Организм. Тело. Психика. Сознание. Душа. Очищение.

Очищение. Организм. Психика. Тело. Сознание.

Дорога Домой.

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, Многих людей города посетил и обычаи видел, Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь Жизни своей и возврате в отчизну сопутников: сами Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы, — Съевши быков Гелиоса, над нами ходившего бога, — День возврата у них он похитил…

Это Гомер. Это великий слепой провидец Гомер. Он описал свою судьбу, он вывел себя на божественную сцену под именем Кассандры, но даже это не помогло людям: они не слушали Кассандру, сколько бы она ни предупреждала их, они не слышали и Гомера. Уже в античное время его творения объявлялись сказками…

Гомеры и Кассандры не правы. Не правы просто потому, что не нужны людям. Даже если их устами вещает Истина, какое это имеет отношение к человеку, который не настроен ни слушать, ни искать истину?! Какое мне дело до истины, когда мне до нее нет дела? Другое дело, когда я сам захотел ее постичь! Вот тогда я переверну весь мир, но своего добьюсь! Вот, к примеру, Наука. Как только она поставила себе цель овладеть истиной, так тут же и перевернула его, этот наш бедный мир!..

Но почему мир перевернут, а Истины все нет? Может быть, Наука ищет не Истину, а то, что понимает под Истиной? Может быть, ученые знают, что искать, изначально и изначально ошибаются, поскольку Истина скрыта под какой-то личиной? А под личиной с именем Истина скрывается нечто иное? Охотится ли Наука за Истиной? Или же у ученых хватает и других целей? Способны ли люди вообще искать Истину?

Когда Кассандра предупреждает троянцев о грядущих бедах, она вещает истину. Но люди отмахиваются от нее. Гомер говорит: это рок, судьба бедной предсказательницы — не быть услышанной. О ком он говорит? О Кассандре? Или о предсказателе вообще? Есть ли примеры того, что люди услышали кого-то из прорицателей? Наверное, есть, но я их не знаю. Зато я знаю, что с нашим миром что-то не так. Мы точно заплутались, и жизнь наша становится все страшнее… Не предрекал ли этого кто-нибудь из провидцев? Не предрекал ли этого Гомер?

Я не любитель суеверий, и меня мало привлекают раскладывание карт и астрологические прогнозы. Я, скорее, человек научного склада ума, психолог, но готовый поглядеть на вещи философски. Нет ли в самой природе человека чего-то такого, что обрекает его на определенные виды ошибок? И нельзя ли, глубоко заглянув в нашу природу, разглядеть не только этот прирожденный вывих, но и то, как он, накапливаясь, влияет на судьбу всей Земли и Человечества? Что для этого надо? Надо заглянуть в человеческую душу, поставленную в такие условия, когда осыпается шелуха и видно настоящее. Надо подсмотреть за настоящим человеком на изломе его жизни.

Кто такой этот многострадальный Одиссей, имя которого римляне произносили как Улисс? Великий хитрец. Но хитрость — это основная черта Разума. Разум — плут, говорили мне старые русские мазыки,[1] о которых я уже рассказывал и еще расскажу. Это значит, что в Одиссее Гомер вывел Человека как такового — как Человека Разумного. Но если говорить о природе ошибки, губящей наш мир, то лучше будет сказать, что Улисс — это не Человек Разумный, а Человеческий Разум. И «человеческий» здесь и есть ошибка в чистом виде, потому что Разум един по своей сути во всей Вселенной, но отличается в зависимости от условий существования, поскольку он есть орудие выживания в мире.

Разум обеспечивает выживание в мире, но если он начинает губить свой мир, значит, он не справляется со своей задачей, значит, в нем есть что-то, что губит жизнь, а не сохраняет ее. Это что-то добавлено к основе или сущности Разума. И в нашем случае оно добавлено именно как то, что наложилось на Разум как Человечность. Человек — это то, что очень гордится собой, а не ищет Истину и не учится на своих ошибках… Гордое имя Человек — это и есть личина, скрывающая какую-то ложь. Ее обязательно надо приподнять.

Как приподнять маску, как заставить человека показать свое естество? Гомер бросает Одиссея в многолетнюю битву за возвращение к себе. «Одиссея» не зря завершает «Илиаду». Она — ее венец. Люди склонны считать «Илиаду» основным произведением Гомера, а «Одиссею» очень часто рассматривают лишь как своеобразный довесок, дополнение к основному труду. Думаю, это неверное понимание Гомера. «Илиада» была написана ради «Одиссеи». Она лишь подготовка к ней. Без нее не понять главное.

А главное в том, что, отдав жизнь на то, чтобы захватывать чужое, чтобы гоняться за чужими целями, человек должен однажды обернуться к самому себе. А обернувшись, он уже не в силах не возвращаться к себе. Песнь об Одиссее — это величайшее сказание о Начавшем самопознание и задавшем первый главный вопрос: откуда я? Где мой дом? Что я сделал, в чем провинился перед Богами, что они забросили меня в эти неведомые миры и отняли память?

…гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы, съевши быков Гелиоса…

Люди гибнут за жратву, платя за нее Разумом! Расплачиваясь способностью думать! Это основная мысль всей песни: жрать или думать! Я не буду сейчас гадать, что символически могут означать эти быки Гелиоса. Ясно, что они как-то связаны с Солнечной энергией, и мысль может довести меня вплоть до Чернобыля. Но это фантазии, а вот выбор: разум или сытая беззаботная жизнь, — это в природе человека. И это святотатство! Почему Гомер использует это слово? Он ведь еще целиком в народном видении мира, ведь это еще восьмой век до нашей эры. Народ видел этот выбор как святотатственный, значит, нам предназначено служить Богам своим разумом, своей разумностью, тем, что мы всегда делаем предпочтение Разуму перед жратвой!..

Но если зачин песни говорит об этом преступлении, то главной песней всей «Одиссеи» становится десятая — песня о богине-чародейке Цирцее — дочери Гелиоса и Персы. Цирцея, или Кирка в другом произношении, считается страшнейшей из Богинь, с кем столкнулся Улисс, потому что она превращает людей в свиней! А что, если она лишь срывала с них человеческие личины?

Но если рассматривать путешествие Одиссея как философский рассказ о природе человека, то надо вспомнить, как он попадает на остров Эи, где жила Кирка. Это существенно. В своем бесконечном путешествии, преследуемый гневом Посейдона, поклявшегося не пустить Одиссея домой, он сначала оказывается на острове Эола. Это очень странное место:

Остров плавучий его неприступною медной стеною.

Весь обнесен; берега ж подымаются гладким утесом…

Вряд ли такое место возможно в нашем мире. Плавучий остров за металлической стеной… Попасть туда можно было лишь по особым заслугам, так сказать, по решению Богов. И Одиссей был одним из немногих, кому это довелось. Поэтому все, что там происходило, очень значимо и не может быть случайным, даже если сами простодушные спутники Одиссея и приняли это за обычное гостеприимство. Но Эол определенно дал какой-то важнейший урок Одиссею. И я хочу сделать это уроком для себя, хочу научиться видеть значимое вроде бы в самых обычных событиях или книгах.

Месяц Эол угощал нас радушно и с жадностью слушал.

Повесть о Трое, о битвах аргивян, о их возвращенье;

Все любопытный заставил меня рассказать по порядку…

Эол заставил Одиссея заново пережить, пересмотреть и расставить по какому-то неведомому мне порядку все, что было под Троей. Одиссей может как угодно оценивать самого Эола, например, как любопытного или изнывающего от скуки. Но мне нет дела до Эола, точнее, считая его Великим учителем, я не вправе оценивать его личные побуждения, кроме одного: он определенно учит меня чему-то. И для этого он заставляет меня просмотреть всю мою жизнь и найти в ней какой-то порядок. Какой? Пока я не знаю. Но я знаю, что это должен быть тот порядок, который позволит понять следующее испытание.

Но напоследок, когда обратился я, в путь изготовясь,

С просьбой к нему отпустить нас, на то согласясь благосклонно,

Дал он мне сшитый из кожи быка девятигодового.

Мех с заключенными в нем буреносными ветрами; был он.

Их господином, по воле Крониона Дия, и всех их.

Мог возбуждать иль обуздывать, как приходило желанье.

Бог Эол заключил в мешок всё неблагоприятное, что могло помешать человеку в путешествии к себе, оставив лишь Зефир, который мог бы привести Одиссея домой… Но на десятые сутки этого приятного путешествия Одиссей заснул, а его спутники, словно демоны снов, позавидовали ему и развязали мешок Эола… Жадность и похоть! Когда бешеные ветры приносят их снова к дому Эола, тот в удивлении и гневе восклицает:

Ты ль, Одиссей? Не зловредный ли демон к тебе прикоснулся?

Что может ответить на это Улисс? Ответ его тоже значим: Сон роковой и безумие спутников мне приключили бедствие злое…

Не спи, человече, и будь очень внимателен к тем, кого выбираешь в спутники себе. Научись избавляться от них сам, если не хочешь, чтобы они погибли по твоей вине. Одиссею не суждено было привести ни одного из своих спутников к себе домой, мы это знаем. И это означает лишь то, что в путешествии самопознания ты одинок, как одиноки только Боги. В это место, которое есть ты, нельзя привести другого, как нельзя и подарить самопознание. Не спи и не тащи с собой неготовых к самопознанию людей, которые еще не сделали своего выбора…

Но как бы там ни было, теперь начинается настоящее путешествие Одиссея. Покинутый Богами, он мечется по бурному океану жизни, утратив не только путь, но и направление. Жизнь же несет ему одни поражения. Вот в таком состоянии волны загоняют его на остров Цирцеи. Что там?

А там уготовано людям то самое испытание, о котором говорилось в зачине.

Вышла немедля она и, блестящую дверь растворивши,

В дом пригласила вступить их; забыв осторожность, вступили.

Все; Еврилох лишь один назади, усомнившись, остался.

Чином гостей посадивши на кресла и стулья, Цирцея.

Смесь из сыра и меду с ячменной мукой и с прамнейским.

Светлым вином подала им, подсыпав волшебного зелья.

В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала; когда же.

Ею был подан, а ими отведан напиток, ударом.

Быстрым жезла загнала чародейка в свиную закуту.

Всех; очутился там каждый с щетинистой кожей, с свиною.

Мордой и хрюком свиным, не утратив однако рассудка.

Плачущих всех заперла их в закуте волшебница, бросив.

Им желудей, и свидины, и буковых диких орехов.

В пищу, к которой так лакомы свиньи, любящие рылом Землю копать…

Вот и все. Похоже, спутники Одиссея получили то, что хотели: сытую и беззаботную жизнь. Надо отдать должное Цирцее — она заботливая хозяйка. Нигде не говорится, зачем она это делает, зачем ей эти зверушки, но она заботлива и дает то, что мы хотим. Кто она? Если Гомер провидец, а я ищу истину, то его рассказ — это указание на что-то действительно существующее в мире и во мне. И то, что я этого не вижу, ничего не значит, потому что именно про Кирку Гомер скажет в конце десятой песни:

Тою порою на брег привела чернорунную овцу С черным бараном Цирцея и, там их оставя, меж: нами Тихо прошла, невидимая… Смертным увидеть не можно Бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим.

Кто она, если приглядеться к тому, что окружает меня? Кто она, дающая то, о чем мы мечтаем и вожделеем? Принесшая сытость и бездумную жизнь? Заботливая и невидимая?

Наука. Я вижу так. Не наука как поиск истины. И даже не Наука как огромное всемирное сообщество, обладающее своей материальной базой, экономикой и культурой — это всего лишь ее земное тело. Она душа Науки, она ее Богиня, заботливая и бессердечная волшебница, превращающая всех, кто зарится на ее блага, в свиней… Вряд ли для Гомера это слово было то же презрительное значение, что мы сейчас в него вкладываем. Скорее, для него это был символ стремления к обильной жратвою и бездумной жизни животного.

Но разве можно такое сказать про служителя Кирки, про жреца Науки, носящего гордое имя Ученый и кичащегося своим рассудком?! А вот пусть каждый решает сам, я же вспоминаю искушение стать членом научного сообщества и вижу, какие блага я мог обрести и какую большую жертву требовалось принести за это! Смешно, поразительно, невозможно, но, входя туда, в место, именуемое Храмом Разума, я должен был бы отказаться от своего свободного разума! Бесконечное множество условностей, правил и обязательств, которые надо учитывать в каждом вздохе и в каждом выдохе, чтобы быть одним из своих, сковывают ум ученого, и он не волен…

Тогда я этого не понимал, но испугался и попятился подобно Еврилоху. А теперь хочу войти в блистающие двери как Одиссей — с мечом и жаждой самопознания!

Это было мое искушение и мой выбор. Возможно, у других все было иначе, не берусь ни судить, ни определять. Это мое личное путешествие, и это мой личный счет к Богине, которую я разглядел за величием блестящих дверей ее Храма. Возможно, очень возможно, что я ошибся. Но моя ошибка — это мой путь, и мне его идти. Куда?

Кирка подсказала — для этого потребовалось всего лишь не поддаться ее очарованию и устоять против всех искусов, оставшись верным себе:

О Лаэртид, многохитростный муж:, Одиссей благородный, В доме своем я тебя поневоле держать не желаю. Прежде, однако, ты должен, с пути уклоняся, проникнуть В область Аида, где властвует страшная с ним Персефона. Душу пророка, слепца, обладавшего разумом зорким, Душу Тиресия фивского должно тебе вопросить там.

Вот так. Пути к себе не знает ни Одиссей, ни Наука. Но она знает, где хранятся ответы на вопросы заплутавшихся людей. В царстве мертвых, там, где нет ничего живого, можно найти Душу, и она знает…

Наука, полностью бездушная, объективная Наука последних столетий, закрывшаяся от жизни машинами и технологиями, подобная бурному океану, кидающемуся на меня своими волнами, вихрями и демонами, напоминает мне Дантово чистилище. Это еще не Ад, но это уже и не мир живых. Это промежуточное пространство, в которое засосало нашу Землю и наши души. Но если пройти ее насквозь, если не побояться Аида, можно найти Душу. Души больше не живут в нашем мире, их место в Аиде…

В этом океане Науки можно заплутаться, там будет гонять кругами и прибивать все к тем же берегам. Можно завязнуть и застрять навсегда, можно купиться или продаться, но можно пройти насквозь и обрести Путь…

Я иду! Я иду…

В своей предыдущей книге — «Введение в самопознание» — я довольно уверенно вывел дорожку, которой намерен идти в своем самопознании и в построении школы самопознания для желающих идти со мной.

Она начиналась с очищения, а под очищением подразумевалось убирание помех познанию себя. Помех, конечно же, не внешних, а моих собственных, то есть живущих во мне. Но где могут быть во мне те помехи, о которой идет речь? Явно ведь, что речь идет не о запоре или проглоченной вилке, хотя и они, как кажется, будут сильно мешать в этом деле. Почему «как кажется»? Да потому что, случившись, они могут стать помехой, а могут и заставить меня обратить внимание на себя самого, и тем самым приведут к самопознанию!..

Так что же мне мешает? Похоже, речь идет не о телесных помехах. С телесными мы или ничего не можем поделать или просто должны лечиться. Иначе говоря, они не стоят того, чтобы говорить о них в науке самопознания. Помехи самопознанию коренятся где-то в другом месте.

Предполагаю, что все коренится в нашем сознании. Ведь даже телесные недостатки становятся помехой самопознанию лишь тогда, когда их так начинает видеть наше сознание. Но стоит тому же сознанию сменить свое отношение к увиденному, и оно из проклятия превращается в благословение, из помехи в помощь…

Это кажется очевидным и настолько понятным, что вначале не вызывает вопросов. Однако именно здесь и начинаются сложности. Бытовым умом мы все прекрасно понимаем, что такое сознание. И мы всегда понимаем, о чем идет речь, когда в разговоре всплывает это слово. Но знаем ли мы, что это такое? Знаем ли мы, что такое сознание, хотя бы на том уровне, который позволит не сомневаться, что, говоря о сознании, мы действительно говорим о сознании?!

И еще один вопрос: а как соотносится с сознанием Душа? Кстати, что в действительности придется очищать при самопознании — сознание или душу? Или же тело? В той его части, что именуется, к примеру, нервной системой или мозгом?

Все эти вопросы я задаю не риторически, это не литературный прием. Я действительно хочу понять, с чем имею дело. И в первую очередь мне необходимо определить среду, которая является носителем моих помех. Ибо очищать придется ее, а как очищать то, чего нет или что ты не видишь?

Итак, в этой книге я хочу понять, что же мне придется чистить, а еще точнее, очищение чего дает самопознание.

Начать придется с того, что плещется прямо под дном моего корабля, стучась в его борта с каждого книжного прилавка, — с самых простых и доступных до навязчивости книг по прикладной медицине. Где же еще искать очищения современному человеку, как не у научной Медицины!

Но это снаружи, а внутри, в себе придется поднять весь соответствующий этой прикладной медицине слой моего бытового сознания, хранящий все самые поверхностные знания об очищении себя.

А за ним и те все более глубокие слои, что мы привыкли считать наукой или, это будет точнее, своими научными знаниями об устройстве мира.

Знания об устройстве мира принято называть картиной или Образом мира. Это чистой воды явление сознания. Образ мира хранит все мои представления о мире, включая образ земного шара с его морями и материками. Не знаю, облегчит ли этот образ мое очищение, но он дает возможность продлить путешествие Одиссея в глубь сознания. В моем сознании живут и те моря, что описывает Гомер, и те, что описывает География, и те, что опишу я, как части моего Образа мира. Например, море Науки.

Наука во мне — это, пожалуй, даже не одно море, а несколько, слагающихся из множества слоев. Наука пронизывает наше сознание насквозь потому, что является теперь нашей бытовой культурой, впитываемой с самого рождения. Человеку, приступающему к очищению и самопознанию, невозможно пройти к себе в обход того, что положила в меня Наука. Поэтому Наука — основное содержание этого тома.

Но сначала одно предуведомление. В книге я временами пишу Наука с Большой буквы, а временами — наука, с маленькой. Иногда я пишу имена Наук с Большой буквы — Медицина, Физика, Физиология — а иногда их же с маленькой. Это надо объяснить.

С Большой буквы я пишу имена, а с маленькой — названия. Слово «наука» может быть именем сообщества, тогда она своего рода божество, огромное живое существо, воплотившееся в тело своего сообщества. Тогда она Наука. А иногда речь идет о науке как орудии познания, способе постижения истины. Тогда это лишь название, и я пишу его с маленькой буквы. То же самое относится и ко всем частным наукам и Наукам.

Это так важно, что я вынужден сделать небольшое отступление, которое облегчит понимание всей книги.

Наука и научная революция.

Как вы уже поняли, в этой книге еще нет рассказа собственно об очищении. Она до очищения и вся целиком посвящена поиску того, что мы можем очищать, что доступно в нас очищению, что является предметом очищения в человеке.

Как только ты ставишь перед собой этот вопрос, так тут же понимаешь, что все прикладное очищение предельно уязвимо и, самое главное, вызывает сомнения и даже недоверие. Оно либо чистит что-то, не дав себе труда вообще задуматься над тем, что делает, либо откровенно заимствует все объяснения из Науки, тем самым делая себя ненужным. Если рядом есть первоисточник, зачем же пить знания из вторых рук?

Зависимость всего, что в современном мире говорит об очищении, от Науки оказывается настолько яркой и сильной, что исследование очищения очень быстро оказывается исследованием научных представлений, позволяющих вести очищение. Оно скрыто присутствует даже там, где по всем признакам должна бы быть вотчина прикладного очищения. Поэтому в большей части моя книга просто посвящена Науке и ее взглядам, и это надо обговорить заранее, потому что освобождение от бездумной зависимости от научности всего, что мы делаем, и, главное, того, как мы видим мир, вероятно, является главным очистительным упражнением этой части моего исследования.

Заявление об очищении от Науки и научных представлений для многих может показаться неожиданным и даже кощунственным, и поэтому я считаю необходимым заранее дать некоторые пояснения. Тем более, что исследование научного присутствия в нашем сознании я веду уже не в первой книге и поэтому явно упускаю в этой некоторые исходные объяснения.

Говоря научно, мое исследование психологическое, а не антисциентистское, то есть не антинаучное. Это отнюдь не призыв изгнать Науку из нашей жизни. Это, скорее, призыв стать хозяином и ей, и себе. Многие вещи, появившиеся в жизни современного человека, могут быть как его благословением, так и проклятием. К примеру, химические лекарственные средства. Они могут быть последним спасением, но когда видишь бабушек с фанатичным блеском в глазах, несущих все свои сбережения в аптеки, невольно задаешься вопросом: не стали ли эти аптеки их храмами, а Медицина — богом?

Лечиться — это одно, не мочь не лечиться, хотеть лечиться — другое. Болезнь — это плохо, желание потреблять таблетки — хуже, поскольку бессмысленно и зависит только от тебя. Для него даже болезнь не нужна.

С таблетками все очевидно, с Наукой далеко не так. Наука вошла в наше сознание исподволь, и люди не замечают, что зависят от нее не только технологически, но и психологически. Из-за этого она уже давно не орудие познания мира в наших руках, а наша Богиня, которой мы служим тем, что становимся биологическими придатками, обеспечивающими работу ее машин и технологий. Мы служим ей бездумно и безумно.

Но я бы не хотел сейчас кратко пересказывать все то, что подробно и с гораздо большей доказательностью показано в самом исследовании. Поэтому я скажу лишь о том, что осталось за рамками этой книги, но необходимо для понимания.

Наука в том смысле, в котором мы знаем ее сейчас, явление относительно новое. В сущности, она является мировоззрением буржуазии, пришедшей к власти в западном мире в XVII веке с победой промышленной революции. Сами теоретики Науки считают своими отцами Коперника, Галилея и Декарта. Но это надо понимать верно.

Как вы уже видели, когда мы сейчас говорим слово «наука», мы можем понимать под ним две вещи: поиск истины и сообщество, занимающееся научной деятельностью. До XVII века наука была только поиском истины. Поиск истины не означает обладания ею. Поэтому история науки — это история ошибок, которые позволяли менять направления поиска. Коперник был занят только истиной и ни на миг не задумывался о создании научного сообщества. Он даже не публиковал своих открытий при жизни. Как вы знаете, сейчас публикация работ — обязательное условие приема в высшие этажи научного сообщества. И чем большее воздействие оказала на читателей публикация, тем выше место ее автора.

Мысли Коперника об устройстве мира были противоположны представлениям Церкви, которая точно была правящим тогда сообществом. По крайней мере, основной опорой Власти. Взгляды Коперника были определеннейшей сменой направления в поиске истины, по сравнению с церковным. Но они могли так и остаться лишь поиском истины, если бы определенное сообщество людей не захотело использовать их как символ своей веры.

Пример для подражания дал Галилей. Он мог бы прожить, как и Коперник, ради истины, но предпочел сменить цель своей жизни на борьбу с Церковью. И в итоге его жизнь превратилась в символ борьбы за свет истины против церковного мракобесия. Но борьба с тьмой не есть познание истины. Тем более борьба с Церковью. Это совсем другая цель. И она определенно связана с другими людьми — и теми, с кем ты борешься, и с теми, ради кого ты борешься. В поиске истины другие люди не учитываются. Это всегда лично твои взаимоотношения с действительностью.

Вот так родилась революционная идеология, то есть мировоззрение, призывающее к перевороту устоявшегося мира. Оно-то и есть основное мировоззрение Науки как сообщества, сплотившегося вокруг идей Галилея и Декарта, продолжившего его дело. Продолжившего тем, что показало полную несостоятельность врагов. А врагами для Галилея были не все церковники, а в первую очередь те, с кем он вел спор о том, кто умнее, — профессора теологии, придерживавшиеся взглядов Аристотеля. Насколько они его, конечно, понимали.

Декарт добивает Аристотелизм и предлагает совсем новый метод исследования действительности. Сутью его, как и метода Галилея, были отказ от авторитетов, требование исходить во всем из того, что есть разум, и математический язык описаний мира.

Это и есть самая сущность научной революции, начавшейся в XVII веке. То, что мы видим сейчас — это убедительная победа Науки в борьбе за мир и наши умы, но очевидной она стала только за счет подключения технологии и получения обилия. А началась научная революция именно тогда, когда определенное, хотя еще и небольшое, сообщество людей избрало следовать в жизни символу веры, предложенному Декартом.

Сейчас Наука и любой человек научного склада ума считают само собой разумеющимся правилом научного подхода исходное сомнение. В чем? Хотя бы в полноте своих знаний. И мало кто из ученых отдает себе отчет в том, что это требование не научное, а политическое. Но если вспомнить труды Декарта, то его сомнения только внешне кажутся сомнением в себе самом, ищущем прочных оснований для начала исследования и приходящем к тому, что все сомнительно, без сомнения только само сомнение, только то, что я сомневаюсь, а значит, мыслю.

Вдумайтесь в то, что происходит, когда бывший учащийся католической школы сомневается. В чем он сомневается? В том, как ему описали мир и человека. Кто? Церковь. Это сомнение еще считалось преступным, потому что посягало на все устои церковной власти. За него просто сжигали. Поэтому Декарт сбегает из Франции и десятилетиями прячется под вымышленными именами на окраинах Амстердама.

Он точно знал, что напроказил и должен быть за это наказан! И если бы ему было дело до истины, он мог бы тихо познавать мир, но ему было дело до славы, и поэтому он одновременно прятался и блистал в светских салонах, ненавидя и ревнуя всех тех, кто его затмевал. Вот суть картезианского и научного сомнения.

Суть требования исходить из разума — это все та же война с Церковью. Отказать в праве объяснять мир всем тем авторитетам, которые его объясняли. И объяснить все заново. Главное — внести в умы людей сомнение в авторитетах и одновременно убеждение, что разум — это высший авторитет.

В сущности, Разум, как его понимали в начале научной революции, был Богом или Разумом Бога. О том, что такое человеческий разум, тогда почти ничего не знали. Да и сейчас вершинным исследованием человеческого Разума остаются труды Платона и Сократическая философия. Наука-то не очень исследует разум, и это тоже не случайно. Почему?

Мне думается, потому, что ей нужна власть, а власть — не действительное познание истины. Объявив разум высшим мерилом человеческой деятельности, она не стремилась дать определение разуму, тем самым подразумевая, что речь идет о разуме ученых. И это породило произвол. Все, что сказано учеными от лица Науки, — истинно, потому что научно.

Почему Наука до сих пор не знает, что такое разум? По той простой причине, что ею этот вопрос никогда не ставился. Задача была революционной — перевернуть мир. Но ведь переворачивать можно двумя способами — стремясь оказаться вверху или стремясь верх сделать низом. Вспоминайте Галилея, и вы поймете: тогда в самом начале, когда и делалась постановка научной задачи, ненависть к верху была так сильна, что думали только о том, как его скинуть и утопить в дерьме. Столь любимое людьми науки восклицание Галилея: И все-таки она вертится! — если перевести с языка чувств на язык разума, означает: И все-таки я вас уел! Вы — дерьмо!

Именно поэтому все революционеры будущего, вплоть до русской революции 1991 года, всегда думали о том, как захватить власть, скинув старую, и никогда о том, как править и строить жизнь после захвата. Это — пустяк, о котором еще будет время подумать! Вот суть научного метода Декарта.

Ну и последнее требование Науки — математика — определенно связано с теми же революционными задачами. Враг говорит на языке, который поражает воображение слушателей волшебными картинами божественных миров. Такой язык — это действенное орудие захвата людских душ. Значит, надо создать свой таинственный язык, чтобы увести людей как можно дальше в те миры, где нет места ни прежнему волшебству, ни прежним Богам. Если приучить людей видеть мир, к примеру, математически, они уже не смогут видеть в нем не только Богов, но и себя и свои души. Какие души в мире математических абстракций! И тем не менее, именно это и дает власть над душами людей!

Сложный фокус, который я не хочу описывать в этой краткой статье. Я уже писал о том, как захватывают душу Мечтой, и еще пишу об этом и о математике в этой книге. Но исследование этой ловушки слишком объемно, чтобы завершать его здесь. Поэтому я пока ограничиваюсь лишь указаниями на нее да сбором наблюдений. Удастся ли мне найти ее решение, я пока не знаю.

Да и не только фокус с математикой, но и многие другие действия, совершенные Наукой для захвата этого мира, так сложны и огромны, что мое сознание не охватывает их одним взглядом. Поэтому я придумал прием, позволяющий вести хоть какое-то изучение деяний такого масштаба.

Война богов.

Я предполагаю, что Боги вовсе не ушли из нашего мира — они по-прежнему ведут за него борьбу и захватывают его, отвоевывая друг у друга. Но нам трудно видеть их деяния, когда они не хотят быть видимы смертными. Нам остается лишь догадываться о них по теням, что отбрасываются на стены нашей пещеры, и собирать крупицы наблюдений.

Вот и я там, где не могу найти иного объяснения происходящему, делаю предположения, что это деяния Богов. Поэтому я пишу внутри этой книги об Очищении еще одну книгу — о Битве Богов, которую и называю здесь Научной революцией. Впрочем, научной она видится только нам, Боги же по-прежнему сражаются за Олимп.

Первое описание Войны Богов за этот мир было сделано на рубеже восьмого и седьмого веков до нашей эры древнегреческим поэтом Гесиодом в эпической поэме «Теогония». Теогония — это происхождение Богов. Поэма включает в себя рассказ о происхождении Богов и Героев, то есть тех, кто получил право владеть этим миром, поскольку вел свой род от Богов. В сущности, это и рассказ об утверждении Власти на Земле и над Землей.

Внутри этого рассказа есть «книга в книге» — рассказ о том, как Боги захватили и утвердили свою власть над миром. Он называется Титаномахия, Борьба с титанами.

Вся человеческая история развивалась по образцу этого архетипа, то есть древнейшего способа поведения. Таким образом, независимо от того, была ли хоть какая-то вещественная действительность за преданиями о Богах, эти предания, безусловно, являются действительностью нашего сознания, потому что описывают важнейшие образцы нашего поведения.

Как для психолога для меня это очевидность. Очевидность и то, что мы ведем себя строго в соответствии с этими древнейшими образцами, и то, что мы так привыкли к ним, что даже не замечаем их присутствия. Присутствия кого?

Конечно, образцов поведения, которые Юнг назвал архетипами. Но стоит чуточку ослабить узел галстука, который затянула на горле нашей души Наука, стоит просто сказать себе, как это принято в прикладной психотерапии: отпустись, позволь себе просто наблюдать за своими мыслями и душевными движениями, — как начинаешь видеть Богов. Точнее, начинаешь ощущать их присутствие и умысел во всем, что окружает тебя. Будто безмерно огромные тела ворочаются в окружающей тебя водной бездне, и хоть они сами и остаются неразличимы в этом сумраке, но вызванные ими колебания воды возбуждают внимание.

Что за среда обеспечивает сейчас жизнь Богов? Конечно, человечество. Бескрайний океан биомассы, обладающей сознанием. Боги строят свои тела из нас, сбивая нас в сообщества. Это описывал еще Платон, об этом говорил Гоббс. Мысль не нова. Но для наших мелких целей она излишня, поэтому мы однажды настолько привыкаем к этим скрытым движениям среды, что перестаем обращать на них внимание и даже придумываем им естественнонаучные объяснения, чтобы убаюкать самих себя.

Моя цель лежит за рамками этой книги, и даже Науки, и потому я не смог не замечать, что вся научная революция была переполнена движениями огромных сражающихся Божественных тел. Я не провидец, способный видеть Богов. Поэтому я лишь отмечал все странное, что являло себя в том материале, что я изучал в связи с поиском очищения или науки самопознания.

Поскольку все эти движения присутствуют лишь тенями, вкрапленными в мое поведение через мое сознание, то и в книге я предпочел лишь вставлять небольшие метки там, где такие образцы поведения оказывают воздействие на поведение ученых. Чтобы еще более усилить сходство с действительностью, я вставлял эти метки прямо в основной текст книги, как бы вплетая в осознанное действие небольшие вставки. Вставки эти невелики, но действенны, как все, что неосознанно правит нами.

Кстати, когда подобные движения в глубинах своего сознания удается подметить и описать, поражаешься, как же все очевидно и как можно было быть таким слепым. Но уже в следующем куске, где движение Бога не выделено и не описано, забываешь свое прозрение и сопереживаешь лишь деяниям людей.

Последняя мысль, которая поразила меня, — это то, что «Теогония» Гесиода почему-то была чрезвычайно труднодоступна. Я историк по образованию, но читал лишь ее пересказы и не держал в руках книги Гесиода. Конечно, она была переведена в России, и переведена век назад, еще Вересаевым. Но прочитать ее удавалось только тем, кто ставил это себе задачей. Все остальные ограничивались ее краткими пересказами всяческих мифологов. Да и по сей день в России нет полноценного научного перевода этой очень краткой поэмы. Почему?

Наверное, это никому не нужно… Или наоборот, кому-то нужно, чтобы этого не было…

Титаномахия.

Мы изучали греческую мифологию по Куновским «Легендам и мифам Древней Греции». Это было очень краткое изложение. Но еще проще изложить Титаномахию по двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира». Там она еще меньше и невнятней.

Титаны, в греческой мифологии боги первого поколения, рожденные землей Геей и небом Ураном; их шесть братьев (Океан, Кой, Крий, Типерион, Иапет, Кронос) и шесть сестер-титанид (Тефида, Феба, Мнемосина, Тейя, Фемида, Рея), вступивших в брак между собой и породивших новое поколение богов: Прометей, Гелиос, музы, Лето и других. Имя титаны, связанное, возможно, с солнечным жаром или владычеством, догреческого происхождения.

Младший из Титанов Кронос по наущению матери Геи серпом оскопил Урана, чтобы прекратить его бесконечную плодовитость, и занял место верховного бога среди Титанов.

Родившемуся от Кроноса и Реи Зевсу, в свою очередь, было суждено лишить власти отца и стать во главе нового поколения богов— олимпийцев.

Титаны (кроме Океана) выступили с Офрийской горы; боги, рожденные Кроносом и Реей, — с Олимпа (отсюда их название олимпийцы); сражение (титаномахия) между Титанами и олимпийцами длилось десять лет, пока на помощь Зевсу не пришли сторукие. Побежденные Титаны были низринуты в тартар, где их стражами стали сторукие.

Вот и все, что считается достаточным для нас. Гесиод гораздо подробнее. Итак, десять лет бесплодной борьбы детей против отцов подсказали революционерам, возглавляемым Зевсом, что нужно для победы придется заключать политический союз с самыми грязными силами, которые только порождала Земля. Сейчас бы их назвали подонками, в русскую революцию — люмпен-пролетариями. Тогда ими были сторукие — гекатонхейры, вызывавшие отвращение даже у Кроноса, который и заключил их в чрево Земли.

Ко Бриарею, и Котту, и Гиесу с первого взгляда
В сердце родитель почуял вражду и в оковы их ввергнул,
Мужеству гордому, виду и росту сынов удивляясь.
В недрах широкодорожной земли поселил их родитель.
Горестно жизнь проводили они глубоко под землею,
Возле границы пространной земли, у предельного края,
С долгой и тяжкою скорбью в душе, в жесточайших страданьях.
Всех их, однако, Кронид и другие бессмертные боги,
Реей прекрасноволосой рожденные на свет от Крона,
Вывели снова на землю, совета послушавшись Геи:
Точно она предсказала, что с помощью тех великанов
Полную боги победу получат и громкую славу.
Ибо уж долгое время сражалися друг против друга
В ярых, могучих боях, с напряжением, ранящим душу,
Боги-Титаны и боги, рожденные на свет от Крона:
Славные боги-Титаны — с Офрийской горы высочайшей,
Боги, рожденные Реей прекрасноволосой от Крона,
Всяких податели благ, — с вершин многоснежных Олимпа.
Гневом, душе причиняющим боль, пламенели друг к другу,
Десять уж лет непрерывно они меж: собою сражались,
А разрешенья тяжелой вражды иль ее окончанья
Не приходило, и не было видно конца межусобъю.
Вызволив тех великанов могучих, подали им боги
Нектар с амвросией— пищу, которой питаются сами.
И преисполнилось сердце у каждого смелостью мощной.
[После того как амвросией с нектаром те напитались,]
Слово родитель мужей и богов обратил к великанам:
«Слушайте, славные чада, рожденные Геей с Ураном!
Слово скажу я, какое душа мне в груди приказала.
Очень уж долгое время, сражаясь друг против друга,
Бьемся мы все эти дни непрерывно за власть и победу, —
Боги-Титаны и мы, рожденные на свет от Крона.
Встаньте навстречу Титанам, в жестоком бою покажите
Страшную силу свою и свои необорные руки.
Вспомните нашу любовь к вам, припомните, сколько страданий
Вы претерпели, пока мы вам тягостных уз не расторгли
И из подземного мрака сырого не вывели на свет».
Так он сказал. И ответил тотчас ему Котт безупречный:
«Мало, божественный, нового нам говоришь ты: и сами
Ведаем мы, что и духом и мыслью ты всех превосходишь,
Злое проклятие разве не ты отвратил от бессмертных?
И не твоим ли советом из тьмы преисподней обратно
Возвращены мы сюда из оков беспощадных и тяжких.
Вынесши столько великих мучений, владыка, сын Крона!
Ныне разумною мыслью, с внимательным духом тотчас же
Выступим мы на защиту владычества вашего в мире
И беспощадной, ужасной войною пойдем на Титанов».
Так он сказал. И одобрили, слово его услыхавши, Боги, податели благ.
И войны возжелали их души Пламенней даже, чем раньше.
Убийственный бой возбудили
Все они в этот же день — мужчины, равно как и жены, —
Боги-Титаны и те, что от Крона родились, а также
Те, что на свет из Эреба при помощи Зевсовой вышли, —
Целою сотней чудовищных рук размахивал каждый
Около плеч многомощных, меж плеч же у тех великанов
По пятьдесят поднималось голов из туловищ крепких.
Вышли навстречу Титанам они для жестокого боя,
В каждой из рук многомощных держа по скале крутобокой.
Также Титаны с своей стороны укрепили фаланги
С бодрой душою. И подвиги силы и рук проявили
Оба врага. Заревело ужасно безбрежное море,
Глухо земля застонала, широкое ахнуло небо
И содрогнулось; великий Олимп задрожал до подножья
От ужасающей схватки. Тяжелое почвы дрожанъе,
Ног топотанье глухое и свист от могучих метаний
Недр глубочайших достигли окутанной тьмой преисподней.
Так они друг против друга метали стенящие стрелы.
Тех и других голоса доносились до звездного неба.
Криком себя ободряя, сходилися боги на битву.
Сдерживать мощного духа не стал уже Зевс, но тотчас же
Мужеством сердце его преисполнилось, всю свою силу
Он проявил. И немедленно, с неба, а также с Олимпа
Молнии сыпля, пошел Громовержец-владыка. Перуны,
Полные блеска и грома, из мощной руки полетели
Часто один за другим; и священное взвихрилось пламя.
Жаром палимая, глухо и скорбно земля загудела,
И затрещал под огнем пожирающим лес неиссчетный.
Почва кипела кругом. Океана кипели теченья
И многошумное море. Титанов подземных жестокий
Жар охватил, и дошло до эфира священного пламя
Жгучее. Как бы кто ни был силен, но глаза ослепляли
Каждому яркие взблески перунов летящих и молний.
Жаром ужасным объят был Хаос. И когда бы увидел
Все это кто-нибудь глазом иль ухом бы шум тот услышал,
Всякий, наверно, сказал бы, что небо широкое сверху
Наземь обрушилось, — ибо с подобным же грохотом страшным
Небо упало б на землю, ее на куски разбивая, —
Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки.
С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась;
Полные грома и блеска, летели на землю перуны,
Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных
Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный
От ужасающей битвы, и мощь появилась деяний.
Жребий сраженья склонился. Но раньше, сошедшись друг с другом,
Долго они и упорно сражалися в схватках могучих.
В первых рядах сокрушающе-яростный бой возбудили
Котт, Бриарей и душой ненасытный в сражениях Гиес.
Триста камней из могучих их рук полетело в Титанов
Быстро один за другим, и в полете своем затенили Яркое солнце они.
И Титанов отправили братья
В недра широкодорожной земли и на них наложили
Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных.
Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далеко от неба,
Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар…

Каким-то необъяснимым образом история до сих пор развивается по этому сценарию. Дети упорно воюют с отцами, творцы Наук и революций охотно именуют себя титанами, а мы терпим и поклоняемся подателям благ…

Кстати, человечество было порождено Титанами. А вот те, кто им правил, — герои, ведут свой род от Зевса. Иными словами, люди, которым принадлежит власть, — это совсем иная раса. Так называемый правящий класс или люди, составляющие собой государство, — всегда иной, особой национальности по сравнению с управляемым народом.

Люди древнее Богов, которые владеют ими, но забыли и предали тех, чьими детьми являются.

ИСХОДНОЕ.

Глава 1. Философские сложности очищения.

Готовясь к этому исследованию, я, конечно же, просмотрел множество современных изданий по очищению. Пишут их прикладники, создавшие какие-то методики, а то и целые школы очищения. Причем, и это бесспорно, школы эти оцениваются и ощущаются как вполне действенные. И при этом ни в одной из этих книг я не нашел просто определения понятия «очищение».

Наличие определения понятия, на котором строишь свою деятельность, еще не есть философия, но его отсутствие сразу же отсекает тебя от философии избранного дела. И означает это то, что все современное прикладное очищение не продумано, хотя его создатели очень много думали о том, как чистить. Как чистить что?

Наверное, человека… или человеческое тело… или, еще вернее, какие-то части тела, органы. Впрочем, чаще всего звучит такое привычное и одновременно странное слово: организм. Что такое организм? Четкого определения нет. Не потому, что никто не давал определения этого понятия, а потому, что оно невозможно.

Слово «организм» было придумано физиологами как некий компромисс между партийными убеждениями сообщества естественников-физиологов и действительностью. Соответственно, в зависимости от того, насколько жестко тот или иной физиолог придерживается партийных взглядов, меняется и место, где проходит граница компромисса. Объясню.

До появления естественнонаучного сообщества «человек» осознавался как сложное понятие, состоящее из тела и души. Естественники избрали верить в то, что души нет, есть только тело и его физика — физиология. Соответственно, было заявлено, что в человеке все можно объяснить исключительно исходя из телесных проявлений, а душа, якобы, не нужна для объяснения ни одной из сторон «человека». В соответствии с законом достаточности рассуждения, называемым в философии бритвой Оккама, все, что не требуется для объяснения явления, должно быть устранено из рассуждения.

Рассуждение не только не было проделано, оно еще даже не началось, но душу уже объявили излишней, потому что предполагалось, что Физиология объяснит все. Это было время головокружения от первых успехов естественнонаучного метода. А душа мешала Науке утвердиться в качестве главной опоры Власти вместо Религии. Все были молоды и очень спешили.

Однако, довольно скоро выяснилось, что некоторые проявления человека не объясняются лишь физиологически, точно существовало еще нечто, что вносило поправку в физиологическую механику. И тогда физиологи придумали неожиданный ход. Они не признали, что поторопились выкинуть из рассмотрения душу, но придумали некое расширение к телу, которое и назвали непонятным словом «организм».

В итоге все были довольны — душа по-прежнему не мешала торжеству естественных Наук, а просчеты телесных проявлений теперь велись с поправкой на нечто, выходящее за рамки тела. Как далеко выходящее, никто не определял, вот почему границы компромисса гуляют, а четкое определение организма невозможно.

Именно организм-то и лег основным понятием в фундамент всей теории очищения, используемой сегодня в Медицине или около нее.

Итак, используемое современными прикладниками при очищении понятие «организма» совершенно неприемлемо для работы. Оно словно сошло со страниц русских сказок о мудрой семилетке, которой предлагается приехать к царю и по дороге и не по дороге, и в одежде и не в одежде, и с подарком и без подарка одновременно. Вот и организм — это и тело и не тело, и душа и не душа. На самом деле организм — это не то, что требует очищения, это то, что требуется, чтобы Физиология и Медицина спали спокойно.

Кстати, если вы задумаетесь о сказках про семилетку, а они известны во множестве вариантов, то поймете, что в них речь идет о втором женском посвящении. Первое происходило года в 2–3 и называлось Постригом. Тогда ребенка как бы посвящали в пол, и он из бесполого дитя превращался в девочку или мальчика. В семь лет детей проверяли на то, усвоили ли они основные понятия родной культуры и научились ли думать хотя бы в той мере, чтобы их определить на учебу. Это говорит о возрасте Науки, придумавшей загадку про организм. Организм — это из детства научного сообщества.

Но если приглядеться, то эти детские загадки требуют от ребенка распознавать, что является действительностью, хотя и непривычной. По дороге и не по дороге одновременно — это по обочине дороги. Это действительность, которую может рассмотреть только достаточно взрослый член общества. Но вот не тело и не душа — это только организм и ничего кроме организма, никакой действительности. Сказка в чистом виде, призванная искусственно удерживать людей от взросления в состоянии повышенной доверчивости. Но в итоге при чистке организма нам недоступны ни душа, ни тело. А значит, недоступна и чистка.

