деревяшка Капитана Шэма треснула ровно пополам и с таким громким «крак», что все посмотрели вниз.

Вы, наверное, сами догадались, что деревянная нога была фальшивой, она раскололась, и глазам всех присутствующих предстала от колена до пальцев подлинная нога Капитана Шэма – бледная и потная. Однако не колено и не пальцы привлекли всеобщее внимание, а щиколотка! Там, на бледной потной коже находилось решение бодлеровской проблемы. Укусив деревянную ногу Капитана Шэма, Солнышко разрубила гордиев узел, ибо, когда куски фальшивой ноги отвалились и упали на Дамоклову пристань, все увидели татуировку в виде глаза.

Глава тринадцатая.

На лице мистера По выразилось удивление. На лице Вайолет – облегчение. У Клауса на лице читалось умиротворение, что тоже значит «облегчение», только это словечко более мудреное, которое он вычитал в журнальной статье. У Солнышка вид был торжествующий. У громадного существа – не то мужчины, не то женщины – разочарованный. А у Графа Олафа – какое облегчение называть его настоящим именем! – на лице сперва мелькнул испуг, но быстрее, чем моргнул его единственный глаз, он уже скорчил удивленную, как у мистера По, физиономию.

– Моя нога! – воскликнул он с фальшивой радостью. – Моя нога отросла заново! Потрясающе! Изумительно! Медицинское чудо!

– Ах, перестаньте, – остановил его мистер По, складывая на груди руки. – Ничего не выйдет. Ребенку видно, что ваша деревянная нога была поддельной.

– Ребенку и было видно, – шепнула Вайолет Клаусу. – И даже трем детям.

– Ну, может, нога и фальшивая, – согласился Граф Олаф и отступил на шаг, – но этой татуировки я в жизни не видел.

– Ах, перестаньте, – повторил мистер По. – И это не пройдет. Вы пытались скрыть татуировку с помощью деревянной ноги, но мы видим теперь, что в действительности вы Граф Олаф.

– Ну, может, татуировка и моя, – согласился Граф Олаф и отступил еще на шаг. – Но я никакой не Граф Олаф. Я Капитан Шэм. Вот моя визитная карточка, тут все написано как есть.

– Ах, перестаньте, – опять сказал мистер По. – И это ничего не доказывает. Любой может зайти в типографию и заказать карточку с любой надписью.

– Ну ладно, допустим, я не Капитан Шэм, – уступил Граф Олаф. – Но дети все равно принадлежат мне. Так написала в завещании Жозефина.

– Ах, перестаньте, – в четвертый и последний раз проговорил мистер По. – Ничего не выйдет. Тетя Жозефина оставила детей Капитану Шэму, а не Графу Олафу. А вы – Граф Олаф. Стало быть, мне решать снова, кто будет заботиться о Бодлерах. Я отправлю их куда-нибудь в другое место, а вас отправлю в тюрьму. В последний раз вы творите ваши злодеяния, Граф Олаф. Вы пытались присвоить наследство Бодлеров с помощью женитьбы на Вайолет. Пытались присвоить бодлеровское состояние путем убийства Дяди Монти.

– И этот план пока остается моим шедевром, – прорычал Граф Олаф и сорвал повязку с глаза (она, естественно, тоже была фальшивой, как и деревянная нога) и воззрился на Бодлеров двумя блестящими глазами. – Не хочу хвастаться… впрочем, зачем мне теперь врать вам, олухам? Я люблю хвастаться. Как ловко я заставил старую дуреху написать письмо, а? Тут есть чем похвастаться. Какая все-таки Жозефина была глупая курица.

– И вовсе не глупая курица! – возмутился Клаус. – Она была добрая и нежная!

– Нежная? – переспросил Граф Олаф с гадкой усмешкой. – Что ж, озерные пиявки сейчас, наверно, придерживаются того же мнения. Возможно, это их самый нежный из завтраков.

Мистер По нахмурился и покашлял в белый платок.

– Хватит с нас вашей отвратительной болтовни, Олаф, – заявил он сурово. – Мы вас наконец поймали, и на этот раз вам не удастся удрать. Полицейское отделение озера Лакримозе будет радо схватить известного преступника, разыскиваемого за мошенничество, убийство и вовлечение детей в опасность.

– И поджог, – подсказал Граф Олаф.