Благодаря этому, прикладники очищения вынуждены, говоря об организме, делать выбор и чистить либо тело, либо душу. Чаще все-таки тело.

Но что такое очищение тела? Тело ведь состоит из частей, то есть отдельных органов. Вот и чистка распадается на очищение отдельных органов. А все разговоры об очищении организма оказываются каким-то шарлатанством. Почему?

А давайте задумаемся. И это уже начинается философия. Для того, чтобы что-то чистить, нужно знать, что ты чистишь. Это означает, что нужно иметь понятие самой материи, которую очищаешь. А значит, знать то, что способно очищаться. Но способность очищаться предполагает и способность загрязняться. А что может загрязниться в такой странной вещи, как организм? И что является грязью для организма?

Возьму одно из самых простых определений организма из «Толкового словаря русского языка» Ожегова.

Организм — живое целое, обладающее совокупностью свойств, отличающих его от неживой материи. Он же — сложно организованное единство, целостность. Ну и: совокупность физических и духовных свойств человека.

Так сказать, цельное, без души, но с духовными свойствами и живое.

И что тут загрязняется? Да и какой грязью? Вряд ли на такой вопрос вообще можно ответить. Зато можно ответить на вопрос: что же главное, что создает этот неведомый организм из знакомых нам частей? Без чего организма не будет? Без жизни, если принять первое определение? Без целостности, единства? Или же он пропадет, если мы о теле и душе будем говорить отдельно? Последнее — шутка, удар физиологам ниже пояса. Почему? Да ведь ясно, что с возвращением душе права на существование вся теория организма разваливается и должна быть пересмотрена. Но тогда развалится и должно будет быть пересмотрено все здание Науки Физиологии.

Но ведь наши прикладники очищения работают в рамках этой Науки и, значит, исходя из ее понятий. Следовательно, мы пока не можем отменять все целиком, а должны определить, какие же понятия используются.

И вот у нас две основные черты — жизнь и единство всех частей. Это суть организма как понятия. А что в таком случае чистить? Что, следовательно, может считаться помехами организму, нечистотой, мешающей ему быть самим собой?

И получается, что помех этих опять же два вида: помехи жизни и помехи единству, целостности.

А это значит, что очищение от помех жизни — вовсе не очищение, а продление долголетия. А вот что такое помехи цельности, я даже сказать не могу. Сепаратисты, наверное… В общем, определить, что такое эти помехи, можно лишь после того, как будет дано определение понятия «цельность», сделано описание частей, которые эта «цельность» объединяет, и найдены способы объединения. И тогда все, что разъединяет части организма, и есть предмет очищения. Что-то я ничего подобного в книгах по очищению не встретил…

Ну, да и не важно. Важнее то ощущение сложности, которое складывается, когда начинаешь вот так разбираться. Как будто кто-то намеренно все запутывал. И куда проще становится, когда смотришь на человека как на одухотворенное тело. За таким взглядом много тысяч лет накоплений наблюдений, которые все отложились в живых языках. Говорить о человеке таким образом просто и естественно, но именно это и недопустимо. Кто же будет платить Науке за простоту — просто-то мы и без нее скажем! Просто-то любой дурак скажет! А вы вот попробуйте то же самое сказать так, чтобы никто не понял! Кстати, на деле, даже говоря о некой совокупности физики и духа, Физиология духовную составляющую не исследует, а чистильщики чистят исключительно тело. Правда, иногда можно встретить поучения, реже — рассуждения о том, что чистка — это явление, в первую очередь, духовное, и надо начинать с духа. Но дальше разговора о нравственной чистке такие поучения не идут.

Нравственная чистота — это тоже чистота, и о ней надо поговорить. Но чуть позже. Пока же лишь один вопрос: вы уверены, что нравственная чистота — это чистота духа? Если уверены, значит, вы в состоянии дать определение понятия «дух», причем, такой глубины, что способны показать, что же там в духе может быть носителем загрязнений. Вы уверены, что справитесь? Ладно, оставим пока этот разговор и вернемся к телу. С телом все-таки все проще, как кажется. Если принять, что тело делает живым душа, то все помехи жизни превращаются из телесной нечистоты в то, что изгоняет душу из тела. Но если этого не принимать, то можно найти и более простые предметы для очищения. Вот, например, глядим мы на состарившееся тело и видим: в нем появились камни в органах, кальций в сосудах, токсины в клетках. Убирание их из тела и есть очищение. Заметьте, из тела! Убирать токсины из организма как-то затруднительно.

Чем хорош такой подход? Он прост и очевиден. А значит, при нем не надо слишком ломать голову, не надо думать. Чистись себе и чисти других. Кто же не согласен, что камни в теле — это инородное. А от камней и песка всего один шаг до грязи.

Но все же! Откуда здесь берется ощущение загрязнения? Почему наличие инородных образований считается грязью? Или, по крайней мере, поводом к очищению?

Да потому, наверное, что мы можем наглядно сравнить два тела — молодое и старое, и увидеть, что в старом появляется то, чего не было в молодом. Следовательно, иметь в себе камни или токсины — это неестественно. Естественно их не иметь! А раз естественно, то и желательно, тем более, что наличие подобных образований часто приносит боль. Но это все так здорово с точки зрения прикладника и больного. А с философской точки зрения это не очищение, а возвращение естественности собственному телу. Возвращение естественности — это тоже хорошо, это даже очень хорошо, но это не очищение. Мы путаем и путаем понятия.

А что же такое очищение в собственном смысле?

Словарь «Русского языка» Ожегова не знает такого слова. Зато в нем есть «чистить»:

Чистить— удалять грязь, какое-то наслоение, делать чистым.

Это плохое определение — потому что оно определяет понятие через само себя: чистить — делать чистым. Поэтому я его укорочу:

Чистить— это удалять грязь. А что такое грязь?

Там же у Ожегова даются два определения:

Грязь — размякшая от воды почва. И грязь— то, что пачкает.

Именно то, что определений два, очень важно. Грязь — мокрая земля. Тут все понятно. И грязь — то, что пачкает. Тут, наоборот, ничего не понятно. И лучше с Ожегова дальнейших пояснений не спрашивать, потому что он дальше не знает: грязнить — это пачкать, а пачкать — это грязнить. Я же для себя возьму пока понятие «пачкать» в несколько психологическом прочтении: пачкать — делать что-то такое неприятное, из-за чего потом придется затратить силы на устранение сделанного. Своего рода причинение неуюта, с которым нельзя мириться. Я еще вернусь к исследованию этого определения позже.

Так вот, для того, чтобы уверенно назвать нечто очищением, надо иметь определение нечистоты, то есть грязи. А грязь — это размокшая почва!.. Вчитайтесь и спросите себя: согласны ли вы? А если согласны, то поймите: мокрая почва — это всего лишь мокрая почва. Грязью она становится только для человека и только в его оценке. Кстати, а что оценивается? Что вообще оценивается в человеческой жизни? Да труд, труд! Наши усилия! Труд всегда имеет цену. А мокрая земля становится грязью лишь тогда и для того, кому и придется потрудиться, чтобы эту землю убрать.

Следовательно, для природы, для того самого естества, что мы избрали мерой, грязи нет. Она появляется лишь с человеком. А значит, человек ее и создает. Нет, он, конечно, не творит мокрую землю. Земля уже сотворена. Но он творит понимание этой земли как грязи. И творит через осознавание ее нежелательности в каких-то частях своего мира и, соответственно, через предощущение труда, который эта грязь ему обещает.

Вглядитесь, оба определения Ожегова объединились: мокрая почва — это то, что пачкает, то есть покрывает слоем, который заставит себя удалить, потому что создает ощущение неуюта. И что же такое «пачкать» в таком случае?

Пачкать— помечать нечто неуютом.

Но какова природа этого неуюта? Что разрушает грязь в нашем мире, чему она мешает?

Вернемся еще раз к тому рассуждению, что мокрая земля становится грязью лишь тогда, когда появляется некто, кто осознает ее как труд, который придется проделать. Мужик входит в дом в грязных сапогах. Баба криками и скалкой гонит его прочь, потому что он все полы затоптал. Щеголь перепрыгнул через лужу и тут же бежит за щетками и кремом, чтобы убрать грязь с одежды и обуви. Что является предметом труда и что оказывается нарушенным с помощью грязи?

Дом или облик человека? Это как кажется. А на самом деле — совершенство, которое удалось достигнуть долгими и продуманными усилиями. Откуда у нас понятие о совершенстве? Конечно, оно рождается исторически, путем множественных соотнесений себя с другими людьми через зависть, подражание и творческий поиск. Но это не осознается. Гораздо легче осознается то, что, совершенствуясь, мы воплощаем некий божественный идеал, мы точно вспоминаем нечто из тех миров, где путешествовала наша душа…

Те миры, где путешествуют души, называются Небесами, а Небеса исходно противоположны Земле… Нужно ли еще что-то говорить о том, почему грязью становится именно земля, обретающая способность прилипать к нашим подметкам?

Это любопытно, но это еще не философия, а, скорее, мифология. Философия рождается с вопроса: что же является носителем чистоты? Как, впрочем, и творцом грязи.

С философской точки зрения, способность человека пачкаться грязью означает, что он исходно чист. Попробуйте взять кусок грязи и испачкать его еще больше. Грязь нельзя сделать грязнее. А вот чистое можно загрязнить.

Заметьте, чистое, а не чистоту. Чистоту можно уничтожить, но нельзя сделать ни грязью, ни грязнее. Это понятия, они идеальны и всегда сохраняют свое естество.

Что это означает для нас с вами? А то, что раз человек исходно чист, значит, его суть — чистота. И в то же время он исходная грязь. Странно?

Смотрите сами. Без человека земля — всего лишь земля. Только человек превращает ее в грязь своим осознаванием. Но это значит, что он ее пачкает. А пачкать может только грязь, и уж никак не чистота. Парадокс? Да, и не простой. Понятно теперь, зачем Науке потребовалось все запутать введением понятия организм? Если нас не отвлечь, мы ведь затребуем с нее объяснить, что такое грязь, чистота и очищение!

Я не буду пока углубляться в эти вопросы. Достаточно того, что они поставлены. Гораздо важнее, что взгляд на нечистоту как на потерю совершенства позволяет прозвучать вопросу: зачем? Зачем чиститься? Чтобы вернуть совершенство. Зачем чистить тело? Чтобы вернуть ему то изначальное его состояние, которое утрачено с годами. Зачем нравственное очищение? Зачем духовная чистота? Все затем же, все ради совершенства и возвращения Небес.

Но это культура, это то, что пришло к нам из истории от бесчисленных поколений наших предков. С этим ничего нельзя поделать, только принять. Или выкинуть из своей жизни целиком.

А что же делать тому, кто хочет понять и освоить очищение? Уцепиться за вопрос: зачем? Это вопрос не культуры, а разума. Он позволяет выстраивать задачи. А задачи тем хороши, что, будучи поставлены, они сами заставляют наш разум себя решать. Иначе говоря, если ты четко осознаешь, что нечто тебе нужно и это твоя задача, ты сделаешь все для ее решения и достигнешь цели. Это прием, облегчающий движение. Заключается он в использовании некоего устройства нашего разума, которое правит всем, что мы делаем. А выражается в том, что нас все равно нельзя заставить делать то, что мы сами не осознали своей задачей.

В жизни все упирается в вопрос: а зачем это мне?! Как много людей знают, что очищение — это полезно, что надо бы сделать очищение, что однажды они обязательно почистятся… Но потом, потом!

Почему же потом? Потому что они решают более важные задачи, для которых очищение, как и самопознание, будет помехой, а значит, тем, от чего надо очиститься. И они очищаются от очищения!..

Нет, очищение нельзя начинать с камней или песка. Его надо начинать с вопроса: а зачем вычищать камни и песок? И если будет найдено нечто действительно большое, например, решение вернуть себя, то вся остальная археология проделается с легкостью, как необременительные промежуточные шаги. Все, что мы делаем, можно решать, только превратив в задачу. А превращается оно одним простым вопросом: зачем? Простым вопросом и очень непростым поиском: а зачем действительно?

Вот и мне предстоит то же самое. Я должен поставить себе задачу.

Задача Введения в науку — поставить задачу для всего исследования. Я хочу понять, как с помощью очищения познать себя. Я гляжу на то, что представляется мне в виде очищения, и понимаю: очищение — это какая-то загадка, которая в начале очищения не решается. Возможно, ответ на нее приходит лишь тогда, когда очищение завершено. С философской точки зрения, это и должно быть так: ты можешь дать ясное определение понятия, лишь завершив его. Но если это понятие исключительно человеческое, то есть мое, то и определить его можно только завершив себя. Завершив очищение себя от всего, что является нечистотой. Достигнув совершенства.

Но если я есть творец нечистоты и чистоты в этом мире, то понятие очищения полностью совпадает с самопознанием. Ведь познать себя окончательно ты можешь, лишь отделив последнее не-я, последнюю нечистоту своего я.

Это исходная гипотеза моего исследования. Она еще не так очевидна, как хотелось бы. Но я осознанно не выстраиваю неуязвимую последовательность рассуждений. Ну должна же быть хоть какая-то интрига, то есть тайна, в том, что делаешь. Иначе нечему будет двигать мой поиск и давать мне силу. Это тоже прием. И еще один прием — идти не туда и говорить не о том. Ведь мы живем в мире Зазеркалья, в мире, где времена обратили себя наничь и где, чтобы прийти к решению, надо идти не вперед, а вспять и искать сложные решения, потому что просто вообще ничего не решается.

Поэтому, я не буду решать загадки очищения. Я начну с истории, с того, что видели как очищение другие люди. В сущности, мне придется создать историю очищения. И пусть этот рассказ сам выведет меня к тем ответам, что будут естественно вытекать из исследуемого материала.

Но где, с какого мгновения, начинается история? От какой древности начинать?

Начну я с того места, где нахожусь, то есть с сейчас. И пока изучаю историю, пойду в прошлое, а при познании себя потеку в будущее вместе с этим постоянно ускользающим настоящим.

С точки зрения методологии исследования такой подход означает, что я всегда буду излагать сначала те взгляды на предмет, которые являются сегодня самыми общими и общепризнанными. Так сказать, культурой. Но для того, чтобы стать общепризнанными, им потребовалось какое-то время. Следовательно, у них есть своя история. А у нее — своя.

При этом прямо сейчас, к примеру, в Науке уже имеются взгляды, не совпадающие с общепризнанными. Это можно назвать передовым фронтом Науки. Но его я рассматривать не буду. Почему?

Потому что исследование, которое я веду — психологическое. Мне нужно понять, как сложились наши понятия об очищении, а не то, что думает об очищении Наука. Сегодня она думает одно, завтра другое, послезавтра снова себя отменяет… за ней не угнаться. А мне нужно понять себя.

Итак, то, что говорят об очищении прикладники очищения, явно сложилось в рамках медицины как отрасли знания. Но у Медицины как Науки, есть собственные представления о чистоте и очищении. И они, как кажется, относятся не только к организму, но и к тому, что Наука оставила от души — к психике.

Так что история начинается для нас с вами с современных медицинских воззрений.

Глава 2. Несколько слов о прикладниках очищения.

Показав в предыдущей главе слабость философских оснований, на которых строится прикладное очищение, я тем самым как бы снизил и его достоинство.

Давайте расставим все точки над i. Говоря о философии, я говорю как бы относительно некоего абсолюта. И я надеюсь, что в этом смысле и сами прикладники очищения согласятся со мной, что они несколько ниже, чем абсолют?

Этой шуткой я хочу сказать, что любое достоинство или значимость человека в обществе существуют не как таковые, а относительно других людей. Если говорить языком общественной психологии, достоинство — это вообще лишь знак места, которое человек занимает за пиршественным столом. Иными словами — это знак его близости к Великому князю или к тому, кто правит его миром. Миры могут быть разными и люди сами избирают, кого считать ориентиром для самосовершенствования, но достоинство прикладников не может пострадать от сравнения с абсолютом.

Оно страдает от сравнения с теми, с кем они борются за свое место. А с кем они борются?

С традиционными медиками. Впрочем, я бы лучше назвал противника прикладников Академической Медициной.

Сложившееся сегодня деление медицины на традиционную и нетрадиционную — вещь дикая и извращенная. И не в том смысле, что такое деление невозможно, а в том, что в этом делении все вывернулось наничь. Академическую Медицину, которой обучают в институтах, почему-то называют традиционной, хотя она полностью искусственна и создана за последние пару веков. Нетрадиционной же назвали медицину народную, которая вся идет из традиции, то есть от древних корней народного знахарства и целительства.

Это подмена, и я в дальнейшем не буду использовать сложившиеся имена. Я буду говорить академическая и народная. А если и употреблю где-то выражение традиционная, то как раз для обозначения народной медицины. К примеру, прикладники очищения, безусловно, строят свои школы на основании традиционной медицины, добавляя к ним то, что им казалось разумным в академической. Первая точка, которую мы поставили: мы договорились называть вещи своими именами.

Медицина околдовала и очаровала умы современных людей. И вовсе не тем, что она действительно все знает и может помочь. Любое дело, в которое вкладывается много труда, о котором люди много думают да еще и целенаправленно исследуют, как его улучшить, развивается и совершенствуется. Совершенствуется и Медицина. Но если бы столько же усилий вкладывали в народное целительство, оно тоже было бы сегодня совсем другим. Как все виды ци-терапий в Китае, к примеру.

Нет, Медицина взяла не тем, что она действительно была значительно лучше, чем знахарство, когда возникла. Она взяла, как это сейчас говорится, агрессивной, а я бы сказал, и бессовестной саморекламой. А также уничтожением конкурентов, просто вырезанием всех, кого можно вырезать. Кто достаточно слаб, чтобы его можно было затравить или запретить.

И вот мы имеем «индустрию здоровья». Это отнюдь не промышленность, дающая здоровье, это бизнес, живущий за счет здоровья. Разница, думаю, понятна.

Конечно, есть люди в Медицине, которым удавалось освободиться от очарования, вырваться из наркотической одури и задать вопрос: что творим?! Их мало, и они не обладают даже полноценным языком для описания того, что творится в Медицине, не говоря уж о языке, на котором можно было бы хорошо рассказать об их собственных прозрениях. Они пишут об иных способах лечения и поддержания здоровья все на том же медицинском языке. И все же с них начинается возрождение науки о здоровье и освобождение от зависимостей, навязанных Медициной.

Их имена известны и их не так уж много. Все они умещаются на одном небольшом прилавке книжного магазина, посвященного целительству. Я немножко посмеиваюсь в этой книге над их языком, чтобы они начали думать о том, как высказать свои мысли по-русски. Однако я нисколько не смеюсь над их мыслями и, более того, сам во многом следую в очищении тела разработанным ими приемам. Вот мое отношение к тому, о чем идет речь в этом разделе.

Чтобы показать, что такое освобождение от медицинской зависимости, я приведу несколько строк из книги Надежды Семеновой «Счастье жить в чистом теле». Я считаю эти ее мысли исходными для понимания всего русского целительства, занимающегося очищением. Иными словами, я принимаю только то целительство, которое вырастет из сказанного ею, как из корня, пусть и не упомянутого в других работах.

«В России, как и в большинстве стран мира, нет науки о здоровье.

В здравоохранении— специалисты по болезням. В науке о питании отсутствует нормальная физиология пищеварительной системы человека.

Два института пищевой промышленности выдали мне свои дипломы. Я инженер-химик пищевой промышленности. Девять лет в аудиториях институтов, двадцать лет в цехах и лабораториях комбинатов пищевой промышленности убедили меня только в одном: выпускники пищевой промышленности абсолютные невежды в вопросах питания человека.

В самом деле, химик-пищевик никогда не изучает "технологию "переработки пищевых продуктов в желудочно-кишечном тракте. Химик-пищевик не знает оптимального режима переработки пищевых продуктов внутри человека, в его собственном химическом комбинате — желудке, кишечнике. Изучая процессы и аппараты вообще, химик-пищевик не имеет ни малейшего понятия об аппарате собственного пищеварения.

В пятидесятилетнем возрасте я получила диплом о медицинском образовании, вызубрила и «сдала» диетические лечебные столы.

Люди добрые, как человек, как химик-пищевик, как медик, как аюрведист скажу одно: диетическое питание— это еще больший абсурд. А специалистам-диетологам давно пора провалиться под землю от стыда за то, за что они еще получают деньги.

Наука о питании и промышленной переработке пищевых продуктов— это система медленного и постоянного убивания человека с беспощадным вытряхиванием карманов и у здоровых, и у больных. В нашей России есть только две линии бизнеса. Первая — изготовление и продажа пищи, делающей здорового человека больным, и вторая — лечение уже больного от пищи человека. Все остальные виды занятости обслуживают этих двух супербизнесов.

Откуда же берутся врачи, охраняющее здоровье только наукой о болезнях, откуда же берутся пищевики, создающие блюда, разрушающие пищеварительную систему человека в целом…» (Семенова НА., Счастье жить…, с. 4–5).

Вот как видят Медицину думающие целители. В этих словах Надежды Алексеевны Семеновой я читаю чисто философское сомнение в правящем миром «научном» мировоззрении. Они гораздо более научны, чем те «научные» взгляды, что бездумно насаждаются и принимаются бесчисленными сторонниками Науки. С них может начаться исследование. Они позволяют поставить следующую точку над i.

Большая часть прикладников очищения — это врачи, получившие академическое образование, опробовавшие на своем опыте все, что есть в Академической Медицине на интересующие их темы, и расширившие свой арсенал за счет традиционной, народной медицины. Вначале это был лишь исследовательский интерес, и лишь все тот же опыт — единственное истинное основание науки — убедил их, условно говоря, поменять свой знак. Из академического медика, по преимуществу допускающего возможность использования народных средств, они превратились в народных целителей, не отрицающих важности находок, сделанных академической Наукой. Вот этот переход и поставил их в условия, где возник вопрос об их достоинстве и значимости в обществе. Точнее, и в обществе, и в сообществе медиков.

Медики, сторонники официальной Медицины, почти мгновенно почувствовали измену и начали оказывать воздействие на своих непутевых братьев и сестер. Первый уровень педагогики всегда примерно такой: да кончай ты всякой ерундой заниматься! А если это тебе лично нравится, ну, будь чудаком, но не выпячивай ты собственную глупость.

В общем, вначале любого изменника встречают легкие насмешки и пожимания плечами. Задача сообщества заставить искателя принять роль местного шута: мол, меня считают чудаком, да я и не против. Лишь бы не мешали. И не травили.

Если человек принимает положение шута, то впоследствии к нему будут ходить лечиться и его товарищи, и даже начальство. Даже медицинское начальство — это всего лишь люди, которые болеют. И отличает их от нас лишь то, что они гораздо лучше нас знают ограниченность своей Науки. И им гораздо хуже нас — мы-то можем кричать, что Медицина ничего не может и не умеет, а они вынуждены беречь лицо и всех убеждать, что их богиня всесильна. Поэтому им и лечиться надо и помалкивать. А значит, лечиться в сложных случаях они могут только у своих, кто не проболтается, а при этом умеет что-то такое, чем остальная медицина уже не владеет.

Вот для таких целей сообщество и отводит изменникам место шута. Это вполне официальное и крайне необходимое место, но… очень низкое, даже унизительное. Принимать или не принимать его — это тяжелый психологический выбор. И находится много таких врачей, кто не согласен выступать в роли местного шута.

Эти врачи делают следующий шаг — они заявляют о своем подходе, как о конкурентоспособном методе лечения. И тем самым они становятся врагами официальной Медицины. Конечно, кто-то из их бывших друзей продолжает их поддерживать, а кто-то из медицинского начальства или светил медицинской Науки даже снисходительно помогает, так сказать, благодетельствует. Но это все наличном обаянии и личных связях, а в целом официальное отношение к ним вначале было травлей.

Почему так? Да потому что бывший врач, решивший стать целителем, по сути перешел в стан врага. Ведь народная медицина веками уничтожалась, чтобы освободить место для новой Владычицы. И вдруг кто-то требует признать свои ошибки. Боги этого не любят, особенно по требованию простых людей. Да к тому же никакой ошибки и не было. Вопрос ведь не стоял о том, лечат или не лечат народные средства, вопрос стоял о том, кто будет владеть этим миром. Наивные бывшие врачи — теперешние целители — предлагают объединить все действенное под одной крышей, создать факультеты и кафедры народной медицины и придать им официальный статус. Иначе говоря, они предлагают победителю сделать уступки поверженному и растоптанному врагу. Совсем дураки!

Боги, как и политики, признают только силу и силовые требования. Зачем уступать хоть что-то тому, кого можно уничтожить, добить до конца?! И как не уступить там, где уступку все равно вырвали силой?

Народной медицине удалось добиться хоть каких-то прав только после того, как родилось собственное сообщество, в которое вошло множество людей. Сообщество — это сила, и официальная Медицина вынуждена была это признать на уровне бумаг и печатей. А если бы она этого не сделала, ей бы это указали сверху, куда через ее голову обратилось бы молодое сообщество. Власть не имеет права не учитывать жизненные потребности даже новорожденных Богов — они ее оплот. Благодаря им она удерживается.

Что это все значит для нас? Если продолжать развитие образа расставления точек, то есть называния всего своими именами, то прикладникам очищения надо четко определиться, к какому сообществу они принадлежат. Отрыв от материнского сообщества — болезненная операция, — слишком много целей было построено в связи с ним. Но сидеть между двумя стульями еще хуже. Смените цели и просто займитесь своим делом и своим сообществом. Ведь если вопрос о достоинстве и уважении, то речь идет о достойном месте в сообществе. И во всем обществе. Займите достойные места в сообществе Народной медицины, и вас тут же начнут принимать и Власти и руководство медицинского сообщества — вы человек из другого государства, но важный человек, уважаемый… Вот и весь психологический фокус.

Теперь, что касается моего исследования, то есть того, что я как бы снизил значение той теории, которую кладут прикладники очищения в основание своей работы. Давайте сравним этих людей с теми, кого они покинули и кто над ними высокомерно посмеивался, как над чудаками.

Высмеивание — это древнейшее орудие народной или традиционной педагогики. Именно так общество уравнивает всех своих членов, делая их управляемыми, а жизнь справедливой. Иными словами, человек, как общественное животное, чуть ли не на биологическом уровне владеет приемами психологического воздействия, позволяющими ему жить спокойнее. По сути, это и есть присутствие сознания Божества, которым является любое сообщество. Но мы сейчас привычно называем его общественной психологией, проявляющейся в общественном мнении.

Как бы это ни называлось, но высмеивание и уравнивание под общий ранжир всех, кто высовывается, есть признак биологического сопротивления телесной жизни по отношению к Разуму. Разум полезен и опасен одновременно, ведь он заставляет менять устоявшуюся жизнь. А кто может заранее предсказать, к чему поведут перемены?! И вот, стоит вам начать думать, как ваше окружение превращается в «биомассу» — улей или муравейник — и начинает загонять нас в привычные рамки, делая понятными и управляемыми. В сущности, таким образом общество опускает нас, делает опущенными. Но опущенность — это сила, как пребывание в самой низкой точке. С тем, кто опустился до грязи, ничего нельзя сделать, разве что убить. Дальше фронта не пошлют, ниже грязи не засунут! И все те, кто высмеивает новое, — они есть грязь.

Но не спешите их за это презирать и ненавидеть. Наличие грязи в обществе — признак его жизнеспособности. Ведь именно грязь сохраняет привычки, обычаи, нравы — то есть те самые традиции, из которых слагается культура. Грязь нужна обществу, чтобы выживать, и нужна Разуму, чтобы испытывать новое на жизнеспособность. Если вы не смогли вырваться из окружающей вас био и социогрязи, значит, ваши открытия не стоили того, чтобы ими жить. Да и вы лично не годитесь на роль человека, за которым стоит идти. Как идти за тем, чьи ноги залипли в грязи, и он никак не может их вытянуть, чтобы сделать шаг?!

Для нас же с вами такое видение мира очень важно. Во-первых, оно сразу расставляет все по своим местам: прикладники очищения, конечно, не дотягивают в своих построениях до философского созерцания, но они, безусловно, пошли гораздо дальше своих бездумных коллег с высшим медицинским образованием. И теперь вопрос стоит о том, чтобы сделать следующий шаг — понять и осознать, что же такое прикладное очищение с точки зрения устройства мира и человека.

А во-вторых, и здесь кроется множество ответов и подсказка, куда же им идти дальше, — приглядитесь к тому пониманию грязи, которое наметилось в этом моем рассуждении. Грязь — как приспособление человечества к выживанию в сообществах, грязь — как сознание Богов, увязывающих нас в сообщества, грязь, как среда, испытывающая Разум на жизнеспособность, и обеспечивающая наше выживание в меняющемся мире…

Если придется бороться с такой грязью, то что такое очищение? Похоже, этот вопрос заставляет понять себя.

Впрочем, не буду забегать вперед. Сначала о том, что нас еще удерживает в привычном состоянии сознания.

Например, о Медицине и ее божественных помощницах — Гигиене и Санитарии.

Глава 3. Медицина.

Современный человек живет совсем не в том мире, в каком жили наши предки. Их мир был необозримо больше и богаче, хотя жизнь и была труднее и опаснее. Боги, которым они поклонялись, были словно бы меньше, ближе и доступнее, — те же люди, только с большими возможностями. Если, конечно, не считать единым и высшим Богом той поры саму всеобъемлющую Природу.

Дети Богов, пришедшие на смену Богам наших предков, оказались одновременно заботливее и бездушнее. И они потеряли человекоподобность, они попросту невидимы. Главное, что они нам дали, — это сытость и иллюзию покоя и порядка. Но при этом они затребовали пожертвовать многим из того, что мы считали собой. Это подобно путешествию в иной мир на страшной птице Маговее, о которой рассказывают русские сказки. Когда птице не хватает сил, чтобы обеспечивать движение вперед, именуемое прогрессом, она требует кусок тебя и считает его самой сладкой пищей. В действительности требуется сократить свои потребности и пожертвовать ими.

Вот и наше понимание очищения подобно обедняющемуся животному миру Земли. Постепенно мы изгоняем из своего мира все большее количество животных, тем самым сужая видовое разнообразие. И в отношении очищения мы все уже понимаем его в том значении, которое приписывает ему Гигиена как раздел Медицины. На бытовом уровне это сводится к умыванию, чистке зубов и ушей, использованию чистящих средств и стиральных порошков, а также к протиранию спиртом прыщей и кожи перед уколом.

Мы как-то не задумываемся о том, правильно это или не правильно, хорошо или не очень. Так сложилось, и пусть еще будут благодарны, что мы хоть эти-то меры гигиены соблюдаем. Ну и снисходительно смотрим на разных чудаков, которые занимаются каким-то очищением организма. Знать бы еще, что это такое! Мы тупы и бездумны, словно запутавшаяся в паутине муха, которой уже впрыснут яд. Точнее, паучий желудочный сок, чтобы приготовить из мухи живой и легко доступный запас питательных веществ. Думать трудно и не хочется. Думать почти так же тяжело, как просыпаться внутри сна и осознавать себя спящим. Для этого нужно делать слишком большое усилие… Но если все-таки попробовать?

Например, сбросить сонную одурь и задуматься о том, что такое Медицина? Что такое эта великая спасительница человечества, которую стоит именовать с большой буквы. Вас ничто не настораживает в ней? Ну, хотя бы то, как мы стали от нее зависимы, или то, как много появилось людей, особенно среди тех, что постарше, живущих лишь для того, чтобы давать работу медикам и приносить сверхприбыли индустрии лекарств. Нет, я говорю не о тех, кто вынужден лечиться, а о тех, кто хочет лечиться и ощущает себя неуютно, если не может найти у себя какой-нибудь болезни.

Вы думаете, они сами виноваты? А я подозреваю, что это искусственно созданная ловушка, вроде мифа о коммунизме. У людей долго и целенаправленно вырезали способность заботиться о себе. Их приучали нести свои болезни тем, кто этим живет. И большая часть человечества сдалась и отказалась от того стержня, который обеспечивал первобытному человеку выживание. Куда же делась эта сила? Ушла в Медицину, сделав невозможным существование этого мира без нее. Без кого?

Думаю, без одной из новых Богинь.

Медицина — это всего лишь имя для какого-то великого существа, которое воплощается с нашей помощью. Мы считаем, что Война Богов отошла в прошлое вместе с древнегреческой мифологией. Но это не так.

Битва Богов продолжается, она идет прямо сейчас, и мы в ней участвуем и своими душами, и сознанием, и даже телами. Но бездумно и бесчувственно. Почему? Потому что, с одной стороны, происходящее слишком величественно, слишком велико для нашего восприятия. Даже если бы эти существа были размерами с тучи, нам уже было бы сложно видеть их действия. Но они гораздо больше. А с другой, потому, что смертным увидеть не можно бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим…

К тому же они воплощаются не во что-то внешнее, а прямо в наши тела, точнее, в тела сообществ, которые собирают для своего воплощения. И чем больше Бог, тем больше ему для воплощения нужно телесной массы, тем большее сообщество он собирает.

Но и это, похоже, не все причины нашей слепоты. Я подозреваю, что захват тел возможен лишь при замутненном сознании. Человек в ясном сознании является свободным Духом, и его очень трудно подчинить даже Богу. Сначала сознание надо обработать, в него надо впрыснуть яд или наркотик. Под наркозом мы податливее! Кстати, сами и впрыснем.

Великая Битва Богов последний раз началась на этой планете как Научная революция. Новые, молодые Боги, именовавшие себя Науками, свергали старых — и в первую очередь, Религию. Еще триста лет назад Религия была основной опорой Власти, а теперь ее место занимает Наука, а точнее, сообщество Наук. Когда-то Медицина была просто Медициной, мелким божком древних греков и римлян, сильно уступающим Знахарству и Целительству. Но в хаосе революции она разыграла удачную карту, объявив себя сторонником нового режима, полностью сменила одежки и стала научной. С тех пор начался стремительный рост Медицины.

Революции, в том числе и научные, происходят не тогда, когда одним людям хуже жить, чем другим, и с ними надо поменяться местами. Революции как-то связаны с главной задачей человеческого существования, которая, как я подозреваю, проявляет себя через Разум.

Разум должен развиваться. Но на его пути постоянно встает помехой побочный продукт его собственной деятельности — мышление. Мышление — это всегда омертвелое усложнение образов разума. Оно выражается в этикете, правилах поведения, морали, нравственности и вообще в переусложнении и утонченности, из-за которых нечто становится делом лишь избранных и недоступно толпе. То есть всем разумным существам.

Эта переусложненность и утонченность называется культурой или, по-русски, обычаем. Самое страшное, что не только какие-то правила поведения закрепляются намертво, когда рождается обычай. Но к нему примертвляются и носители этого обычая. Причем, примертвляются приживлением, то есть через рождение. Любой сильный обычай создает вокруг себя сообщество, обладающее силой. А это власть и сытость в мире. Люди склонны закреплять за собой такие кормушки, делая их своими родовыми местами или уделами. Иначе говоря, передавая их по роду.

В итоге носители переусложнения Разума становятся от рождения особым сообществом, которое мешает развитию Разума. Если такое сообщество велико, — как, к примеру, аристократия, родовитые люди, — развивающийся Разум сносит их с помощью тупой, бездушной толпы, которую использует как волну. И это отнюдь не Разум пропагандистов революции. Они, как ни странно, столь же бездумны, как и толпа. Они тоже лишь исполнители, но более чувствительные, слышащие зов.

Таковы странные законы развития Разума. Он сносит все устарелое и омертвелое, что мешает выживанию, как весенняя вода запруды. Но под видом такого паводка слуги Разума, революционеры, сносят и то, что в старом было разумной основой. Если разумная основа не выживает, побеждает не Разум, а новая мертвечина, а Разум должен снова приниматься за работу.

Революционеры безжалостны и беспощадны к своим врагам. В этом смысле Медицина — не исключение. Как одна из победивших в научной революции Наук, она ведет настоящий геноцид против народной культуры, производя уничтожение всего неугодного. Об этом знают все, это общее место. Даже люди далекие от Медицины знают и поддерживают ее в этой борьбе. Иногда это доходит до смешного и жуткого одновременно, как рассказы о Павлике Морозове, которого сделали героем советской мифологии и примером для всех юных пионеров за то, что он выдал коммунарам на смерть собственного отца. Вот, к примеру, кусочек из статьи известного советского этнографа, а значит, и культуроведа С. А. Токарева.

«Знахарская практика — один из самых устойчивых, мало меняющихся видов человеческой деятельности: она знакома всем народам и существует на всех ступенях общественного развития. Даже в наши дни научная медицина, еще не одержавшая окончательной победы над болезнями, не может вытеснить знахарства— особенно там, где врачей мало.

Ввиду устойчивости своей материальной основы лечебная магия и сама оказывается чрезвычайно косной: приемы знахарского лечения почти одни и те же у австралийцев и у народов Европы. Эта форма обрядов и верований на всех ступенях развития остается тесно связанной со своей основой — народной медициной — и не может от нее оторваться» (Токарев, с. 134).

Этот шедевр в духе Павлика Морозова был создан в 1956 году. Во время «Хрущевской оттепели». До и после были гораздо более страшные времена. Но даже тогда это звучит жутко, особенно когда видишь за этим миллионы людей, все еще сидящих по лагерям, где верная служанка Власти Медицина никак не может «одержать окончательной победы над болезнями» и инакомыслием!

А ведь это пишет человек, который сам живет за счет как раз этих самых «традиционных форм культуры», как тогда говорили. Человек, который должен был бы обратить внимание на удивительную повторяемость приемов и объяснений знахарства по всему миру. Обратить внимание и задуматься. А потом, вероятно, начать бить тревогу по поводу того, что дорвавшаяся до власти Наука уничтожает что-то очень, очень важное! Что-то, без чего, возможно, будет разрушен если не озоновый слой и не экология, то уж по крайней мере ноосфера Земли. Ее духовная защитная оболочка, если не сама Душа.

Эта резня осуществлялась руками честных тружеников — простых и бездумных наших медиков. Рыцарей без страха и упрека. Вроде русских уездных врачей, которые шли в народ, разъезжали по деревням и искореняли суеверия. Их заманили на мечту о высоком, светлом, прекрасном, и они стали бездумно-жестокими орудиями политической бойни, которую русская интеллигенция устроила собственному народу.

При этом вряд ли кто-то из врачей или теоретиков Медицины задумывался, что они воюют не просто с суевериями и мракобесием, а с Культурой. И уж тем более мало кто из служителей Медицины, даже принося ей клятву верности, которая называется клятвой Гиппократа, видит, что служит капризной и не такой уж простой и понятной Богине. Богине, которая имеет и свои скрытые от простых почитателей цели. И цели эти явно связаны с захватом мира, по крайней мере, с отвоеванием какого-то его кусочка, который все равно не нужен Верховным Богам или Вседержителю.

Медики, бесспорно являющиеся одними из самых беспощадных и необузданных религиозных фанатиков, страшны тем, что во имя Гигиены или «здоровья нации» они готовы идти даже на личные жертвы. Причем, так было во все времена, даже в те, когда применялись средства и методы, однозначно признанные современной медициной ненаучными и даже вредными чуть ли не больше, чем безопасные теперь народные суеверия. Как вы понимаете, подобная историчность медицинских средств говорит не о том, что уже в ближайшем будущем все самое современное, что применяет сегодня Медицина, будет признано отсталым, а то и варварским. Нет, это говорит о другом, о гораздо более страшном явлении.

Медики, круша все чуждое им от лица Науки и Медицины, постоянно не правы, постоянно находятся в состоянии устаревания, но это их нисколько не отрезвляет, не заставляет задуматься и стать мягче или терпимее. Каким-то образом само право вырезать все иное, немедицинское так важно для них, что они не позволяют себе задуматься и впустить в души сомнение. Вот это и есть главный признак религиозного фанатизма или отравления сознания божественным ядом.

Но что такое этот «религиозный фанатизм» с точки зрения психологической? Это же не просто способ поставить на ком-то клеймо или навесить ярлык. Я говорю об этом затем, чтобы даже от зависимости от Медицины можно было освободиться, не утеряв того, что в ней является стоящим. Иными словами, выздоровление от этой своего рода наркотической зависимости является задачей, и ее как-то надо решать.

Задачи освобождения от ловушек решаются с помощью понимания устройства этих самых ловушек. Если приглядеться к тому, что делает медик, то можно увидеть, что его жизнь посвящена делу воплощения истинной Медицины на Земле. Иными словами он всегда работает на вполне определенную цель — он насаждает Медицину и Гигиену. Вот в наличии вполне определенной цели и скрывается устройство ловушки.

Конечно, не всё. Но это уже позволяет начать поиск. У Медицины есть цель захватить этот мир. Заметив, как успешно продвигается к вершине Олимпа другая божественная захватчица по имени Наука, Медицина решила воспользоваться чужой силой и очень удачно объявила себя научной. И вот миллионы фанатиков по всему миру, точно христианские миссионеры или мусульманские муджахеды, завоевывают Медицине все новых почитателей, безжалостно вырезая конкурентов. Причем, не потому что Медицина так приказала, а потому что жестокая Наука объявила конкурентов Медицины ненаучными шарлатанами! А Медицина ни при чем, она же сама доброта!

Итак, цель Богини — захват мира. А почему люди столь охотно и преданно ей служат? Ведь никаких действительных доказательств того, что медицинские средства отменяют народные, у них нет. Да, действительно, медицинские средства порой оказываются действеннее для решения тех задач, для которых они действеннее. Но ведь и народные были действеннее для решения своих задач! Хуже того, Наука постоянно мстит Медицине за использование в своих интересах понятия «научности» и показывает, что все средства Медицины — ненаучны и отсталы. И Медицина вынуждена быстро-быстро вводить у себя нововведения, чтобы угнаться за Наукой. Это называется палка о двух концах. И вводит она эти нововведения руками и умами все тех же медиков, то есть своих последователей. Как же при этом получается, что эти медики не приходят в сомнение? Ведь вот только что осуждали суеверия с одних позиций, а уже приходится осуждать с других, потому что сами эти позиции осуждены!

А они точно и не замечают, что если ты осудил как неверную какую-то собственную позицию, которую занимал в споре, то тем самым ты не просто нашел новую верную, но и признал неверным все, что утверждал ранее. Иначе говоря, как только был первый раз произведен пересмотр медицинских взглядов, все осуждение народной медицины должно было быть признано неверным. Такова логика рассуждения.

Но вот чего в Медицине нет и требовать не стоит, так это логики. Медицина — это женщина, и логика у нее простая: может, это и нелогично, но очень хочется, а потому будет так! И не сбивайте меня с мысли своими мужскими заигрываниями, я и без вас запутаюсь!

Этим я хочу указать на один парадокс: Медицина пересматривает себя с научных позиций чуть ли не каждое десятилетие. Точно женщина перед зеркалом. И что является лейтмотивом всей современной Медицины — так это постоянное нытье, что ей не хватает средств на то, чтобы соответствовать требованиям сегодняшнего дня! Или моды… Я думаю, это замечали все, даже люди совершенно далекие от медицины. Медицина — самая непостоянная из Богинь, ей все время нужно чего-то новенького, чего-то как у соседок, чтобы быть не хуже других!

Но вот что поражает, так это постоянство отрицательного отношения к врагам, то есть ко всем видам народной медицины. Как бы ни менялись взгляды медиков на свое поприще, как бы они сами не опровергали себя, свое прошлое или друг друга, стоит зайти речи о знахарстве или целительстве — и они дружны и однозначны. Это должно быть изгнано из мира, где есть Медицина! А уж если оно не изгоняется, тогда оно должно занять место в людской или в чуланчике для прислуги. Кто-то же должен обметать знатной даме сапожки…

Кстати, основное орудие уничтожения инакомыслящих в Медицине — это объявление их шарлатанами. Очевидно, потому, что самих медиков во все века считали шарлатанами. Однако любой здравомыслящий человек видит, что многие средства, применявшиеся народом, действенны. Я уж не говорю о травах, которые, безусловно, не так вредны, как химические лекарства — тяжелая артиллерия Медицины, завоевавшая ей господство, — но кроме трав было же и множество такого, что можно назвать условным именем «психотерапии». Кстати, переводящимся на обычный язык как «лечение души», то есть чего-то, что Медицина вместе с Наукой вытравливает из мира. Так вот, что любопытно, обвиняя врагов в шарлатанстве, Медицина тут же создает своих шарлатанов, чтобы они заняли места убитых ею вражеских умельцев.

Что мы знаем о колдунах и их способах воздействия на сознание? Да почти ничего! А что мы знаем о господине по имени Гипноз? И о том, как он работает? Да почти столько же! Медицина относится к нему с презрением, как к французскому цирюльнику при дворе знатного вельможи, но зато как удобно: стоит произойти чему-то, что Медицина не понимает, тут же все принимаются кричать: Гипноз! Гипноз! И всем становится хорошо, потому что неведомое получило имя, а имя это принадлежит придворному шуту, который совершенно неопасен. Этакий прием первобытной магии — как только увидел нечто действительно ужасное, назови его именем своей комнатной собачки, которую не боишься, и тебе сразу станет легче. Психотерапия, например. Не знахарство!

Так вот, это все было описанием явления, а теперь вопрос: разве сами медики не видят всех этих странных несоответствий? Конечно, видят, они же не дураки, они же у нас умницы, как им нравится называть друг друга. Тогда почему же они продолжают не просто служить Медицине, помогая ей достичь ее Цели, но и продолжают столь же фанатично уничтожать все чужое и инородное?! Чужое и инородное ей, этой иностранной даме, а не себе, заметьте. Ведь этот самый медик, который возглавляет гонения на народные суеверия, мог быть совсем недавним выходцем из того же народа. Да и сейчас, прежде чем поступить в медицинский институт и позволить себя бесповоротно зазомбировать, дети эти росли в обычной семье, где никак не могли знать, что медицинские средства однозначно лучше народных. Это убеждение должно было в них как-то родиться и устояться.

Как психолог, я могу сделать лишь одно предположение: человек не видит того, что он не прав, или того, что осужденный им на смерть, может быть, и не виноват, лишь в том случае, если ему выгодно этого не видеть. Иными словами, Медицина как-то платит своим фанатикам за их фанатизм в достижении ее цели. И платит так дорого, что это окупает все, даже потерю человеческой души. А уж то, что бездушнее места, чем наши больницы, не стало, мне убеждать не надо, я думаю. Каждый так или иначе пробовал больничную душевность на собственной шкуре.

Кстати, если кому-то и удается в медиках сохранять душевность, так это, скорее, против требований Медицины, по личной предрасположенности. Медицина же сейчас — это больше технология, чем целительство. К тому же технология капиталистическая, потогонная, выматывающая и иссушающая душу медика. Уж кто умеет эксплуатировать своих слуг, так это Госпожа Медицина. Труд на Медицину — кабала и постоянная жертва в силу тех требований, которые заданы сверху. Но с какого Верху? Из министерства? Или возьмем повыше, посмотрим туда, где скрывается Хозяин самой Медицины?

Во всяком случае, медикам в Медицине вовсе не хорошо. Их уловили, улучили на какие-то обещания, ради которых они поклялись служить. Но обещания не выполняются, они обманом оказываются в рабстве, прикованными к своему рабочему месту, точно к веслу в галере, и при этом продолжают преданно верить в свою Госпожу и осуждать ее врагов. Чем она их купила? Что такого имеет медик в этом мире, чего не имею я?

Я оставлю этот вопрос для вашего решения, но сделаю свое предположение. Медицина дает своим последователям власть. Дикую, неизмеримую власть, причем, не просто над другими людьми, а над их душами!

Медик обладает правом заставлять людей повиноваться себе. Это все знают. Даже начальство, даже царь или президент не обладает такой властью. Представьте себе последнего самодержца всея Руси Николая Второго. Как, по-вашему, если бы вы пришли к нему, смог бы он заставить вас раздеться? А показать гениталии?…

А врач, причем, любой, даже полное ничтожество, может. И без труда. Ладно бы он был такой личностью, как Николай Александрович, нет, этого не требуется. Если ты присягаешь на верность Медицине, она наделяет тебя магической силой, и с помощью этого волшебства ты можешь преодолевать силу Культуры и Нравственности — Богинь, правивших Землей до Медицины. Ты одним мановением своего волшебного молоточка или стетоскопа пронзишь их силовые поля, и душа пациента пойдет за тобой, точно душа Эвридики за любимым Орфеем.

Красиво? Не обольщайтесь. Если бы это было ради красоты, мы бы имели прекрасный мир, благодаря Медицине. А пока все, что я знаю об этом праве отменять Культуру и приличия, вопиет о множестве унижений и боли, которые причиняют бездушные медики, унижая и заставляя унижаться пациентов. Вспомните хотя бы о принудительных осмотрах девочек гинекологом. А ведь это упражнение в унижении введено как обязательная прививка для всего скота подружкой Медицины Образованием во всех наших школах.

Нет, эта способность повелевать душами дарована медикам их госпожой не ради их величия, а ради своих целей. Каких? Кто же знает душу Богини! Она — потемки. Но если благодаря этому разрушаются связи Культуры и Нравственности, то можно предположить, это и было целью. Ведь ослабление этих связей — это ослабление конкурентов, а значит, усиление себя и обретение возможности занять их места и захватить принадлежавшее им в этом мире.

Думаю, не все так однозначно с Медициной и с Гигиеной. Не так однозначно, как внушают нам они сами, и не так однозначно, как это видится с другого полюса, куда может отшвырнуть меня маятник недоверия. Но вот что однозначно, так это то, что их тоже стоит изучить, точнее, стоит разобраться в том, что же они понимают под очищением. И почему их понимание таково, почему оно обедняет нашу культуру и наше сознание, почему оно словно бы призвано лишить нас иных возможностей, иных путей и даже иных миров?..

Глава 4. О методе исследования божественных сущностей.

Вся эта глава посвящена Войне Богов, и я, прежде чем перейти к дальнейшему исследованию, хочу сказать такую вещь. Ни один из Богов не мог бы выжить в мире, где Вседержителем является Разум, если бы не постарался принять разумный облик.

Иначе говоря, как бы строго я не осуждал какую-то из наук, как бы ни выставлял на всеобщее обозрение ее странности, уже одно то, что она живет, однозначно свидетельствует о том, что в ее основе имеется разумное ядро или, если поглядеть на это с другой стороны, в ней обязательно есть нечто, что соответствует действительности, а значит, позволяет ей быть действенной.

Это ядро соответствия действительности стоит обсудить особо, потому что без понимания его и того, что с ним связано, невозможно понять и мое исследование психологии этих явлений.

Так вот, на первый и поверхностный взгляд может показаться, что я противник так называемой Научной Медицины, а с ней и Гигиены с Санитарией, хранящих все знания Медицины об очищении. При этом кто-то может принять мою точку зрения, а кто-то не принять и стать ее противником. И тогда получится, что мы разделились на два противоборствующих лагеря, например, сторонников традиционной и сторонников нетрадиционной медицины. И эти лагеря стремятся уничтожить друг друга, обеспечивая победу собственному Богу.

Эта война возможна как раз в том случае, если не понята роль того самого «ядра соответствия». Оно есть в основе и Научной Медицины и Народной. И при этом, защищаясь, сторонники любой из них могут привести как довод в защиту своей госпожи именно то, что в ней же есть разумное ядро и соответствие действительности.

Давайте отбросим этот уровень рассуждения и попробуем вместе подняться над ним. Вместе потому, что мы все в одной ловушке, мы все улучены и попали в услужение какому-то сверхсуществу, именующему себя Божеством, Медициной, Наукой или как-то еще. И нам надо биться не за них, а за себя. Иначе говоря, мы вполне можем перестать быть бездумными орудиями и превратиться в хозяев этих орудий, использующих их разумно и по собственной воле.

Так вот, первое, что нужно понять, это то, что наличие ядра соответствия действительности не является заслугой ни Медицины, ни ее подручных. Это необходимое условие их выживания. Не будь такого ядра, люди бы их выкинули из своей жизни. Поэтому все Науки, чтобы не выглядеть явно враждебными человеку, создают в себе эту часть как средство управления людьми. При этом это только для нас такое ядро является сутью и основой Науки, поскольку мы смешиваем Науку как существо-сообщество с наукой как средством познания. А что является главным для нее самой, вы не задумывались?

Так давайте задумаемся. Для начала попробуйте приглядеться к любой Науке на ваш выбор, хоть к той же Медицине, и вы быстро различите, что в них всегда есть две части. Одна из них подается нам как главная — это так называемая «передовая», или «здравая», часть, например, Медицины. Я надеюсь, что такие привычные и естественно принимаемые нашим слухом выражения, как «вся передовая медицина» или «отсталая медицина такой-то страны», вами узнаются. А что они значат?

Да то, что раз есть передовая и отсталая Медицина, значит, в Медицине есть две части, одна из которых постоянно обновляется, а вторая отстает. Но забудем о «прогрессе» как об улучшении и поймем, что исходно «прогресс» — это всего лишь перемещение из того места, где ты был, в новое. Иными словами, прогрессивный — это не лучше, а продвинутее, то есть не такой, как отставшие, или не такой, как был до этого.

Постоянно менять свой облик, как это делает Мода, в природе свойственно тем, кто либо охотится на других, либо прячется и хочет, чтобы его не рассмотрели. Так что «прогресс», насаждаемый в Медицине или Медициной, это какая-то хитрость и соответствие то ли моде, то ли требованиям времени, то ли задачам выживания в определенной среде. А отсталость — это верность хоть каким-то устоявшимся традициям. Так что те врачи, которых обзывают ретроградами и консерваторами, возможно, всего лишь утомились от постоянной гонки за подвешенной перед носом морковкой и хотят спокойно осмыслить то, что уже имеют. А заодно — просто лечить больных проверенными средствами.

Как бы там ни было, но эти две части определенно есть в Медицине, и они не случайны. А нет ли в ней еще каких-то частей?

К примеру, той части, которая занимается ее жизнеобеспечением, что для нас означает выживанием. Вдумайтесь сами: мы глядим на Медицину или глазами больных или глазами врачей, а какими глазами глядит на себя она сама? К примеру, возможен ли взгляд на Медицину глазами чиновников? И собственных, Медицинских, вплоть до министра здравоохранения, и внешних, государственных, вплоть до президента? А если возможен, то он совпадает с нашим или он иной? А если иной, то какой иной?

Как только вы поймете, что такой взгляд не только возможен, но и существует, вам станет ясно, что существует и собственный взгляд на себя самой Медицины. И он гораздо ближе к взгляду чиновников, чем к нашему с вами — пациентов и медиков.

Кстати, есть и взгляды кровососов, паразитирующих на большом теле нашего божества, и взгляды ее врагов, которые рады были бы уничтожить ее целиком, хотя бы затем, чтобы победить нашу страну, ослабив здоровье народа. В общем, подымайтесь от взаимного противоборства и давайте думать.

А для этого еще раз приглядитесь к разумной части Медицины и поймите, что для нее эта разумная часть всего лишь хитрость, орудие приспособления к нашему миру, миру разумных людей, а значит, это всего лишь перья или шкурка, которой она очаровывает нас с вами. Само же ее тело находится там, где хранятся ее жизненно важные органы. Без больниц и врачей Медицина возродится, а вот без этих органов она развалится на множество врачей и целителей, которые будут лечить людей, но не будут составлять ее тело. Иначе говоря, уничтожь сейчас кто-то главные органы медицины, мы все равно будем лечить и лечиться. Но будет так, как было до ее появления в нашем мире, а вовсе не пусто и безнадежно.

И что особенно важно понять, так это то, что при таком уничтожении ее величества мы сами сохраним то, что в ней разумно. Почему? Да потому что оно имеет к нам отношение. Пропадет как раз то, что остается сейчас за этим ядром соответствия действительности и, кстати, чаще всего за границей нашего видения и восприятия.

И это вовсе не чиновники или управление. Нет, мы вовсе не останемся без производства, централизованного снабжения или органов общения с властями и государством. Это тут же восстановится, потому что жизненно необходимо, а значит, разумно. Просто сменятся люди.

Пропадет нечто еще, нечто гораздо менее видимое и материальное. Некая психологическая составляющая Медицины, которую вы физически ощущаете, когда входите в ее Храмы, например, в Министерство, закрытые Здравницы, кабинеты Главных врачей крупных клиник… В общем, исчезнет присоседившееся к нам сообщество, а останемся мы с вами — просто люди, разумно строящие свою жизнь.

Это возможно, хотя я вовсе не уверен, что изгнание даже таких Богов из нашего мира — правое дело. И я уж точно уверен, что это мало кому нужно и еще меньшему числу людей принесет пользу. Люди вовсе не рвутся жить своим умом, думая и отвечая за свою жизнь. Но это и не важно, потому что наша задача — не перестроить мир, а понять, как он устроен.

И что касается Медицины, то для ее понимания надо забыть споры о том, какая из Медицин лучше и где больше разумного и действенного, а понять и то и другое, точно обрисовав его границы. Тогда то, что останется и есть собственно божество, живущее собственной жизнью, не имеющей отношения ни к нам, ни к лечению, целительству или чистоте.

Вот подход, который я применяю в моем исследовании, и я хочу, чтобы вы его видели и читали за написанными мной строками. Пусть то, что покажется вам отрицанием Медицины, Гигиены или Санитарии не сбивает вас с толку. Я всего лишь исследую их, разделяя на обманчивое и сущностное.

Глава 5. Божественные помощницы — Гигиена и Санитария.

Вот теперь можно перейти к разговору о тех помощниках и составных частях Медицины, в чье ведение во времена Научной революции было отдано дело очищения. Они называются Гигиена и Санитария, и, как вы понимаете, это все та же Война Богов. Разница между ними лишь в том, что Санитария считается воплощением на деле того, чем является Гигиена как наука. Как пишут в учебниках: «Практическое претворение в жизнь гигиенических нормативов, правил и мероприятий называют санитарией» (Габович, с. 12).

Это означает, что хоть в действительности эти две дисциплины и не совпадают полностью, но для понимания их сути нам достаточно изучить Гигиену. Естественно будет начать прямо с того места, где мы находимся, то есть с того понимания, что у нас уже есть, как у членов общества, насквозь пораженного Гигиеной, а потом заглянуть в источник наших знаний — учебники гигиены для медицинских институтов и училищ.

Итак, что же такое Гигиена в представлении современного человека, не испорченного медицинским образованием? Например, моем?

Для меня совершенно определенно гигиена — это поддержание чистоты и избегание заразы. Иначе говоря, это поддержание чистоты на двух уровнях: как телесной чистоты, то есть смывания и вычищения грязи и выделений, так и чистоты как защиты от инфекций. Немного подумав, я понимаю, что в гигиену должно включаться еще и обеспечение чистоты всего, что мы пьем, едим, включая очистку питьевой воды, дезинфекцию сантехники и канализации, проверку и очистку всего, чем живет как отдельная семья, так и целые города. В общем, список, если подумать еще, можно расширять, но всегда это будет обеспечение исходной чистоты или очищение чего-то от грязи, от инфекций или от вредных веществ.

А что говорят об этом профессионалы, то есть что пишут сами теоретики Медицины? Вы будете поражены тем, как обучают Гигиене наших врачей. Один из самых авторитетных и переиздаваемых учебников «Гигиена» В. А. Покровского рассказывает о предмете своей науки так:

«Определение гигиены как науки.

Коротко формулируя понятие, можно сказать, что это наука о сохранении здоровья и трудоспособности человека, о максимальном продлении его жизни. Гигиена является важнейшим разделом современной медицины, посвященным изучению влияния на население физических, химических, биологических и социальных факторов окружающей среды. Основной целью данного изучения служит усиление положительного влияния указанных факторов и предупреждение их отрицательного, вредного воздействия.

Очень хорошо определил цель, стоящую перед гигиеной, известный английский ученый Э. А. Парксе: "Основная задача этой науки заключается в том, чтобы сделать развитие человека наиболее совершенным, упадок жизни наименее быстрым и смерть наиболее отдаленной". Этому вполне соответствует смысл, вложенный в название науки, которое восходит от имени Гигеи— дочери Эскулапа, являвшейся, по верованиям древних греков, богиней здоровья» (Покровский, с. 4).

Как по-вашему, какое определение Гигиены даст студент на экзамене, прочитав этот текст? Я бы дал такое: Гигиена— это богиня, поэтому понять, что она такое трудно, но цели у нее самые лучшие.

Честно признаюсь, мое первое впечатление от такого определения предмета гигиены ее классиками было слегка шоковым: неужели я так ошибся в простоте ума и настолько не понимаю, что же такое гигиена? Неужели к чистоте и очищению она не имеет вообще никакого отношения?

Нет, очищение действительно не упоминается в учебнике. К счастью, через пару страниц, в разделе «Основные методы гигиенических исследований» я обнаружил несколько высказываний, очевидно, не очень значимых для автора и самой Гигиены, но все же позволяющих от возвышенного и прекрасного образа Богини перейти хоть к какому-то пониманию того, что придется делать, если заняться гигиеной?! Там появились слова о загрязнениях:

«Так, например, подробное санитарно-топографическое описание водоема помогает перейти к заключению о вероятных источниках его загрязнения и мерах их ликвидации» (Там же, с. 6).

Вы заметили странное высказывание «о ликвидации источников загрязнения»? Как будто автор очень старался не произнести слово «очищение». Я не привожу остальных высказываний, потому что они еще более мутные. Но все же это хоть как-то позволило мне примириться с собственным невежеством: все-таки на деле задачи Гигиены — искать загрязнения и ликвидировать их, то есть очищать.

Тогда я задался вопросом: а почему же все это высказано так сложно, непонятно и не прямо? И даже отбрасывая предположения, что красивый облик Богинь — это приманка на стальном крючке, которым меня как рыбу поднимут к самым небесам, я вспомнил, что сам автор привел объяснение в предисловии еще к первому изданию своего учебника:

«Преподавание курса гигиены на лечебных и педиатрических факультетах должно прежде всего способствовать формированию у будущих врачей профилактического направления в их лечебной деятельности. Трудно не согласиться с мнением Ф. Ф. Эрисмана о том, что…некаждый врач, конечно, может быть специалистом по гигиене, но каждый, кроме известного положительного запаса знаний по этому предмету, может и должен усвоить себе, так сказать, гигиенический способ мышления» (Там же, с. 3).

Привить «гигиенический способ мышления» — вот главная задача гигиенического учебника и обучения. Гигиена — Богиня по происхождению иностранная. Чистота и очищение были у нас и до нее. Они же могли бы сохраниться и развиться до современных требований и без Гигеи, только исходя из Разума и требований жизни. Но тогда не было бы Науки, и в академиях нечего было бы преподавать, а жрецам не за что было бы получать приношения и зарплаты. А чего тут особо сложного может быть в рассказе о том, как поддерживать чистоту? Это любой деревенский знахарь, да что там знахарь, любой мужик или баба, у кого здравый смысл есть, расскажет.

Нет, так Науку не построишь! Наука сразу, с первых строчек должна оправдывать то, что ее надо изучать не понимая, а принимая на веру. Веровать надо в богов, а не чистоту наводить!

А чтобы ничего не понимать, но учить, надо иметь тайный язык, который и будет предметом изучения. Попробуйте выучить язык, который не понимаешь? Например, латынь, на которой долгие века рассказывали о Христе. Или церковно-славянский, который ни одна русская бабушка, ходящая в церковь, не понимает. Вот так и с Гигиеной — не надо ничего понимать, нужно просто открыть свое сознание и впустить ее «способ мышления» в себя — и пусть он сам себя во мне мыслит. Это и называется «усвоить» — съесть и сделать своим на уровне клеточного обмена. Зачем понимание для клеточного обмена? — Он происходит помимо разума!

Естественно, что такой способ мышления, будучи усвоен высшей школой, насаждался и в медицинских училищах. Не менее популярный учебник Габовича для медучилищ вообще не дает определения гигиены и начинает свое шестое издание, ставшее классическим, так:

«Глава I. Теоретические основы и история развития гигиены. 1. Задачи и методы гигиены. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) определяет здоровье как состояние полного физического, душевного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней или физических дефектов, причем, под социальным благополучием подразумевается социальная дееспособность (Устав ВОЗ, Женева, 1968). Здоровье предполагает нормальное и гармоничное физическое и психическое развитие человека, нормальное функционирование всех органов и физических систем организма, способность адаптации к неблагоприятным условиям окружающей среды, не превышающим приспособительные возможности организма, и воспроизводства здорового потомства, отсутствие заболеваний и наклонности к ним, высокую физическую и умственную работоспособность, позволяющую человеку выполнять свои социальные функции.

Эффективность мер, направленных на улучшение здоровья и предупреждения заболеваний, в первую очередь определяется правильностью представлений о факторах и условиях, влияющих на состояние здоровья и заболеваемость населения. Учение И. М. Сеченова свидетельствует о неразрывной связи человеческого организма и окружающей среды: для нормальной жизнедеятельности организма необходимы, прежде всего, адекватные условия окружающей среды.

В процессе жизни организм человека подвергается воздействию множества непрерывно меняющихся факторов окружающей среды (раздражителей). Между организмом и окружающей средой устанавливается подвижное равновесие, являющееся необходимым условием его нормального функционирования. Изменения факторов, не нарушающие этого равновесия, не вызывают заболевания, так как организм человека приспосабливается к ним посредством нервной и гуморальной регуляций. Воздействие на организм необычных по силе и характеру факторов окружающей среды нарушает равновесие между организмом и средой и приводит к заболеванию человека.

Одной из центральных задач гигиены является обоснование гигиенических нормативов факторов окружающей среды. Под гигиеническим нормативом понимают минимальную и (или) предельную величину количественного показателя, характеризующего отдельный физический, химический, биологический фактор…» (Габович, с. 7–8).

Я намеренно привожу выдержки из академических учебников гигиены большими и цельными кусками, чтобы вы почувствовали, как мыслит Гигея и какую операцию надо произвести над собственным сознанием, чтобы это впустить в себя. А теперь поймите: большая часть наших медиков эту операцию произвести над собой позволила. Да еще в том возрасте, когда сознание было мягко и податливо. Ну, а заодно вспомните то странное впечатление, которое производят врачи, когда приходишь к ним на прием.

Они переключаются в какое-то особое, явно измененное состояние сознания, где все человеческое им чуждо. И их тогда ничем не пронять, потому что они сразу становятся недоверчивы, то, что говорит больной, не слышат, а пытаются понять то, что он, как всякий профан, сам не понимает, но выдает своими жалобами. Это состояние врачебной зомбированности не относится к Гигее, это присутствие в сознании врача самой Медицины, точнее, ее способа мышления. И его пора кому-то из психологов описать и изучить. А вот мышление Гигеи начинается там, где появляется ощущение стерильности.

Стерильность — это и есть чистота, но на тайном языке Медицины и Гигиены. Почему же «стерильность», а не чистота? Да потому что это вовсе не одно и то же. Во-первых, само слово стерильность происходит от латинского «бесплодный», то есть должно бы переводиться как обеспложивание, а переводится как убивание любого вида жизни. Это и есть Гигиеническая чистота. Но это еще не все.

Стерильность проявляется и в способе, которым медик ведет беседу с пациентом, к примеру собирая анамнез, то есть выясняя историю болезни. Его задача убить и отсечь все собственные предположения больного. Собственно больной врача вообще не должен интересовать, только — болезнь. А все остальное отсекается. Но болезнь — это как раз кусочек смерти, кусочек мертвечины в человеке, а все остальное — живое. Оно-то и отсекается… ради жизни и здоровья… Почему?

А потому что в понятии «стерильность» присутствует еще одно скрытое значение, которого уж точно нет в «чистоте». Никогда не догадаетесь какое! А догадаться можно, только вспомнив, что мелкие демоны греческого пантеона превратились в крупных Богов современного мира, лишь поддержав научную революцию и обретя облик Наук. А что главное в Науках? Метод! Естественнонаучный, в нашем случае.

Так вот, стерильность — это иное имя главной части естественнонаучного метода — научной «объективности». И если вы приглядитесь, то увидите, что требование быть объективным, которому следуют ученые всего современного мира, — это присутствие стерильности в их способе рассуждать, иначе говоря — это прием, позволяющий отсечь себя как живое и «нечистое» от «чистого рассуждения». Ясно, что «нечистота» тут не телесная, а идеальная. Да и чистота должна достигаться тоже идеальная. Как и требует Гигиена:

«Стерилизация— обеспложивание, полное освобождение различных предметов, жидкостей, пищевых продуктов, перевязочного и шовного материала, мед. инструментария, операционного белья, лекарственных растворов, питательных сред от живых микроорганизмов» (Популярная медицинская энциклопедия, 1961).

Полное освобождение от заразы жизни стало из разумного приема способом мыслить и философским обоснованием всей деятельности гигиенистов, медиков и ученых-естественников. Вспомните предыдущую главу — я не воюю с Гигиеной, я пытаюсь разделить то, что в ней разумно, с тем, что является присутствием инородного нам существа или божества. И я не берусь судить о том, как далеко должно заходить обеззараживание в уничтожении микроорганизмов. Возможно, и до полного от них освобождения. Хотя это явно идеальное требование, как и принято у Богов.

Но зато я охотно поисследую все то, что стало мировоззрением медиков. Исследую как психолог, потому что это моя вотчина, хотя медики и склонны держать ее тайной и защищать от вторжения чужаков.

Но прежде я бы хотел сказать, что даже в самой красивой семье не без урода. Вот и среди спецов Гигеи находятся исследователи, которые достаточно просто и понятно описывают то самое ядро соответствия действительности, которое наш разум спокойно может использовать и без всяких хитростей, украшений и многообещающего словоблудия.

Например, книга Агаева и Саркисянца «Гигиена с основами организации здравоохранения» начинается прямо с того, что нужно, чтобы понять, что же такое эта таинственная и прекрасная незнакомка Гигиена:

«Введение. 1. Предмет и задачи гигиены.

Гигиена— наука о здоровье, которая входит в комплекс медицинских наук. Она ставит своей целью предупреждение заболеваний, а не лечение больного» (Агаев, Саркисянц, с. 4).

Не могу сказать, что эта книга написана совсем без влияния «гигиенического способа мышления», но из нее вполне вычленяется разумное понимание того, что гигиена занимается «предупреждением заболеваний» с помощью поддержания чистоты.

А вот что такое «чистота» — это особый разговор. Для гигиены — это отсутствие в окружающей среде того, что может оказать вредное воздействие на здоровье человека, хотя точнее было бы сказать — человеческого тела.

В силу этого, гигиена получает такое определение.

«Гигиена — профилактическая наука, изучающая влияние факторов окружающей среды (химических, физических, социальных и др.) на состояние здоровья населения и разрабатывающая на основе полученных данных нормы и мероприятия по устранению или ослаблению взаимодействующих факторов, а также оздоровлению условий труда, жизни и укрепления здоровья» (Там же, с. 5).

Я бы так перевел это определение с божественного на человеческий язык:

Гигиена — это наука, которая находит, что в окружении человека может быть вредно его здоровью, а потом устраняет это с помощью санитарии.

По крайней мере, так это должно бы быть, если бы мы использовали ее разумно. Разумна ли Гигиена и вообще может ли быть Богиня разумна — это вопрос для совсем другого исследования, которое пока мне не нужно.

А нужно мне то, чтобы у нас более или менее обозначилось понятие чистоты и нечистоты, которое завоевало наш мир к началу третьего тысячелетия. Это понятие, безусловно, научное и гигиеническое. Я не хочу его сейчас воплощать в слова. Я все равно не смогу сделать это точно. Но я хочу почувствовать границы своего понятия «чистоты-нечистоты». Хочу ощутить их прямо в собственном сознании.

Не получилось бы только так, что я вдруг осознаю, что понятие «чистоты-нечистоты» есть лишь участок фронта, которым командует Гигея. А в целом и он, и все мы — люди — есть лишь материал, заполняющий пространство Великой Битвы Богов. А на этой площадке из человеческих тел Армия Богини Здоровья сражается с войском Богини Болезней. Кстати, в те мифологические времена, из которых происходит Гигея, все болезни имели точно такие же божественные воплощения. Русская народная мифология их тоже знала. Вспомните хотя бы Лихо и двенадцать Сестер-Лихорадок, которых знали поименно.

Выводы. В сторону все лишнее!

Похоже, что нам не дано понять никакого очищения, если мы не освободимся от правящего понятия очищения. А оно внедрено в наше сознание Наукой. И до тех пор, пока мы точно знаем, что истинным может быть только научное медицински проверенное очищение, нам просто нет смысла искать другого очищения. Оно не поможет, раз мы убеждены, что оно не истинно.

Так что дорога к себе определенно лежит через море Медицины, а за ней и остальные моря, принадлежащие Науке. И все они коварны, как коварна сама Цирцея. И все же иного пути нет. Либо медицинское очищение достаточно для моих нужд, либо я обрету сомнение в собственной Богине и пойду за пределы ее царства.

Итак, очищение в Медицине можно разделить на три вида.

1. Собственно медицинское понятие чистоты называется стерильностью.

Очищение как поддержание стерильности является профессиональной задачей медиков при осуществлении всех видов своих операций — как на теле человека, так и при изготовлении снадобий или подготовке к работе медицинских орудий.

Этот вид очищения лежит вне моего исследования.

2. Гигиеническое понятие очищения бывает двух видов. Это или обеспечение приемлемых условий жизни для людей в той среде, которая нас окружает, или личная гигиена. Обеспечение жизнедеятельности, по сути, есть индустрия, то есть своего рода производство, поддерживаемое государством.

Это вне моего исследования.

Личная гигиена настолько плотно вошла в современную культуру, что ощущается общеизвестным минимумом очищения, который не стоит особого разговора. Тем не менее он связывает медицинское и гигиеническое очищение с очищением, которое я бы назвал околомедицинским.

3. Околомедицинское очищение прикладников. Это гораздо более интересная тема, потому что заполняет ту нишу потребности в очищении, которая образовалась между личной гигиеной и медицинской стерильностью. Правда, сейчас в Медицине возникают собственные отрасли, которые ставят своей задачей «очищение организма», как это называют прикладники. Одна ко они значительно отстают от прикладного очищения и в популярности, и в понятности, и в доступности.

Прикладное очищение — это, безусловно, тема, которую стоит изучать. Однако что это за тема? При внимательном рассмотрении философских основ прикладного очищения становится ясно, что они лишь используют заимствованные из медицины слова, вроде «организма», не имея соответствующего им понятия. Следовательно, прежде чем изучать прикладное очищение, нужно понять, что оно чистит и соответствует ли это моим действительным потребностям.

На поверку оказывается, что прикладники заняты очищением организма. А что это такое? Отличается ли это от очищения тела? И что с душой и сознанием? Что с духовным и нравственным очищением?

В сторону все лишнее! Передо мной вопрос: что чистить? И море по имени Организм.

ОСНОВНОЕ: что чистим?

МОРЕ ОРГАНИЗМА.

Глава 1. Организация или творение?

Слово organismus, очевидно, появилось лишь в поздней латыни, как заимствование и переделка греческого organon — орудие, снаряд. Словари классической латыни, вроде словаря Шульца, его не знают. Но если верить «Современному словарю иностранных слов», означало оно в новолатинском языке — живое тело, живое существо, сложное организованное единство, например, государство.

Узнать, что привычный нам организм — это всего лишь живое тело, наверное, вызовет удивление. Впрочем, слишком доверять Словарю иностранных слов не стоит, потому что он нигде не объясняет, откуда берет свои определения. Да к тому же переводит организм через организованное. А организованное производит от французского organiser. Латинское слово могло получить значение от французского только в ходе научной революции.

Когда возникло это латинское слово? В каких веках? Лично я подозреваю, что ближе к Возрождению, когда греческая философия стала возвращаться в Европу.

В Европе же основным разносчиком произведенной из organona organization оказалась Франция. Там оно тоже появляется в эпоху Возрождения, но особо бурно приживается в XVIII веке. Соответственно, Россия принимает это слово в конце XVIII века, очевидно, в связи с распространением идей Французского материализма и Революции. Впервые в наших словарях оно появляется в 1806 году.

Что же обеспечило успех этому слову в эпоху буржуазии? Орудие — это то, что дает победу и как инструмент и как оружие. Позднесредневековая Европа, переходя в Возрождение и капитализм, начинает бурно захватывать мир. Превратить мир, общество или государство в организацию, значит, облегчить их захват, подчинение и использование. И делает Европа это упрощение самой себя, перестраиваясь, собирая организации, которые и являются до сих пор главными орудиями захвата мира и власти. Суть же перестройки — в смене мировоззрения с религиозного, где миром правит непонятный и недоступный подчинению Бог, на научное, с помощью которого миром буду править Я!

Естественно, революционеры не могли пройти мимо этого понятия, как не могла пройти и современная оргпреступность. В этом смысле она тоже научна и детище Науки.

«Энциклопедический словарь» в 1954 году уже забыл или еще не знал про живое тело и определял, что такое организм, неимоверно просто. Организм— всякое живое существо (в том числе и человек).

«Детская энциклопедия» (1960) ушла значительно дальше: «Живой организм — не простая совокупность клеток. Все клетки, ткани и органы тесно связаны между собой и составляют единое целое» (Т. IV, с. 39).

И к тому же из ее текста можно понять, что организм — это то, что сделано из органического вещества. Что же касается органического вещества, то оно выводится из понятия сложного вещества, которое организовано. Как пишет энциклопедия:

«Когда растворы белков или других подобных органических соединений смешиваются между собой, из растворов выделяются особые полужидкие, студенистые образования— коацерваты <…>

При образовании коацерватов возникают зачатки организации, правда, еще очень примитивной и неустойчивой» (Там же, с. 19–20).

Следовательно, организм — это вовсе не живое тело, а организация высокого уровня. Что такое организация? И почему это слово было избрано, чтобы заменить множество других слов, исконно существовавших в человеческом языке? Что было столько привлекательно в нем для естественнонаучного глаза?

Для «Энциклопедического словаря» 1954 года организация — это упорядочивание, налаживание, устройство, приведение в систему, а также строение отдельного организма. Это, видимо, не такое уж плохое определение, поскольку Толковый словарь Ожегова и Шведовой не идет дальше него даже через полвека.

Из «Философского словаря» 1986 года можно понять лишь то, что переход к понятию «органические системы» совершился в начале XIX века как отказ от метафизического воззрения на «сложные объекты» как на «механические системы». «Однако, начиная с 19 века в философии (Гегель); естествознании (Дарвин), общественных науках все более отчетливо формировалось убеждение в необходимости исторического подхода к природным и общественным объектам как саморазвивающимся системам (органическим системам)» (ФС, Органические системы). Органическое — саморазвивающееся.

Это мнение один к одному до сих пор повторяют словари марксистской ориентации (например, «Философский Словарь» под редакцией Фролова).

Как ни странно, Даль в середине XIX века знает не больше, но и не меньше, за исключением каких-то политических мудрствований. Это значит, что уже в ту пору понятие «организм» и «организация» были привычны и загадочны для обычного человека в той же мере, что и сейчас. Организм как организм, чего тут вопросы задавать! Так все говорят…

Что же было такого чарующего в слове организация? Почему ученые, члены набирающего тогда силу научного сообщества, избрали его в качества некоего исходного понятия, определяющего всю их деятельность? Ответ можно вывести логически, как говорится. Достаточно задаться последовательно всеми необходимо следующими друг за другом вопросами. Например: кто были эти ученые в психологическом смысле? Ответ дал Тургенев романом «Отцы и дети» — сначала это были дети, бунтующие против отцов. Так начиналось во времена Галилея. Тогда бунт еще был ради бунта.

Но чуть позже, когда дети почувствовали, что их становится все больше, и они собирают силу, с которой отцы не справляются, они начали задумываться о том, а зачем бунт? И ответили с детской глубиной: чтобы было не так, как у отцов! Это называется революцией, от английского revolt — переворот.

Тогда Достоевский дал новое имя подросшим деткам — «Бесы». Почему? Вглядитесь в слово переворот, и вы все поймете. Если ты не думаешь о том, какой мир хочешь построить, и тебе достаточно его перевернуть так, чтобы было «не так, как у них», то ты с неизбежностью меняешь верх и низ местами. А низ — это ад… В то время уже было очевидно, что организация нравится ученым потому, что она позволяет захватить власть в мире. Это было время первых террористических организаций.

Разглядев это, кое-кто из детей догадался, что там им и придется жить, и тогда они повзрослели еще на один класс начальной школы и заявили: Мы наш, мы лучший мир построим, кто был ничем, тот станет всем! И придумали новый рай по имени Коммунизм.

Ничто стало его наполнением, то есть всем. Мы в России это хорошо почувствовали, когда жили ради ничего. Смысл жизни и даже сама жизнь вместе с душой была отнята, и остались только тела, да и они теперь назывались организмами, потому что были частью всеобщей организации неимущих. Но что такое эта организация, в которой каждый винтик — это организм? Ответ, как это ни странно, я нашел в одной из книг по очищению организма с очень коммунистическим названием «Как очистить кровь».

Некто С. Ю. Афонькин в наивно-гениальном прозрении начинает свое сочинение с манифеста победившего сообщества молодых революционных ученых:

«Главная система органов.

От чего зависит наше здоровье?» (Афонькин, с. 3).

Так и подмывает ответить: наше здоровье зависит исключительно от наших органов, в первую очередь, репрессивных. Они и самой жизни лишить могут! Но и органы здравоохранения живут за счет нашего здоровья, а уж сколько его попортили наши органы образования и прочие, кому имя легион, рука описать не может! Простите за эту горькую шутку, я постараюсь больше не перебивать. Итак, от чего же зависит наше здоровье?

«В первую очередь, от самочувствия отдельных клеток, из которых состоит организм человека. Ведь из них состоят все ткани и органы человеческого тела.

Человек — живая империя клеток, настоящее клеточное государство, которое обладает транспортной и канализационной системами, органами управления и защиты.

Возникает странное чувство при мыслях, что миллиарды клеток могут ходить на работу, причесываться или играть в футбол. Такие совместные, слаженные действия огромного числа клеток возможны благодаря беспрерывной работе каждой из них в отдельности и разделению труда.

Если каждая клетка тела будет четко выполнять свои функции в ответ на проявляемую со стороны организма-государства заботу, клеточная империя будет процветать» (Афонькин, с. 3–4).

Кем ощущает себя пишущий это автор? Лениным, Марксом, Александром Великим, просто царем или императором? Вспомните: Русь — Третий Рим, а царь русский — наместник Бога на земле. Значит, Богом? И кем хотели стать творцы научно-технической революции, когда разрушали прежний мир — мир все-таки, не меньше! — и меняли его на новый?! Творцами миров?

Значит, Наука — это не только захват власти в мире, но и игры в божественность, а организация — это иное слово для «загубленного» религией творения. Иначе говоря, она не только орудие, но и способ действия, в сущности, организация и есть научный метод. И если это так, то слово «организация» мистично для ученого. Оно столь же таинственно, сколь таинственно и полно возможностей «творение» для религиозного мистика. Ведь «творением» как некой силой или способностью Бог создал мир и человека. А ученый? И он тоже. Он создал свой мир и своего человека — Науку и организм. Теперь Наука завоевала Землю, создав такую империю, какая и не снилась великим императорам прошлого.

Честно признаюсь, несмотря на все мои старания, я так и не нашел, кто же первым заменил живое тело на организм, а живое существо на организацию. Мистика — она и есть мистика. Думаю, эти тайны раскрываются лишь в глубинах Храма Науки при посвящениях.

Но я боюсь того, что происходит с миром под властью Науки. И я не понимаю, когда со мной говорят об очищении организма, что это такое. Мне все время кажется, что люди говорят это ученое слово, а сами при этом видят что-то другое и простое: желудок, кишечник, печень, сосуды…

Мне страшно оттого, что кто-то огромный и могущественный приучает нас видеть мир не таким, каков он есть. И еще страшнее оттого, что он не один. Богов, делящих сейчас Землю и сражающихся за наши души, много, и далеко не все они известны нам. Хотя желающий видеть — увидит, потому что по делам их познаются они. Если уметь наблюдать за происходящим вокруг себя, то можно рассмотреть и того, кто вызывает происходящее.

К примеру, наблюдая за Медициной, Гигиеной, Санитарией, прикладным очищением замечаешь их нездоровую и навязчивую приверженность понятию «организм», которое они сами объяснить не могут. Это отсутствие объяснений подсказывает, что хозяином «организма» является кто-то другой, кто лишь проявляется через науки о болезнях. Кто? Божество по имени Физиология. Физика живого, как она сама себя скромно нарекла.

Я очень хочу понять, как Физиология стала душой и духом всего современного очищения.

Глава 2. Человек-машина.

Физиология — детище естественнонаучной революции, начавшейся на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков. Можно даже сказать, что она — из числа тех молодых Богов, кто тогда начал битву за захват мира и свержение старых Богов. Как вы помните, в той битве сообществу молодых Богов, назвавших себя Науками, действительно удалось очень сильно потеснить Религию как главную опору Государства и Власти. В итоге все современные западные и многие восточные государства безусловно признают авторитет Науки.

Однако внутри самой Науки есть собственный Олимп и собственная иерархия, то есть распределение мест за правящим столом сообщества. Этим местам соответствуют и уделы, на которые поделен наш с вами человеческий мир. Естественно, что подобное устроение кто-то должен был возглавить. Кто обычно возглавляет правительство после переворота? Тот, кто сильнее остальных. А как определить сильнейшего? Способов всего два: либо он должен побить не только врагов, но и всех своих, либо его определяют по заслугам в предыдущей битве.

Царицей Наук после победы над Религией и захвата мира была признана Физика. Почему? Потому что у нее, как в свое время у Зевса, было оружие исключительной силы, благодаря которому и была свергнута Религия. На Руси такое оружие Зевса называлось перуном, в Индии — чакрой. У каждого из народов в древности был свой образ сверхмощного оружия, которым повергаются наземь даже Боги.

Оружие Физики было точной копией оружия, которым обладала Религия. И называлось оно Образ мира. Отобрав у Религии право объяснять, как устроен мир, Физика отобрала у врага и его силу, которая хранилась в страхе Божием. В новом, физическом мире не было места Богам, а значит, и некого было бояться. Страшными могли быть только Законы мирозданья. Физические законы! Так была захвачена власть над умами, а с ней и над миром людей.

Физиология, будучи физикой живого, в своей попытке стать столь же непреложной, как и ньютоновская механика, делала бесчисленные попытки обрести ту же силу, что и Физика мертвого. Но она обладала лишь образом человека, который был все-таки не столь страшен, как образ мира. Человеку трудно бояться самого себя. Вот если изгнать из него душу и представить бездушной машиной, с которой ты должен спать в одной постели долгие ночи…

Тут было за что побороться, и Физиология начала долгую борьбу за передел власти внутри Науки. Борьбу по всем признакам революционную в прямом политическом смысле этого слова. Первым из физиологов или, по крайней мере, любителей поанатомировать трупы объявил, что человек это машина, еще Декарт в середине XVII века. Декарт, считавшийся чуть ли не отцом всей естественнонаучной революции, все же страшно ревновал Ньютона с его физической механикой к его славе. Слава почему-то всегда была очень важна для революционеров.

В середине XVIII века шумным успехом пользовался трактат Ламетри «Человек-Машина». Ламетри не был физиологом, он был фанатичным разрушителем церкви и боролся «против предрассудков толпы». Однако поставив себе задачей не ограничиваться «изучением природы и истины», а высказывать ее «в интересах кружка лиц, которые хотят и умеют мыслить» (Ламетри, Человек-Машина//Избранные сочинения, с. 179), Ламетри дальше резко избирает считать истиной материализм и заявляет:

«Итак, в данной работе нами должны руководить только опыт и наблюдение. Они имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами.

Первые прошли по лабиринту человека, осветив его; только они одни сняли покровы с пружин, спрятанных под оболочкой, скрывающих от наших глаз столько чудес; только они, спокойно созерцая нашу душу, тысячу раз наблюдали ее как в ее низменных проявлениях, так и в ее величии, не презирая ее в первом из этих состояний и не преклоняясь перед ней во втором.

Повторяю, вот единственные ученые, которые имеют здесь право голоса» (Там же, с. 181–182).

С этого подло-бредового заявления и начиналось победоносное шествие врачей по землям философии. Почему подло-бредового? На первый взгляд, это не явно. Вчитайтесь, особенно в последнее предложение: вот единственные ученые!.. Это политика, политическая демагогия или подловка, нацеленная на то, чтобы врачи дружно подпрыгнули и провозгласили сказавшего это своим идейным вождем. Это прозрачно. Но что достигается этой подловкой? Отбирается право голоса у тех, кто не врачи. А если истина не у врачей, а у Платона или Сократа? Или хотя бы у психологов, раз уж речь идет о душе? Подлость. Еще через век ее, как вы помните, повторит в России Сеченов, отобрав право судить о душе у психологов еще раз и отдав его физиологам. Это все подлость. А далее — бред.

Какую душу созерцали эти пускатели человеческой крови и поэты пиявок в XVIII веке? О чем это возбужденно вещает буревестник французской революции? Да и какую душу вообще может наблюдать врач, срывая с человека покровы, то есть сдирая кожу, под которой для него отражаются пружины и шестерни, как пишет сам же Ламетри? Что за ахинея и на какого недоумка она рассчитана? Впрочем, и это на поверхности.

А заглянем еще глубже. В такую близкую любому естественнику фразу: «нами должен руководить только опыт и наблюдение».

Прекрасные слова. В сущности, речь идет о точных экспериментальных исследованиях. И они действительно желательны. Но со времен Ламетри прошло два с половиной века, и мы сейчас прекрасно понимаем, что до сих пор построить экспериментальное исследование действительно объективно невозможно. Экспериментатор обязательно искажает его. Особенно, если это врач-философ. Он непроизвольно притягивает исследование к своей философии. Это сейчас. О чем же нам сладко поет Ламетри, о каких таких великих исследователях той поры научной дикости?

Политика, ложь и жажда власти… Так готовилась первая научная революция во Франции.

В России было то же самое. Возбужденные успехами первой русской революции 1905–1907 годов врачи бросились делать политику, обрабатывая сознание толпы дешевыми книжонками, вроде «Кризисов и проблем», написанной «доктором медицины Николаем Пясковским» (М., 1907).