– Я сказалхватит! – загремел мистер По.

Граф Олаф, бодлеровские сироты и даже громадина, не ожидавшие от мистера По такой суровости, вытаращили глаза.

– Вы в последний раз охотитесь на детей, я прослежу, чтобы вас непременно передали в руки соответствующих властей. Маскарады больше не помогут. Беспрерывная ложь не поможет. В сущности, в данной ситуации вам больше ничего не предпринять.

– Неужели? – сказал Граф Олаф, и его губы искривились в мерзкой усмешке. – Пожалуй, кое-что я еще могу предпринять.

– И что же? – поинтересовался мистер По.

Граф Олаф с улыбкой оглядел каждого из Бодлеров по очереди, как будто дети были шоколадками, которые он отложил на потом. После чего улыбнулся громадине, а затем растянул рот в медленной улыбке, глядя на мистера По.

– Я могу убежать, – сказал он – и бросился бежать. Побежал он в сторону тяжелых металлических ворот, громадное существо заковыляло за ним.

– Вернитесь! – закричал мистер По. – Именем закона, вернитесь! Во имя законности и справедливости! Во имя Управления денежных штрафов!

– Что толку кричать им вслед! – закричала Вайолет. – Бежим! Их надо догнать!

– Я не могу позволить детям гнаться за таким человеком, – сказал мистер По и опять закричал: – Стойте, я сказал! Стойте сейчас же!

– Их нельзя упустить! – крикнул Клаус. – Бежим, Вайолет! Бежим, Солнышко!

– Нет, нет, это не детское дело, – удержал их мистер По. – Оставайся здесь с сестрами, Клаус. Я их верну. Они не уйдут от мистера По. Эй, вы! Стойте!

– Мы не можем оставаться здесь! – крикнула Вайолет. – Мы сядем в парусную лодку и поплывем искать Тетю Жозефину! Вдруг она еще жива!

– Бодлеры, вы поручены мне, – твердо сказал мистер По. – Я не позволю маленьким детям разъезжать на парусных лодках без сопровождения.

– Но если бы мы раньше не уплыли без сопровождения, – запротестовал Клаус, – мы бы уже находились в руках у Графа Олафа!

– Не в этом дело, – сказал мистер По, быстрым шагом следуя за Графом Олафом и непонятным существом. – Дело в том…

Но дети не услышали, в чем же дело, из-за грохота захлопнувшихся металлических ворот. Громадное существо закрыло их перед самым носом у мистера По.

– Немедленно остановитесь! – приказал мистер По сквозь ворота. – Вы, неприятный человек, вернитесь! – Он попытался открыть высокие ворота, но они оказались заперты. – Они заперты! – крикнул мистер По детям. – Где ключ? Надо найти ключ!

Бодлеры бросились к воротам, но остановились, услыхав позвякивание.

– Ключ у меня, – послышался голос Графа Олафа с той стороны ворот. – Но не волнуйтесь. Скоро увидимся, сироты. Очень скоро.

– Немедленно отоприте ворота! – закричал мистер По, но никто, разумеется, и не подумал отпереть ворота. Он тряс и тряс их, но металлические ворота с пиками так и не открылись. Мистер По кинулся к телефонной будке и вызвал полицию, но дети знали, что к тому времени, как подоспеет помощь, Графа Олафа и след простынет. До предела измученные и запредельно несчастные бодлеровские сироты понуро опустились на землю. Они очутились на том самом месте, где мы нашли их в начале этой истории.

В первой главе, если помните, Бодлеры сидели на своих чемоданах и надеялись, что жизнь их теперь немного исправится, и мне хотелось бы сейчас, в конце повествования, сказать вам, что так и произошло. Я хотел бы написать, что Графа Олафа схватили прежде, чем он успел скрыться, или что Тетя Жозефина приплыла к Дамокловой пристани, чудесным образом спасшись от озерных пиявок. Но это не так. Пока дети сидели на влажной земле, Граф.

Олаф уже успел добраться до середины озера, а вскоре сядет в поезд, переодетый раввином, и одурачит полицию; и я с сожалением должен вам поведать, что у него зреет новый план – как украсть состояние Бодлеров. И мы никогда в точности не узнаем, что происходило с Тетей Жозефиной, пока дети сидели на пристани, не в силах ей помочь. Но могу сказать только, что впоследствии, приблизительно в то время, когда бодлеровских детей вынудили посещать злосчастную школу-интернат, два рыбака обнаружили оба спасательных жилета Тети Жозефины: изорванные в клочья, они плыли по темным водам озера Лакримозе.