Вот с какой стати книга по гигиене начиналась от лица европейской интеллигенции?

«Современное европейское интеллигентное общество и особенно русское переживает время неудовлетворенности тем жизненным режимом, на каковой оно обречено силой обстоятельств, не гармонирующих с высшими интеллектуальными и моральными запросами жизни.

Теперь время перестройки в жизни страны. Все с жадностью ожидают в недалеком будущем таких благ, о каких едва только можно мечтать…» (Пясковский, с. 3).

О чем это доктор медицины? О свободе и рабстве!

«Стремление к свободе не только у нас в России, но и во Франции, и далее в Северо-Американских Штатах ведет к изумлению нашему не к желанной цели, а именно к тому рабству, которое едва ли не хуже политического рабства» (Там же, с. 3–4).

Вот ведь беспокоит доктора Гондурас. Так и хочется крикнуть, а вы, доктор, не чешите его! Впрочем, он и сам через пяток страниц замечает, что заврался, и неуклюже выворачивается из привычной политической колеи на нудную и неприятную ему, видимо, дорожку гигиены:

«Да, милостивые господа, моральная свобода еще труднее дается, чем политическая, потому что страсти людские сильнее колоссального физического насилия.

Но, какую же связь с гигиеной имеют все эти соображения, спросит меня, быть может, удивленная аудитория?.. Огромную! И не только все это имеет связь с гигиеной духа, но и с гигиеной тела.

Раскройте, милостивые господа, хотя бы сочинения знаменитого германского психиатра Крафт-Эбинга и вы найдете там указания на то, что современное рабство человека перед капиталом, перед роскошью и своими страстями является главнейшей причиной той лихорадочной жизни больших городов, которая порождает такое громадное количество переутомленных людей с разбитой нервной системой, с усталой душой» (Там же, с. 8).

О чем речь? С чем воюем? С ростом населения? С перемещением его из сельской местности в города? С возрастающим достатком? С капитализмом? С «разбитостью нервной системы»? Кстати, что это такое? И имеет ли эта «разбитость» отношение к нервам? С чем воюем? Да какая разница, лишь бы во главе бездумной человеческой толпы. Кстати, состоящей из машин. Доктор медицины Пясковский даже самое творческое в человеке, то, что рождает жизнь, умудрился превратить в аппарат:

«Ведь недаром же природа наделила организм женщины столь сложными аппаратами, которые приспособлены специально для отправлений и жизнедеятельности матерей» (Там же, с. 13).

Подобных сочинений в ту предреволюционную пору было множество, они переполняли прилавки и умы. Часть из них я привожу в библиографии, но всех не перечислить. Важнее другое. Научная революция в России и за рубежом победила, и победило понимание человека как машины. Возможно, самые проникновенные строки об этом были написаны в 1925 году в России физиологом Николаем Бернштейном — одним из тех, кто вместе с Корниловым уничтожал Институт экспериментальной психологии Челпанова. Это, на мой взгляд, поэма о машине-человеке:

«Товарищи! Биомеханика в точном переводе значит механика жизни. В сущности, это есть наука о том, как построена живая машина, то есть каждый из нас; о том, как устроены движущиеся части этой машины и как они работают. Знакомство с живой машиной необходимо для того, чтобы, путем умелого обращения с ней, добиться наилучшей и наиболее произвольной работы.

Вы понимаете, что законы механики повсюду одни и те же, касается ли дело паровоза, станка или человеческой машины. Значит, нам не придется выводить какие-то новые, особые механические законы.

Мы должны только составить описание и характеристику живой машины так, как мы сделали бы это для автомобиля, ткацкого станка и тому подобного…» (Бернштейн, с. 462).

Бернштейн оказался в числе диссидентствующих, то есть преследуемых властями ученых, и поэтому в России его очень любили. Непризнаваемый властью для русского интеллигента почти иностранец, а значит, предмет почитания, если не поклонения. Вот и Бернштейн до сих пор страстно уважается русскими психологами. Это значит, его взгляды еще долго будут определять развитие русской психологии. Наверное, немало людей положат свои жизни на решение поставленной тогда Бернштейном задачи, звучащей как призыв забить последнего дракона:

«К сожалению, усовершенствовать человеческую машину, подчинить ее конструкцию своему произволу пока невозможно…» (Там же).

Бедное, бедное тело, как я не хочу быть на твоем месте! Как я не хочу быть в тебе, когда ты попадаешь в руки врачей или физиологов, даже если они всего лишь хотят сделать мне очищение организма.

Глава 3. Врачи и физиологи о происхождении жизни.

Создать страшный образ человека оказалось не так уж просто. И все же кропотливая работа сотен и тысяч подвижников естественнонаучного захвата мира постепенно давала свои плоды. Количество перерастало в качество, и однажды человечество проснулось настолько потрясенным от ужаса, который ему открылся, что Физиология поняла: свершилось! Теперь души людские в ее власти.

В пору своего «Триумфального шествия» по планете, Физиология ничтоже сумляшеся называла себя учением о жизни, насаждая механические взгляды. Этим самым она, с одной стороны, безмерно раздувала собственный масштаб, потому что превращала человека во вторую вселенную, состоящую все из той же неживой материи, управляемой законами физической механики. А с другой, говоря о живом как о предмете физики, она превращала человека не только в машину, но и в ходячего мертвеца. Живое — это мертвое, которое самоорганизовалось до сложного! Теперь ты спал в одной постели не только с машиной, но и с мертвецом…

Пора этого опьянения от успехов пришлась на конец девятнадцатого — начало двадцатого века. В России того времени, где физиологией по преимуществу занимались врачи, ходили по рукам, в основном, переводные книги по физиологии, и одной из самых читаемых была «Общая физиология» Макса Ферворна (1897), которая, не стесняясь, называла себя «Основами учения о жизни».

Идея, которая должна была поразить воображение читателей и разрушить основы старого образа мира, была вынесена Ферворном в самые первые строки сочинения. Это очень верный подход, если замахиваешься на утверждение новых основ, — разрушить старые первым же ударом. Конечно, Ферворн тут не открыватель, а всего лишь эпигон, как говорится, то есть перепевала чужих мыслей, разносчик пыльцы для осеменения умов. И все же: «Живое вещество организмов составляет часть всего вещества, образующего наш земной шар. Его отличие от вещества безжизненного не может считаться принципиальным, потому что и то, и другое состоит из одних и тех же элементов. Различие между веществом органическим и неорганическим не более различий, существующих между некоторыми неорганическими веществами, и заключается в способе и характере соединения элементарных веществ» (Ферворн, с. 1–2).

Отсюда возможны два пути исследования: первый — через вопрос о том, как же при такой обычности вещественной основы рождается чудо жизни? Второй — в сущности, к средневековому алхимическому убеждению, что жизнь можно создать в пробирке, собрав из кубиков «элементарных веществ». Естественно, физиологи всегда шли вторым путем, уверяя мир в том, что могут заменить Бога Наукой. Даже задавая вопрос о том, как же возможна жизнь, они на деле не задавали его себе, а только произносили для других, чтобы можно было выступить вперед с загадочным видом фокусника и сказать: а возможна она так!.. И выдать свои предположения, называемые научными гипотезами, за уже всем известную истину. Даже современные физиологи, сублимирующие живое вещество и клонирующие живые особи, на мой взгляд, лишь пользуются плодами какого-то неведомого им закона, пропуская сам миг, само движение вхождения жизни в исследуемые ими среды.

Физиологический подход — это не знание, а вера, убеждение и чародейство. Да это и открыто звучит в словах Ферворна:

«Весьма важно приучить себя к мысли рассматривать живое вещество не в качестве стоящего вне всякой связи с другими и далее совершенно противоположного другим таинственного вещества, а только как часть того, из чего построена земная кора.

Тогда само собой станет понятно, что жизнь находится в зависимости от условий среды, что развитие живого вещества должно быть неразрывно связано с развитием земного шара…» (Там же, с. 2).

И так далее и тому подобное. И все это очень, очень убедительно. Вот только смущает, что вдруг я убедил себя не видеть чудо, а однажды выяснится, что оно все-таки было при творении жизни!.. Но как это выяснится, если все дружно убедят себя и не будут глядеть в ту сторону?! Просто приучите себя видеть белое не белым и не черным, а таким, как говорит Наука, и дальше все сложится в стройное здание, внутри которого вы не найдете ни одной логической огрехи, позволяющей усомниться в новом образе мира. Кстати, именно так и не находят их сами ученые.

И всего-то для счастья нужно не сомневаться в одном-двух исходных основаниях.

Утверждение, что живое является тем же веществом, только иначе собранным, довольно естественно вело физиологов к древнему уподоблению живого существа машине. Поэтому все физиологии переполнены, как и ферворновская, выражениями вроде «О механизме жизни» или «Механизм клеточной жизни». И Человек-машина сплошь состоит из механизмов. Это естественно. А физиолог — это Ньютон живой Вселенной, ее Бог-механик. Такова логика рассуждения, если его последовательно разворачивать из заложенной первоосновы.

Она же естественно приводит физиолога сначала к утверждению, что психологию надо отменить, как это было сделано еще в шестидесятые годы XIX века. Зачем плодить лишние сущности, если в механической «живой» вселенной все можно объяснить законами механики?! Лишними сущностями оказались Душа, психология и психологи. А ко времени Ферворна, то есть к концу XIX века, Физиология начинает замахиваться и на социологию, что, впрочем, тоже естественно вытекает из последовательно разворачивающегося рассуждения: если физиолог — хозяин механики жизни отдельной живой клетки и отдельного организма, то кто, как не он, должен понимать и механику организаций?!

И вот рождается столь живучее:

«Действительно, мы знаем, что все организмы большей величины суть клеточные государства. <…>

Мы находим в клеточных государствах органического ряда осуществленными еще более разнообразные формы устройства, чем те, которые мы видим в человеческом обществе, и было бы весьма благодарной темой рассмотреть современную социологию с точки зрения фактических форм устройства различных клеточных государств.

Без сомнения, многие проекты социальных реформ имели бы совершенно другой успех сравнительно с тем, как мы теперь иногда к ним относимся» (Там же, с. 540–541).

В начале двадцатого века эта самоуверенность физиологов и всех, кто им поверил, например, врачей, вела к тому, что они вовсю стремились разжигать революционные пожары и громить старый мир. Благо, крови физиолог не боится, а ответственность умеет переложить на политиков. Во всяком случае, после революций они как-то поскромнели и поутихли и теперь занимаются наукой. Наверное, им снятся призраки загубленных империй и невинно убиенных детей…

Однако сами взгляды, ведшие к разрушению старого мира, до сих пор живут в умах популяризаторов физиологического очищения организма. Используя образ Владимира Высоцкого, было время, когда вся безумная больница возбуждалась мыслями о бермудском треугольнике, а было, когда она хотела перевернуть мир ради торжества Физиологии и механистической картины мира. Впрочем, врачи не безумны, они, скорее, бездумны, как и полагается религиозным фанатикам.

Вопрос о происхождении жизни — религиозный даже для Науки и решается только верой и приучением.

Глава 4. Евангелие от физиолога.

Физиология долго трудилась, чтобы создать общественное мнение, построенное на основах механической Физики и отсутствия души. И когда ей это удалось в конце XIX века, она точно опьянела от успехов и попыталась переписать всю человеческую культуру, основав ее на себе самой.

В начале XX века выходят бесчисленные бульварно-физиологические книжонки, написанные врачами, учителями и университетскими преподавателями, которые используют в своих названиях все значимые для человеческой души образы. Они говорят и о духе и о душе. Приват-доцент военно-медицинской Академии К. Яцута выпускает в 1913 году брошюрку, достойную Сократа: «Познай самого себя». Не хватает только Евангелия от физиолога. Впрочем, если суммировать основные положения этих книжонок, вполне можно вывести и символ веры интеллигента и даже популярную Библию Физиологии.

Я попробую сделать выборку таких расхожих понятий, за которыми ощущается чародейская сила, способная увлекать воображение людей.

Яцута начинает свою «сократическую физиологию» так, что сразу будит вопросы:

«Привилегированное положение человека среди подвластной ему природы окружило его ореолом божественного происхождения, поднявшим на недосягаемую высоту над всеми созданиями растительного и животного мира» (Яцута, с. 3).

На первый взгляд здесь идет антирелигиозная пропаганда. Мы уже знаем, что сейчас божественное происхождение человека будет развенчано вместе с Богом и будет дан очерк «естественного» происхождения человека. Все верно, так и будет. Но понаблюдайте за собой, как за очарованной душой.

Понаблюдайте за тем, как оказывается на нее воздействие. Как отзывается она на слова о божественном происхождении? Как на некий очень важный знак, первую кнопку кодового замка. Она нажата, и душа раскрылась для восприятия. Она знает, что все далеко не просто с ее собственным происхождением, и если ты хочешь с ней говорить, говори о божественном происхождении, это вызывает необходимое предвкушение: да, да, скажи мне об этом! Расскажи мне обо мне!

И физиолог говорит, но хитро: я расскажу, но твое происхождение не божественно, тебя обманули, оно еще выше! Так проходимцы Бендеры обрабатывали бесчисленных Эллочек-людоедок.

«Не отличаясь никакими физическими преимуществами, например, силой, скоростью бега, неутомимостью — перед остальными животными и даже уступая в этом весьма многим из них, но владея свободным умом и свободными руками, он занял положение в природе, которое даже ему, одаренному высоким умом, кажется исключительным. <…>

И только необыкновенный ум, способный к прогрессу, да и инстинкт общественности, вывели человека на тот славный путь, который увенчал его "троном природы". <…>

Чем выше становился человек в своем умственном развитии, тем острее пробуждалась в нем потребность к самоопределению. Он не довольствовался уже красивыми легендами о своем божественном происхождении и, хотя продолжал считать себя царем природы, но с настойчивостью свободного ума стремился узнать свое прошлое, познать себя!» (Там же).

Как видите, человек Евангелия от физиолога очень похож на унтер-офицерскую вдову, которую никто не сек, потому что она сама себя высекла и сама себя создала. Но при этом он все равно хочет себя познать, и знаете, что для этого делает? Обращается к своему Богу-физиологу с вопросами; а физиолог уже знает все ответы и дает их.

А ответы такие: отбросим сложности. Всем ясно, что раз человеческое тело так похоже на тела животных, значит, человек — животное, обладающее сложным устройством, то есть организацией. Изучать его как человека и даже животное Физиологии не под силу, а потому есть смысл еще раз упростить понимание.

«Невольно напрашиваются сравнения организма со сложной машиной, в состав которой входят различные более или менее самостоятельные части, как бы "органы ее"» (Там же, с. 7).

Человеку-машине слагали целые поэмы. Потом, заболтавшись, впадали в противоречия:

«Действительно, внешнее сходство здесь имеется, но в то же время есть серьезная внутренняя разница. Прежде всего, сила, приводящая в действие машину, лежит всегда вне ее (лошадь, вода, пар, электричество), между тем у организма она лежит где-то внутри его, однако же, определенного места не имеет.

Эта-то "жизненная сила", которая составляет вечную загадку человека, и заставляет его в самом себе различать два начала: материальное тело и невидимую душу» (Там же, с. 7).

Болтал, болтал и доболтался до души! Вот, казалось бы, вопрос, который нельзя обойти. Не обольщайтесь. Физиолог помянул душу случайно. Это даже не он, а язык неудачно повернулся. Он даже и не замечает, что ляпнул про душу и уже в следующей строчке принимается так же самозабвенно болтать об анатомии. А завершает всю эту песнь о самопознании совсем революционно:

«Человеческий организм можно рассматривать как семью различных тканей, состоящих из колоний, клеток <… >

Земля ты есuи в землю отыдеши» (Там же, с. 32).

В общем, не рыпайся и принимай лекарства. Они тоже из земли сделаны, значит, помогут поддержать твою жалкую жизнь подольше.

Глава 5. Физиология и страх смерти.

Захват власти Физиологией привел к тому, что человек без души стал смертен. И вот тут-то, наконец, удалось посеять в его отсутствующую душу настоящий страх. Страх перед смертью и, главное, болезнями, подкрадывающимися к тебе из глубин этого ужасного, мертво-механического организма, который и есть ты! Он захватил умы и создал едва ли не самую большую технологию этой планеты — промышленность, заботящуюся о телесном здоровье. Естественно, промышленность эта тут же коррумпировалась, то есть развратилась и ради денег начала насаждать и продвигать определенное мировоззрение, внушающее всем нам такие взгляды на свое тело, которые ведут к увеличению оборота средств, задействованных в этой промышленности.

О том, как передовые врачи, физиологи и гигиенисты ратовали за здоровье народа, много написано. Поветрие выставлять их народными заступниками началось во второй половине XIX века. Тогда же начали появляться многочисленные популярные книжонки, разъяснявшие безграмотным и полуграмотным массам — кстати, а что разъяснявшие?

На первый взгляд, здоровый подход к жизни, основы физиологии, правильное питание, важность семьи, ценность нравственности, продажность мизантропов-миллиардеров, благодетельную роль Науки… Но как можно было уместить все это обилие в тридцати—семидесятистраничные книжонки карманного размера? Нет, объясняли они всегда одно и то же: кого надо считать учителями человечества. Все эти книги имели один заряд: поднять образ врача, гигиениста, физиолога до уровня спасителя народного и последней инстанции в любом споре о том, как надо жить. Вот так творили миф о том, что в Медицине научно лишь то, что оправдано Физиологией.

Уже в то время такого рода книжонки начали называть бульварными. В сущности, они смыкались с так называемой желтой прессой, отличаясь лишь размерами — чуточку не влезали в газеты. Но читали их точно так же — сидя на бульварной скамейке, от скуки. Не будешь же в ожидании опаздывающего на свидание человека читать солидный учебник физиологии. А так можно время провести «с пользой».

В итоге, слившись с периодическими изданиями, бульварная Физиология к началу XX века стала создавать общественное мнение, которое больше не проверялось и не оспаривалось массой полуобразованных обывателей городов. А что означало наличие такого общественного мнения? Управляемость, сходную с управляемостью модой или обычаем.

Иными словами, теперь на огромное число людей можно было предсказуемо воздействовать. Конечно, этим воспользовались политические авантюристы. Но эта часть жизни меня интересует меньше. Гораздо важнее экономика. Рыночная политика множества предприятий, обслуживающих телесные нужды, в то время уже мало чем отличалась от современной. Как и психология членов научного сообщества.

Промышленность и Наука всегда заинтересованы друг в друге. Причем, двояко. Наука поставляет промышленности технологические разработки. Это ясно. Но очевидно и то, что промышленность заказывает Науке и продвижение своих товаров на рынок. А ученые охотно пишут для промышленности заказные работы, в которых насаждают выгодные промышленности взгляды, творя то самое общественное мнение.

Было бы интересно произвести сопоставительное исследование бульварно-физиологической литературы с ростом соответствующих отраслей промышленности и посмотреть, как накладывались искажения на то, что принято считать чистой Наукой. А искажения эти живут в умах человечества до сих пор, поскольку действительно научную литературу читать просто невозможно. Ученые сделали из нее тайное тайных, зашифровав недоступным простому человеку языком. Так что общефизиологическая грамотность наша по преимуществу создавалась как своеобразная культура, выгодная промышленности. И чтобы убедиться в этом, достаточно поглядеть на культуру потребления лекарств во всех странах мира. Там это видно ярче всего.

Однако, Физиология не ограничилась ролью пресса для выкачивания денег из толпы. Делая нас беднее, а наши тела отравленными и болезненными, она к тому же породила страх перед смертью. Ведь для существа без души вся жизнь ограничивается жизнью тела и его болезнями. Бульварно-физиологическое мнение, что никакой иной жизни нет, укоренилось даже в умах верующих людей. Они зачем-то еще ходят в церкви, но при этом глушат таблетки, а значит, в глубине души знают, что души нет, и надо жить телом…

Страх за тело — это магическая печать, скрепляющая союз Физиологии с другой богиней — Экономикой или Промышленностью. Пока держится он, и та и другая будут процветать. Впрочем, Промышленность приспособится к любым условиям, смена потребностей человека лишь заставит ее немного поменяться. А вот Физиологии из почти Физики человеческого тела придется превратиться в очень частную Науку между Анатомией и Медициной.

Впрочем, это, в сущности, уже произошло. Времена Физиологии уже в прошлом. И отменила ее значение не иная Наука, а ее собственное детище — бульварно-физиологическое общественное мнение. Промышленности больше не нужны физиологи для обработки мозгов. Все уже сделано, и все приемы управления разработаны — стадо бежит туда, куда надо капиталу.

А физиологи могут отдыхать, без денег и славы… Дело сделано, мавр может уходить… за ненадобностью…

Глава 6. Долг интеллигенции перед Россией.

Бульварно-физиологический беспредел, творившийся в России во второй половине XIX века, повел к тому, что мы потеряли и собственную культуру, и духовную свободу, и просто много денег. Объясню.

Интеллигенция рождается в первой половине XVIII века. Это чисто русское явление было запущено Петром Первым как своеобразный генетический эксперимент по выращиванию в человеческом муравейнике узкоспециализированной особи. Для него отбирались молодые люди, обладающие честолюбием и способностями к иностранным языкам и техническим наукам. Юноши эти должны были хотеть оторваться от старого отцовского быта и сделать карьеру в рамках того сообщества, которое Петр создавал как свой управленческий аппарат или механизм. Иначе говоря, они должны были хотеть сменить гражданство с русского на государственное.

В России человек, переходящий на государственную службу подсознательно ощущает, что теперь он другой нации — можно сказать, варяжской, и теперь он избран для того, чтобы править народом, а не быть им. Это всегда многого стоило для русского человека, всегда ставило его перед важнейшим жизненным выбором, и уходящие на государственную службу люди прощаются с родными так, будто уезжают в другую страну и могут с ними больше не увидеться. Родные же гордятся таким выдвижением своего родственника, но считают его отрезанным ломтем, не смеют относиться без настороженного уважения и вообще знают, что его редкие приезды домой — большая честь… Всё — он чужой, и вовсе не обязательно, что это принесет родственникам выгоды. Беги нас пуще всяческой напасти и барский гнев и барская любовь… Мы народ, а в государстве всё бары!

Как бы там ни было, но эксперимент удался, и в итоге мутации в России появилось странное существо, которому не было русского имени. Да и иностранного тоже. Поэтому имя ему было придумано и не имеет соответствия ни у нас, ни за рубежом. Интеллигенция. Произведено оно от новолатинского intelligentia. Новолатинского не в том смысле, что его не знала классическая латынь, а в том, что при выборе следовали за идеалами, воплощенными в это слово во времена возрождения латыни и, в данном случае, не раньше XVII века.

В сущности, intelligentia должно бы означать способность думать, рассуждать, но на деле оказалась способностью мыслить и понимать. Понимать чужое. Между думать и мыслить есть существенная разница. Даже на первый взгляд она заметна в том, что думать может каждый, а вот мыслить надо учиться. Мыслитель — это не думатель, мыслитель — это почетно и значимо. И он всегда образец для подражания. Интеллигенты должны были взять лучшие образцы европейского разума и принести их в Россию. Так задумывалось. Их задача, заложенная в само устройство сознания, всегда одна — не дать России отстать от Европы.

Уже из этого можно понять, что интеллигенты — это существа, несущие в Россию Европейский Разум. Тогда Европейский, а сейчас и Американский и вообще зарубежный. Вот такая специализация человеческой особи.

Мутация получилась вполне стойкой, и интеллигенты оказались и востребованы и жизнеспособны. Они развили вполне узнаваемые черты, естественно вытекающие из начальных задач. Интеллигент, в отличие от простого человека, должен владеть иностранными языками и должен заниматься, как говориться, интеллектуальным трудом, то есть делать не то, что делает народ, должен следить за всеми изменениями и достижениями в умственной жизни зарубежья и быстро воплощать их в нашу жизнь. А если народ или государство, не понимая своей выгоды, сопротивляются принятию какого-либо европейского образца, интеллигент должен пожертвовать своей жизнью ради продвижения Прогресса. Такова судьба всех узкоспециализированных особей в любом улье или муравейнике — гибнуть, если их программа не срабатывает.

Что такое тот Прогресс, ради которого интеллигенты не жалеют ни своей, ни нашей жизни? Прогресс — это и есть продвижение. И не более того. Но понять, почему Прогресс стал святыней и фетишем для интеллигенции, можно лишь взяв все выражение в целом: продвижение Западного разума в Россию. Святыня — это, собственно, не сам Прогресс, а западный Разум. Все, о чем говорят как о прогрессе человечества, если приглядеться, это очередная победа Западного образа жизни. Разум воплощается именно в образе жизни. Да он и не уловим сам по себе, поскольку никакого Западного Разума нет! Вдумайтесь сами.

Разум есть лишь способность думать. Когда он что-то придумывает, это закрепляется в мышлении и в обычае, то есть культуре. Безусловно, это достижения Разума, но в самих этих достижениях никакого разума уже нет. Он ушел думать. А эти воплощения становятся примерами его думания и образцами для подражания, в том числе и в поведении. Думайте как мы, и вы станете так же богаты и сильны! Но для интеллигента «думайте как мы!» не означает «учитесь думать!» — этот призыв звучит как: сначала возьмите и освойте лучшие образцы западной мысли. А это значит, что интеллигент не учится у отдельных западных людей тому, как думать. Он берет у самого Запада лучшие образцы, а с ними сам образ жизни и привносит их в Россию и страны третьего мира. Вот это и есть Прогресс!

Что это означало для России? Страшную вещь. Все, что мешало Прогрессу, было личным врагом интеллигента. Ведь оно мешало ему воплотить свою программу, а значит, вело к самоуничтожению. И вот русский интеллигент, а во второй половине XIX века это по преимуществу врач, идет в народ, чтобы уничтожать предрассудки и суеверия и насаждать прогресс Западной науки. И уничтожает все старое, применяя тактику выжженной культуры. Да и до сих пор уверен, что все народное целительство заслуживает стерилизации.

Китай, Индия, даже Латинская Америка и Африка, сохранив свою народную культуру и изучив ее, не только сохраняют духовную самостоятельность, но еще и извлекают из нее огромные прибыли, потому что Запад все сильнее убеждается в том, что его Прогресс ведет к гибели планеты, и платит деньги за любые древние знания. А мы предпочитаем покупать любые западные отбросы, как в технике, лекарствах, так и в подходах. Все, что там устарело, для нас еще завтрашний день.

А что имели, не храним настолько, что даже не даем себе труда задуматься, а не выплеснули ли вместе с водой собственного ребенка, который мог стать будущим России.

Этнографы еще как-то пытались описать русскую народную медицину, ущербно и слабо, но и за то им низкий поклон. А вот врачи, физиологи и прочие жрецы Медицины и Науки всегда были непреклонны: сначала полное уничтожение явления. Лучше — вместе с носителями знаний. А затем на абсолютно чистой, стерилизованной площадке возведение здания совершенно новой прогрессивной Медицины. Естественно, абсолютно научной и абсолютно правильной.

Эта абсолютно правильная Медицина столько раз за последние полтора века обгаживала саму себя, что сейчас без смеха читать нельзя то, что было абсолютно научным какое-то время назад. Но в одном она права: уничтожив своего народного врага полностью, очистив Россию от него, она вычистила и наши умы от самой возможности сказать: но там, в народном целительстве, было и много полезного! Ничего полезного там не было, одно мракобесие и суеверия, уж вы поверьте Науке! Что говорит Наука, то истинно, ибо спорить некому!

И это все сделано интеллигенцией. И будет делаться до тех пор, пока жива эта программа, внедренная в сознание лучших русских людей. Почему мы просто не можем знать иностранные языки, иметь друзей за рубежом, понимать то, как они ищут и ошибаются в своем стремлении к истине?! Почему мы обречены продвигать их идеи, а не торговать своими?! И уж тем более не продвигать то истинное, что было найдено русским умом, но при этом никак не соответствует идее Прогресса? Кто сказал, что Прогресс — это стрелка в верном направлении? Какой из Богов поставил этот указатель на дороге, ведущей в ад?

Не знаю. Но он был настолько хитер, что русский интеллигент, прочитавший эти строки и согласившийся с ними, окажется в растерянности: я не хочу быть мутантом, я не хочу разрушать Россию, но разве возможен иной способ жизни для интеллигентного человека, кроме как быть интеллигентным человеком? Как это напоминает компьютерные фантазии вроде знаменитой «Матрицы», где ловушкой является весь образ мира, искусственно созданный для нас.

И как это напоминает основной вопрос всего человеческого самопознания: как вырваться из иллюзии, через все органы чувств убеждающей меня, что этот сон есть действительность и иная жизнь просто невозможна?.. И этой иллюзией оказывается все та же Научная картина мира, но не в той ее части, что описывает мир, а в той, что приписывает поведение и называется мировоззрением. Именно она рождает образ жизни, в котором и выражается приспособление особи к определенным задачам клеточного государства. Здесь ловушка, но здесь же и ключ к ней, направление к свободе.

Глава 7. Что же такое очищение организма?

Вот теперь, рассмотрев явление в его истории и развитии, можно и подумать о его действительной сути. Почему у наших очистителей привилось понятие «очищение организма»? Потому что это инородное и смутное выражение — «организм» — колоссально упрощает понимание. Как слово-новодел оно не обладает глубиной, а значит, может содержать лишь то, что мы договоримся в него вкладывать. Иными словами, в данном случае мы сами задаем глубину описания рассматриваемого явления. Какова она?

Новолатинское organismus, происходя от греческого organon, в сущности, означает «система органов». А поскольку «органон» — это «орудие» или «инструмент», то организм оказывается своего рода фабрикой, занятой поддержанием собственного существования. Никаких других целей у этого бессмысленного образования в рамках естественнонаучной картины мира нет. Человек — это гриб или водоросль, задача которой дорасти до половозрелого возраста, произвести потомство и незаметно сгнить за ненадобностью. Отсюда и потеря уважения к старикам и к их мудрости в современном обществе.

Когда мы рассматриваем человеческое тело как организм, то есть набор взаимосвязанных органов, нас не только подмывает видеть его фабрикой или государством, но и не видеть того, что не укладывается в образ фабрики или государства и тем делает жизнь сложнее. Ученые даже сердятся, когда им задают «необязательные» вопросы о каких-то странных явлениях в теле. Наука просто не может их исследовать по двум основным причинам: во-первых, у них нет предположений о том, что это и зачем может быть нужно; во-вторых же, и это главное, им надо делать свое дело и некогда отвлекаться на пустяки. А свое дело — это углубление образа тела-фабрики.

Так что, если вы спросите, к примеру, почему умывание холодной водой отгоняет сон или почему, когда ешь чеснок или хрен, потеет темечко, на вас просто посмотрят как на дурака. Когда человек занят диссертацией, ему не до детских мелочей. Ученые так приучили нас не задавать дурацких вопросов, что мы и не задаем. Но откуда мы знаем, какие вопросы дурацкие?

О, это очень просто. Наука взяла себе все, что связано с материей. И мы это распознаем как по-настоящему научное. Все же, что связано с Духом или Душой, — дурацкое, потому что их нет и нечего тратить на них драгоценное время. Простейший пример: почему так плохо работает Наука наркология, почему пьяниц не удается излечивать? Ну, уж только не потому, что ученые не изучили химическое воздействие алкоголя. Но изучали ли они духовную составляющую вина, то есть дух или спирт— spiritus? Безусловно, нет, потому что дух может воздействовать только на родственную себе среду. А от такого предположения один шаг до признания, что у человека есть духовная составляющая. А какой Наукой ее изучать, не дай бог придется? Религией, наверное. Не Физиологией же?!

Физиология — основная Наука об организме. Физиология — это наука о физике человека. Физика в данном случае — это природа, то есть тело. Задача Физиологии описывать тело, но она описывает органы организма и их взаимодействие. При этом для простого описания органов создана особая наука — анатомия. Первое анатомическое описание тогда еще тела было сделано в 1560 году под названием «Anatomia de corpo humano».

Анатомия делает самое поверхностное описание человеческого тела. Хотя я бы предпочел мысль, высказанную современным русским философом Валерием Подорогой:

«Рождающийся медицинский взгляд нарушает освященное религиозньш чувством единство "души и тела". Человеческое тело теряет свою неприкосновенность, тайну и становится не внушающим более страха, мертвым остатком человеческого, или трупом»(Подорога, с. 176).

Иными словами, анатомия была призвана сделать описание частей человеческого трупа. Физиология идет дальше и, соединив мертвые органы в понятие «организм», проверяет, как из них собрать действующую машину. Физиолог определенно видит эти органы мертвыми, в анатомическом смысле, что не значит, разлагающимися. Просто они стандартные детали, которые можно менять местами, не спрашивая их согласия, что пришлось бы делать, будь они живыми. Физиологу было бы страшно подумать, что с этими деталями можно или нужно договариваться.

Однако, в таком подходе есть если не истина, то последовательность. Судите сами: если человека делает живым душа, а ты берешь и изгоняешь ее из его тела, например, эфиром, или просто силой своего убеждения, что никакой души нет, тогда перед тобой мертвое тело, и ты волен делать с ним, что хочешь. Кстати, так же объясняется и пристрастие физиологов к резанью лягушек, крыс, собак и обезьян. Им никогда не снится, что они причиняли боль живому существу, потому что еще Декарт отказал животным в наличии души. А Декарт был одним из первых физиологов и любил порезывать трупы у себя на кухне.

Что же мы имеем как очищение, когда глядим на него со стороны анатомов и физиологов? Что мы чистим? Все просто и определенно: организм, как биологическая фабрика, составлен из последовательной цепи цехов, потребляющих какое-то сырье, перерабатывающих его и выдающих на-гора продукт. Изучая продукт, можно видеть, какого он качества, и по нему определить в каком звене производственной цепочки наличествует сбой или повреждение. Именно поэтому все обследования, ведущиеся Медициной, начинаются с изучения мочи и кала.

Человеческий организм — это фабрика по переработке мира в дерьмо, и делаться это должно с вполне определенным качеством! Вот основание того очищения, которое мы можем сделать с помощью Медицины и ее родственников.

Выводы: очищение от организма.

Нет такой вещи как организм! И чистить в нем нечего. Даже кал и моча принадлежат телу. И чистильщики наши либо чистят тело, либо пускают пыль в глаза, засоряя умы, в попытке стать еще одной Наукой.

А организм — это не тело и не душа, это хитрое клеточное государство внутри меня, которое постоянно пугает революцией, заговорами и болезнями, но на деле занято лишь производством отходов. Очищение возможно, только если мы назовем вещи своими именами. И это значит, что мы можем начать очищение организма, тела и чего угодно другого только с очищения сознания.

Есть, правда, еще одна составная часть человека, которую я не рассмотрел. Нейрофизиологи называют ее психикой. Исследование будет не полным и не исчерпывающим, если я перелечу через это научное море.

МОРЕ ПСИХИКИ.

Слой 1. ПСИХИКА МЕДИЦИНСКАЯ.

Глава 1. Организм + психика = человек?

Человек — это не организм. У человека есть тело, есть сознание и есть душа. Но если мы начинаем смотреть на себя физиологически, то душа пропадает, а появляется организм. Однако даже физиологи понимают, что одними механическими взаимодействиями внутри этой фабрики человека не объяснить, да и не понять. Поэтому они допускают, что есть нечто, кроме организма. Это нечто не должно быть душой, иначе вся естественнонаучная революция насмарку. Но оно должно содержать в себе достаточно душевных проявлений, чтобы машина по имени человек была самодостаточной и в душе больше не нуждалась.

Этой составляющей организма придумали имя «психика». Почти душа, но не душа. По естественнонаучным воззрениям организм плюс психика равны человеку. Так что нам сама Наука уготовила вслед за организмом понять, не психику ли придется чистить для самопознания.

Глава 2. Медицинское очищение психики. Психиатрия.

Как вы уже поняли, в тех морях Медицины, которыми заправляют Санитария и Гигиена, ничего подходящего для очищения не нашлось. Их воды не омывают, а только убивают, точно мертвая вода. Я честно прошел их насквозь, оставив в стороне лишь такой странный раздел, как Социальная гигиена, потому что он явно не имеет отношения к моему самопознанию.

Зато в моем сознании живет крепкое убеждение, что, когда мне станет плохо, когда я дойду до определенной черты, я найду помощь в той части Медицины, которая называется Психиатрией. Для меня Психиатрия — это наука об очищении психики. Как, впрочем, и Психотерапия и даже медицинская или клиническая Психология в какой-то мере. Конечно, это всего лишь представление, а не знание, но оно очень крепко. Моя культура, культура человека современного общества, убеждена, что Психиатрия занимается своего рода очищением, когда лечит психических больных. А что на самом деле?

Начну исследование с того, что сами Психиатрия и Психотерапия понятие «очищение» не используют совсем. Возможно, это связано с тем, что Психиатрия принимает облик Науки еще в XVIII веке, когда очищение было живым понятием народного знахарства и целительства. Соответственно, перед Психиатрией как перед одной из Наук стояла задача отчетливо отличаться от той среды, из которой она выделилась. А значит, не использовать ни под каким видом язык народного целительства и использовать лишь свои, узнаваемо научные понятия.

Естественно, что Психотерапия, появляющаяся на век позже, шла строго вслед за своей старшей сестрой и вообще зависела по языку от Психиатрии и Психологии.

Однако, все это — политические сложности Науки. Может быть, на уровне языка психиатры не используют народное слово «очищение», а в действительности делают именно очищение? Пользуются им как своим скрытым инструментом? Нет, и это не так.

Лечащая психику Медицина не использует очищение даже тайно. Она исходит не из понятия загрязнения психики, а из понятия ее расстройства.

Это принципиально, потому что означает два совсем разных способа понимать, что такое сама эта психика, то есть чем является тот предмет, который изучают и лечат врачи. И это очень любопытное различие, потому что оно похоже на интригу детективного романа может быть предметом расследования.

Чтобы сделать это заявление очевидным, скажу такую вещь: современные книги по психиатрии или психотерапии избегают вообще говорить о том, что такое психика. Конечно, я не могу утверждать это в отношении всех авторов, всех не прочитаешь. Но это точно в отношении тех книг, которые создают общественные представления. То есть в отношении самых популярных книг, которые доступнее всего и вообще свободно стоят на книжных прилавках.

Поскольку я не психиатр, то в отборе источников я применил прием случайной выборки. Проще говоря, я не занимался созданием полноценной картины научной психиатрии, а взял несколько случайных книг из числа тех, что находятся на виду, а значит, чаще всего и попадают случайному читателю. Сделал я это очень просто — пошел в хороший книжный магазин, имеющий раздел книг по медицине, и купил все, что относилось к психиатрии и психотерапии.

И вот, что мне попалось.

«Психотерапевтическая энциклопедия» под редакцией Б. Карвасарского. Много говорит о разнообразнейших психических явлениях, но первое понятие, начинающееся с «псих-», которое ей известно — это психическая проработка, а за ним психоанализ. Психики в Энциклопедии психотерапии нет.

«Справочник по психологии и психиатрии» под редакцией С. Циркина. Сложно устроенное сочинение, но имеющее Предметный указатель. Понятию «психика» в нем не только не посвящено отдельной главы, но его нет даже в предметном указателе. Возможно, оно и не встречается на протяжении семи с половиной сотен страниц.

«Пограничные психические расстройства» Ю. Александровского. Прекрасное исследование, вырастающее из хорошего исторического очерка. Тем страшнее становится, когда понимаешь, что автор, употребляя слово «психическое», избегает говорить о психике не случайно, а потому что так, очевидно, было принято его предшественниками.

Нет понятия «психика» и в учебнике «Психиатрия» под редакцией В. Самохвалова. «Психиатрия» А. и Ан. Кирпиченко с понятием «психика» тоже не работает…

Кстати, это болезнь не только русской Психиатрии. За рубежом, как в Европе, так и в Америке, «психика» тоже не в почете. Вы не найдете ее в таком авторитетном издании, как «Клиническая психология» под редакцией М. Перре и У. Баумана, хотя там приводится богатейший очерк истории исследования психических болезней.

Точно так же не использует понятие «психика» и Карл Ясперс в своей огромной «Общей психопатологии». В предметном указателе есть «Психиатрия», «Психическая жизнь» и «Психические болезни», но нет «психики». Так что же в таком случае болеет? И почему психиатры избегают «психики», даже когда говорят о «психическом»?

Вот это и есть детективная завязка, за которой, я подозреваю, скрывается какое-то преступление. Ну, по крайней мере, скелет в шкафу.

Думаю, дело в том, что если попытаться дать определение тому, что такое психика, то падет сама основа всей Психиатрии — понятие «психического расстройства». Именно оно, вместе с понятием «нормы» или «здоровья», и не позволяет Психиатрии говорить об очищении. Почему?

Вслушайтесь и всмотритесь в эти понятия: психика, очищение, психическое расстройство. Принимает ли ваше языковое чувство такие словосочетания: очищение психики, очищение сознания, очищение души? Поскольку «психика» — это всего лишь обрусевшее греческое слово «душевное», то очищение психики, по сути — это то же самое, что и очищение души. Это возможно. Но недопустимо!

Потому что тогда-то и начинается самое страшное — скелет благополучно умерщвленной Наукой души снова загуляет по миру. А с возвращением души начнутся сложности со всей той механической картиной мира, что утвердилась в Науке, благодаря Механике Ньютона.

Вселенная — это огромный механизм, где все винтики и шестеренки находятся в жесткой взаимосвязи и зависимости. И если ты понимаешь его устройство, прежние боги больше не нужны — ты сам Бог!

Ну а теперь вглядитесь сами в главное понятие Психиатрии — психическое расстройство, и вы увидите, что расстраиваться может только устройство, то есть машина, созданная по принципам все той же Механики. А психиатр — это наладчик машинных устройств — Бог для любого из роботов, обращающихся к нему. Ну, как впустить на этот праздник жизни непонятную и все портящую душу?!

Долгие годы работая прикладным психологом, я так или иначе постоянно был вынужден сталкиваться со всеми теми медицинскими Науками, которые отреклись от души. А их четыре — Психиатрия, Психотерапия, Клиническая или Медицинская Психология и Неврология или Невропатология. Естественно, за эти годы я прочитал горы литературы по всем этим дисциплинам, кроме Неврологии. Сейчас, работая над этой книгой, я вдруг обнаружил такую странность: почему-то я считаю, что Неврология тоже отреклась от души, хотя она и не имеет ее в своем имени, и почему-то я ее не читаю. Я задумался, а потом взял и полистал книги по Неврологии.

Взял, так сказать, классику, по которой десятилетия работали все советские невропатологи, — «Нервные болезни» Ходоса и «Нервные болезни» Сеппа, Цукера и Шмидта 1950 года издания и кое-что еще. И сразу все встало на свои места. Крайне политизированный учебник Сеппа, Цукера и Шмидта начинается с «Очерка истории отечественной невропатологии» такими словами:

«Основой советской невропатологии является материалистическое учение о мозге и высшей нервной деятельности, созданное великими русскими физиологами Сеченовым и Павловым.

Гениальное учение И. П. Павлова, установившее обусловленность всех форм жизнедеятельности сложного организма, в том числе и психики, условиями существования, является твердой естественно-научной основой для перестройки медицины, начинает новую высшую эпоху в развитии творческого естествознания» (Сепп, Цукер и Шмидт, с. 5).

Как видите, довольно долгое время Неврология была убеждена, что занимается той «формой жизнедеятельности сложного организма», которая называется психикой. А идет это заблуждение от Сеченова, который жизнь положил, с одной стороны, на то, чтобы доказать, что психологию должны делать физиологи, а с другой — что души нет, а есть нервная система.

Как говорит про него учебник Сеппа на той же странице:

«Иван Михайлович Сеченов (1829–1905), сверстник и соратник великого революционного демократа Н. Г. Чернышевского, является всеми признанным отцом русской физиологии и основоположником материалистической психологии. Своими исследованиями он открыл новый этап в мировой науке.

В 50—60-х годах (XIX века — АШ) вопросы естествознания и, в частности, физиологии привлекали к себе внимание передовой русской интеллигенции. В развитии передовой общественной мысли того времени пропаганда достижений естественных наук и трудов естествоиспытателей играли большую роль.

Сеченов был самым выдающимся представителем воинствующего естествознания этого периода» (Там же, с. 5–6).

Вот и разгадана одна загадка воинствующего естествознания. Это не Неврология отреклась от души. Это первые неврологи, то есть физиологи, отрекались от души ради Науки. Отрекались громко и разрушительно, как это было принято у прогрессивной интеллигенции конца девятнадцатого—начала двадцатого века. И это отречение проклятием все еще висит над Неврологией.

Но остается вторая загадка: почему прикладной психолог не читает литературу по неврологии? А это за редкими исключениями верно для всех прикладников. Причем, задумавшись об этом, я с удивлением обнаруживаю в себе такое явление: мне никогда по-настоящему и не требовалось никаких дополнительных знаний по неврологии, кроме общего представления, которое имеет любой психолог.

Если попытаться выразить мое внутреннее состояние словами, то прозвучит оно примерно так: а зачем мне что-то дополнительно знать по неврологии? Невропатологию у пациента я узнаю и так. А что дальше делать — ясно: есть специалисты, к ним и надо направлять больного. Вот и все хитрости с Неврологией, в отличие от Психиатрии и Психотерапии, где ничего не ясно и все время приходится фильтровать сквозь себя кубометры бумажного планктона. Любопытно.

Но в чем же фокус? Вот я беру учебник «Нервных болезней» X. Ходоса 1965 года издания, открываю и обнаруживаю именно то, что ожидал в строгом и даже, хочется сказать, классическом исполнении. Книга начинается с рассказа об устройстве и развитии нервной системы. Никакой политики, и даже про Павлова сказано так, что он сам остался бы доволен. Я не могу удержаться и приведу начало книги. Пусть оно позволит Неврологии очиститься от притязаний на психологию и душевную жизнь. Неврология — это наука о нарушениях в работе нервной системы, иными словами, медицинская пато-физиология нервной системы.

«Биологическое значение нервной системы состоит в том, что она регулирует взаимоотношения между организмом и внешней средой, а также взаимодействие органов внутри организма. Нервная система обеспечивает целостность животного организма и единство его с окружающей средой. Основным механизмом деятельности нервной системы является механизм рефлекса.

Анатомо-физиологической базой всякого рефлекса служит рефлекторная дуга, состоящая по меньшей мере из трех частей: 1) приводящего, центростремительного колена— нервного прибора, воспринимающего раздражение и доводящего чувствительный импульс до центра рефлекторной дуги, 2) центра рефлекторной дуги и 3) центробежного, отводящего колена, передающего нервный импульс от центра дуги рабочему органу. Рефлекторные дуги сложных рефлексов имеют еще и четвертую часть — вставочную — между афферентным путем и центром дуги. Эта часть может состоять из одного или нескольких нейронов.

Рефлексы, как известно, делятся на безусловные и условные. Те и другие могут быть простыми, сложными и очень сложными. Понятно, что чем более высоко организовано животное, тем более сложные и разнообразные рефлексы способна осуществлять его нервная система. Безусловные рефлексы являются врожденными, видовыми рефлексами. Они возникли и закрепились в процессе формирования определенного вида животного и приспособления его к условиям существования. Все животные данного вида имеют одинаковое число стереотипных безусловных рефлексов. Условные рефлексы, впервые открытые и систематически изученные И. П. Павловым, являются индивидуальными, приобретенными в процессе онтогенетического развития данной животной особи. Они дают возможность животному наилучшим образом приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, наиболее точно и тонко реагировать на многочисленные раздражения, действующие на него из окружающей обстановки.

Индивидуальное приспособление, в основе которого лежит условная временная связь, представляет собой высшую и наиболее совершенную форму нервной деятельности. Индивидуальные приспособительные реакции, условные рефлексы, свойственны, по И. Л. Павлову, всем представителям животного мира. Они получают максимальное развитие, становятся особенно тонкими и многообразными у высших животных, обладающих хорошо развитой корой головного мозга, способной осуществлять наиболее совершенный анализ и синтез.

Предпосылкой для деятельности нервной системы является раздражимость нервных элементов — нервных клеток и волокон. Раздражимость — способность приходить в деятельное состояние под влиянием различного рода внешних воздействий— широко распространена в природе. Она свойственна и простейшим одноклеточным животным, лишенным нервной системы (например, амебе), и растениям, также не имеющим нервной системы. Нервная система— аппарат, специально приспособившийся к тому, чтобы осуществлять двигательную реакцию в ответ на раздражение» (Там же, с. 7–8).

О чем говорит это мое недоразумение с неврологией? О том, что у неврологии есть свой предмет, который определен предельно точно. И в рамках этого предмета она почти совершенна. А если отбросить память о политических перегибах, в которые занесло некоторых ранних нейрофизиологов, опьяненных успехами естествознания, то неврология — наука, которую можно знать. Причем, наука сродни именно классической механике, если рассматривать их не как сообщества, а как отрасли знания. То есть с маленькой буквы.

Вглядитесь в описание Ходосом рефлекторной дуги, и вы заметите, что описывается прибор, своего рода электрическая машина, обслуживающая тело. То, что она электрическая, заметил еще Сеченов, от чего, очевидно, и одурел, — превратить человека в электромеханическую машину — это действительно сила! Это такое подтверждение механической картины мира, что физиолог встает прямо за физиком. Встает у трона своей повелительницы Науки, конечно. Вот за что клались жизни.

Но как бы мое видение человека ни сопротивлялось такому механическому его пониманию, я не могу не признать, что наше тело — это действительно своего рода био-электрическая машина. А значит, может быть описано и изучено в этом отношении. И даже если понятия «рефлекса» и «рефлекторной дуги» неточны или даже затемняют действительное устройство этой «машины», в целом, неврология — это точная наука. А лучший для прикладного психолога способ взаимодействия с ней — доверять работающим в ней профессионалам-наладчикам. Не дело душеведа ковыряться в цепях и переключателях.

В чем же отличие Неврологии от Психонаук? Получается, что в наличии собственного предмета. Неврология и нейрофизиология имеют вполне определенный и хорошо изученный предмет. И даже если их знания этого предмета еще не совершенны, лучше их это дело все равно никто не знает. И поэтому им можно доверять.

Науки же, взявшие в основу своего имени греческое слово Психе, тем самым обозначили и свой предмет, и то, что мы вправе от них ожидать. Но тут они и нас и себя обманули и Психе из своего исследования исключили. А тем самым они стали науками не о том! Это и фокус и пустышка сразу. Как им вообще удалось выжить?

Еще одним фокусом. Отказавшись от души как от предмета и от понятия, они начали искать нечто, способное ее заменить, и попытались привить себя к стволу успешно развивавшейся Неврологии. Но уже полтора века назад невролог Сеченов спрашивал: зачем нужна такая психология, которая хочет подменить физиологию? Все, что доступно физиологам, мы объясним и сами!

Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики.

И все-таки, есть ли у Психиатрии свой предмет? Признать ее предметом нервную систему и ее деятельность я не могу не только потому, что это предмет Неврологии, но и потому, что сами психиатры постоянно бормочут что-то невнятное о душе. Отказать ей в наличии своего предмета у меня тоже не получается, потому что я отчетливо ощущаю право Психиатрии на существование. Иными словами, когда я сталкиваюсь с какими-то болезнями психического плана, я сразу вижу, что мне как психологу тут делать нечего, случай надо передавать врачам. И к тому же я четко отличаю неврологические болезни от психиатрических или психотерапевтических.

Это значит, что понятие «психической болезни» существует в действительности. При всей моей недоверчивости, я тоже не могу от него отказаться. Общество же не только имело отчетливое понятие о психических болезнях, но еще и так сильно боялось их, что до середины шестидесятых годов прошлого века платило психиатрам надбавку к зарплате в размере 25 % за вредность. Позже, правда, снизило ее до 15 %. Отпуск, кстати, у психиатров тоже всегда был длиннее, чем у других врачей. За вредность.

Значит, работать психиатром труднее, опаснее и почетнее, чем неврологом или психологом. А почему? Вот и пошел детектив. Психиатрия называет себя наукой, а я думаю, что науки о том, как лечить психические болезни, в действительности как не было, так и нет, а опасные люди — «психи», которых не уймешь никаким законом, — все плодятся. И психиатр работает не врачом, а бойцом на передовой, который как герой должен своим телом закрывать общество от его разрушителей. Нас обманули, психиатр — это не ученый и даже не врач. Он очиститель общества.

И действительно, рабочий стол психиатра, ведущего прием, должен быть снабжен кнопкой экстренного вызова, по которому должны прибегать дюжие санитары и, как полагается жрецам Санитарии, очищать мир от скверны и осквернителей.

Если бы Наука Психиатрия появилась и стала действенна, она создала бы определенные способы излечения психических заболеваний, значение героизма в жизни и труде психиатра тут же упало бы. А за ними упали бы и зарплаты. Но Психиатрия не может и не хочет становиться Наукой, хотя и называет себя так уже пару веков. Во «Введении в Самопознание» я подробно говорил о том, что Психиатрия лишь внешне выглядит Наукой и родственницей Психологии. На самом деле она — родственница Юриспруденции, потому что ее задача в обществе не искать истину, а обеспечивать общественный порядок в тех случаях, когда юристы бессильны.

Психиатрия — это дополнительная карательная система любого общества. И поэтому ее учение построено не так, чтобы обеспечивать психиатру возможность думать и исследовать, добывая истину. Она построена по образцу так называемого «прецедентного права», которое, к примеру, привилось в Америке. Психиатр в сложных случаях не обращается к своей науке так, как делает ученый, рассуждая: если исходные основания нашей науки таковы, то все, что относится к ней, должно подчиняться ее законам. Следовательно, в данном случае, мы должны спокойно применить научный метод, и решение будет найдено. Нет, психиатр в сложном случае бросается листать многочисленные тома предшественников и листает их, пока не находит схожий случай. Тогда он говорит: вот в таком-то году такой-то врач применил в этом случае такое-то лечение. Оно, правда, помогло лишь относительно, но мы его все-таки применим. А вдруг поможет!.. Да и ответственность, опять же…

Конечно, есть и психиатры, пытающиеся думать и искать, но не забывайте, я все-таки говорю как психолог, а не историк. У меня нет задачи описать все, что водится в Психиатрии, поскольку я исследую лишь то, что является типическим для психиатров. Это во-первых. А во-вторых, я исследую Психиатрию как некий дух сообщества, Богиню, если хотите, а она насаждает определенные способы поведения своим почитателям. И то, что кто-то из психиатров не ведет себя, как полагается, это его личная человеческая заслуга. Пример силы человеческого духа, способного противостоять даже Богам.

Так вот, истинный психиатр — это не врач и не ученый, это работник органов внутренних дел, тюремщик с правами карать, обязанностью расследовать и мечтой о научности или душевности. И эта карательная составляющая — властная и жестокая — временами вылезает из любого психиатра, даже беленького и пушистенького, как говорится в анекдоте.

Второй типический слой в сознании психиатров — это искренняя вера в то, что они врачи. И таких сумасшедших, я думаю, большинство. Они, конечно, при случае, с удовольствием выпускают наружу своего тюремщика, но в целом они убеждены, что Психиатрия — это Медицина, лишь с большими правами и властью.

И лишь крайне малая часть психиатров являются исследователями и считают Психиатрию наукой. Допускаю, что они тоже не все действительно хотят найти истину и сделать свою науку действенной. Ведь большая часть ученых работает не на истину, а на место в научном сообществе. И в Психиатрии написано множество книг, про которые сами психиатры знают, что они писались лишь ради защиты диссертации и получения степени. Тем не менее, я думаю, для настоящих ученых и для искренне верующих, что они врачи, мое исследование будет полезно.

Итак, если возвратиться к детективу, как бы ни пыталась Психиатрия заявить, что ее предметом является та же деятельность нервной системы, что и у неврологии, это не проходит. Я продолжаю ощущать, что предметы не совпадают. В них есть какое-то существенное отличие.

Если поглядеть на историю Психиатрии, то она со всей очевидностью делится на два этапа: ранняя Психиатрия лечила душу и так это и заявляла. Но по мере развития естественнонаучного подхода понятие «души» в Науке становилось все более запретным. За связь с душой могли подвергнуть и изгнанию или травле. Поэтому осторожные психиатры, не желая выпадать из братства врачей, предпочли от лечения души перейти к лечению душевных болезней.

Уже сам такой переход должен был бы насторожить думающих людей, потому что он свидетельствует о подмене и предмета и понятия: лечить душу, лечить человека, лечить болезнь. Предметом психиатрии стали сами психические болезни, будто бы они и есть те, кого можно вылечить, сделав здоровыми болезнями. Как возможна такая подмена?

Думаю, она легко объясняется, если вспомнить все те же заявления Сеченова и других физиологов, что душой человека является его нервная система. Нервная система — это предмет неврологии, а мы будем лечить ее болезни. Они-то и будут нашим предметом.

Не думайте, что я тут что-то передергиваю или подтаскиваю ради красного словца. То, что предметом психиатрии являются сами психические болезни — это общее место всех книг по психиатрии. Они все именно так и построены, что сразу от начала и до самого конца перечисляют, какие существуют психические болезни и методы их лечения. Книги же, претендующие на обобщающий характер, как учебники психиатрии, начинаются примерно с такого определения:

«Психиатрия (от греч. psyche — душа, iatreia — лечение) представляет собой самостоятельную науку, изучающую этиологию (развитие — АШ), патогенез (происхождение — АШ), клинику (протекание — АШ), лечение и профилактику психических заболеваний» (Кирпиченко, с. 17).

Иными словами, предмет Психиатрии — болезнь. И к тому же — не болезнь психики, а психическая болезнь. И никогда не психика, и даже без психики! Уж если отказываться от души, так планомерно и по всем фронтам. Никаких намеков на связи с врагами Родины или Науки! Никто не должен заподозрить Психиатрию в ненаучности, поэтому мысль о психических болезнях как болезнях людей, но не психики, поддерживалась даже на уровне самых популярных, массовых изданий.

И уж если искать те книги, которые, с точки зрения психолога, оказали наибольшее воздействие на распространение в обществе «правильных» представлений о Медицине и Психиатрии, так первой будет «Популярная медицинская энциклопедия». Даже если сами психиатры уже не согласны с ее определениями, простые люди знают, что такое психиатрия именно из статьи в Популярной энциклопедии.

А это значит, что для них «Психиатрия — это раздел медицины, изучающий психические болезни, их причины, проявления, сущность, предупреждение и лечение».

Как видите, мысль, что Психиатрия занимается психическими болезнями, а не болезнями психики, насаждалась с той же мощью и теми же методами, что и коммунистическая пропаганда.

Может прийти сомнение, а не одно ли и то же психические болезни и болезни психики? Как бы не так! О Психике или душе «Медицинская энциклопедия» ничего не знает, так что словосочетание «психические болезни» — это вовсе не простая перестановка слов по сравнению с «болезнями психики». Это принципиально иные болезни, имеющие отношение не к психике, а совсем к иному носителю расстройств. К какому?

Чуть ниже это объясняется:

«В развитии психиатрии, тесно связанном с развитием естествознания и материалистического мировоззрения, стало ясно, что психические болезни являются болезнями головного мозга».

Думаю, что теперь вы не будете путаться и, читая где-нибудь в медицинском сочинении «психическая болезнь», не посчитаете, что это болезнь душевная. Кстати, за эти полвека во взглядах психиатров на предмет своей науки изменилось, пожалуй, только то, что они не смогли привязать все психические заболевания к мозгу и расширили носитель своих расстройств до всей ЦНС — центральной нервной системы.

С тех пор, как психическое без психики стало символом веры новой научной Психиатрии, о психике психиатры говорить избегают, доходя до анекдотов в своей изворотливости. Пример.

Перре и Бауман, «Клиническую психологию» которых я уже упоминал, начинают с однозначного заявления:

«Клиническая психология есть частная психологическая дисциплина, предмет которой— психические расстройства (нарушения) и психические аспекты соматических расстройств/болезней» (Клиническая психология, с. 30).

Заявив, что предметом некой науки является болезнь, ты должен дать определение своего предмета. Болезнь ведь есть всего лишь определенный вид разрушения «предмета», например, какого-то человеческого органа. Или души. Сделать предметом беспредметность очень, очень сложно. Тут надо обладать талантом. И вот начинается литературная эквилибристика. Читая дальше, не забывайте, что перед авторами стоит сейчас задача не просто дать определение болезни, а дать ее определение как предмета Психиатрии, или клинической Психологии, как они ее называют, и дать это определение так, чтобы обойти это неудобное существительное «психика», сохранив при этом прилагательное «психическое».

«Понятие «болезнь» подразумевает отчасти, что существует некое единство, обладающее специфическим набором симптомов и характером течения, которые обусловлены соответствующими биологическими процессами. Это определение до известной степени подходит к соматическим нарушениям. При психических же нарушениях подобные соответствия бывают спорны, поэтому представляется целесообразным применять более открытое понятие— психическое расстройство» (Там же, с. 31).

Может, вы думаете, что, давая определение «психических расстройств», авторы скажут и что расстраивается? Ну, вы наивные люди! Но это еще не весь анекдот, и не все искусство психиатрического словоблудия показано. Прямо вслед за определением предмета психиатрии как болезни или расстройства идут такие странные слова:

«Разделяя «психическое» и «соматическое», мы тем самым подходим к вопросу об основных категориях понимания феномена человека — разных плоскостях рассмотрения (смотри главу 7) (Посмотрел: Глава 7 — это «Клинико-психологическая диагностика». Ничего об основных категориях понимания феномена человека тем нет! — АШ).

Чаще всего выделяют следующие плоскости: биологическую (соматическую), психическую, социальную и экологическую. Наличие таких понятий как психофизиология, психосоматика и т. д. говорит о том, что разные плоскости пересекаются друг с другом. Используя понятия «психическое» и «соматическое», нельзя не коснуться проблемы души и тела, для решения которой в философии предлагаются различные онтологические и эпистемиологические подходы. Упомянем здесь только две позиции, которые являются особо значимыми для клинической психологии, а именно концепцию комплементарности Фаренберга и эмерджентную концепцию Бунге (см. прим. 1.1.)».

И вот это примечание:

«К проблеме души и тела.

Концепция Комплементарности исходит из того, что обе плоскости данных (соматическая и психическая), основываясь на разных системах отношений, взаимно дополняют друг друга и могут быть использованы для описания жизненных процессов более высокого уровня. Обе плоскости рекуррируют к своим собственным категориальным системам и системам теоретических и методологических обоснований. Их комплементарность существует во внутренне-внешней перспективе. Феномены переживания можно упорядочить в обеих системах отношений, представив первые как два подкласса атрибутов единого класса психофизических состояний ЦНС. Такая интерпретация претендует на онтологический и эпистемиологический нейтралитет.

В концепции эмерджентного психонейронального монизма Бунге также постулируется, что психические феномены и ментальные процессы— это некие категориальные состояния, присущие организму, которые, однако, не смогли бы существовать без нейробиологических основ. Бунге рассматривает психические феномены как "эмерджентные свойства". Они являются продуктом нейронных процессов ЦНС и несводимы к целлюлярным компонентам головного мозга. Со своей стороны эмерджентные состояния могут влиять на физические состояния. Таким образом, при этом системном подходе отбрасывается онтологический редукционизм и постулируется — как в концепции комплементарности — независимая роль отдельных плоскостей данных» (Там же, с. 32).

Все! Уф! Поняли? Нет? Не поняли? Повторяю для непонятливых кратко: Используя понятия «психическое» и «соматическое», нельзя не коснуться проблемы души и тела. Раз нельзя не коснуться, значит, коснемся! Всё, коснулись! Достаточно? Нет? Можете отправляться к Бунге и Фаренбергу, а мы займемся клинической психологией. И далее 1300 (!) — тысяча триста! — страниц разговоров о психических расстройствах без психики и души… Наверное, у меня плохо с чувством юмора. Простите.

И все же. Для исследователей и врачей. Так может, потому и не лечит Психиатрия, что ее предмет — психическая болезнь, а не болезнь психики?

И что такое психика? Может быть, это знали хотя бы отцы и столпы современной Психиатрии? К примеру, великий и всеми почитаемый психиатр Кречмер?

Глава 4. Кречмер. Психология без души.

Рассказ о психологии Эрнста Кречмера (1888–1964) особенно показателен, потому что он, как пишет его русский издатель профессор В. Луков, «дал образец структуры учебника, который до настоящего времени воспроизводится почти в том же виде современными авторами» (Луков, с. 448).

Кречмер издал свою знаменитую «Медицинскую психологию» в 1922 году, значит, он писал ее тридцатилетним, полным сил и уверенности в своем пути. Жизнь, точнее, научная карьера, складывалась у него великолепно. Он как бы обрамлен в рамку из гениев. Сначала он сам стал преемником одного из первых учеников Вундта, великого психолога Эмиля Крепелина. А когда он, в связи с приходом к власти нацистов, уходит в 1933 году с поста президента немецкого общества психотерапии, его место занимает Карл Юнг. Но гораздо важнее то, что вся жизнь Кречмера была примером служения ученого своим Богам.

Книга, изданная в 1922 году должна быть этапной для Науки, потому что она написана в завершение эпохи революций, перевернувших Европу и, в частности, Германию.

Конечно, эти революции считаются политическими. Однако, если внимательно к ним присмотреться, то можно заметить поразительную черту — их делали не только народные массы, но и вожди, которые были идеологами как революций, так и Науки. Науки как сообщества, конечно. Именно они готовили долгие десятилетия общественное мнение к тому, что власть в мире надо сменить, а жизнь и мир перестроить в соответствии с научным методом.

В итоге там, где революция победила, было построено «общество научного коммунизма», или просто научное общество. И пусть вставшие у руля государства люди не были выдающимися учеными, сами они себя считали людьми Науки и требовали от всех своих подчиненных научности в их действиях.

В общем, политической эта революция была только в том смысле, что целью ее был захват власти в государстве. Это общеизвестно. Но вот в вопросе, а кто рвался к этой власти, до сих пор нет ясности. Нас долгие десятилетия убеждали, что пролетариат или передовое человечество. Это все туман для отвода глаз. Пролетариат не может быть «передовым», он может быть только крайним. Из него сделали пушечное мясо и расколотили им стены осаждаемой крепости. А кто делал, осаждал, расколачивал? (Вспомните, как олимпийцы при осаде Олимпа призывают сторуких и пяти-десятиголовых гекатонхейров, швыряющихся камнями. Как эти жуткие существа похожи на пролетариат.).

По крайней мере, одной из этих великих личностей, штурмовавших Олимп, была Наука, окрепшая к тому времени настолько, что решилась на борьбу даже с государством. Самое поразительное в этой научной революции 1917—20-го годов было то, что она победила не только в России. Даже там, где пролетариат, как в Германии, имевшуюся власть уничтожить не смог, она все равно сохранилась только внешне, а по сути стала научной. То есть признала значение Науки в современном обществе.

Следовательно, мы можем говорить об определеннейшем этапе в развитии научного мировоззрения, завершившемся во всем мире около двадцатого года прошлого века. Книги, выходящие тогда, должны были завершать предыдущее развитие либо определять пути дальнейшего. «Медицинская психология» Кречмера определено соответствует этой задаче.

А что было главным в предыдущем развитии психологии, кроме участия в подготовке к революции? С середины XIX века и особенно с 1879 года, то есть со времен создания Вундтом первой экспериментальной психологической лаборатории, новая психология упорно строит себя свободной от прежней идеалистической, философской Психологии, которая еще была наукой о душе и называлась Метафизикой. Эти полвека до революций были временем истощающей Метафизику партизанской борьбы по всем фронтам. Медленно, но верно естественнонаучная Наука сделала метафизику постыдным словом в глазах общественного мнения. Старые метафизики за эти годы ушли из жизни, а молодежь больше не хотела выглядеть отсталой и предпочитала бить лягушек электрическим током, а не болтать пустое о душе.

Ко времени революций победа была одержана полностью, и теперь следовало запустить триумфальное шествие победившей Науки по всему миру. Кто-то должен был это шествие начать. Вот какая задача стояла перед Кречмером, и он ее вполне осознавал.

Осознавал и то, что плывет на волне мощного общественного движения: «В последние годы обнаружилось, прежде всего в пограничных физиологических областях медицинской психологии, большое и живое движение» (Кречмер, с. 3).

Осознавал и что и с кем надо делать.

«В последние годы все более открыто высказываются о необходимости для студента-медика и врача изучать психологию. Но какого рода психологию?

Старую философскую психологию, базирующуюся на отвлеченных понятиях, при этом не стоит рассматривать, так как она не дает ничего, что могло бы быть использовано врачом практически. <…> Он нуждается в психологии, которая возникла бы из врачебной практики и была бы предназначена для практических задач врачебной профессии» (Там же, с. 5–6).

Что это за ущербные люди, пролетарии научного труда — медики, которым даже психологию надо готовить особо — без всяких там философских отвлеченных понятий?! Вроде пойла в общем корыте: не важно, вкусно ли, главное, чтобы побыстрей и попроще набить брюхо! Им же некогда, им же людей лечить надо! Кто те люди, что позволяли Цирцее делать с собой такое?

Вероятно, это писалось как раз для бывших пролетариев, которые ради возможности вырваться из нищеты, в том числе и духовной, готовы были снести и растоптать всех, кто стоял на их пути, даже если он был хранителем настоящего знания. Весь мир прежних знаний надо разрушить до основания и заменить на свои знания…

Книга Кречмера, естественно, начинается с уничтожения прежнего. Она открывается главой с потрясающим названием: «Сущность души». Наш новый мир можно построить только на чистой площадке, а для этого ее надо очистить. Так Психология изучала очищение.

«Душой мы называем непосредственное переживание», — заявляет Кречмер в первой же строчке своего психологического манифеста от лица каких-то мы. Какое, однако, партийное заявление! Не Наука считает, не исследованиями установлено, а строго и однозначно выдвигается требование от лица сообщества ко всем, кто хочет стать его членами. Если вы вспомните слова Лукова, то именно здесь и закладывается «образец, который до настоящего времени воспроизводится почти в том же виде современными психологами». Образец не в том, чтобы считать душой переживание, а образец в том, что для психолога важна не истина и ее поиск, а дружное согласие о том, что и как называть и не допускать сомнения в общепартийных установках. Мы считаем!..

Что же в действительности говорит Кречмер в начале своей книги? Примерно, следующее: Сейчас, когда мы, наконец, победили, и нет больше тех, кто своими вопросами может испортить наше торжество, мы — все психологи мира — объединимся под символом веры, который звучит так: сущность души в том, что души нет, а есть то, что мы назовем этим именем. Мы теперь хозяева этого мира, а того, кто мог бы прийти и потребовать вернуть ему украденную собственность, больше нет! Мир будет жить по тем законам, которые мы ему нарисуем!

В общем, эту книгу и все созданное по ее образцу, можно было бы просто выкинуть, потому что они не соответствуют действительности, хотя и противопоставляют себя идеализму, который в их пропаганде как раз и стал символом оторванности от действительного мира. Лучший способ дискредитировать политического врага — обвинить его в том, в чем сам грешен, а значит, разбираешься.

Но выкинуть несложно, — а вдруг то понимание души, которое предлагает Кречмер, дает возможность для очищения? Что, собственно говоря, он понимает под сущностью души?

«Душой мы называем непосредственное переживание. Душа — это все то, что было ощущаемо, воспринимаемо, чувствуемо, представляемо, желаемо» (Там же, с. 13).

Несколько бредовое начало: душа это не то, что делает, живет или просто есть, а то, что желаемо! С очевидностью, странно… Поэтому Кречмер сам быстро подправляет себя:

«Следовательно, душа — это, например, дерево, солнце, поскольку я рассматриваю их как восприятие дерева, как представление солнца» (Там же, с. 13).

Ну, совсем ополоумел мужик, а еще смеет отказываться от философской психологии. Прежде, чем от чего-то отказываться, надо бы это иметь, а то уж совсем по-пролетарски получается, словно в армейскую стенгазету написано. А ведь это оказалось образцом для поколений психологов!

Я думаю, он хотел сказать, что считает душой свои представления и восприятия внешнего мира.

«Душа есть мир как переживание, сумма всех вещей, рассматриваемая с определенной точки зрения» (Там же, с. 13).

Мир как переживание… Очевидно, прихватил у Ницше или Шопенгауэра. Интересно, а кто тот, кто рассматривает этот так называемый образ мира в его отношении к душе?

«Внутри этой суммы всего непосредственно пережитого мы замечаем определенную принудительную тенденцию к поляризации вокруг двух точек, вокруг двух противоположных полюсов: «я» и "внешний мир"» (Там же, с. 13).

Похоже, что у Кречмера, как и ожидается от изготовителя пойла для пролетариев, не все было ладно со способностью к рассуждению. Я еще склонен списать дикие выверты первых строк на волнение, что ли. Начинающему автору трудно написать первую строчку. Он в ней путается от обилия мыслей. Но вот пошло собственное рассуждение, где излагается главная мысль. И что мы видим? Вчитайтесь — где находится тот, кто смотрит на душу с определенной точки зрения? «Душа есть мир как переживание, сумма всех вещей, рассматриваемая с определенной точки зрения».

Для меня эта точка зрения неизбежно внешняя по отношению к этой «сумме» именно потому, что слово «сумма» означает некое обобщение, а значит и точка зрения на нее позволяет иметь обобщающее видение тому, кто смотрит. Значит, он снаружи.

К тому же сумма здесь явно равна миру. Она есть иное имя для мира, который много созерцается и переживается. Согласны?

И вдруг в следующем абзаце происходит заворот кишок внутрь самих себя: внутри этой «суммы» оказываются и «я» и «внешний мир».

Я допускаю, что в каком-то смысле так все и есть. Там внутри меня есть мои представления и о себе и мире. Но сама по себе эта мысль отнюдь не откровение, чтобы за него можно было простить все. А именно, безграмотного выскочку, который умудрился самоуверенно оплевать своих великих предшественников только потому, что без них сможет выгодно и по дешевке распродавать то, что наворовал по барским усадьбам во время погромов.

Кречмер мог быть мне интересен, если бы он умел видеть лучше меня и вести рассуждения не хуже тех философов, которых попытался заместить. Но он не владеет искусством философского рассуждения. А это означает, что, допустив ошибку в исходных посылках, он вынужден будет развивать ее и дальше. Следовательно, все последующее рассуждение есть накопление ошибки. Тем более, что он тут же сам признается:

«Что касается действительного содержания непосредственного переживания этого чувства «я» или сознания личности, то оно не ясно и полно внутренних противоречий» (Там же).

Возможно, я еще вернусь к психологии Кречмера однажды, но только после того, как обрету ясность с тем, что понимается под сознанием. Для начала хотя бы в психологии. Пример Кречмера ясно показывает: нельзя браться за сложные предметы, не исследовав то, из чего они состоят.

Вот так писались основы Психиатрии. Я не хочу множить примеры и опускаю рассказы о Крепелине, Крафт-Эбинге и многих других. Ничего принципиально иного в их сочинениях нет. К тому же, они, так или иначе, вошли в современные учебники как их подводная часть. А учебники эти внутренне непротиворечивы в том смысле, что сами с собой не спорят, как не спорят до сих пор и с теоретиками психиатрии.

Выводы: Медицина о психике не знает.

Как это ни парадоксально звучит, но Медицина не может заниматься очищением психики просто потому, что психики для Медицины нет. Медицинских Наук, которые могли бы заниматься психикой, три — Психиатрия, Психотерапия и Клиническая, или Медицинская, Психология. Но Клиническая психология — это та же Психиатрия и Психотерапия, потому что она либо занимается просто психологией медиков, и тогда она за рамки обычной Психологии не выходит, либо она занимается больными, и тогда она отличается от Психиатрии и Психотерапии только названием.

А Психотерапия и Психиатрия, по крайней мере, в общедоступных современных изданиях, психику не поминают, говоря лишь о наладке машины по имени болезнь, которая расстроилась. Это даже не расстройства организма. Просто нет ничего, но что-то постоянно и множеством способов расстраивается!

Конечно, нельзя всех психиатров огульно грести под одну гребенку. Кто-то говорит и неожиданные вещи, порой даже недопустимые, будь это сказано десяток-другой лет назад. К примеру, «Психиатрия» под редакцией Самохвалова, очевидно, под воздействием заразных психических расстройств, целое Предисловие, то есть почти страницу, бредит о душе, философии и даже шаманизме…

«Психиатрия это особая философия существования, она имеет дело с душой, норма которой, правда, не всегда точно определена. Но, несмотря на это, она ставит перед собой задачу позитивного влияния на больную душу. Но что такое душа, эманация, которая связана с чувством (сердцем), сном и сновидениями, мыслью (мозгом), другими людьми, без которых нам на душе неспокойно, остается загадкой <…>

Фигура психиатра вырастает из образа и архетипа шамана, который присутствовал во всех без исключения культурах. Он мог контролировать, в отличие от своих пациентов, собственное психическое состояние, сопровождая их в «верхний» мир и возвращаясь в момент транса с ними на землю. В определенном смысле звучание этой профессии остается таинственным и теперь. Обращение к психиатру пугает, интересует и вызывает сомнение. Хотелось бы, чтобы наш учебник изменил точку зрения на психические расстройства и место психиатра в современной медицине».

(Психиатрия, С. 4).

Интеллигентно разговаривать с собственным учебником, высказывая ему пожелание, чтобы он изменил свою точку зрения на психические расстройства!.. Может быть, проще переписать его?

В общем, ну ее, эту пугающую и вызывающую сомнения ненаучную Науку Психиатрию. Все равно в списке ее инструментов нет ни очищения, ни самопознания. А психику я поищу в привычной, почти родной психологии.

Слой 2. ПСИХИКА ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ.

Глава 1. Что же такое психика?

Так что же такое «психика», в самом общем виде для начала? Я ставлю вопрос в именно в общем виде, исходя из задач моего исследования: послойно изучать то, что вошло в мое сознание, начиная именно с самых общих или популярных знаний. Естественно, что самые общие и популярные знания психологии излагаются в словарях и учебниках. Вот ими я и ограничусь в этой части исследования.

Начать же с самого общего понятия психики необходимо еще и потому, что этого непростого понятия избегают те самые Науки, которые его и создали.

Кстати, надо заметить, избегают его не только Психиатрия, Психотерапия и клиническая Психология. В последнее время наметилась, как это говорят, тенденция избегать этого понятия и в общей Психологии. Во всяком случае, мне все чаще попадаются психологические словари — русские и зарубежные — где психологическое-все-что-угодно есть, а психики нет. Видать, психологам тоже пришлось задуматься о своем предмете, и они так наломали копья, что решили составить заговор молчания, просто не упоминая и не обсуждая больше эту неуловимую психику. А Психология — это единственная Наука, которая все-таки ее исследовала.

К счастью, в мире еще есть белорусы, которые, с одной стороны, пишут много новых книг, а с другой, верно хранят все возможные традиции. О, Беларусь, мечта моей души! Как этнограф я всю жизнь хотел побывать в Полесье, заповеднике традиционной культуры, где в советское время делалась половина всех сборов по славянской этнографии. Это в том самом Полесье, которое по отношению к России — Запад и почти центр Европы!

Да и сейчас Беларусь хранит верность традициям — она единственная все еще мечтает возродить коммунизм или Советский Союз, не помню точно, что именно. А также она традиционно сохраняет в своих психологических словарях понятие «психики», являющееся наследием советской психологии. Этой верностью традициям белорусская Наука коренным образом отличается от русской, которая уж чересчур американизировалась.

Вот с белорусских словарей я и начну исследование понятия «психика», поскольку они самые новые, а значит, должны давать самые современные взгляды на этот предмет. «Психологический словарь-справочник» Дьяченко и Кандыбовича (Минск, 2001), делает такую попытку дать определение психике:

«Психика (от греч. душа) — свойство животных и человека, выполняющее ориентирующие, контролирующие, приспособительные, побуждающие и смысло-образующие функции в поведении и деятельности».

Я буду разбивать словарную статью на части, в соответствии с шагами мысли, чтобы было легче понять, что говорят ее авторы. Животную психику я опущу пока.

Итак, психика — это свойство человека.

Это похоже на определение, но если это определение, то такое определение, по большому счету, ничего не дает, если не знать, что такое человек. Этот словарь дает и определение понятия «человек», но, как вы понимаете, определение это не может быть работающим, потому что такое понятие как «человек» в короткую словарную статью не вместить. Поэтому придется его отбросить и оставить краткое определение: психика это свойство.

Такое определение является философским, а авторы словаря вряд ли собирались давать философское определение, иначе они поместили бы и статью, дающее определение понятия «свойство». Но его нет. И значит, здесь «свойство» понимается в обычном значении. А что мы обычно понимаем под свойством? Я бы сам ответил примерно так: свойство — это то, что кому-то свойственно, то есть имеется у кого-то, является для него своим.

Иначе говоря, психика имеется у людей. А поскольку авторы словаря определяют человека как существо, то все это начальное определение психики означает всего лишь следующее: Если вы хотите понять, что такое психика, ищите ее у живых существ, у людей, в частности. Она встречается именно там. Этой шуткой я хочу показать, что определение «психика есть свойство живых существ» не является определением. Это всего лишь указание места существования психики.

Авторы, видимо, и сами не были удовлетворены таким началом, потому что вся их статья состоит из повторных попыток дать определение этому понятию. Но для начала они пишут следующее:

«У животных проявление этого свойства имеет значительные ограничения по сравнению с человеком, который наделен речью, сознанием, самосознанием, творческими способностями и у которого это свойство предстает в выраженной субъективности» (Там же).

Что здесь делают авторы? Отнюдь не определяют понятие, а производят описание тех явлений, которые может наблюдать человек, задумавший дать определение психики. Иными словами ход их мысли можно передать так: поскольку дать определение психики сходу не получается, давайте отступим к началу и перечислим те явления, что мы привычно считаем психическими.

Понятия рождаются как обобщения каких-то наблюдений. Это совершенно верный ход исследования. И естественно ожидать, что перечисление приведет к новому определению. А что перечислено как явления, через которые психика является нам?

Речь, сознание, самосознание, творческие способности, субъективность и исходная основа — животная психика, которая с очевидностью имеется и у человека. Из этого перечисления следует такое определение:

«Психика — результат развития жизни, форма жизнедеятельности живых существ».

На первый взгляд, тут особой связи с предыдущим перечислением не видно. Но приглядитесь: отличие человеческой психики от животной подсказало авторам, что психика развивается, а раз она развивается от животных к человеку, то она связана с человеческой жизнью или жизнедеятельностью. Тем не менее, выделю суть:

Первое. Психика — это результат развития жизни. Это опять не определение психики. Это указание на место, где искать: ищите психику там, где есть жизнь, развивающаяся от простых видов к сложным.

Второе. Психика — форма жизнедеятельности. Что такое жизнедеятельность? Тут авторов опять занесло в неоправданную философичность. Неоправданную, потому что они над этим вопросом не думали и статьи «жизнедеятельность» в словаре не дали. Значит, они опять же употребили это понятие в бытовом смысле.

Правда, у них есть статья «деятельность», но она с «жизнедеятельностью» не очень перекликается: «Деятельность — мотивационный процесс использования тех или иных средств для достижения цели». И далее все о деятельности человека в обществе и как общественного существа.

А что такое «жизнедеятельность» в бытовом смысле? Да почти что жизнь. Но раз тут употреблено выражение «форма жизнедеятельности», то мы имеем дело не с жизнью, а с наблюдением за ней, потому что «форма» — это вид, в переводе на русский. А раз вид, значит, что-то для кого-то видится, выглядит определенным образом, — жизнедеятельностью, например.

И если это так, то определение приобретает такое звучание: «Вы можете обнаружить психику, наблюдая за жизнью живых существ». Значит, это опять не определение психики, а лишь перст, указующий на определение.

Что делать? Ничего не остается, как послушаться этой подсказки и начать наблюдение заново, посчитав первое наблюдение недостаточным. И авторы делают именно то, что предписывают им внутренние законы их собственного рассуждения. Они еще раз перечисляют явления психики, но гораздо подробнее.

«Психика человека включает: процессы (познавательные, эмоциональные и волевые), состояния (подъем, сомнение, угнетенность, подавленность и т. д.), свойства (направленность, темперамент, характер, способности), опыт (знания, навыки, умения, привычки).

Процессы, состояния, свойства и опыт находятся в единстве, образуют иерархическую систему, ведущая роль в которой принадлежит психическим свойствам» (Там же).

Что здесь перечислено? Процессы. Что такое процессы? Авторы, конечно, не определяют. Но слово живет в русском языке уже с середины XIX века.

Во времена Даля оно означало то же, что и процедура. А процедура— шествие, ход // всякое длительное, последовательное дело.

В начале двадцатого века «Словарь иностранных слов» Ефремова под редакцией Бодуэна де Куртенэ определяет процесс как «взаимодействие сил, выражающееся в движении, видоизменении или преобразовании вещества // вообще совокупность явлений, отправлений или действий, необходимых для достижения известной цели».

А в конце двадцатого века «Толковый словарь» Ожегова дает такое определение:

«Процесс— ход, развитие какого-нибудь явления, последовательная смена состояний в развитии чего-нибудь».

Короче, сказать, что «психика включает в себя процессы», — это все равно, что открыто признаться, что не понимаешь, что видишь: я, мол, пристально гляжу, и там все время чего-то движется, что-то меняется… Ничего не понимаю.

Тем не менее, использование термина «процессы» — это давняя и хорошо устоявшаяся традиция Психологии, которая убаюкивает себя подобными иллюзиями знания. Поэтому я не буду придираться к авторам и просто перечислю, что же принесло нам наблюдение в этот раз. Итак, в психику входят: состояния, свойства, опыт, иерархия, позволяющая ощутить, что психика является чем-то единым. И еще, там все время что-то движется и меняется, то есть остается пока непознанным. При всей явной недостаточности и этого наблюдения, оно все же позволяет сделать следующее определение искомого понятия.

«Психика — система внутренних регуляторов активности человека в изменчивой и сложной среде обитания, когда нельзя выйти из положения (выжить) только лишь за счет реакций организма на сигналы среды, а нужно иметь устойчивую модель (картину среды) и самого субъекта» (Дьяченко, Кандыбович).

Как вы понимаете, определение это не совсем естественно вырастает из предыдущего наблюдения, а появляется как бы качественным скачком. Но это не вина авторов. Это свойство словарной статьи. Тут нет места для последовательного рассуждения. Кое-что приходится опускать.

Что же касается самого определения, то, несмотря на некоторую захламленность непонятными или вроде бы понятными иностранными словами, оно по-своему хорошо. Но чтобы это стало очевидно, прочитаем следующую мысль авторов:

«В конечном счете, психика — это система субъективных моделей (образов в широком смысле слова) мира, находящихся за переделами субъекта. Психика — это работа нервной системы человека.

Если об этом не забывать, то можно употреблять для обозначения психики общеславянский термин "душа"» (Там же).

Вот именно ради этого последнего примечания, я и привел всю статью белорусских авторов. Благодаря ему, круг замкнулся и самое последнее определение сомкнулось с самым первым, так сказать со своим корнем или источником. Сомкнулось, правда, хамски, как это вообще свойственно Науке. Судите сами.

Исходно слово психика происходит не от слова психе — душа, а от слова psychikos — душевный. Это означает, что Наука изначально сделала все, чтобы отмежеваться от души и доказать, что ее нет. С точки зрения Психологии, Наука убила душу как явление и понятие народной культуры. Затем она развила собственное понятие — «душевный» или «психический», что означает не «относящийся к душе», а «относящийся к нервной системе». А теперь вдруг заявляет: Радуйтесь, о, собратья по Науке и простые смертные. Мы так наверняка убили душу, что больше нечего опасаться ее возвращения! И если раньше мы боялись употреблять ее имя, чтобы не вызвать дух убиенного и не посеять смуту в умах паствы, то теперь это больше не опасно, теперь мы даже можем ограбить могилу и забрать все, что осталось от души. Одно только имя осталось? Так используем имя, чтобы называть им то, что делаем. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Но все-таки не забывайте, что говоря «душа», Психология говорит о работе нервной системы человека!

Ну, найдите другое слово вместо хамства, если я не прав. Я даже готов извиниться перед победителями. Их же не судят.

Что же касается определения, то давайте разделим наш предмет на две части. На душу и на психику. Вопрос о том, что такое душа, я пока отложу для отдельного исследования. Но под душой я понимаю именно душу, пусть даже это и неопределенное понятие. А вот под психикой — приспособление работы нервной системы человека к условиям жизни и сложностям выживания в окружающей среде.

Вот такое определение психики мне кажется вполне приемлемым, и я считаю его определенной заслугой Науки, в том числе и авторов словаря. Единственное, что надо обычному человеку иметь в виду, когда он читает определение психики, так это то рассуждение, которое научная Психология проделала за рамками того, что попадает нам в руки для чтения.

Когда-то в самом начале становления научного метода молодая и по молодости хамоватая Наука четко заявила: я не нуждаюсь для своих построений в гипотезе бога! Соответственно, и в гипотезе души! И поэтому я ставлю своей задачей доказать, что все, что мы знаем как сложности человеческого духа, высоты душевной жизни, прозрения и провидения, можно объяснить, не прибегая ни к каким внешним силам из одного только механизма приспособления жизни к условиям выживания в окружающей среде!

И вот уже несколько сотен лет Наука упорно бьется над этой задачей. Нет, не над задачей описать естественное устройство человека, а над задачей доказать, что все в человеке можно объяснить без гипотезы души. Ну, а последний век она бьется над тем, как окончательно не опозориться, как сохранить лицо, поскольку все нет и нет ни обещанного коммунизма, ни понимания того, как же устроен человек…

Наука, превратившись в сообщество, стала предельно ненаучной и закрепила это в своих традициях. Ими она и живет. Может быть, я тут в чем-то не прав. Судите сами. Но я понимаю научность так: поскольку ты занят поиском истины, то есть хочешь понять, какова действительность, то ты не можешь исходить из убеждений. Следовательно, ты никак не можешь быть уверен, что души нет, пока ты не произвел соответствующего исследования. И пока ты его производишь, ты должен с одинаковой вероятностью допускать, что итог исследования может оказаться как отрицательным, так и положительным.