Большинство историй заканчивается, как вы знаете, тем, что негодяй терпит поражение, следует счастливый конец и все идут по домам, довольные, что извлекли из происходящего мораль. Но в случае с Бодлерами все шло не так. Граф Олаф, он же негодяй, не преуспел в своем злодейском плане, но отнюдь не потерпел поражения. О счастливом конце и речи нет.

Бодлеры не могут отправиться домой, довольные, что извлекли мораль, по той простой причине, что им и идти-то некуда. Не только дом Тети Жозефины рухнул в озеро, но их собственный, родной дом, где они жили с родителями, превратился в груду золы, лежащей на голой площадке, и при всем желании они не могут туда вернуться.

Но даже если бы и могли, я затрудняюсь сказать, какова мораль этой истории.

С некоторыми историями просто. Например, мораль сказки «Три медведя»: «Никогда не залезай в чужой дом». Мораль «Белоснежки»: «Никогда не ешь яблок». Мораль Первой мировой войны: «Никогда не убивай эрцгерцога Фердинанда». Но сидя на пристани и наблюдая, как над озером Лакримозе всходит солнце, Вайолет, Клаус и Солнышко никак не могли решить, в чем, собственно, заключается мораль их пребывания у Тети Жозефины. Выражение «их озарило», которое я сейчас хочу употребить, не имеет ничего общего с встающим и все озаряющим солнцем. «Их озарило» попросту значит «они кое-что поняли». Пока бодлеровские сироты сидели и смотрели, как с началом рабочего дня пристань заполняется людьми, они поняли кое-что очень для них важное. Их озарило, что, в отличие от Тети Жозефины, которая жила на отшибе в грустном одиночестве, они находили утешение и поддержку друг у друга в течение своей несчастливой жизни. Это не дало им ощущения полной безопасности или полного счастья, но зато научило быть благодарными.

– Спасибо тебе, Клаус, – поблагодарила Вайолет, – за то, что ты разгадал записку. Спасибо и тебе, Солнышко, за то, что ты украла ключи от лодки. Если бы не вы двое, мы бы сейчас были в лапах у Графа Олафа.

– Спасибо тебе, Вайолет, – поблагодарил Клаус, – за то, что ты придумала уловку с мятными лепешечками, чтобы оттянуть время. И спасибо тебе, Солнышко, за то, что ты так удачно укусила деревянную ногу. Если бы не вы обе, мы были бы сейчас обречены.

– Пайлумс, – поблагодарила Солнышко, и старшие сразу поняли, что она благодарит Вайолет за изобретение сигнала бедствия, а Клауса за то, что он разобрался в атласе и привел их к Гиблой пещере.

Они благодарно прижались друг к другу, и на их мокрых озабоченных лицах появилась слабая улыбка. Они были не одиноки, потому что были вместе. Не уверен, что последняя фраза и есть мораль этой истории, но Бодлерам этого показалось достаточно. Быть вместе в гуще несчастий – все равно что иметь в своем распоряжении парусную лодку в разгар урагана. А это бодлеровские сироты считали большой удачей.

Моему любезному издателю.

Пишу вам из Полтривиллъской ратуши. Мне удалось уговорить мэра впустить меня в офис доктора Оруэлл, имеющий форму глаза, чтобы я мог расследовать дальше все происходившее с бодлеровскими сиротами, когда они жили в тех краях.

В следующую пятницу на северо-западном углу автомобильной стоянки в обсерватории Ориона вы увидите черный джип. Взломайте замок и проникните внутрь. В отделении для перчаток вы найдете мое описание следущего страшного периода в жизни Бодлеров под названием «Зловещая лесопилка», а также некоторые сведения о гипнозе, хирургической маске и шестьдесят восемь пакетиков жевательной резинки. Я также приложил к этому чертеж станка, возможно, он пригодится мистеру Хелквисту при иллюстрировании книги.

Помните, вы моя последняя надежда на то, что о приключениях бодлеровских сирот будет наконец рассказано широкой публике.

Лемони Сникет.

Примечания.

1.

Страна великанов, куда попал Гулливер.