Научна ли наука, которая изначально заявила: я убеждена, что все представления о душе — ложны, и я это докажу?! Чем она занимается? Отстаиванием партийных установок, то есть убеждений своего сообщества? А где же истина? И при чем тут действительность?

Души, может быть, и нет, а может, она есть. До тех пор, пока мы не получили действительного знания, сделаем допущение, что человечество что-то действительно видело, когда тысячелетиями говорило о душе. Одновременно с этим давайте сократим объем исследуемого материала на ту его часть, где души точно нет. А есть со всей достоверностью показанная Наукой работа приспособления живых существ, в частности, их нервной системы к условиям выживания в этом мире.

И определим для себя: мы называем психикой, точнее, сегодня Психология называет психикой именно работу нервной системы, приспосабливающейся к окружающей среде.

Такое определение с упоминанием Психологии принципиально важно, потому что вы, я надеюсь, уже поняли, что психологи очень часто употребляют какие-то слова и выражения почти бездумно в их бытовом значении. Из-за этого у читающих их складывается впечатление, что психолог говорит о том же, о чем думаю я. И в итоге выводы Психологии, которые относятся лишь к той ее части, где она — наука в истинном смысле этого слова, — расползаются и на нашу жизнь. В этом проявляется двойственность Науки, все-таки она не только поиск истины, но и сообщество, которое хочет жить сыто и уважаемо.

Мы же из-за этой путаницы начинаем думать, что выводы Науки относятся ко всем жизненным явлениям. Что научно, то истинно! Из-за этого убеждения все, что Наука нашла для своего внутреннего пользования, за счет языковой неточности становится для нас общезначимым. И если она нашла определенное поле исследований, где может объяснить часть душевных явлений исходя исключительно из понимания работы нервной системы, значит, Наука доказала, что души нет!

Не-ет, братцы! Так не пройдет. Осталось еще много полей для исследования, которые и не снились нашим мудрецам. Почему? Да потому что это поля человеческих представлений о душе, а Психология — это наука не о душе, а о психике, в смысле работы нервной системы. Ничего связанного с душой она не изучала!

Так что исследовать и исследовать. Психология еще почти ничего не сделала, а работы — непочатый край.

Что же касается моего исследования очищения, то в этом отношении я могу сделать определенный вывод: если я правильно понял Психологию, то психика в том смысле, в каком ее понимает Психология, очищению недоступна. Она, скорее, должна ремонтироваться, как это и рассматривают Психиатрия и клиническая Психология. В рамках нервной системы места загрязнению нет. Не пыль же с проводов стряхивать? Не поэтому ли и не удается избавиться от психических болезней, что их пытаются ремонтировать, а не вычищать?

Но для того чтобы очищение стало возможным, нужно, чтобы было нечто — вещь или среда, которые могут быть носителями нечистоты, а значит, доступны очищению.

Иными словами, покрывает ли психологическое понимание психики как работы нервной системы все понятие «психики» как душевной деятельности? И нет ли в рамках даже той же психологической теории намеков на то, что сами психологи понимают психику шире, чем это предполагается их же собственными изначальными установками? Иными словами, исследовательская добросовестность заставляет меня подробнее изучить, что Психология понимает под психикой.

Глава 2. Поиск иной психики.

А где искать намеки на иное понимание психики психологами? Все в тех же словарях, потому что они отражают устоявшиеся в определенную эпоху взгляды научного сообщества или его частей. К классикам я даже не буду обращаться, потому что меня пока интересуют только те мнения Науки, которые могли воздействовать на общественные представления. А значит, были общедоступными.

Если начинать со словарей, то исходным для России будет словарь «Психология» под редакцией Петровского и Ярошевского. Исходным и единственным для большинства, поскольку был самым доступным и с 1985 года вносившим в умы русских людей представления советской Психологии как слово истины. Не знаю, кто именно писал для него статью «Психика», и поэтому буду считать автором сам Словарь. Петровский и Ярошевский никогда бы в него не пропустили ничего, что не соответствовало устоявшимся взглядам психологического сообщества. Так что он очень представителен.

Итак, «психика — системное свойство высокоорганизованной материи, заключающееся в активном отражении субъектом объективного мира, в построении субъектом неотчуждаемой от него картины этого мира и саморегуляции на этой основе своего поведения и деятельности» (Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского).

Ай да белорусы! — хочется мне воскликнуть. Ведь насколько традиционны и при этом насколько по-новому звучат. Взять всего лишь одну строчку из словаря Петровского и Ярошевского и развернуть на целую страницу! Право слово, молодцы! Ну что ж, по крайней мере, теперь я не сомневаюсь, что в предыдущей главе описал действительно существующее в Психологии понятие.

Но для словаря Петровского и Ярошевского определение понятия «психика» еще только начинается. И заметьте, оно начинается как философское: психика — свойство высокоорганизованной материи. Иными словами, психика — это свойство определенного вида материи. Материю, как вы уже догадываетесь, словарь не определяет, а значит, заимствовал из каких-то более ранних источников. Очевидно, философских.

Но если бы не заимствовал, если бы действительно думал об этом философски, то ему можно было бы задать вопрос: может ли часть материи обладать свойством, которым не обладает вся материя? Да ладно, все-таки словарь пишут психологи. Чего к ним придираться!

Тем не менее, если возвращаться к определению, высказывание: «психика — это свойство материи» — не может считаться определением. Это всего лишь указание, где ее искать — психика свойственна материи, значит, искать ее будем у определенного вида материи, называющегося «субъектом». А что такое субъект?

Словарь объясняет: «субъект (от лат. subjectum — подлежащее) индивид или группа как источник познания и преобразования действительности; носитель активности». (Там же, с 389).

Такое ощущение, что советская Психология, завершением которой и был Словарь, воюя с западной идеалистической Наукой, поставила себе задачей доказать, что владеет западными словечками лучше Запада, и даже давно превзошла его в этом и пошла дальше. Знаете, как продолжается это определение субъекта?

«Идеализм во всех его проявлениях усматривает источник активности субъекта в нем самом. Диалектический материализм как философская основа научной психологии рассматривает субъект как продукт исторического развития и связывает его активность с особенностями деятельности людей». (Там же, с. 389).

Надо же так затрахать своими языковыми вывертами, что в итоге я, когда встречаю у психологов русское слово в его обычном значении, не узнаю и не понимаю его. Субъект — есть носитель активности! Ну что это может значить?! Оказывается, все очень просто, носитель — это ведро или ишак, то есть, то в чем носят или на чем носятся. Это идеалисты дураки считают, что «источник активности есть прямо в тебе». А на деле ее в тебе только носят, ты временное передаточное орудие, нужное, чтобы перенести активность от ее источника к потребителю. Да что такое эта активность? Она меня уже пугать начинает, если я живу только ради того, чтобы доставить ее кому-то, кто поджидает меня за чертой смерти или, еще страшнее, обирает меня незаметно прямо в жизни!

«Активность — всеобщая характеристика живых существ, их собственная динамика как источник преобразования или поддержания ими жизненно значимых связей с окружающим миром; присущая живому существу способность к "самостоятельной силе реагирования" (Ф. Энгельс)» (Там же, с. 14).

Что-то я совсем запутался. Это тот самый Энгельс или это кто-то из неизвестных мне идеалистов?

У меня, правду сказать, давно вызревает особое мнение об Идеализме и Материализме. Много лет занимаясь изучением Науки с точки зрения ее психологии, я пришел к выводу, что материалист — это человек, который верит в идеализм. А психолог-материалист — не только верит, но как высокоорганизованная часть Науки обладает свойством ограничивать свое восприятие некой искусственной стеной, за которой для него начинаются невидимые, идеальные вещи. Идеалист же — это человек, который считает, что весь мир един, и даже идеи или эйдосы обладают определенным уровнем материальности. Их можно видеть и даже в каком-то смысле осязать. Поэтому я не буду больше обращать внимания на попытки советских психологов делить свой мир на Материализм и Идеализм, а буду судить их только по чистоте, ясности и последовательности рассуждений.

Так что получается при таком подходе?

Психику можно найти у «определенной части материи». А именно у субъектов, то есть «индивидов или групп», что очевидно означает: у людей, «носителей активности», то есть «самостоятельной силы реагирования».

Понятие «реагирования», близкое к отражению, с неизбежностью выводит нас на те способы описания работы нервной системы, которые приняты в нейрофизиологии. Иными словами, это определение звучит уже знакомо нам:

Психикой мы называем работу нервной системы человека и животных по приспособлению к окружающей среде.

И действительно, перечислив те явления, через которые мы можем наблюдать психику, Словарь далее пишет:

«определяющими признаками психики являются: отражение, дающее образ предметной среды, в которой действуют живые существа, их ориентация в этой среде и удовлетворение потребности в контактах с нею. Эти контакты, в свою очередь, по принципу обратной связи контролируют правильность отражения. У человека контрольной инстанцией служит социальная практика. Благодаря обратной связи производится сопоставление результата действия с образом, возникновение которого опережает этот результат, предваряя его в качестве своеобразной модели действительности. Тем самым психика выступает как единая циклическая система, имеющая историю и рефлекторная по своему типу.

Рефлекторность означает первичность объективных условий жизни организма и вторичность их воспроизведения в психике, закономерный переход воспринимающих компонентов системы в исполнительные, целесообразность двигательных эффектов и их «обратное» влияние на образ.

«А такое понимание рефлекторной природы психики было впервые разработано И. М. Сеченовым в противовес как идеалистическому направлению, в течение веков считавшему психику особой бестелесной сущностью (см. Душа,), движущая сила которой скрыта в ней самой, так и механистическо-материалистическому направлению, отрицавшему активность психики, сводившему ее к нервным процессам». (Там же, с. 299).

Вот те, бабушка, и раз! Все у нас по Сеченову, но к нервным процессам не сводить! Видимо, я невнимательно читал Сеченова. Придется побеспокоить дедушку классической Психологии еще разок. Тем более, что это иное понимание психики, что я и искал. Но сначала, чтобы оставаться последовательным, разберемся с философскими источниками Психологии. Тем более, что они находятся гораздо ближе к нашему времени.

Откуда Психология взяла свои взгляды на психику?

Глава 3. Психика диалектико-материалистическая.

Я предполагаю, что источником для определения психики Словарем советской Психологии было определение, данное еще в сталинские времена «Кратким философским словарем». Он, надо отметить, вышел уже в 1954 году, то есть после смерти Сталина, но вобрал в себя все, что было создано коммунистической идеологией за первую половину века. В этом смысле оба словаря очень похожи. Словарь Петровского и Ярошевского тоже появляется на рубеже новой эпохи в 1985 году (то есть после начала перестройки), и тоже является завершающим трудом целого исторического периода, начинавшегося как раз в 1954 году.

Правда, в «Кратком философском словаре» нет статьи «психика». Зато в нем есть статья «Психология», где о психике говорится уже в первом же предложении. И говорится не как в каких-нибудь хитрых психиатриях и психотерапиях, а по-сталински четко и без околичностей:

«Психология — наука, имеющая основным предметом изучения психику человека, его сознание как свойства высокоорганизованной материи, способной отражать объективную реальность в виде ощущений и восприятий, представлений, мыслей» (Краткий философский словарь, 1954).

Ай да Петровский с Ярошевским, как ловко они из одного политического предложения сделали целую страницу научного текста! Куда там белорусам!

К самому сталинскому определению у меня только один вопрос: надо ли понимать, что для него «психика человека, его сознание» — это одно и то же? Или же психика и сознание — разные свойства высокоорганизованной материи?

Другой намек на то, что понималось под психикой Марксизмом, можно усмотреть в следующих словах:

«Психология первоначально развивалась в недрах философии и выделилась из нее в качестве самостоятельной опытной науки только в середине ХIХвека в связи с распространением экспериментального метода на изучение психических явлений. Буржуазная эмпирическая психология оставалась, однако, на позициях метафизического противопоставления психики и материи, рассматривая психические явления как явления чисто субъективные, познаваемые только посредством самонаблюдения» (Там же).

Из этого заявления следует то, что психику и материю противопоставлять не надо. Однако в марксистской Науке все так не просто, что лучше не пытаться понять, что это значит, а прочитать разъяснение авторитетного источника, который знает ответ. Ответ же таков:

«Психологические исследования шли по двум противоположным, борющимся между собой линиям.

Одна из этих линий, материалистическая по своей тенденции, исходила из признания того, что предметом научного исследования могут служить лишь объективные физиологические процессы, собственно же психические явления представляют собой лишь «эпифеномены», то есть побочные явления, не имеющие реального значения и не подлежащие научному исследованию.

Противоположная линия— линия идеализма в психологии— нашла свое выражение в бесплодных попытках исследовать психические явления в отрыве от явлений материальных, от мозга, как якобы имеющих особую сверхъестественную природу» (Там же).

Далее Словарь принимается скучно бредить про общее загнивание капитализма и разжигание низменных инстинктов и чувств человека.

Что же касается самого определения, то, как это ни странно, яростная агитация словаря за подлинно материалистическую психологию внезапно оказалась свидетельством того, что в психике, кроме «работы нервной системы», есть еще какая-то досадная дрянь, которую иначе как «эпифеноменами» не назовешь. Все они — «побочные явления физиологических процессов, не имеющие реального значения и не подлежащие научному исследованию». Но они есть!

Затем сталинский Философский словарь четко определяет границы, в которых должна держаться советская Психология, если не хочет, чтобы ее вообще закрыли. Именно в этих рамках и написан словарь Петровского и Ярошевского, а также вся психологическая классика советского периода.

«Философские основы последовательно материалистической психологии были впервые созданы в середине XIX века Марксом и Энгельсом. Психология как наука, основывающаяся на теории диалектического и исторического материализма, коренным образом отличается от психологии буржуазной и представляет собой качественно новый этап в развитии психологии. Эта психология получила свое развитие в качестве специальной отрасли знаний в Советском Союзе.

Решающую роль в ее развитии сыграли философские произведения Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а также работы великих русских физиологов —

И. М. Сеченова и особенно И. 77. Павлова, создавшего учение о высшей нервной деятельности. Объединенная сессия Академии Наук СССР и Академии Медицинских наук СССР (1950), посвященная физиологическому учению И. П. Павлова, подчеркнула его значение для психологии и этим поставила перед советской психологией задачу перестройки ее на естественнонаучном фундаменте павловского учения» (Там же).

Бедный Иван Петрович! Ведь как играла судьба мужиком! Как он сам не хотел и не верил в то, что о нем писали. И как он мешал властям играть в истинных Павловцев и Павликов Морозовых. Насколько можно судить по историческим источникам, неуживчивого старика, который не стеснялся писать возмущенные письма на самый верх, все-таки убрали с помощью лечивших его врачей. Медицина — богиня очень разнообразная и иногда помогает избавиться от болезни, а иногда от больного.

Что же касается психики, то Сталинский словарь дает психологам четкое указание, как сие явление надо понимать.

«Научная психология рассматривает психику как продукт развития жизни, как свойство высших организмов, возникшее в процессе взаимодействия живых существ с окружающей средой.

Особенность этих сложных процессов взаимодействия заключается в том, что они осуществляются по принципу «сигнальных» связей организма со средой, физиологической основой которых является механизм условных рефлексов. Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности является прочным естественнонаучным фундаментом для психологии, так как раскрывает сущность нервных процессов, являющихся материальным субстратом психических явлений.

Психика присуща только животным, которые уже обладают сложным строением; на высших ступенях эволюции — у высших животных и у человека — органом психики является корка полушарий головного мозга.

Труд отличает человека от животного. Труд создал человека и его психику. Сознание человека возникло и развивалось в неразрывной связи с возникновением и развитием языка. Переход к сознанию человека был связан с качественной перестройкой коры головного мозга; это выразилось в том, что над первой системой условных нервных мозговых связей надстроилисъ состоящие во взаимодействии с ними связи "второй сигнальной системы" (Павлов), то есть связи в системе языковых по своей форме обобщений, которые вырабатываются в общественной жизни» (Там же).

И опять я не могу определенно сказать, не ставит ли марксистская философия знака равенства между психикой и сознанием. Похоже, правда, что сознание понимается ею как человеческая часть психики, надстраивающаяся над животным основанием. Не хочу строить домыслы. Проще заглянуть в те психологические источники, которые объясняют, что такое сознание.

Тем более, что русский язык позволяет мне ощутить вполне естественным выражение: очищение сознания. Да, сознание, это все-таки не нервная система, хотя и эпифеномен, побочное явление, если я правильно понял.

Что же касается понятия «психика», то, похоже, оно пришло в русскую Психологию из Философии, а еще точнее, из политической Философии, обслуживавшей нужды революционеров. Однако, если вспомнить, что Павлов считался чуть ли не одним из отцов американского бихевиоризма, я нисколько не удивлюсь, что в американской Психологии господствует то же самое понимание психики. Хотя, конечно, у них все должно быть гораздо круче, богаче и разнообразнее.

Тем не менее, есть смысл допроверить современные психологические словари, чтобы понять, насколько они в определении своего предмета далеко ушли от политических лозунгов времен естественнонаучной революции.

Глава 4. Психика в современных словарях.

Понять, далеко ли ушла Психология от времен физиологического беспредела, не так уж просто. Как я уже говорил, последнее время в психологических словарях понятие «психика» пропадает. И в первую очередь, в общедоступных. Что поразительно, таких словарей вовсе не мало.

Из американских, точнее, англоязычных, словарей, я бы привел в пример «Полный от А до Я психологический словарь-справочник» изданный у нас в 2002 году. Его особой чертой является то, что он создавался Майком Кордуэллом для сдачи экзаменов студентами. Очевидно, психика на тех экзаменах, где полезен этот словарь, в числе вопросов не стояла.

В России, из попавшихся мне на глаза новых словарей, смогли обойтись без понятия «психика» «Психологический словарь» Копорулиной, Смирновой, Гордеевой и Балабановой, Словарь-справочник «Психология личности» под редакцией Горностая и Титаренко, «Политико-психологический словарь» Ольшанского. Последний словарь я еще как-то могу понять — он политический, а политике, в общем-то, нет дела до нерешенных и запутанных вопросов Психологии.

Но именно это как-то связывает для меня психологию с философией, которая в Советском Союзе традиционно была политизирована. Очевидно, освобождение от политических зависимостей к 2000 году стало насущным для русской философии, и она решила освобождаться от навязанных ей понятий. В итоге «Новая философская энциклопедия» тоже выходит в 2001 году без понятия психика, что, в общем-то, можно понять. Но и без статьи о психологии вообще!

К счастью, таких психологов, кто пока еще не считает возможным заниматься психологией, молчаливо обходя самое исходное ее понятие, очень много. Они есть и среди русских, и среди американцев, но особенно много их среди белорусских авторов.

«Современный словарь по психологии» В. Юрчука (Минск, 1998) дает, как это ему свойственно, я бы так сказал, музыкально-певуче-паттернореактивные определения, выглядящие просто революционно с точки зрения звучания.

«Психика — форма-свойство динамического отображения-отзеркаливания-копирования субъектом предметов, вещей, объектов, объективно-наличной реальности, кот. возникает в мультипроцессах взаимодействия-корреляции высокоорганизованных живых существ, живых организмов с экстеромиром, экстероан-туражем и кот. осуществляет в поведенческих паттернах-реакциях субъекта и видах деятельности контрольно-регулятивно-кибернетическую функцию-мультифункции» (Юрчук, Современный словарь по психологии).

Как вы слышите, этот ремикс на деле есть лишь пример новой аранжировки все той же сталинской похлебки. Возможно, новым в подходе Юрчука являются упоминания подсознания как составной части психики. Но это новое настолько… неожиданно звучит, что я лучше просто дам вам это послушать.

«Психика у субъекта, как правило, носит осознанно-рефлексивный характер, или же неосознанно-бессознательный характер, что и отличает его от животных, а благодаря дифференциально-активному и моделеопережающему отражению-отзеркаливанию, — в кот. задействованы-алгомерацированы органы чувств, гомеостаз, головной мозг и аналитико-интегративные функции коры бол. пол. гол. мозга, — экстерообъекты, вещи, предметы, другие субъекты отражаются-копируются-отзеркаливаются в психике индивида на уровне сознания + подсознания, на уровне его продуктивно-психических реверс-мультиреакций, на уровне его деятельности- активности или же ретрадакции-пассивности…» (Там же).

В общем, я еще не готов к тому, чтобы обсуждать это, да музыка алгеброй и не поверяется.

Другой белорусский словарь — «Словарь практического психолога» С. Головина (Минск, 2001), занимается психикой на уровне небольшого исследования и посвящает ей 7 статей.

Исходные определения, правда, предельно традиционны:

«Психика— существующее в различных формах свойство высокоорганизованных живых существ и продукт их жизнедеятельности, обеспечивающие их ориентацию и деятельность. <…>

С точки зрения материализма психика— системное свойство высокоорганизованной материи, заключающееся в активном отражении субъектом объективного мира, в построении неотчуждаемой от него картины мира и саморегуляции на ее основе поведения и деятельности» (Словарь практического психолога).

Иными словами, это все то же самое определение, которое, по сути, не должно считаться определением. Почему? Потому что, если подходить к понятию «определения» строго, то оно всегда должно быть итогом некоего исследования. Определение — это наложение пределов на неопределенное явление сознания. Заметьте, именно сознания! И всегда сознания!

Мы не можем, давая определение явлению жизни, наложить на него пределы. Наша задача — при определении чего-то либо узнать это явление с помощью уже имеющегося в сознании образа этого явления, либо создать образ, которым мы будем его узнавать.

Но само понятие «узнавать» означает, что во время непосредственного восприятия какого-то действительного явления мы его «видим», но не узнаем. И не потому, что не видим, а потому что у нас нечем его узнавать.

Иными словами, определение — это не видение, а это извлечение смысла из видения. Определение — это не работа с жизнью или явлениями действительности, а приведение в порядок той бесформенной и безымянной материи сознания, в которой эти действительные явления отразились. И пределы нужны как раз тем образам, которыми мы узнаем явления действительности.

Правильно наложенные на сознание пределы дают возможность определить явление и безошибочно его узнавать в бескрайнем потоке восприятия.

Вот именно такое понимание определения не подходит психологическому «определению» психики. Психологи, если вы приглядитесь, не видели никакого действительного явления, которое назвали бы психикой. Они придумали это понятие для обозначения работы нервной системы. Как вы понимаете, у работы нервной системы есть собственное имя, которое и является ее определением. Это имя — работа нервной системы. Можно добавить: обеспечивающая выживание в окружающей среде. Длинно? Не спорю. Зато точно. И работающе. Но психологи не удовлетворились этим действительным определением и заключили всеобщее согласие: давайте эту работу называть психикой.

Это прием. И прием возможный. Но, во-первых, это не определение, а имя уже определенного явления. Во-вторых, это вообще не определение, а договор, согласие. Ну и, в-третьих, встает вопрос: а зачем это усложнение? И у меня нет другого ответа, кроме: чтобы никто не заметил, что науку о душе подменили. Иначе говоря, чтобы сохранить видимость преемственности, а с ней и древность собственной истории. Наука с долгой историей уважаемее скороспелок. Особенно когда идет Война Богов и раздаются части мира.

Ну да и бог бы с ней, но все это исследование словарей показывает, что Психология во всех своих современных подразделениях по-прежнему едина, материалистична и не оставляет в рамках себя даже места для души или чего-то такого, что доступно очищению. Правда, есть еще современные американские и русские словари, которые я еще не исследовал.

Почему я так привязан к словарям и не беру полноценные сочинения? В этом можно усмотреть некую мою легковесность — ведь словари, как кажется, написаны попроще, и в них все облегчено. Не попадайтесь на эту ловушку бытового мышления.

Словарь — это всегда завершение определенной эпохи в развитии науки. Ни одна Наука не в состоянии создать словарь своих понятий, — а ведь словари содержат не что иное, как понятия, — пока она не опишет саму себя в языке этих самых понятий полностью. Со времен книги Куна «Структура научных революций» такие этапные самоописания принято называть парадигмами. Не знаю только, связывал ли кто-то парадигмы со словарями. Но словарь — это всегда явление парадигмальное, проще говоря, любой словарь — это создаваемый Наукой образ самой себя в точке своего вершинного существования. Словарь излагает самые проверенные и одновременно устаревшие взгляды Науки вчерашнего дня. Вчерашнего, потому что уже сегодня, когда пишется словарь, кто-то из исследователей оттолкнулся от этих проверенных утверждений, как от основания, и пошел дальше, тем самым отменив их и сделав устаревшими.

Словари выходили в свет тогда, когда в 1954 году сталинская парадигма, то есть мировоззрение воинствующего марксизма, пришло к своему высшему развитию. После этого коммунизм начал загнивать. Словари выходят в 1985 году, когда загнивающий коммунизм сменился новой Россией. И выходят на рубеже 3 тысячелетия. Значит, опять пришло время для обновления. Откуда оно пойдет? Может быть, нас спасет Америка?

«Большой толковый психологический словарь» Артура Ребера (1995 года издания) дает психике несколько определений.

«1. Древние греки представляли себе психику как душу или саму суть жизни».

Это очень неудачное определение. Я бы сказал, наивная и беспомощная попытка сумничать, а не определение. Древние греки не могли представлять себе психику как душу. Это так же невозможно, как невозможно, чтобы сам Ребер представлял себе словарное как словарь или психологическое как психологию. Для этого греки должны были уж совсем не владеть греческим языком, а Ребер — английским.

Думаю, Ребер здесь говорит не о психике, а о психе. Но и психе греки не могли «представлять себе как душу». Попробуйте сами представить себе душу как душу или душу как психе… Если это возможно, тогда лучше ее просто добросовестно описать, чтобы все сомневающиеся в ее существовании успокоились наконец.

В общем, до появления понятия «психика», у греков было понятие души, то есть Психе. От него-то и произведено имя Психика.

«2. Более традиционное значение ограничено внутренним миром человека. Хотя оба эти значения отражают своего рода дуализм, значение 2 менее проблематично и является общепринятым».

Опять как-то сложно сумничал имперский идеолог. Американцам очень непросто жить, ведь им же приходится вещать от имени мировой империи, а это непроизвольно ведет к казусам, подобным тем, какими изобиловала советская идеология времен империи.

Как понимание психики как внутреннего мира человека стало более традиционным, чем понятие души? Душа — уж куда традиционнее?! Ребер здесь вещает от лица научного сообщества, которому, как и Америке, всего триста лет, но оно тоже страдает имперскими потугами. Выражается это в том, что Наука, Америка и почивший в бозе Коммунизм старательно весь старый мир сносят до основания и замещают своим. В таком случае действительными традициями становятся лишь традиции Науки или Америки. Так что читайте: более традиционное по сравнению с душой для Науки значение психики — ограничено внутренним миром человека. Именно это понимание, похоже, является принятым в Америке. Что принято в Америке, американец автоматически считает общепринятым. Других мнений просто нет в мире. Тяжела она психологически, шапка Мономаха.

Тем не менее, вчитаемся в определение, которое идет дальше.

«Психика. Этот термин и то, что он обозначает, является избитым результатом объединения философии и психологии. На некотором глубинном уровне мы его нежно любим и лелеем и видим в нем большой потенциал, но из-за нашей собственной несостоятельности мы непрерывно злоупотребляем им, грубо прибегая к излишним домыслам».

Какое многообещающее начало! Ни кусочка определения, но я весь в трепетном ожидании, что сейчас мне откроют что-то сокровенное!

«В употреблении этого термина обнаруживаются две противоречивые тенденции: тенденция рассматривать психику как метафизическое объяснительное явление, отдельное от механистических систем, и тенденция рассматривать его как удобную биологическую метафору, представляющую проявления все еще непонятных нейрофизиологических процессов мозга».

Если я правильно понимаю вычурный язык Ребера, он сказал следующее: психика вообще не является понятием. Это всего лишь слово, за которым нет действительного содержания. Причем, его нет, когда слово (термин) «психика» используется для метафизических объяснений, просто потому, что современная наука против всякой метафизики. И за ним нет содержания, когда его используют как «биологическую метафору для обозначения нейрофизиологических процессов мозга». Почему? Да потому, что они все еще не поняты!

Вот это последнее признание действительно шаг вперед по сравнению с советскими и русскими словарями, которым все никак не хватает силы признаться, что нейрофизиологическое определение психики что-то не очень работает.

Однако, я могу неверно понимать Ребера. К счастью, далее он дает развернутые определения обоих пониманий.

«Психика как множество гипотетических мысленных процессов и действий, которые могут служить объяснительными приемами для психологических данных».

Очевидно, это есть разворачивание определения психики «как метафизического объяснительного явления». Разворачивание для меня несколько туманное и не совсем последовательное, но спишу это пока на качество перевода. Впрочем, не обидеть бы переводчика. Вообще-то Реберу надо нести ответственность за свои высказывания самому. А как мне понять, что такое «гипотетические мысленные процессы»? Это то, что предполагает тот, кто мыслит? Или же это сомнение Ребера в психологии, которая навыдумывала для объяснения действительности какие-то «мыслительные процессы», которые якобы происходят в психике, но на деле их никто никогда не наблюдал, как звезду-спутник нашего солнца?

Сам он дальше пишет так:

«За последние годы эта модель употребления термина стала доминирующей. Здесь мысленные компоненты являются гипотетическими, потому что они имеют в соответствующих теоретических рамках объяснение».

Что-то я совсем не въезжаю в американскую логику. Мысленные компоненты являются предположительными, потому что имеют объяснение… С точки зрения банальной эрудиции, оно, конечно, я тест на IQ не сдавал… А ведь при этом отчетливо ощущаю, что для Ребера вполне доступно то, что он здесь сказал. Так и тянет ощутить свою несостоятельность. Тем более, что прямо из этой, так сказать, мысли у него вытекает:

«Представляет интерес нежелание, даже отказ тех, кто занимает эту позицию, размышлять о нейрофизиологических структурах, с которьши это могло бы соотноситься».

Я даже не понимаю, что может соотноситься, а он уже соотносит с нейрофизиологическими структурами! Все-таки мне Америку не догнать!

«Внимание обычно сосредоточивается на эффективности гипотетической модели сознания в объяснении, а не просто описании, наблюдения эмпирических исследований».

В общем, метафизика, как и ожидалось, вещь с опытом несоотносимая, а метафизики — это упрямцы, которые не желают, даже отказываются впустить в свои исследования хоть что-то, что действительно научно, точнее, естественнонаучно. Тут я, похоже, не ошибся в Ребере.

Впрочем, если оставить шутки, то в последнем предложении промелькнула подмена психики понятием «сознание». Это стоит взять на заметку. Ребер дальше поясняет, о ком именно он говорит:

«Наиболее часто это значение (термина «психика» — АШ) используется теми, кто работает в области искусственного интеллекта, современными когнитивными психологами и некоторыми философскими школами, например, функционализмом».

Сделаю предположение. Если вы заметили, Ребер с некоторым удивлением созерцает всех этих странных ребят, не желающих прислушиваться к классической Психологии, построенной на нейрофизиологии. Очень возможно, что он их не так уж хорошо понимает и просто не видит, что все эти американские школы всего лишь путаются в понятиях и используют «термин» «психика» для обозначения понятия «сознание». Во всяком случае мой лично вполне прикладной интерес к теме искусственного интеллекта позволяет мне утверждать, что это предположение вовсе не беспочвенно.

Естественно, что в таком случае слово «психика», используемое метафизически, действительно лишено ожидаемого содержания, поскольку оно всего лишь указывает на следующее имя — сознание, которое и несет все необходимое для исследования наполнение. Но сознание — это не психика, хотя и родственное ей понятие. Поэтому о сознании я буду говорить особо. Что же касается следующего определения, то оно звучит так: «2. Психика как множество сознательных и бессознательных умственных опытов организма индивида (обычно, хотя не всегда, человеческого организма). Фактически это использование представляет собой попытку избежать вышеупомянутой метафизической проблемы, но это создает проблемы второго порядка того же типа из-за путаницы с тем, как характеризовать сознание. Часто даже сторонники бихевиористского подхода таким образом "открывают для себя черных ход" в рассуждениях о психике, но они неизменно заменяют сознание поведением и действиями».

Вот те раз! Нигде ранее Ребер в действительности не приравнивает сознание к психике, а здесь вдруг это звучит как само собой разумеющееся. Да что такое сознание в его понимании, и почему я его не понимаю? Сам Ребер объясняет, что это «область психики, включающая ощущения, восприятие и представления памяти, осознаваемые человеком в определенный момент времени, то есть те аспекты психической жизни, на которые обращается внимание субъекта».

Так сознание — это область психики, или же сознание это то, что осознается направлением внимания? Или же это вообще — «состояние пребывания в сознании, сознательное состояние». Именно так! А то еще есть: «компонент психики, доступный для интроспекции {то есть самонаблюдения — АШ)».

Ладно, проехали. Понятно одно. Психика в Америке может рассматриваться как «опыты организма индивида». Этим американская психология не просто сильно отличается от европейской и русской, а отличается навсегда, потому что вы этого никогда мне не объясните! А я никогда не пойму. И в первую очередь я не пойму, кто такой этот организм, который производит сознательные и бессознательные опыты от лица индивида?! И как организм индивида может производить сознательные опыты, очевидно направляя внимание. Чье внимание? И что в это время делает собственник внимания, то есть индивид, как я предполагаю?!

Следующее определение.

«3. Психика как совокупность процессов. Возможно, это следующая наиболее распространенная точка зрения. В качестве аргумента здесь выдвигается то, что некоторые процессы, обычно рассматриваемые под рубриками восприятия и познания, вместе и составляют психику. Здесь нет никаких реальных попыток дать определение, процессы только перечисляются и предпринимаются попытки их понять».

Как видите, по поводу этого направления в американской психологии сам Ребер высказывается отчетливо пренебрежительно. Мое же мнение относительно использования понятия «процессы» в психологии вы уже знаете. Ну и с пренебрежительным отношением к определению психики как восприятию и познанию я тоже согласен.

Четвертое направление, которое показывает Ребер, рассматривает психику «как эквивалент мозга». По-русски говоря, психика — это мозг. Звучит диковато даже для американца. Ребер объясняет:

«Эта позиция, которая восходит к Вильяму Джеймсу, в конечном счете должна быть истинной».

Думаю, тут все-таки погрешности перевода. Скорее всего, имеется в виду хотя бы, что психика — это работа мозга. Джеймс был слишком хорошим психологом и философом, чтобы ляпнуть такое. Собственно говоря, дальнейший текст Ребера это и подтверждает:

«Основная помеха здесь заключается, конечно, в том, что мы очень немного знаем о функциях мозга. В результате это в большей степени вопрос веры, чем истинная философская позиция».

Это как раз то, о чем я высказывал подозрение в самом начале этой главы. К концу второго тысячелетия самая передовая Психология мира пришла к пониманию того, что не в состоянии объяснить работу мозга. А ведь вместе с этим рушится и понимание психики как работы нервной системы, поскольку под этой самой нервной системой всегда в первую очередь понимали именно работу мозга. Впрочем, возможно, американская Психология ошибается и в этом просто потому, что не очень поняла все эти европейские премудрости.

Далее Ребер перечисляет еще несколько способов понимать психику, существующих в американской Психологии. Я приведу их списком, и, не сдерживаясь, выскажу свое мнение: по-моему, это перечисление есть способ расписаться в собственном бессилии. Иначе говоря, все это высокомерное и самоуверенное пустозвонство, каким излагается психология в американских «международных» изданиях, — лишь признак глубочайшего кризиса, в котором сидит американская Наука.

«5. Психика как внезапно появляющееся свойство. Аргументы здесь такие же, как и в эмерджентизме: когда биологическая система достигает точки достаточной сложности и организованной структуры, возникает психика (или сознание).

6. Психика как список синонимов. Например, psyche, душа, самость и т. д.

Таким употреблением ничего не достигается, и здесь смешиваются различные проблемы, связанные с определением терминов.

7. Психика как интеллект. В действительности это только разговорная модель употребления данного термина».

А ведь это все относится к определению Предмета Науки Психологии! Как может американская Психология претендовать на какое-то уважение при таком разброде и невнятице в отношении собственного предмета?! И почему русские психологи так покорены американским образом мысли?

Нет, мы пойдем другим путем и вернемся к отсталой, но доброкачественной европейской психологии. Благо, словари еще не исчерпаны.

Глава 5. Психика в словарях нового толка.

В начале я рассказал о тех словарных определениях психики, которые узнаваемо традиционны и происходят из тех советских корней, которые были обобщены в 1954 году «Кратким философским словарем» как официальная идеологическая установка.

Однако рубеж тысячелетия, очевидно, очень значимое время для русской психологии, потому что за последние годы психологи выпустили буквально гроздь словарей. И среди них немало таких, которые уже не считают возможным ни отмахнуться от понятия «психика», ни дать его по старинке, то есть уязвимо. Я бы назвал эти словари думающими. Узнаются они хотя бы по такому простому признаку, что они чувствуют, что психика — тема вовсе не такая простая, как считалось в советское время, и требует исследований или хотя бы осмысленного разговора. И поэтому они посвящают психике несколько словарных статей.

Для начала разберу, как понимает психику Р. Немов, недавно выпустивший двухтомный словарь-справочник «Психология». Начинаю с Немова, потому что для обычного читателя его имя узнаваемо. Он умудрился так плотно занять полки всех книжных магазинов России своим трехтомным учебником психологии, что теперь любой несведущий в психологии человек знает ее по Немову. Итак:

«Психика (определение) — система субъективных явлений человека или животных».

Тут Роберт Семенович дал какого-то маху. Видно, не очень хорошо подумал над словами. Ведь, чтобы понять его «определение», нужно сначала перевести, что такое «система» и «субъективные». И я не просто придираюсь к иностранным словам в русском определении. Я придираюсь к использованию именно этих слов в психологическом определении. Я допускаю, что любой читающий может взять с какой-то полки словарь иностранных слов и перевести слово «система» или «субъективность». Хотя переводить один словарь с помощью другого — это плохой тон. Особенно если пишешь, что адресуешь его «всем, кто интересуется вопросами психологии». Ну да ладно.

Но что такое «система» относительно «субъективных явлений»? Является ли такое словосочетание определением, как это с претензией заявлено, или же наоборот — замутнением, словарной затычкой всем, кто может спросить: а где определение-то? Так вот же! Формально соответствует всем признакам того, как в словарях принято писать определения. Неловко как-то…

Но и это не все. Если Роберт Семенович действительно думал над своим «определением», то он не мог не стараться сделать свою мысль ясной и понятной. Но если это так, то что означает выражение: «субъективные явления человека»? Кто здесь является? Русский язык говорит: человек. Психолог, правда, мог бы сказать: субъективность. У психологов с русским языком вообще сложные взаимоотношения. Они его стараются из своей Науки изгнать, он им нарушает структурную функциональность мысли.

И все же психика — это то, через что являет себя человек, или то, через что являет себя его субъективность? Какой именно смысл закладывался автором? Или же он хотел сказать, что «субъективными явлениями человека и животных» следует считать «четыре группы явлений: психические процессы…, психические состояния, психические свойства человека и массовидные явления психики»?

Так человек себя являет или являют явления? Возможно, я излишне придирчив к речи исследователей. Пишет себе человек, как принято писать в его сообществе. Поскольку никто никогда не придирался к тому, как он излагает свои мысли, он об этом не думал и над этим не работал. А я его подловил и словно врезал ниже пояса. Если бы он знал, что кто-то будет придираться к его определениям, он бы все написал так, чтобы все было неуязвимо…

В общем, я хочу извиниться за эти наскоки, потому что, во-первых, я, как кажется, понимаю, что хотел сказать автор, а во-вторых, потому что дальше он отходит от традиций и ведет собственное размышление. А приведенный мною кусок, как мне видится, просто реверанс собственному сообществу. Без него, как говорится, нельзя.

Первая мысль, которую я бы хотел позаимствовать у Немова в картину представлений современной психологии о психике, такова:

«Психические явления идеальны, т. е. они существуют лишь в виде идей в сознании людей и в той части его психики, которую называют бессознательной».

Из нее вытекает, что психические явления, а они-то и составляют психику, живут в сознании и бессознательном. Это все как-то странно. Под сознанием часто понимают человеческую способность осознавать или же способность направлять внимание. А что понимает под ним Немов? Некое вместилище для идей и психики вообще?

В определении сознания Немов четко заявляет: «Существует несколько ответов на вопрос о том, что такое Сознание, но до сих пор нет точного, единого понимания и даже удовлетворительного определения сознания. Самое старое определение отождествляет сознание со всеми психологическими особенностями человека и ставит знак равенства между сознанием и психикой человека».

Судя по всему, сам Немов придерживается именно этой точки зрения. Ну и, конечно, естественнонаучного подхода к идеальному. «Естественнонаучно (материалистически) мыслящие ученые признают, что психика самым тесным образом связана с работой вполне материального органа — мозга, а также с происходящими вне его, например, во внешнем мире, материальными процессами. Признание психических явлений идеальными означает лишь то, что их невозможно воспринимать при помощи органов чувств и напрямую изучать с помощью методов, которые годятся для познания материальных явлений, изучаемых в естественных науках: физике, математике, биологии, химии, геологии, географии и др.».

Да, материалист — это блаженный идеалист, который еще может себе позволить верить, что мир таков, каким он его себе вообразил… Физика, Математика… Мир поделен между колониальными державами и Науками, и все они несут прогресс и счастье народам. Милое детство нового человечества…

Ну да ладно, оставим поэзию. Впрочем, в медитацию о судьбах мира меня затащили слова из следующей словарной статьи Немова.

«Психика (возникновение). Есть несколько оснований для утверждения, что психика не существовала вечно, а возникла когда-то, уже после того, как возникла Вселенная и появилась жизнь на земле».

Правда, вам теперь понятно, почему я усомнился в том, что Роберт Семенович думал над своим определением? Просто поставьте рядом с только что сказанным — «психика есть система субъективных явлений человека или животных». И вам станет странно, как при таком определении вообще могли возникнуть хоть какие-то сомнения в том, что психика не существовала вечно. Ну, что, какие-то животные могли возникнуть до появления Вселенной и, пережив ее начало, поселиться потом на Земле?

То ли Немов врет в первом определении, а сам считает, что психика — вовсе не так уж проста. То ли он лукавит и позерствует во втором, изображая этакого философа от психологии. А чем еще, как не позерством является такой философический заход под видом даже не спора, а как раз избегания спора с кем-то неведомым: «есть несколько оснований для утверждения, что психика не существовала вечно…» О чем это вы, уважаемый? С кем это вы затеяли не спорить-то?

Далее Немов подробно описывает, что входит в животную психику, а потом, опираясь на это основание, показывает, что составляет собственно человеческую часть психики. Тут есть над чем задуматься.

«У человека много таких психологических свойств, которых нет у животных».

Затем идет избитое перечисление познавательных процессов, межличностных отношений, воли… Как будто кто-то доказал, что у животных этого нет. Ну да ладно! Зато дальше перечисляются такие отличия: «К высшим психическим состояниям относятся такие как вдохновение, восторг, восхищение…».

Осознал ли автор этих строк, что написал? Ведь он перечисляет главные составные части психики, которая является предметом его науки. И при этом его психологический словарь не содержит этих понятий. Не значит ли это, что Психология молчаливо признает, что эти состояния не являются предметом ее изучения? Но почему тогда Немов ставит их частью психики? А вспомните его примечательную оговорку о том, что психика не существует до возникновения Вселенной. Ага! Попался! Я раскусил вас, Роберт Семенович, вы скрытый идеалист, вы вообще наш человек и тайно веруете, что душа есть, что она еще живет! Вот поэтому для вас и существуют такие непсихологические вдохновение, восторг и восхищение! Непсихологические, потому что описывают движения души, да еще при встрече с Богом! Но о них мы еще как-нибудь поговорим.

Ну, а что касается необычных психологов, то я бы хотел разобрать еще одно определение психики.

Оно сделано Б. Мещеряковым и В. Зинченко в «Большом психологическом словаре» (Москва, 2003). Как и словарь Петровского и Ярошевского, он тоже впервые вышел на вершине советской науки в 1983 году. И тогда, очевидно, полностью соответствовал правящей научной парадигме. Долгие годы он считался «главным психологическим словарем России», как говорят авторы.

Но к 2003 году объем его вырос вдвое, что может означать, что он изменился качественно и стал теперь отражением не советской, а новорусской парадигмы психологии. И когда я читаю статью «психика», это ощущение усиливается у меня. Странная и необычная статья, дополненная В. П. Зинченко. В ней есть стиль и даже совсем не свойственное психологам настроение. Ее будто бы писал человек, который уже не очень гнался за мнением собственного сообщества.

Кстати, сами авторы в предисловии пишут о новом в своем Словаре:

«Возможно, для многих покажется необычным и оригинальным то, что некоторые статьи имеют дополнения, написанные либо редакторами, либо привлеченными авторами. На самом деле, это вполне корректная и уважительная по отношению к авторам первоначальных статей форма совершенствования их содержания…

Наконец, немаловажное преобразование следует отметить в идеологическом раскрепощении тематики и смыслового содержания статей, отражающем ситуацию в современной отечественной и мировой психологии. Лучше всего эту особенность иллюстрирует следующая тенденция. В издании "Психологического словаря" 1983 года объем статьи «Рефлекс» вдвое превышал объем статьи «Психика», в издании 1996 года это соотношение изменилось в пользу «Психики», в новом словаре появились такие статьи как «Душа» и "Дух"» (Большой психологический словарь).

Как это для меня важно! Вы вряд ли представляете, как трудно быть только разрушителем, постоянно показывать лишь недостатки тех, кто занимается тем же делом, что и ты. Постоянно жить лишь уничтожением привычного в Психологии старья без надежды на то, что кто-то просто захочет тебя понять и пойти дальше, исследуя, а не обижаясь и мстя за то, что ты его выставил дураком!.. Я понимаю, что эти слова Мещерякова и Зинченко во многом еще только благие пожелания. Но одновременно я знаю и то, что очень многие психологи действительно недовольны тем, что устоявшиеся в научной Психологии взгляды не дают возможности ни получить настоящие ответы, ни двигаться дальше. К сожалению, как это ясно видно из проработанных мною словарей, новое прививалось медленно!.. Ну, да и бог бы с ним, пусть развивается естественно, с той скоростью, на какую способно.

А что там пишут в Главном словаре России о психике? Собственно начало традиционно, и если мы вспомним изначально выведенное, что психика для научной психологии — это работа нервной системы, то определение Главного словаря можно взять как итог поисков всех современных психологов:

«Психика (от греч. psychikos — душевный) — форма активного отображения субъектом объективной реальности, возникающая в процессе взаимодействия высокоорганизованных живых существ с внешним миром и осуществляющая в их поведении (деятельности) регулятивную функцию».

Если в отношении такого определения задаться вопросом, что является материальным носителем этой «формы отображения», то есть что отображает и развивается, то станет ясно, что речь идет о нервной системе, понимаемой широко. Именно она воспринимает окружающий мир, передает восприятие туда, где хранятся представления или знания о том, как действовать в разных ситуациях, а потом управляет поведением, чтобы действия, а точнее движения тела обеспечили наилучшую возможность выживания.

Это управление поведением, а точнее, движениями, составляющими действия и поведение, отчетливо осозналось в психологии еще в 20—30-х годах прошлого века. Но Главный словарь первым уделяет этому полноценное внимание, и не только поминает психофизиолога Н. Бернштейна, долго травившегося советской Наукой, но и выделяет целый подраздел, посвященный «задаче построения движения». Мне очень нравится этот кусок, и я не могу удержаться, чтобы не привести из него выдержку:

«Задача построения движения в уникальной реальной ситуации является чрезвычайной по своей сложности. Чтобы решить ее, индивид вынужден каким-то путем постичь сложнейшую физику реального пространства и согласовывать ее с собственной телесной биомеханикой. Хотя движение осуществляется во внешнем геометрическом пространстве, оно вместе с тем имеет и собственное пространство. Бернштейн на основании изучения свойств моторики в ее взаимоотношениях с внешним пространством ввел понятие "моторное поле". Моторное поле строится посредством поисковых, пробующих движений, зондирующих пространство во всех направлениях. Сделав небольшое (элементарное) движение, живой организм корректирует его, намечая дальнейший путь. На основе этого движения строится обобщенный образ…».

Если вы вспомните исходное определение психики, как «формы активного отображения», то в нем можете обнаружить понятийную дыру. Она именно там, где говорится об «отображении». Нет, Психология не пропустила этого места и много им занималась. Но она не заметила, что в определениях не дает людям понимания, и отображение у читателя не связывается на деле с построением образов, потому что построение образов — это отнюдь не работа нервной системы, и даже не работа мозга, если мы приглядимся.

Можно ведь сказать, что образы строит психика, или сознание. Но как это может быть, если психика — это продукт работы мозга? Но и в таком.

Случае, образы хоть и будут связаны с работой мозга, но не напрямую. Доказательством этому является давно зашедший в тупик поиск энграммы — материального носителя памяти. Мозг не содержит образов ни в клетках, ни в химии, ни даже в нейронных связях. Он лишь поддерживает существование той среды, которая творит и использует образы. Пусть она называется сознанием. Но уж точно не психикой. Психика может включать в себя так понятое сознание, но она, условно, шире просто потому, что обслуживает всю нервную систему.

А вот то, что я назвал сейчас сознанием, и описано Бернштейном при изучении «моторного поля». «Моторное поле», если вглядеться, есть способность сознания воспринимать пространство и создавать его образ в виде внутреннего пространства, как кажется. Но точнее было бы сказать, что сознание уже содержит в себе пространство, которое остается лишь заполнить образом того мира, где ты воплотился, построить в этом пространстве образ мира.

А как строится образ мира? Точнее, из чего он строится? Из того же, из чего и мир. Из элементов! Вот только первокирпичиком, элементом образа мира оказывается не вещество, а движение, точнее, самое малое движение, наименьший объем движения, доступный данному существу как биологической машине.

По сути, Бернштейн говорил об этом, но такое понимание сознания каким-то образом настолько противоречило общепринятому научному подходу, что его заморозили на 70 лет. Та Наука была прямым продолжением партийной политики и покушения на власть и устои чувствовала тонко. Так что, в этом понимании сознания таится иная психология, а не просто нейропсихологическая основа для проектирования роботов? Почему? Возможно, потому, что такое видение позволяет ощутить образы и сознание как-то уж слишком материально, размывая границы Идеализма. Но это разговор, который я пока отложу.

Дальше автор исходной статьи словаря перечисляет теории психики, созданные Леонтьевым, Выготским, Ухтомским, Анохиным, Сеченовым, Павловым. Но я это все оставлю, потому что ничего нового в этом нет. И за рамки исходного определения не выходит.

Зато дополнение Зинченко я процитирую как можно полнее, хотя оно и повергает меня в грусть.

«Психика— предмет изучения современной психологии, как, впрочем, и сама психология, практически не имеет отношения к этимологии (то есть происхождению — АШ) слова "психика".

Стала хрестоматийной фраза, приписываемая историку В. О. Ключевскому: "Раньше психология была наукой о душе, а теперь стала наукой об ее отсутствии". Действительно, психология не может похвастаться успехами в изучении души. Около 150лет тому назад психологи стали расчленять душу, выделять в ней не столько душевные силы, сколько отдельные функции, процессы, способности, акты, действия и деятельности в целях их объективного изучения. Слово психика стало для них собирательным названием, включающим ощущение, восприятие, внимание, память, воображение, мышление, эмоции и т. п. Психологи продолжают это увлекательное занятие до сих пор. Попытки собрать душу из вырванных из жизненного контекста, очищенных от него, изолированных и детально изученных психических функций редки и малоуспешны.

При таком подходе функции психики лишались психологического содержания. Вернее, оно оставалось, но только в смысле терминов, в которых описывается психика. Психологи-экспериментаторы как бы неявно (или явочно!) исходили из того, что психика как материал, как объективно существующий предмет, может исследоваться и как непсихологическое. Подобный подход к психике и поиску ее физиологических механизмов был воспроизведен, например, Павловым и его школой.

Таким образом, экспериментальная психология уже при своем начале рассталась с душой, с ее заданным в античности смыслообразом…».

Далее Зинченко делает реверанс в сторону Науки, реверанс, который более всего и вызывает у меня печаль. Нет, вовсе не словами о том, что «психология действительно выполнила поставленную перед ней задачу» и благодаря этому «стала объективной наукой». В той части, где Психология действительно исследует свой предмет, я принимаю ее безоговорочно. Мне грустно, когда я читаю:

«Психологи распредметили или, точнее, «раздушевили» душу, получили и изучили психику. Зато сейчас имеется «материя», «физика», которая подлежит опредмечиванию и одушевлению. Если бы не была сделана первая часть работы— работа анализа, не было бы, что одушевлять».

Бедные, бедные дети! Если бы вы не расчленяли своих лягушек, не надо было бы никого одушевлять! Все были бы живы. Но как не поодушевлять немножко, ведь одушевляя, вдыхая живую душу, я становлюсь вместо Бога!

Выводы: Психика психологическая есть работа нервной системы.

Я хотел не ограничиваться словарями и поднять все материалы Психологии относительно ее собственного предмета, начиная с Сеченова, Вундта, Гельмгольца. Однако, это имело бы смысл, если бы общедоступное нам сегодня понятие «психика» Психологии, Психиатрии или Психотерапии давало хоть какую-то надежду, что там есть ответы. Или материал для исследования.

Понятие «психика» оказалось на поверку обманом, искусственно созданной приманкой для душ, чтобы люди не утеряли интереса к той Науке, которая заняла место Религии как посредника с миром Богов. Психология и Психиатрия, говоря о психике, намекают, что говорят о душе, но на деле называет этим словом лишь работу своеобразной биоэлектрической машины, способной обучаться и усложняться, если сталкивается с соответствующими задачами. Думаю, что для человека это что-то вроде бортового компьютера, обслуживающего работу корабля по имени организм. Впрочем, вполне можно предположить, что психика имеет отношение к телу, поскольку нервная система определенно является одной из его частей. Это раз.

Второе то, что психику невозможно чистить. Она — работа нервной системы или биоэлектрической машины. Даже если могла бы загрязняться сама машина, ее работа не загрязняется, она может только прерываться из-за расстройства самой машины. Поэтому в академической Психологии полностью отсутствует и никогда не разрабатывалось понятие очищения.

Хотя разные виды практических психологических и психотерапевтических школ постоянно проводят различные «очистительные тренинги» по всему миру. И хорошо на этом зарабатывают. Но это академическую Науку никак не трогает и не смущает. Она работает, вроде как бы не ради денег. Она работает ради места в обществе и права судить всех остальных от лица собственника и распорядителя истины. Истины у нее нет, но кто об этом знает?! Тем более, что есть общественное мнение, которое убеждено, что если где и есть истина, так это в Науке. Ну и в вине, наверное. Для общественного мнения это равнозначные понятия. Оно в них обоих тонет и забывается в бессознании…

Тем не менее, подробное исследование психологических словарей показало, что сами психологи путаются и частенько забывают, что они договорились называть психикой. Временами понятия мешаются в их головах и они начинают подозревать, что психика действительно произошла от души, а значит в ней скрываются еще какие-то части, кроме нервной системы.

Иногда такой частью психики называется сознание, а иногда и совсем кощунственные вдохновение, восхищение, восторг… Почему кощунственные?

А вы вглядитесь в эти слова и поймете, что они никак не соотносятся ни с материализмом, ни с естественнонаучным способом не видеть мир. Вдохновение — это сокращение от боговдохновения. Попробуйте сами найти смысл этого слова: может ли быть вдыхание или вдувание духа без того, в кого вдыхают, и того, кто вдыхает? Конечно, с научной точки зрения, было бы удобнее, чтобы это значение слова забылось и прилагательное «вдохновенный» превратилось в «существительное» без сути, как «психологическое» без психологии, к примеру.

Но вдохновенный художник, поэт, творец, всегда вдохновен каким-то духом. Каким? Ищите.

Восхищение — хищение вверх и восторг — трогание вверх, это тоже слова описывающие, с одной стороны, общение с божеством, а с другой, — общение божества с душой человека. Вглядитесь хоть в восторг. Ясно, что слово происходит не от «торга», а от «трог», «дрог», вздрагивания и трога — ния. Когда мы говорим: меня душевно тронула твоя забота, — что мы описываем? Движение души по направлению к другому человеку, другой душе.

А когда нечто трогает душу так, чтобы она двинулась не в сторону, а вверх, вознеслась, хоть немного, то мы говорим об общении души с чем-то высшим. Именно такое общение и описывают религиозные мистики как душевный восторг, который охватил их.

Как же не кощунственно, с точки зрения Науки, использование таких понятий в Психологии?! Ведь Наука построила свою крепость на развалинах Церкви, которую свергала с начала XVII века.

В общем, вывод таков: в рамках Психологии места очищению нет просто потому, что Психология Наука исходно стерильная. Ее предмет загрязняться не может.

Но зато мы можем покопаться на околопсихологических свалках, где сквозь горы научного хлама продолжат расти всяческие эпифеномены, побочные явления психики. И раз они не погибают, несмотря на все усилия нашей Богини, — а Наука, это очень сильное божество, — значит, сила жизни в них поистине велика.

Ну, а раз они цветут на помойке, вероятность загрязнения и очищения у них очень велика.

Впрочем, начну я с тела, а потом перейду к сознанию, которое Психологией все-таки признается. А чтобы очищение не отодвинулось вместе с линией горизонта по мере нашего к нему движения, примите сам мой подход как очистительный. Я опять начну с того, что постараюсь отбросить в психологическом понимании тела и сознания то, что для очищения недоступно. Попросту говоря, освобожусь от всех тех знаний, что собирал в себя десятилетиями, будто я большой резиновый мешок, который никогда не лопнет от хлама.

Любопытно, как много из моего хлама вы обнаружите в собственном мешке?

МОРЕ ТЕЛА.

Телом, как кажется, занимаются самые разные науки. И прикладные, и философские. Безусловно, должны заниматься Физиология с Психологией. И вообще, никак не ожидается, что со знаниями о теле в Науке может быть плохо, и уж тем более очень плохо. Когда я этим занялся, я был поражен, насколько это плохо. Такое впечатление, что тело только-только забрезжило на горизонте Науки.

Но начну по установившемуся порядку. Сначала прикладники.

Слой 1. ЕСТЬ ЛИ ТЕЛО В ТЕЛЕСНООРИЕНТИРОВАННОЙ ТЕРАПИИ?

Где еще искать очищения тела, как не в терапии, занимающейся телом?

Но тогда вопрос, который я вынес в заглавие, может показаться странным. Ведь вся телесноориентированная терапия учит отождествляться с телом и возвращать в него здоровье и грацию. Разве можно это делать без тела?

При всей своей явной несуразности, вопрос этот вовсе не так уж прост. Использовать в своей работе или своих книгах выражения, вроде: полюбите свое тело! — или: примите то, что вы телесное существо! — и даже просто: потрогайте себя руками — это тело! — еще не значит, что ты имеешь какое-то иное понятие о теле, кроме бытового.

А это знак того, что тело как таковое тебя не занимало, и ты ничего не можешь сказать о нем такого, чего не знали бы твои читатели. И уж тем более, ты не в состоянии говорить о нем как о среде, способной загрязняться и очищаться. Разве что добавишь к своему бытовому пониманию еще и понимание тела как организма.

К сожалению, все известные мне всемирно знаменитые основатели школ телесноориентированной терапии шли именно этим путем и телом в действительности не интересовались… Поэтому я расскажу только о троих, но зато кажущихся мне самыми значимыми.

Глава 1. Метод Александера.

Фредерик Матиас Александер (1869–1955) был скрипачом и актером. Страсть к театру была у него настолько сильной, что он вкалывал как одержимый и заработал денег на собственную театральную компанию, ставившую спектакли для одного актера по пьесам Шекспира. Актером этим был он сам. И все бы хорошо, но тут Александер начал терять голос и охрип.

Врачи оказались бессильны. Один из них посоветовал ему отдохнуть пару недель. И действительно отдых помог, но здоровья хватило лишь на полчаса. Когда врач повторно предложил Александеру продолжить то же лечение, он отказался и решил просто как следует подумать и поискать причину своей болезни. Вот так и родился Метод Александера, который чуть не на полвека предвосхитил всю европейскую телесноориентированную терапию, вырастающую из психоанализа. Мне очень нравится рассказ Ричарда Бреннана, английского последователя Александера о том, как рождался его метод, поэтому я просто перескажу его как можно ближе к оригиналу. Но сначала несколько вводных замечаний.

В рассказе этом нам стоит разделить две вещи: первое — это простое и бесхитростное повествование о том, как разумный, думающий человек решает задачу; второе — это попытки этого человека объяснить свои находки. Рассказ о решении — это школа самопознания и исследования помех своему существованию. Объяснения — это попытка соответствовать времени, а значит, говорить естественнонаучно. Как только эти украшения включаются в основной рассказ, метод становится механическим, а человек — машиной. Для того, чтобы двигаться к себе, обе эти части стоит различать.

Итак:

«После беседы с врачом Александер твердо сформулировал для себя лишь два факта:

1. Когда он давал голосу отдых или разговаривал нормально, хрипота исчезала.

2. Когда он начинал напрягать голос при декламации, хрипота возобновлялась.

Он начал экспериментировать над собой, он стал разговаривать, а затем и декламировать перед зеркалом. Вскоре Александер заметил, что при декламации он делает три вещи, которые отсутствуют при нормальном разговоре:

1. Он отклонял голову назад и втягивал ее в плечи с необычайным напряже нием.

2. Он сдавливал гортань, место расположения голосовых связок.

3. Он начинал втягивать воздух через рот, что сопровождалось звуками удушья.

После многомесячных тщательных наблюдений он понял, что то же самое происходит и при разговоре, только в меньшей степени— поэтому такая привычка говорить оставалась незамеченной. При декламации он без необходимости и совершенно неадекватно напрягался. Это напряжение и было главной причиной его несчастий» (Бреннан, с. 29–30).

Если судить по этому отрывку, то этот метод должен бы включать в себя следующие шаги:

1. Сначала ты обнаруживаешь помеху своей жизни.

2. Затем делаешь ее описание в самых общих чертах.

3. И если из этого поверхностного описания нельзя понять, как убрать помеху, то ты обучаешься тщательному самонаблюдению и делаешь гораздо более подробное и точное описание проявлений этой помехи в твоей жизни.

4. Только после этого ты делаешь первую попытку избавиться от помехи.

Хотите знать, с чего начинается метод для Бреннана и самого Александера? Собственно о методе рассказывается у Бреннана в главе с пугающим названием «Механизм воздействия метода Александера». Начинается она так:

«"Мой метод основан на торможении— торможении нежелательных, ненужных ответов на раздражители; таким образом, это, прежде всего, метод развития контроля реакций человека".

Фредерик Матиас Александер.

Метод Александера — это способ повышения степени осознания как тела, так и мышления. Он основан на двух фундаментальных принципах:

— торможение;

— директива.

Применяя эти два принципа, вы очень быстро заметите, до чего механично поступают многие из нас в повседневной жизни» (Там же, с. 51).

Да, иногда это просто бросается в глаза, и особенно механичность пугает, когда ею болеют те, кто обещает вернуть естественность, обаяние и грацию. Кстати, все основатели школ телесноориентированной терапии страдали этой болезнью. Я постараюсь это показать в последующих главах.

Как Александер сделал эту механическую инструкцию по эксплуатации биомашины, я не знаю, но сам он был живым и подвижным, когда искал. Поэтому вернемся к рассказу о его поиске. Как вы помните, в итоге углубленного самонаблюдения он понял, что, говоря, как-то странно напрягается.

«Однако, когда Александер попытался исправить ситуацию, то натолкнулся на огромные трудности. При работе с зеркалом он стремился не напрягать мышцы шеи, не сдавливать гортань и не задыхаться. Он обнаружил, что ничего не удавалось сделать ни для улучшения работы голосовых связок, ни для дыхания, однако он смог избавиться от запрокидывания головы назад. Это позволило ему сделать вывод о том, что напряженность шеи порождает две первые проблемы.

В это время он писал в своем дневнике:

Значение этого открытия трудно переоценить, так как с его помощью я сумел обнаружить явление Первичного Контроля работы всех механизмов человеческого тела, и это первое значительное достижение моих исследований» (Там же, с. 30).

Александер, как мне кажется, ничего не понял в том, что тогда увидел. Вся эта механическая белиберда о Первичном Контроле казалась ему значительным достижением только с точки зрения возможности занять достойное место среди ученых. Поэтому он и ведет «исследования», а не просто возвращает голос, чтобы играть Шекспира. Я подозреваю, что к этому времени он уже поставил крест на себе, как художнике или актере, и решил стать ученым. Во всяком случае, на сцену он больше не возвращается, и всю жизнь зарабатывает деньги своим методом, пользуя нуждающихся и обучая желающих. В 1904 году он даже уезжает ради этого в Англию.

А что он обнаружил в действительности? То, что его напряжения каким- то непонятным образом были закреплены в теле. И все попытки убрать их силой, то есть не напрягаться, не сдавливать гортань, не задыхаться, проваливались. В нем было нечто, что восстанавливало эти напряжения.

Александер, очевидно, обладал слабой памятью. Он напрочь забыл об этих многомесячных муках и впоследствии говорил: «Жизненные привычки можно изменить в течение нескольких минут, если подключить к этому разум» (Там же, с. 18).

Но свидетельства его собственного дневника противоречат ему. В чем дело? Думаю, в том, что у позднего Александера все получалось гораздо легче, чем у раннего. И отличие в том, что вначале Александер — это обычный человек, как любой из нас с вами. А потом он создал орудие, которое позволяло ему подавлять неприятные привычки в считанные минуты. Что это за орудие?

На поверхности лежит ответ — Метод Александера. Но я уже показал, что Александер не очень хорошо осознавал, что делал. Он просто не замечал какие-то важнейшие составляющие своего поиска. И я подозреваю, что точно так же он преподавал всю жизнь не совсем тот метод, которым пользовался сам. О том, как трудно понять мастера, а Александер, безусловно, был выдающимся мастером, и о том, как трудно мастеру высказать то, что он видит, можно судить по фразе, в которой он попытался выразить суть своего метода:

«Если вы перестанете делать неправильные вещи, то правильные произойдут сами собой» (Там же, с. 15).

Такие прекрасные слова! Но что они значат? Я бы вполне мог приписать их теории очищения и сделать Александера одним из столпов этой науки. Ведь в сущности это может означать: очистись от помех, и то, что останется, будет естественный человек, обладающий природным изяществом. Но говорит ли Александер об очищении, говоря: перестаньте делать неправильные вещи? Говорит ли он о том, что от них надо избавиться, выкинув их из себя? Или же он говорит: подавите позывы к этим действиям, загоните их внутрь себя, и постоянно контролируйте, не давая проявляться?

«Какой же смысл вкладывал Александер в термин Первичный Контроль?.. Первичный Контроль выполняет роль главного рефлекса в организме человека. Он локализован в области шеи и управляет всеми другими рефлексами шеи. (Интересно, показывал ли Александер этот физиологический бред кому-либо из физиологов? — АШ). Поэтому чрезвычайно сложные механизмы работы нашего тела организованы сравнительно просто. Поскольку в основе Первичного Контроля лежат взаимоотношения головы и тела, то часто употребляется термин" связь голова-шея-спина".

Очень важно отметить, что функция Первичного Контроля отвечает не за положение тела, а за его свободу. Когда эта функция испытывает помехи от избыточных мышечных напряжений, то она может нарушать все другие рефлексы тела. Это, в свою очередь, приводит к потере координации и равновесия и, в результате, к неэффективности движений…» (Там же, с. 30–31).

Если отбросить всю наукообразную шелуху, включая слово «рефлекс», которое тут ни к селу, ни к городу, то смысл сказанного, пожалуй, в следующем.

Наблюдая за собой, Александер понял, что основной узел напряжений у него в шее. Отсюда они разливаются по всему телу, как бы управляя им. Именно шейные напряжения он и называет Первичным Контролем, что можно перевести как центр управления телесными напряжениями.

«Это наблюдение привело его к… важному выводу, а именно, что напряжение шеи вызывает напряжение во всех других частях тела» (Там же, с. 31).

Примерно в это же время на другой стороне планеты Зигмунд Фрейд заметил, что напряжения у него в промежности вызывают напряжения во всех остальных частях его тела, и решил, что Первичный Контроль — это Либидо или похоть. У кого что болит, а у каждого болит свое. Главное — что делать?

Александер усилил самонаблюдение и обнаружил еще много любопытных вещей, которые я оставлю без внимания. Из них он вывел решение своей задачи.

«Александер начал управлять своим действиями, когда сидел, стоял или декламировал. Для этого он изобрел свою систему приказов самому себе. Он назвал эти приказы «директивами». Вот три главные из них:

1. Расслабь шею.

2. Перемести голову вперед и вверх.

3. Дай возможность спине вытянуться и расшириться.

Эти директивы полностью противоречили его старым привычкам, но Александер заметил, что при этом он сумел добиться долгожданных изменений.

В одном он, однако, все еще терпел неудачу: если он не декламировал, то напряжение шеи отсутствовало, но как только он подавал голос, все старые привычки возвращались. Ему стало казаться, что, несмотря на большие успехи в изучении своих затруднений, он не сможет ничего изменить» (Там же, с. 33).

Что здесь сказано? Ну, уж точно не то, что метод Александера — очищение. Метод Александера — это описание своих неправильных движений, а потом создание образа иных движений, которые надо делать вместо привычных. Иными словами, если хочешь излечиться по методу Александера, приготовься к тому, чтобы иметь двойной комплекс всех нужных тебе движений. И при этом правильные не будут работать, если не применить дополнительный прием.

Прием этот был им открыт так. Устав мучить себя исправлениями, Александер отчаялся и бросил всю свою работу, которой занимался уже несколько лет. И тут произошло чудо, подобное тому, как к Будде пришло просветление. После шести лет непрерывных усилий Будда однажды понял, что достижение невозможно, и отказался от усилий. Оказалось, что именно усилие и было последним препятствием просветлению.

Вот и Александер к своему удивлению, бросив все, вдруг «получил именно те результаты, которых ожидал в течение ряда лет. Наконец он заметил, что от старых привычек удается избавиться только тогда, когда перед выполнением движения он подает себе команду. Александер назвал этот процесс «торможением». <…>

Итак, Александер создал метод, который не только вернул ему вокальные данные, но также вылечил астму, от которой он страдал с детских лет» (Там же, с. 33–34).

Следовательно, описав помеху, нужно создать директивы, то есть образ правильных действий, а затем научиться подавать себе команду, включающую эти директивы.

В этом коротком «научиться давать себе команду», я думаю, и открывается подлинный метод Александера. Все, что написано о его понимании торможения, совершенно не имеет смысла читать. Это звонкие и пустые фразы. Суть же сводится к тому, что он потратил годы болезненных усилий, чтобы создать себе орудие, способное подавлять нежелательные действия и включать желательные. И заниматься по методу Александера надо не теми упражнениями, что приводятся в книгах, а постоянной тренировкой и накачкой этой, условно говоря, «мышцы», запускающей правильные действия.

Очень многие люди в истории человечества создавали себя подобным способом, который обычно называется Силой воли. К примеру, наш Суворов страдал не от напряжений в теле, а от изнеженности. И он заставлял себя не двигаться по-другому, а спать на твердом полу при открытых окнах. А великий русский боец Александр Иванович Засс, чтобы развить силу, залезал на деревья и там гнул ветки, которые не поддавались. Примеров не счесть.

И все это — работа с телом. Какая? Единственное, что я знаю определенно — довольно дорогостоящая. На 1990 год тот же Бреннан приводит расценки — «минимальная стоимость урока 15 фунтов стерлингов, максимальная — 30 фунтов стерлингов». Длительность урока от получаса до часа. Поэтому книга начинается с бодрого призыва:

«Возраст не играет никакой роли (сейчас я обучаю восьмидесятитрехлетнюю леди), вы и сейчас способны вернуть себе ту осанку и грацию, которой обладали в детстве.

Если вы мне не верите, немедленно приходите, учитесь и испытайте на себе» (Там же, с. 16).

Александер, вероятно, был очень одаренным человеком, но невеждой. Его попытки говорить научно, свели на нет все его прозрения. Ученики и последователи — явные выжиги, просто живущие за счет его метода. Я боюсь, что понятие о теле, мелькнувшее однажды в уме Александера, было утрачено в этой терапии, и у них можно научиться только тому, как делать телесноориентированный бизнес.

Глава 2. К телу через организм. Райх.

Следующей великой фигурой телесноориентированной терапии был Райх. Вильгельм Райх (1897–1957) был одним из того множества немецких евреев, что сбежали в 30-х годах прошлого века из Германии в США. Когда-то он был первым клиническим ассистентом Фрейда, но фашизм так напугал его, что он стал марксистом и умудрился соединить марксизм с психоанализом, став одним из творцов «фрейдо-марксизма». Впрочем, эта часть его деятельности меня совсем не интересует. Мне гораздо важнее то, почему он отходит в конце концов и от психоанализа.

Наверное, этот отход начался уже тогда, когда Райх ассистировал Фрейду. Именно тогда он впервые обратил внимание на то, что так называемые неврозы, с которыми всю жизнь боролся Фрейд, каким-то образом отражаются в теле больного. Из этого наблюдения со временем родилась Райхианская оргонная психотерапия.

Как пишет русская исследовательница Райха И. Грабская:

«Психотерапия Райха базируется на идее преобразования движения оргонной энергии. Понятие "оргонная энергия" соответствует фрейдовскому понятию «либидо». Происхождение слова «оргонная» связано со словами «организм» и "оргазм".

Райх считал, что оргазм регулирует энергию организма. При здоровом функционировании оргонная энергия образует свободные потоки.

Однако движение энергии может блокироваться. Это происходит тогда, когда человек не выражает свободно своих чувств и они вытесняются в бессознательное. Защитные образования формируют броню характера как специфический профиль функционирования личности, позволяющий избегать определенных потребностей и переживаний.

Физиологическое проявление этого процесса — телесная броня (напряжение мышц, обеспечивающих выражение данной эмоции)».

(Грабская, С. 177).

Существует ли подобная энергия в действительности; если существует, то что за движение она осуществляет в теле, откуда берется и как связана с оргазмом, как может им выводиться или перераспределяться, — ни Райха, ни его последователей по-настоящему не занимало. В сущности, они были шарлатанами, которым надо было выживать в Америке, а не исследователями. И подход у них был прост: глядим на человека и видим: что-то в нем не так. Он как-то зажат и напряжен. Это можно использовать. Но как? Конечно, создав видимость научности. Назовем это «блоком энергии» — и он наш! Так и делали. И если в основе всей оргонной теории и родившейся из нее биоэнергетики действительно обнаружится какая-то энергия, творцы этой теории не при чем. Они и сами будут удивлены.

Тем не менее, какая-то действительность жизни нашего тела во всем этом просматривается, и воздействие через нее на человека возможно. В итоге, райхианская терапия была отброшена уже ближайшими его учениками, но зато из нее вышли все те, кто сейчас всемирно известен как ведущие психотерапевты телесноориентированного направления: А. Лоуэн, И. Рольф, М. Фельденкрайз. Что объединяло их с Райхом? Лично для меня — отнюдь не поиск истины, а чисто американские национальные цели. Лоуэн рассказывал об этом:

«Я начал свою индивидуальную терапию из Райха весной 1942 года. Во время предыдущего года я был довольно частым посетителем лаборатории Райха. Он показывал мне часть своей работы, которую проводил с биопрепаратом и опухолевой тканью…

Однажды он сказал: "Лоуэн, если Вам интересна эта работа, то существует только один способ погрузиться в нее— это через терапию". Его утверждение поразило меня, потому что я и не думал об этом. Я сказал ему: "Я заинтересован, но то, что я хочу, — это стать знаменитым".

Райх воспринял мой ответ серьезно, потому что ответил: "Я сделаю Вас знаменитым"» (Лоуэн, Терапия, которая использует язык тела, с. 9—10).

Лоуэн и лечился, и учился, и работал с Райхом. Вряд ли кто-то лучше его понимал суть оргонной терапии. Поэтому я воспользуюсь его рассказом о Райхе. Райху Лоуэн посвящает целую главу в книге, обосновавшей понятия биоэнергетики.

«Я встретил Райха в Новой школе Социальных исследований в Нью-Йорке, где он читал курс характерного анализа. Я был заинтригован кратким описанием курса, в котором делалась ссылка на функциональную идентичность характера человека с положением его тела.

При всех формах хронического мышечного напряжения формируется так называемый мышечный панцирь, который служит для защиты индивидуума от боли и угрожающих эмоциональных переживаний. Броня защищает человека как от опасных импульсов внутри самой личности, так и от нападок извне» (Там же, с. 7).

Мне бы хотелось привести пояснения сказанного Лоуэном из самого Райха. Но Райх пишет сложно и путано. Его самого надо пояснять. Поэтому проще сначала целиком прочитать Лоуэна, чтобы иметь представление о том, как действительно работал Райх, тогда это облегчит понимание его собственных сочинений. В них он, подобно собственным пациентам, всегда был озабочен тем, как выглядеть. Лоуэн проще и ярче.

«Райх захватил мое воображение с первой лекции. Он начал свой курс с дискуссии о проблеме истерии. Психоанализ, указывал Райх, дал возможность объяснить подлинные движущие силы в истерическом конверсионном синдроме. Это была сексуальная травма, которую человек пережил в раннем детстве и которая в последующие годы была полностью вытеснена и забыта. Вытеснение и последующие превращения вытесненных чувств в симптом, составляли движущий фактор в болезни.

Несмотря на то, что концепция вытеснения и превращения в то время была уже установившимся принципом психоаналитической теории, процесс, посредством которого вытесненная идея превращалась в физический симптом, не был понятен» (Там же, с. 7–8).

В сущности, Лоуэн показывает здесь исходный вопрос райхианского анализа, приведший к возникновению почти всех современных телесноориентированных терапий: как невроз или что-то там еще оказывается укорененным в теле?

Райх, как и Фрейд, очевидно, был очень сексуально озабоченным человеком, поэтому он нисколько не сомневался, что в основе всех неврозов лежали сексуальные позывы. Лоуэн впоследствии не примет этого ограничения и освободится от него. Да и любой прикладник, если только он сам не болен, прекрасно знает, что причиной болезни может быть что угодно, в том числе и секс, конечно. Если оставаться в рамках психоанализа и терапии неврозов, то главным является какое-то желание и его подавление. Желание это может быть сумасшедшим, то есть внесенным в мое сознание помимо моей воли, но это неважно. В тело эта болезнь уйдет лишь с помощью моего подавления. А что это такое?

Если мы говорим о теле, то тут поможет образ, применявшийся Райхом, — коня и всадника. Я — всадник, а тело мой конь. И когда тело чего-то хочет, я его сдерживаю невидимой уздой. Вот этот порыв к желаемому и давление узды превращает свободное и прекрасное животное в тот комок напряжений, который мы обычно видим, глядя на тела людей. А это к тому же накладывается на тела в несколько слоев, потому что подавлений или сдерживаний много. Все равно, как если детский воздушный шарик много раз обмотать прозрачным скотчем.

Прочитать тот образ, что я сейчас нарисовал, в работах Лоуэна и Райха не очень просто, но можно. Просто вчитывайтесь в то, что они говорят, и он проступит.

«Недостатком психоаналитической теории, по Райху, было неверное понимание фактора времени. "Почему, — спрашивал Райх, — симптом развивается именно в это время, а не раньше и не позже?" Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, что происходило в жизни пациента на протяжении этого промежутка времени. Как он справлялся со своими сексуальными чувствами в этот период?

Райх верил, что при вытеснении первоначальной причины травмы происходило подавление сексуальных чувств. Это подавление создавало предрасположенность к истерическому симптому, который вырывался наружу благодаря позднему сексуальному инциденту. Для Райха подавление сексуальных чувств вместе с характерной позой, которая сопровождала их, составляло истинный невроз; невроз сам по себе был только его внешним проявлением» (Там же, с. 8).

Далее Лоуэн несколько невнятно упоминает Райхово понимание «целесообразности и выгоды» в связи неврозами. Но мне гораздо важнее его переход к понятию «энергии». У Лоуэна он совершается как-то резко и без вопросов. Просто вдруг начинается разговор об энергии:

«Я обнаружил, что фактор целесообразности был важным ключом к пониманию личности, так как он соотносился с тем, как человек расходует свою сексуальную энергию или свою энергию в целом.

Сколько у человека энергии и сколько энергии он высвобождает во время сексуальной активности? Энергетическая или сексуальная структура имеет отношение к балансу, который поддерживается между накоплением энергии и ее разрядкой или между сексуальным возбуждением и спадом напряжения.

Симптомы истерической конверсии начинают развиваться только тогда, когда нарушается структура или баланс. Мышечный панцирь, или хроническое мышечное напряжение, служит для поддержания этой сбалансированной структуры, связывая энергию, которая не может быть высвобождена» (Там же).

Это важнейший образ для понимания всего телесноориентированного подхода от Райха до современных массовых биоэнергетических игр. Причем, сам Лоуэн вряд ли понял, что он здесь показал, как не понимают и все последующие поколения прикладников. Не понимал, точнее, не осознавал, что делает, и сам Райх, когда творил это основание своей новой науки.

Впрочем, эти «бессознательные» действия психоаналитиков такая же шутка, как «бессознательное» сопротивление их пациентов. Я, честно сказать, подозреваю, что все психоаналитики, начиная с Фрейда, описывали каждый свой личный случай и ничего более. И раз они его описывали, значит, все про себя знали, а раз при этом не говорили, что это автобиография, значит, не неосознавали, а привирали, чтобы сохранить лицо.

На Фрейде особенно заметно, как с годами сексуальный невроз меняется на страх смерти. Фрейд действительно классика психоанализа. Но остальные тоже описали что-то важное. Юнг был когда-то поражен мечтой о сказке, и весь его анализ свелся к открытию мифологических архетипов в основе всего человеческого поведения. Но это было его личное поведение. Райх ушел из психоанализа, потому что был поражен совсем иной мечтой. Какой?

Это прозрачно сказано им в 1944 году в предисловии ко второму изданию «Анализа личности», которым он занимался с 1925 года. Здесь «целесообразность и выгода», которые всегда правили его жизнью, слились с потребностями выживания в Америке. И он раз за разом переиздает устаревшую книгу без изменений, просто потому, что чувствует, что она все еще покупается и не насытила спрос. А почему она его не насытила? Во всех его предисловиях к новым изданиям, как это полагается в Америке, звучит рекламная нотка, цепляющая за душу покупателя. Здесь вскользь упоминаются и «функция оргазма», и связь с уже утвердившимся в США «фрейдистским психоанализом». Все это очень действенно, поскольку книга адресована «студентам и действующим психоаналитикам».

Но главное дальше. Там, где заявляется, что учение Райха есть следующий шаг в этой Науке:

«Со временем психоаналитическое представление о структуре характера человеческой личности (и особенно характерной защитной оболочки личности, столь важной в патологическом и терапевтическом отношении) продолжало развиваться. "Защитный панцирь личности" стал отправной точкой для современной оргонной биофизики…» (Райх, Анализ личности, с. 7).

Оргонная биофизика! Вот движущая сила и цель Райха, она же — основной крючок для рынка покупателей его товаров. Что это такое?

«Оргонная биофизика вовсе не отвергает принципы анализа личности, изложенные в этой книге, а наоборот, обеспечивает их твердым естественно-научным обоснованием» (Там же).

В какой-то миг Райх осознал, что война Фрейда с Наукой, а Фрейд, безусловно, пытался выделиться из Науки, обидевшись на отношение к себе психиатров, — эта война невыгодна в условиях, когда естественная Наука победила и захватила весь Мир. Чтобы выжить, из психоанализа надо сделать одну из естественных наук, а поскольку дело это новое и конкурентов нет, то лучше всего создать основную Науку для всей прикладной Психотерапии. А именно Ньютоновскую Механику Медицины — Биофизику.

Я нисколько не шучу, подозревая Райха в том, что ему не давала покоя слава Ньютона. Конечно, это он скрывает, но строго в соответствии с психоаналитической теорией постоянно проговаривается о своей скрытой страсти. Например: «Теория сексуальной структуры соперничает с психоанализом не больше, чем закон всемирного тяготения Ньютона соперничает с законом гармонии Кеплера» (Там же, с. 8).

«Сексуальная структура» — райхианское выражение, как пишет Лоуэн: «В то время Райх говорил о сексуальной структуре больше, чем об энергии; однако он считал эти термины синонимами» (Лоуэн, Терапия, с. 8). Иными словами Райх открыто сравнивает себя с Ньютоном. Но что дает ему такое право? Открытие чего-то чрезвычайно важного, позволяющего говорить о рождении новой Физики — биофизики или физики жизни. А именно открытие энергии, которую он назовет оргоном. Только это объясняет сложности жизни Вильгельма Райха.

Райх очень ценил свое «открытие». Где только можно, он подчеркивает его значение:

«Именно при изучении сексуальной структуры личности был открыт оргон— биологическая энергия, подчиняющаяся определенным физическим законам» (Райх, Анализ личности, с. 8).

Каким именно законам и кем определенным, никогда не будет сказано. Это рекламная фраза, а не научное утверждение. Но переиздавая «Анализ личности» через четыре года в 1948 опять без изменений, Райх пойдет еще дальше в обосновании новой Науки:

«Мы больше не практикуем анализ личности в том виде, как он описан в этой книге… Но в оргонной терапии мы действуем, исходя скорей из биоэнергетики, чем из психологии. <…>

После открытия космической оргонной энергии нам пришлось пересмотреть наши основные понятия— как физические, так и психологические. Этот вопрос в данной книге рассматриваться не будет. Понадобится много лет усердной работы, чтобы разъяснить основные тенденции, которые развились со времени открытия оргона. После открытий, сделанных в ходе оргономических экспериментов, очень многое предстало в совершенно новом свете. Но это не должно отвлекать психотерапевта и оргонного терапевта от текущего лечения Эмоциональных болезней.

Естественным наукам и философии— вот кому предстоит больше всего заниматься проблемами, связанными с открытием универсальной первозданной энергии: оргонной энергии» (Там же, с. 10).

Мы точно знаем, что ни Философия, ни естественные Науки не стали этим заниматься. Значит, никакого открытия в действительности не было. Было лишь предположение. Предположение о том, что то, что управляет поведением человека и лежит в основе его странностей, может быть энергией. Вот почему я с удивлением говорил, что Лоуэн слишком внезапно вводит в свой рассказ понятие энергии, вводит без вопросов и без тени сомнений. Помните:

«Я обнаружил, что фактор целесообразности был важным ключом к пониманию личности, так как он соотносился с тем, как человек расходует свою сексуальную энергию или свою энергию в целом…».

К чему я, собственно говоря, придрался в этой привычной и вполне понятной фразе? Почему я позволил себе утверждать, что ни Лоуэн, ни все последующие поколения биоэнергентов не понимают, что говорят? А давайте задумаемся.

Когда я что-то делаю, я устаю. Скажем, после бурной телесной близости я чувствую, что у меня нет сил. Мне надо отдохнуть и набраться их снова. Это естественный язык. Но я могу сказать: слишком большой расход энергии! И меня поймут, хотя это неестественно. Почему? Потому что я сказал о том же самом, но на другом языке, на языке естественной Науки, точнее, Физики. Что это значит?

То, что в действительности для человека нет никакой энергии, но она есть для Физики. Существует ли энергия на самом деле? Это вопрос спорный даже для физиков. Дело в том, что понятие «энергия», в сущности, не физическое, а философское. Физика лишь заимствует его для обозначения некоторых странных явлений действительности, например, электрического тока или земного притяжения. Но сами физики дают не менее полутора десятков принципиально различающихся определений энергии. Это означает, что в мире существует нечто огромное, что являет себя нам таким количеством граней, что сознание исследователей не в состоянии охватить все эти явления как нечто единое, и пока видит его как несколько сильно различающихся явлений. Объединить их единым именем «энергия» — это допущение. Допущение возможное, но из-за своей условности имя «энергия» не превращается в понятие «энергия». Понятие об энергии — дело будущего для Физики.

На деле же существует пока неопределенный разрыв между чрезвычайно общим понятием «энергия» в философии и чрезвычайно конкретными понятиями об определенных видах «энергии» в физике. Если, конечно, это виды энергии, а не чего-то иного. Но это внутри физики, то есть в научной физике.

В простонаучной физике, то есть, как говорится, в вульгарном представлении о ней, с энергией все просто. Здесь люди давно сдались Науке и не хотят ломать себе головы над научно-философскими тонкостями, а хотят просто использовать научные достижения и зарабатывать себе денежки. Им нет дела до того, как Физика болеет энергией. Им есть дело только до того, как обработать сознание покупателей.

На деле это означает следующее. Сомневающаяся в себе научная физика строго описывает каждое проявление того, что считает энергией и создает приборы для экспериментального исследования этих проявлений. И для нее все четко: нет возможности приборно исследовать какой-то вид энергии — нет этой энергии! Физике говорят: существует биоэнергия. Физика отвечает: покажите! Ей показывают, она применяет к явлению все имеющиеся средства и говорит: это не биоэнергия, это биоэлектричество, — и создает множество приборов для работы с биоэлектрическими токами. Это просто и понятно и давно является приборной основой физиологии, меряющей электрическую активность тела и ее частей.

Что такое оргон? Что такое универсальная первозданная оргонная энергия? Это явно не электричество.

Вчитайтесь еще раз в слова Лоуэна, вчитайтесь, как естественно и без вопросов он принимает раихианское понятие энергии в отношении человека. Для психолога именно эта бездумность и отсутствие сомнений важнее всего. В теле человека нет биоэнергии, если верить Физике. Почему Лоуэн и биоэнергенты верят не Физике, а Райху?

Потому что им выгодно, и они вслед за Райхом, говоря о теле и телесном лечении, глядят на тело не из мира настоящего, а из мира желаемого. В настоящем мире — в мире тел — нет энергии, есть сила и есть ее отсутствие — слабость или усталость. В настоящем мире — мире научной физики — нет биоэнергии, есть электрические токи тела. Но Райх, Лоуэн и все остальные не справляются со сложностями настоящего, они хотят упростить задачу, они вслед за Физиологией видят человека организмом, а человеческое тело — машиной. Только если глядеть из того пространства, где тело — био-машина, становится понятной эта подозрительная «естественность» в том, как Лоуэн принимает разговор Райха об энергии. Машина не может действовать не по законам механики или механической физики. Ей для этого нужна энергия. И если рассматривать тело и его человека, простите за шутку, из механистической системы координат, то человеческая машина действительно накапливает энергию и расходует ее при своем функционировании. Это абсолютно верно, но в этом мире! В этом языке!

Можно сказать: но это значит, что если это верно в одном мире, то это верно везде! Тогда сделайте допущение, что везде верно и обратное: человек везде дух, и везде может обходиться без машины и энергии! Впрочем, это уже философский спор, который связан с выбором мировоззрения. Моя же задача проще: показать, как райхианский психоанализ и вырастающая из него телесноориентированная терапия представляли себе тело. И вывод таков: тело они именно представляли, а не видели. Представляли в виде биологической машины, заключенной в корпус из мышечных напряжений. Соответственно, и воздействие на него должно было быть механическим, а значит, весьма ограниченным с точки зрения цельности моего существования.

Правда, ограниченность эта не означает отсутствия действенности. Телесно ориентированная терапия, безусловно, действенна в своих рамках, как действенен был и райхианский анализ.

Завершение жизни Вильгельма Райха было поразительным и в каком-то смысле чрезвычайно важным для философии Науки. Примерно как смерть Сократа для Философии. Американцы доказали ему, что он не прав, не в научном споре, а на суде. Просто засадив его в тюрьму за то, что они не смогли имеющимися у них научными средствами подтвердить его выходящее за рамки их Науки открытие!.. Это очень важное событие для понимания того, что же такое Наука в действительности. Случилось это в середине пятидесятых.

«В это время у Райха начались неприятности с законом. Как будто для того, чтобы оправдать атмосферу гонения, Департамент по делам питания и медикаментов (FDA) возбудил дело в федеральном суде, чтобы запретить Райху продавать и поставлять оргонные аккумуляторы в государственную торговлю на основании того, что нет такой вещи как оргонная энергия, и поэтому продажа ее была мошенничеством.

Райх отказался оспаривать или защищать свои действия, утверждая, что его научную теорию нельзя доказать в суде. FDA добилась уничтожающего судебного постановления из-за неявки Райха в суд. Райху посоветовали проигнорировать это постановление, но это нарушение было скоро раскрыто агентами FDA. Райха судили за неуважение к суду, признали виновным и приговорили к двум годам федеральной тюрьмы. Он умер в Левисбургской тюрьме в ноябре 1957 года» (Лоуэн, Терапия, с. 27).

Как мог суд или контора чиновников определить, что оргонной энергии нет? У них нет для этого собственных орудий, они просто не имели права судить о таких вещах. Значит, они были лишь исполнителями воли тех, кто имел такое право. А кто его имел? Конечно, Наука, научное сообщество!

Как Наука присвоила себе право убивать инакомыслящих? Где в образе Науки спрятана такая черта? Где она заявлена? Нигде, и никто из молодых людей, избравших стать учеными, не предполагает быть научным судьей или палачом. Все идут делать Науку, а некоторые даже искать истину и изучать действительность. Но те, кто делают Науку, вынуждены будут принять на себя все задачи, которые должны решаться полноценным сообществом — от хозяйственного обслуживания до обеспечения безопасности и устранения неугодных. Это неотъемлемая черта и право любого человеческого сообщества, начиная с первобытных времен. Только право убивать не таких, как все, позволяет сообществам выживать в мире, где речь идет о выживании. В мягком виде убийство — это изгнание или отказ разговаривать. Но всегда сообщества, всегда люди, объединенные общим делом, убивают инакомыслящих и просто мыслящих.

Лоуэн свидетельствует:

«После завершения интернатуры в 1952 году, последовавшей за моим возвращением из Европы годом раньше, я заметил ряд изменений, которые произошли в отношении Райха и его последователей. Энтузиазм и воодушевление, присутствовавшие с 1945 по 1947годы, уступили место атмосфере преследования и подавленности. Райх прекратил работу с пациентами и переехал в Рангелей, штат Мэн, где посвятил себя оргонной физике. Термин "характерно-аналитическая вегетотерапия" был заменен термином "оргонная терапия". Это привело к потере интереса к искусству характерного анализа и увеличению внимания к применению оргонной энергии посредством использования аккумулятора.

Атмосфера преследования была вызвана отчасти критическим отношением медицинского и научного сообщества к идеям Райха; отчасти открытой враждебностью многих психоаналитиков» (Там же, с. 25).

Эта враждебность всего сообщества, кормящегося в Америке возле психики, до сих пор ощущается даже в Психологических словарях. Изрядная часть из них вообще ничего не знает о Райхе. Не было такого! А те, что знают, вроде «Биографического словаря Психология» Шихи, Чепмана и Конроя, до сих пор пытаются убедить общественное мнение, что Райх сам во всем виноват, и Наука правильно его убила:

«Райх сам профанировал собственные открытия тем, что излагал их квазинаучным языком, пытался проиллюстрировать психологические феномены примерами из физики (самый известный и широко высмеивавшийся — "оргонная энергия") и приводил «доказательства», которые пародировали научную методологию. В конечном итоге, его собственные ошибки, негодование критиков и безумие привели его к гибели».

Нельзя пародировать научную методологию и игнорировать негодование критиков. Это безумие. Райха заказали, как заказали в свое время Сократа. Наука — как и Медицина — это бизнес и весьма денежный, конкуренты тут не желательны, как в борьбе за власть.

Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн.

Я всю жизнь считал, что биоэнергетика — это что-то такое само собой разумеющееся, вроде энергии, что просто существует в мире, как существуют народные песни. У них нет авторов, нет времени возникновения, их просто можно изучить. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже. Причем, биоэнергетика еще и не имела для меня какой-то национальности. Как может иметь национальность физика или энергия? Ведь это же просто свойства мира, проявления действительности?!

Но если биоэнергетика — она ведь тоже всего лишь свойство биофизики, то есть тел, — не имеет национальности, то почему мы так определенно соотносим прану с индийской философией, а ци с Китаем? Биоэнергетика, которой так безоглядно пользуются в России, — имеет национальность. Это искусственное орудие, далеко не превосходящее Прану или Ци, было создано американской индустрией здоровья и, в сущности, является ответом Запада восточному засилью во всем, что касается работы с телом.

Понятие «биоэнергетика», как вы поняли из предыдущей главы, было изобретено Вильгельмом Райхом незадолго до Второй мировой войны. Изобретено как продление естественнонаучного мировоззрения в сторону Наук о человеке. Науки эти назывались прикладными, но наделе были околонауками, то есть, скорее, наукообразными технологиями по возвращению здоровья. Начало им положил психоанализ и прикладные Физиология и Гигиена рубежа XIX–XX веков, распространявшиеся в бульварных изданиях как оздоровительные системы.

Возвращали ли эти прикладные технологии здоровье в действительности, вопрос тоже спорный. Если исходить из такого наблюдения, что любому человеку сидячего образа жизни полезно подвигаться, то модная в начале двадцатого века система Мюллера, заставлявшая его подвигаться хоть 5 минут в день, уже полезна. Если исходить из другого наблюдения — что отпуск, позволяя человеку переключиться на другую деятельность, делает его психически устойчивее, то любое переключение на другую деятельность уже полезно. А если вспомнить народную мудрость: утро вечера мудренее, — то станет понятнее, что после отдыха ты способен решить те же самые задачи легче и лучше. А если кто-то видел, как благотворно действует на женское общество наличие зеркал прямо на производстве, то он может сделать вывод и о том, что обращение в себя меняет направление внимания, уводя от мелочных дрязг с окружающими, и позволяет быть гораздо более спокойным, будто «вылечил нервы».

Нервы не имеют отношения к нервным срывам и тем более неврозам. При этих болезнях их лечить не надо. Их надо лечить, когда у вас дрожат пальцы или подергивается щека. Но все человечество ищет средство для успокоения нервов, потому что нервничает и не любит себя за это. Это огромный рынок индустрии здоровья, своим спросом рождающий предложение. Наука не знает, как лечить нервозность, и ей на помощь приходит технология, работающая просто: я не знаю, как это лечить, но я беру и делаю, к примеру, вот так. Человек отвлекается и забывает нервничать. Помогает? Не знаю, но деньги платят. Возвращают ли прикладные технологии здоровье, вопрос неоднозначный, но то, что они в целом оздоровляют саму человеческую среду, это бесспорно. Они работают как громоотводы и мусоросборники, и значение их для общества безмерно.

Так что, если бы разговор о биоэнергетике шел с точки зрения государства, решение было бы только одним: биоэнергентам надо всячески содействовать, благодаря им общество хоть как-то сохраняет управляемость и дееспособность. Но речь идет о самопознании. А здесь мне самого себя гипнотизировать не надо, мне надо знать, что действительно работает, а значит, что из найденных человечеством орудий я могу использовать для себя.

Если подходить к биоэнергетике, как она известна сейчас, то есть в народном бытовании, то я определенно могу сказать по своему опыту: что-то там есть. И что-то определенно у экстрасенсов, как называют себя практикующие биоэнергенты, получается. Но мое мнение — получается не всегда, и как это действует, они по-настоящему объяснить не могут да и не знают. Почему?

Думаю, причина уже понятна. Биоэнергетика рассмотрела что-то очень и очень настоящее в устройстве человеческого тела. Что-то очень действенное, если его использовать. Но, рассмотрев, тут же разменялась на цель примазаться к сильным мира сего, и вместо того, чтобы сказать все это своим языком, попыталась сделать описание явления на языке, заимствованном у Физики. В итоге описание оказалось механическим и неполным, а значит, и неверным! И, самое плохое, не дающим возможности продвигаться к полному описанию и пониманию. Ведь очевидно же, что сколько ни описывай слона как механический бревнопогрузчик, слон никогда не будет понят лучше, чем поняли его те мудрецы, что держали один за хвост, другой за ногу, а третий за хобот. Кое-что в человеке можно описать на языке машины. Но только для упрощения начального понимания. Как только это понимание достигнуто, от символического описания надо отказаться и перейти к языку действительности. Или к языку, приближающемуся к действительности. Например, к языкам магии, народного колдовства, шаманства, кому что ближе. Это путь познания истины.

Но даже для этого промежуточного шага нужно суметь очиститься от шелухи предыдущих шагов познания. Надо понять, как вы обрели прежний язык и как он устроен. Так что, даже если биоэнергетика не занимается собственно очищением, очиститься от ее механистичности — большой шаг к себе.

Как вы уже поняли, биоэнергетика, как одно из направлений современной прикладной медицины, было заявлено Райхом, но создал его американский психотерапевт Александр Лоуэн (родился в 1910 г.).

Пройдя в 40-х годах лечение и учебу у Райха, в 50-х он создает Институт Биоэнергетического Анализа в Нью-Йорке. Идея оказалась плодотворной, и за время его жизни от этого института отпочковалось несколько десятков подобных учреждений по всему миру. Так что биоэнергетика Лоуэна, безусловно, является одним из корней широко распространенных сейчас в народе биоэнергетики и экстрасенсорики, которые берут на себя множество видов очищения. Например, очень завлекательно звучащие «энергетическое очищение чакр» или «очищение жилища».

Лоуэн воплотил свою мечту и стал знаменитым. Значит, все, что он делал в жизни, включая его книги, было очень точно направлено на достижение этой цели и является орудиями ее достижения. Все остальное, что есть в его действиях и книгах, достигается только попутно, а значит, не очень точно. Это исходное предположение, так сказать, логика разума.

Но когда читаешь книги Лоуэна, это предположение подтверждается неукоснительно. Лично у меня постоянно остается от чтения его книг ощущение, что их писал прекрасно спрограммированный очень умным человеком искусственный интеллект. Человек, скрывающийся за Лоуэном, очень мне нравится. Он говорит о том, что болит, и говорит так, как надо. Честно говоря, книги Лоуэна, возможно, лучшее, что есть в мире по вопросам отношения к телу. Я в него почти влюбился.

Но каждый раз, высказав мысль, полную очарования, машина дает сбой и добавляет что-то такое механическое, что возникает вопрос: да он сам-то хоть раз глядел на себя со стороны?! Потом я вспоминаю, что искусственный интеллект может говорить лишь то, что в него заложили, а думать и развивать свою мысль не в состоянии. И я как-то успокаиваюсь. Шутка.

На деле же это явно проявляется работа целей, которые преследовал Лоуэн. Его цель — стать знаменитым с помощью биоэнергетического подхода — требует два основных действия. Первое — делать все, что привлечет внимание людей. Второе — идти через биофизику, а значит, быть чем-то особенным в Медицине, для чего необходимо оставаться в рамках естественнонаучного подхода.

В итоге Лоуэн все время говорит вещи, которые выделяют его из рядов обычных медиков, и эти вещи гораздо ближе к действительности, чем обычная Медицина. Но высказав их, он тут же подправляет себя естественнонаучно, будто одергивает, и это делает его сочинения механистичными. При этом сам Лоуэн постоянно говорит слова о том, что современная Медицина механистична. Почитаем Лоуэна.

Взгляды его менялись за долгую жизнь, и если рассказывать по порядку, то смысл его ранних воззрений выражен в книге с названием «Предательство тела» (Betrayal of the Body). При первом взгляде на название кажется, что это тело предало меня, однако при чтении закрадывается мысль, что речь идет о том, как мы предали свои тела, потому что основное обвинение, которое выдвигает Лоуэн современным людям и своим пациентам — вы разотождествились со своим телом.

Книга эта яркий пример той механистичности искусственного интеллекта в сочетании с предельным очарованием творческого поиска. Она начинается с пронзительного обвинения:

«Люди обычно не спрашивают себя "кто я?"» (Лоуэн, Предательство тела, с. 7).

Уточню. Лоуэн пишет строго в расчете на свой американский рынок. И все дальнейшее надо читать с поправкой не только на естественнонаучность, но и на заложенное воздействие на американские мозги. Это первое. Второе, то, что я уже говорил: у него задача стать знаменитым, а не найти себя, к примеру. Поэтому он использует подобные вопросы вовсе не затем, чтобы дать на них ответы. Он точно так же не спрашивает себя «кто я?» — как и все американцы. Он всего лишь стремится поразить их воображение, а ответ у него давно готов: приходите, единственный способ погрузиться в этот вопрос — это пройти сеансы биоэнергетического анализа. Итак, кто я?

«Человек принимает свою личность как нечто само собой разумеющееся. У каждого есть удостоверение личности, по которому его можно идентифицировать. Сознанием человек знает, кто он, но существует более глубокая проблема отождествления. На грани сознания человека тревожит неудовлетворенность, он испытывает беспокойство по поводу принятия решений и мучается чувством, что жизнь «упущена». Он конфликтует сам с собой, сомневается в своих чувствах, ощущает небезопасность, связанную с проблемой отождествления» (Там же).

Классический пример того, как в Америке до сих пор штатные писатели научно-промышленного комплекса готовят рынок к потреблению нового лекарства, изобретенного фармацевтическими концернами. Для того, чтобы продажи пошли, надо создать больных, кому они нужны. Строго в соответствии с рекомендациями Джерома К. Джерома из бессмертного рассказа «Трое в лодке, не считая собаки». Человек, листающий медицинскую энциклопедию и читающий описания заболеваний, тут же находит их признаки у себя и бежит к врачу или в аптеку. Ранний Лоуэн начинает с описания болезни, которой до него не было. Называется она ужас разотождествления. Звучит действительно пугающе. И самое любопытное, что вопрос: «Кто я?» оказывается не началом самопознания, а симптомом болезни!

«Когда неудовлетворенность перерастает в отчаяние, а небезопасность становится паникой, человек начинает задавать себе вопрос: "Кто я?"» (Там же).

Ясно, почему американцы не знают и не принимают самопознание. Благодаря Лоуэну и его последователям они твердо знают: ни в коем случае не доводите себя до таких крайностей, когда у вас появляется вопрос: кто я?!

«Этот вопрос указывает на то, что «фасад», с которым, человек был отождествлен, разрушен» (Там же).

Хотел ли сам Лоуэн достичь такого эффекта, я не знаю, скорее всего, он старался скрыть то рекламное воздействие, которое закладывал в свои книги. Но закладывал он его туда определенно, поскольку действительно делал бизнес, а не самопознание. Мне же этот пример нужен лишь затем, чтобы показать, как проявляются внутри любого текста скрытые цели автора. И если рекламные добавки мы распознаем с большей или меньшей легкостью, то естественнонаучные и простонаучные искажения истины увидеть гораздо сложнее. Но видеть их надо, потому что, если при самопознании ты всего лишь задумал совершенно искренне и чисто сделать науку в самом высоком смысле этого слова, ты все равно отклонился от самопознания, а значит, то, что ты делаешь ложно.

Что же видит Лоуэн под самопознанием?

«Пользоваться фасадом или принимать на себя роль, чтобы достичь отождествления, значит, расщеплять Я и тело. Именно это расщепление я называю шизоидным отклонением, и именно оно лежит в основе проблемы отождествления.

К примеру, ко мне пришел известный художник и заявил: "Я в смущении и отчаянии. Я не знаю, кто я. Иду по улице и спрашиваю себя: Кто ты?".

Говорить ему: "Вы известный художник, ваши работы выставлены во многих галереях", конечно, было бесполезно. Он знал это. На самом деле его жалоба возникла из-за отсутствия чувства самости, себя, отсутствия контакта с витальным аспектом существования, придающего жизни смысл.

Этому человеку не хватало отождествленности с собственным телом, то есть фундамента, на котором выстроена человеческая жизнь» (Там же).

Честно говоря, я очень плохо понимаю Лоуэна, когда он начинает теоретизировать о разотождествленности. Но на примерах его понять легче. Здесь очень ясно видно, чего он хочет, а значит, и зачем ему разотождествленность эта. Если я — биоэнергент, лечащий тела, то я вас вылечу через тела, а значит, ваше здоровье в том, чтобы отождествиться с телом. Как это сделать, я вас научу, приходите.

Художник, который пришел к Лоуэну, — не сумасшедший. Он вполне здраво судит о себе и знает про себя все, что надо. Он не знает, кто он. Он дорос в своем творческом поиске до самопознания. Я, кстати, тоже не знаю, кто я. Потому что сказать себе, что я писатель и мои книги продаются во всех книжных магазинах страны, мне очень, очень мало. И даже хуже — это ложь, потому что это было вчера. А кто я после того, как познал в себе писателя?

Кто я глубже, за художником? Кто я, для познания которого мне пришлось стать художником?

Самый лучший способ избавиться от такого пациента — это дать ему дубиной по голове или оглушить транквилизаторами, как делают психиатры. Прикладная Медицина и идет примерно этим путем и, в сущности, оглушает пациента телесноориентированной дубиной. Но это ведь можно понять и как подсказку: начни познание себя с тела. Художник, наверное, сбежал от Лоуэна, как от любого другого психоаналитика, потому что почувствовал, что аналитик не пытается его понять, а навязывает свое толкование. Но я вполне могу начхать на то, что аналитики плохие врачи. Я могу учиться даже у фонарного столба. Для этого всего лишь надо не забывать себя, не забывать, зачем я к нему обратился.

«Начало активному сознаванию недостаточной отождествленности моего художника положило драматическое переживание. Вот что он рассказал: "Как-то я взглянул в зеркало и испугался, когда понял, что это — л. Там было то, что видели люди, когда смотрели на меня. Облик был странным. Мое лицо и тело, казалось, не принадлежали мне… Я чувствовал себя совершенно нереально".

В переживании отсутствовало чувство собственного тела…» (Там же, с. 8).

Кому до чего, а вшивому до бани. Художник дорос, как дозревает любой человек, который живет яростно и неистово, до того, чтобы взглянуть в зеркало и понять: я сделал себя машиной по достижению целей, машиной по преодолению помех на пути к этим целям, а значит, по преодолению мешающих мне людей. Ведь все наши цели в обществе связаны с какими-то людьми, если задуматься. И преодолеть их — не значит уничтожить. Это значит — сделать их управляемыми. Наши облики — это орудия управления другими людьми. А наша внешность, которая и создается обликами, выращивается и строится нами — для других людей! Вот где ужас!

Когда ты достигаешь тех целей, которые однажды в юности поставил перед собой, а известный художник явно достиг их, ты оказываешься в пустоте, потому что старые цели исчерпались, а новых еще нет. Со стороны может выглядеть как потеря смысла жизни, но это всего лишь потеря целей. В этой пустоте ты можешь, впервые в жизни, просто постоять перед зеркалом и поглядеть на себя. И что ты там видишь?

То, что ты из себя сделал. И это все для других. Для того, чтобы достичь своих целей, ты предал себя, накрутив поверх какой-то крошечной сердцевины слой за слоем орудия выживания в мире людей. Ты глядишь на себя из того состояния, в котором ставил свои цели. Точнее, из состояния за миг до этого. И видишь историю своей битвы за воплощение целей, записанную прямо на твое тело. Все, что тебе потребовалось в ходе ее, отложилось на теле, как слои татуировок, косметики и штукатурки. И ты не узнаешь себя, каким ты был когда-то. В сущности, тебе бы надо задавать не вопрос: кто я? — а вопрос: что я с собой сделал? Но ты так хорошо спрятался, что вообще не видишь себя за камуфляжем и приходишь в ужас перед тем объемом работы, который теперь придется проделать, чтобы раскопать себя. Ты даже сомневаешься, что это вообще возможно. Тебя под этой массой так мало, что появляется сомнение, есть ли ты вообще. А если есть, то не есть ли ты то, что видишь в зеркале?! Тогда лучше не жить.

И ты бежишь за помощью к биоэнергенту. А биоэнергент знает все ответы!

«У здорового человека такого конфликта нет, поскольку его Я идентифицировано с телом, а его знание об этом отождествлении следует из чувствования тела» (Там же, с. 9).

А что такое это тело? Лоуэн не очень-то утруждает себя размышлениями об отвлеченных вопросах. Ему главное как можно быстрее перейти к практике, то есть к чему-то, про что можно сказать: тело — это то, что отзывается на упражнения, которые я разработал! Правда, круто?!

Единственный кусочек созерцательного размышления, что я у него нашел, исходит из весьма неудачного высказывания Фрейда:

«По словам Фрейда, "Я есть прежде всего телесное выражение Я".

Однако по мере развития Я противопоставляется телу, то есть его значимость противопоставляется значимости тела.

На уровне тела человек— это животное, самонацеленное и ориентированное на удовольствие и удовлетворение своих потребностей. На уровне Я существование человека рационально и созидательно, он— социальное создание, действующее в соответствии с восприимчивостью к силе и в соответствии с трансформаций среды.

В норме Я и тело работают в теснейшей связи. Функционирование Я здорового человека— это продолжение принципа удовольствия тела. При эмоциональном отклонении Я доминирует над телом и утверждает, что его ценность превышает ценность тела. В результате единство организма расщепляется, а тесное взаимодействие переходит в открытый конфликт» (Там же, с. 14).

Искусственный интеллект рассуждает о чем-то очень важном для человека, собирая предложения из кусков, про которые знает, что они отзовутся в наших душах. И если даже между ними не будет осмысленной связи, была бы грамматическая, а люди сами достроят для себя смысл. Они так истосковались по душевному разговору, что простят автору любые огрехи, даже то, что автор — машина.

Лоуэн был великим спекулянтом. Как великий спекулянт и торгаш, то есть бизнесмен, он всегда тонко чуял, какой товар запрашивает рынок. Накануне 60-х, с их сексуальными революциями, он поставлял на рынок телесное и сексуальное. А к 90-м, когда сексом ищущие люди наелись, он вдруг стал писать о духовном.

В сущности, его поздние книги, как, например, «Психология тела», отрицают ранние. Он, конечно, что есть силы пытается сохранить лицо, тот самый облик телесноориентированного терапевта, который создал у людей и для людей множеством публикаций. Но из-за этого его повествование становится еще более диким, будто он отрицает сам себя прямо в одном предложении.

Сначала он выходит на сцену как борец за естественность, природу, то есть исходит из приведенного выше утверждения, что телесно человек есть животное.

«Прежде чем съесть запретный плод с древа познания добра и зла, как мы читаем в Библии, человек жил в раю без самосознания, как и другие животные. Он был невинен и знал радость жизни в образе добра» (Лоуэн, Психология тела, с. 8).

Соответственно, он был гармоничен, а тело его излучало обаяние. Обаяние тела — ключевое понятие Лоуэна.

Однако, это противное Христианство все испортило, потому что из-за него, если верить Джозефу Кэмпбелу, с цитаты из которого Лоуэн начинает, мы утратили гармонию:

«"Христианское деление материи и духа, динамики жизни и духовных ценностей, естественного обаяния и божественной благодати, в сущности, уничтожило природу".

За христианской традицией стоит греко-семитская вера в преобладание ума над телом. При отделении сознания от тела духовность становится чем-то интеллектуальным, а не витальной силой, в то время как тело превращается в мясо на скелете или, с точки зрения современной медицины, в биохимическую лабораторию. Тело без духа обладает низким уровнем жизненной силы, и оно полностью лишено обаяния. Его движения механические, так как в большей мере ими руководит сознание или воля.

Когда дух вселяется в тело, оно дрожит от возбуждения, становится похожим на поток, стекающий со склона горы, или движется медленно, как глубокая река разлитая по равнине.

Жизнь не всегда идет гладко, но когда человек целыми днями вынужден заставлять свое тело двигаться силой воли, это означает, что его телесная динамика серьезно нарушена, и есть опасность возникновения болезней» (Там же, с. 8–9).

Бр-р-р! Как ему удалось все это впихнуть в один текст?! Где он доставал куски, из которых собирал с помощью ножниц и клея свои тексты? При чем тут «греко-семитская вера», если вопрос в том, чтобы не заставлять целыми днями свое тело двигаться силой воли? Что такое телесная динамика? Как это дрожащий от возбуждения дух входит в тело, и как он из него пропадает?

Да ладно! Ясно одно. Христианство разделило Материю и Дух. Как оно их делило, оно же не Господь Бог? Просто сказало об этом, а они во мне взяли и разделились, послушные его слову. Вот не скажи христиане, и жил бы я цельным. И если быть последовательным, то Материя, наверное, приравнивается к телу. А Дух, если взглянуть на выражение о «греко-семитской вере» (тот еще парадокс!), равен уму? Или это только ради красного словца прозвучало у Лоуэна? Ведь дальше он, похоже, и ум и тело отделяет от Духа, потому что жить, руководимым сознанием и волей, это скорее жить умом, чем Духом. А что такое Дух в таком случае? Третья величина, скрывающаяся за тайным именем витальной силы? Может быть, это объясняется дальше? Приложу все усилия, чтобы понять Лоуэна.

«Настоящая грация тела не есть нечто искусственное— это часть естественного человека, одного из божественных существ. Однако, если она однажды утеряна, ее можно обрести вновь, только вернув телу его духовность. Для того, чтобы это сделать, нужно понять, почему и каким образом его обаяние было потеряно» (Там же, с. 9).

Здесь необходимо прерваться и задуматься над призывом вернуть духовность. Лоуэн вроде бы начал с возложения на Христианство ответственности за отделение души от тела. А что он делает сейчас? Использует христианские понятия для своей работы. Чуть раньше он порицает Медицину за естественнонаучность, а сам пользуется ее понятиями. Это тот же самый прием, а точнее, та же самая непродуманность.

Лоуэн нигде до конца не довел ни одной мысли, он поверхностен, но очень хочет выглядеть глубоким. Вот он и хватает все, что хоть как-то отвечает его собственным взглядам и запросам рынка и быстро примазывает к собственному дому, как ручейник — водяной червячок, строящий вокруг себя домик из подворачивающегося хлама. Но если бы он задумался, то задался бы вопросом: Христианство отделило душу от тела? Или же оно описало это явление? И тем дало язык для разговора о человеке, который ощущает себя разделенным? И значит, Лоуэн зря воюет здесь с Христианством вместо того, чтобы быть ему благодарным. Ведь он просто пользуется языком Христианства, говоря о возвращении духовности. Причем, не языком слов, а языком понятий. Это очень важно! Вглядитесь.

У Лоуэна нет собственного понятия о духовности. Он явно говорит о нем либо естественнонаучно — как о витальной силе, либо христиански, как о Духовности, либо в ключе греческой философии, как об Уме. Но он тут же отрицает все эти понятия, приписывая им бытовое понимание и жизненной силы, и духа, и ума. А где же он сам? Где его понимание? Боюсь, оно ему в действительности и не нужно, ведь читатель достаточно заинтригован, чтобы платить деньги. Вот только вчитайтесь в нагромождение диких противоречий, к которому он вел, говоря о том, что у человека утеряно естественное обаяние:

«Но, поскольку нельзя найти потерянную вещь, если не знаешь, что конкретно потерял, мы должны начать с изучения естественного тела, в котором движения, чувства и мысли сплавляются в нечто единое и полное обаяния.

Мы будем изучать тело как отдельную, саморегулирующуюся энергетическую систему, которая тесно связана с окружающей средой и от которой зависит ее существование.

Взгляд на тело с энергетической перспективы позволит нам понять сущность телесного обаяния и духовности тела без мистицизма» (Там же, с. 9).

Естественное тело — это энергосистема. А изучать духовность без мистицизма — это естественнонаучно. Вся эта дичь очевидна. Но есть более тонкие противоречия. Например, предложение начать с изучения естественного тела под тем предлогом, что естественность потеряна.

Вдумайтесь, если ты сначала всех убедил, что они болеют потерей естественности, то как начать с изучения естественного тела? Где его взять для изучения?

Вчитайтесь в исходное рассуждение Лоуэна, и вы поймете, что он не умеет рассуждать и соединяет все свои образы в искусственные последовательности, лишь бы они состыковывались грамматически: поскольку нельзя найти потерянную вещь, если не знаешь, что потерял, мы должны начать с изучения естественного тела.

Или ты знаешь свое тело, тогда зачем тебе его изучать? Или не знаешь, тогда как тебе его изучать? Такова логика, скрывающаяся в этом на вид очень последовательном предложении. Суть противоречия в том, что Лоуэн рассматривает здесь естественность как вещь, которую потерял, но «знаешь», что означает всего лишь, что ты знаешь, что искать. Естественность тела не терялась, раз ты знаешь, что ее потерял. Если бы она потерялась, ты никогда бы не начал поиск, как если бы утерялось понятие о синем цвете, например. Как искать синий цвет человеку, который его никогда не видел? А утерявший понятие полностью им не обладает. Такой поиск — это только игры в слова. Поэтому, когда я читаю у Лоуэна обещание, что он вернет мне естественность, в которой «движения, чувства и мысли сплавляются в нечто единое и полное обаяния», я понимаю, его естественное тело столь же фальшиво, как и его мысли. Это тоже логика, заложенная им самим. Или же из биоэнергетической естественности надо убрать естественность мысли.

Биоэнергетика была отражением великого прорыва человечества к естественности и к естественному телу. Но сама по себе она лишь по-американски воспользовалась этим жизненным порывом, как нефтью, газом или программированием, чтобы сделать еще один бизнес. Теперь из духовности и телесности.

Телесность телесноориентированной терапии, похоже, не есть та среда, которую я могу очищать ради самопознания. Хотя прохождение любых подобных курсов и использование дающихся там упражнений, безусловно, даст познание себя. Впрочем, и здесь, я подозреваю, все будет зависеть от того человека, который будет эти курсы проводить. Если для него самопознание существенно, вся телесноориентированная терапия может превратиться в глубочайший прорыв в себя через познание собственного тела.

Глава 4. Прикладная наука.

Я не стану делать полного исследования того, что делают прикладники. Но даже выборочного описания их работ достаточно для того, чтобы стало очевидно, что так называемая Прикладная оздоровительная наука — это в изрядной мере шарлатанство.

И вовсе не в том смысле, в каком частенько их обвиняет Академическая Наука, утверждающая, что прикладники строят свою работу на обмане и за ними нет никакой действительности. Академической Науке, или просто Науке с большой буквы, это нужно затем, чтобы иметь право уничтожать конкурентов. Так она затравливала Месмера с его магнетическим флюидом, Дианетику и все виды экстрасенсорики и парапсихологии. Затравливала просто потому, что не хотела, чтобы они ей мешали, а не потому, что исследовала их предметы и убедилась, что их нет или что они вредны. Наука такие вещи не исследует, как не исследует народное целительство. А чего их исследовать, и так ясно, что любой конкурент вреден! Все-таки бизнес делаем!

Прикладная Наука шарлатанит не в том смысле, что за ней ничего нет в действительности. Я много лет изучаю различные виды прикладных наук и могу с уверенностью сказать: там определенно есть то, что стоит и даже следует изучать и использовать. Она шарлатанит как раз в обратном смысле тому, который обычно подозревается. Обычный шарлатан придумывает какую-то яркую ложь и начинает убеждать людей в ее существовании, обставляя множеством мелких и утонченных деталей, чтобы придать всему делу видимость основательности.

Прикладники оздоровления как раз наоборот, по дару или в силу стечения каких-то необычайных обстоятельств, нащупывают некое необычайное проявление действительности, на которое не обратила внимания Наука. Это откровение так увлекает их, что они тут же бросаются его использовать, придумав, как дикарь микроскопу, первое пришедшее на ум применение. Например, забивать гвозди или лечить людей. Микроскоп одинаково хорошо подходит и для того, и для другого, как вы знаете. А вот для вопроса: а что же в действительности я нашел? — у них не остается ни сил ни времени.

Тем не менее, все они, будучи людьми в какой-то мере современными, то есть научно мировоззрящими, чувствуют, что к их откровению надо бы приписать какое-то научное обоснование. И приписывают, что могут. Поскольку в действительности они не ученые ни по факту принадлежности к научному сообществу, то есть по культуре, ни по складу ума, то приписывают они не научное, а простонаучное обоснование. То есть попросту приляпывают то, что им кажется научным из их детства, чаще всего устаревшие взгляды Физиологии времен ее существования в рамках механической Физики. То есть тех времен, когда Физиология осознавала себя как сильное и беспощадное сообщество революционеров, но еще не осознала саму себя как науку, ищущую не власти, а истины. Тогда Механическая Физиология пыталась выступать основополагающей Наукой для всех Наук о человеке. Этакой диктаторшей и хозяйкой всех законов человеческого существования. Вот это «научное» обоснование и пытаются притянуть к своим прозрениям прикладники.

Использование Механической Физиологии автоматически отсекает возможность дать действительное физиологическое объяснение обнаруженного явления там, где это требуется. Это с одной стороны. С другой, оно же не впускает другие науки, например, психологию, потому что все Науки заключены в Механической Физиологии, а значит, не нужны! Иными словами, Сверхнаука Мехфизиология — это чистой воды мракобесие времен научной революции. И современные физиологи, наверное, только трясут в недоумении головами, когда читают ранних физиологов имперского пошиба.

Но то, что происходило в Физиологии, — не так уж страшно, — обычный рост и становление Науки как общественного явления. Страшно то, что этот рост сделал с культурой, то есть общественным сознанием. Прикладник оздоровления, нащупав свое призвание в какой-то необычной способности, очень быстро понимает: культура нашего общества такова, что ему не позволят помогать другим и зарабатывать себе на жизнь использованием этой способности, если он ее научно не обоснует. Он быстро перебирает то, что имеется у него на складах памяти, и обнаруживает, что самыми подходящими для обоснования являются осколки школьных знаний по физиологии. И тут же применяет их.

Но это осколки знаний по Механической Физиологии. И самое плохое в них то, что прикладник не помнит по-настоящему физиологии, но помнит, как ее надо подавать. В итоге он уже на основе этих знаний выстраивает общий образ своего обоснования, и только добирает в него уточнения из дополнительной литературы по физиологии.

Изучай он физиологию сегодня, возможно, весь образ сложился бы совсем иначе, и он начал бы рассказ совсем с другого. Но он же знает, как говорить сильно: сильно — это когда начинают в физике с Ньютоновской механики, а в психологии — с нервной системы!

Например, с чего надо начать книгу с многообещающим названием «Психология телесного сознания»? На мой взгляд, с определения понятий «психология», «тело» и «сознание». А она начинается с «Базовых свойств нервной системы в категориях дифференциальной психофизиологии». И нет ни одной главы, прямо посвященной хоть одному понятию, используемому в названии. Это очень, очень сильная книга очень талантливого человека, но не о том.

Вот так рождается шарлатанство прикладников. Они постоянно заняты тем, чтобы обмануть Науку и показать ей, что их не надо уничтожать за то, что они делают. Мол, мы свои, околонаучные, не бейте нас! В итоге наука о теле так и не возникает, потому что нет настоящего исследования — ведь ты если и исследуешь, так не то, что нашел, а то, как к этому применить чужую науку. А она к твоему предмету пристегивается с трудом, она же разрабатывалась для другого предмета. Но вот люди оказываются обманутыми в полной мере и с полным правом могут считать тебя шарлатаном и обманщиком.

Самое же страшное здесь то, что множество действительных находок теряются из-за этого прогибания перед Страшной Наукой прошлого. Они не только не исследуются, они даже не описываются, как следует. И если кто-то читал всерьез литературу по целительству и экстрасенсорике, то не мог не заметить, что она вся бедна, примитивна и повторяет несколько исходно заимствованных друг у друга мыслей. Это не потому, что не о чем рассказать, — это потому, что все прикладники люди хитрые и знают, что говорить надо то, что уже прошло цензуру и дозволено. И им не важно, где истина, им главное, чтобы им позволили работать. А для работы хватает и того, что сказано.

На деле же жизнь таких прикладников полна искрометных находок и озарений. Если однажды они найдут свой язык и позволят себе заговорить о том, что им удается, мы увидим, что наш мир совсем иной, он прекрасный и яростный, и кто-то прямо рядом со мной живет в нем, пока я делаю Науку…

Кстати, и для Науки это тоже будет полезно, если она хочет проснуться.

Слой 2. ГОСПОЖА МЕХАНИЧЕСКАЯ ФИЗИОЛОГИЯ НЕ СДАЕТСЯ.

Физиологическое понимание тела как организма было модным и правящим целое столетие. Такие раны быстро не заживают, и даже сейчас, когда Физиология стала равна самой себе, а значит, стала вполне уважаемой и, главное, точной и нужной наукой, все еще находятся мечтатели, которым не дает покоя былая слава Мехфизиологии. Большей частью это люди недалекие в научном смысле, и их теории устаревают еще до рождения. Да и нельзя бесконечно объявлять себя объясняющей наукой и при этом, по сути, не давать действительных объяснений. Без них люди и в самом деле начинают ощущать себя шарлатанами, что, кстати, объясняет спад интереса к Физиологии у студентов. Физиология теперь Наука второго сорта.

Причина этого, я думаю, в первую очередь, в том, что обещанных успехов слишком долго не было. Сознательно или подсознательно люди почувствовали, что Физиология отнюдь не столь магична, как она саму себя расхваливала. Кроме того, объяснения, заимствованные модными современными прикладными науками из Механической Физиологии, слишком отчетливо ощущались наукообразными затычками.

Все это повело к тому, что Физиология успокоилась и начала заново и основательно изучать саму себя. В этом явно ощущается прирост качества. Это с одной стороны. А с другой, и это тоже качественное движение, появились попытки создать гораздо более глубокую теорию Физиологии. Теорию, увязывающую Физиологию уже не с Механической Физикой, а с Физикой современной, Квантовой, в первую очередь. Я называю такие теории Метафизикой Физиологии. В них Физиология обретает столь недостававшую ей философичность и с ней облик настоящей и надежной Науки.

Облик надежности не есть надежность. Попробую это показать на примере.

Глава 1. Метафизика физиологии. Карманов.

Сейчас все чаще появляются работы, которые как бы сожалеют о том, что Физиология шла на захват научного Олимпа слишком грубо, не заботясь о неуязвимости и тонком философском обосновании своих заявок. Именно такой Метафизикой Физиологии представляется мне работа талантливого русского философа, двигающего прогресс из Амстердама, Константина Карманова. Работа эта называется сложно — «Логика идеального» — и сама по себе является непростой. В сущности, это вершинное и очень глубокое произведение. К тому же написанное одаренным автором, так что рассуждения его убеждают и вызывают доверие.

Для начала — краткий обзор книги, чтобы дать о ней самое общее представление.

Начинается она с главы «Человека нельзя увидеть» и с рассуждений об идеальном. Но это литературный прием, которым в начало поставлено интригующее место из середины. Исходные рассуждения, из которых развивается вся мысль Карманова, основание всего его исследования дается в начале второй главы, называемой «Основной вопрос философии в контексте современных физических представлений о материи», в 37-ом параграфе. Параграфы у Карманова считаются от начала первой главы.

Начинается 37 параграф утверждением:

«Представления о материи в процессе развития человечества менялись. Земля, стоящая на трех китах, является почти хрестоматийным примером. Лет пятьдесят назад о материи говорили, что это вещество и поле. Теперь уже так не говорят. Стало ясно, что материя — это просто поле, а вещество является частным видом его организации» (Карманов, с. 125).

Это простейшее утверждение к концу параграфа разрастается вот в такое обоснование нового подхода к Науке, по сути, в философию или Метафизику Физиологии.

«Своим знанием о материи мы целиком обязаны физике. Никакого другого знания нет; никакого большего знания просто негде получить. В каждый данный момент «материей» будет то, что говорит о ней современная данной эпохе физика.

Философия должна соотносить свои взгляды с этими вечно-меняющимися воззрениями физики, если хочет остаться частью научного процесса. Каждая новая естественнонаучная парадигма (набор согласованных точек зрения — АШ) задает новый контекст решению основного вопроса философии. (Напомним, что это вопрос о взаимодействии материи и сознания.).

Если сегодня физика говорит, что материя — это кванты поля, что электромагнитная среда мозга состоит из электронов и кварков, значит, эта точка зрения справедлива, и мы должны ею руководствоваться. Когда полвека тому назад говорили, что протон неделим, что позднее оказалось ошибкой, та точка зрения была справедлива для своей эпохи, и философия, опиравшаяся на нее, была корректна» (Там же, с. 128).

Это пример научного хамства, и его можно считать манифестом естественника, который хочет остаться частью научного процесса. Подозреваю, что большинство из тех ученых, которые избрали биться за места в научном сообществе, именно так и считают, да еще и ненавидят тех, кто пытается вселить в них сомнение. Мне выгодно видеть мир таким, каким он мне удобен, и не надо меня разубеждать, что вы не дерьмо, вы сделаете мне неприятно!

Что ж, Философия когда-то уже была дерьмом, когда ее превращали в служанку теологии. Кстати, это имя — служанка теологии — придумали ей естественники, чтобы вырвать Философию из-под власти Церкви. Зачем? Чтобы сделать тряпкой для вытирания научных ботинок.

Давайте все же разберем сказанное Кармановым. В этом крошечном отрывке отразилось все его сочинение и видны все приемы.

Первое, что бросается в глаза, это убедительность. Действительно, кто изучает материю? Физика. Значит, никакого больше знания о материи нет!

Тогда философы действительно должны поспевать подхватывать куски и объедки с великого стола царицы. Что называется, логично. Но это внутри рассуждения и для людей без достаточного образования, для невежд. Или для людей интеллигентных, которым неудобно говорить человеку неприятные вещи, и поэтому, только бы не обижать автора, они готовы принять даже ложные основания.

Можно и не обижать, но и не принимать то, что вызывает сомнения. Вот автор заявляет: «Своим знанием о материи мы целиком обязаны физике».

Грязное рассуждение, в философском смысле, конечно. Грязное потому, что строится на множестве неточностей. Чисто оно прозвучит, если внести уточнения. Примерно так:

Своим современным естественнонаучным знанием о материи, как ее понимает физика, мы целиком обязаны Физике, потому что она придумала свое понятие о материи и никто, кроме нее, ее понятие не описывал.

Тогда возникает вопрос: а помимо Физики кто-то что-то знает о материи? Конечно. Само это понятие вообще не является физическим, оно целиком философское. Если уж быть строгим, то как раз Физика-то и не знает, что такое материя. Она занимается приборным изучением ее проявлений. Хуже того, понятие «материя» до сих пор целиком идеально, то есть существует лишь как очень отвлеченное понятие в умах философов.

Когда физики заимствуют его у философов, они не в состоянии его заимствовать как таковое, потому что философское понятие о материи приборному исследованию не поддается. Поэтому физики заимствуют это понятие у философии как гипотезу, как предположение, что где-то там, за проявлениями, существует нечто, что все эти проявления должно порождать. Если верить философам — это материя. Или Дух. Поскольку естественная Наука не может ни доказать ни опровергнуть существование Бога, Духа или Материи, но и не может игнорировать то, что во многих явлениях действительности есть нечто общее, она позволяет себе использовать имя «Материя». Просто имя, без понятия!

Понятие, правда, под это имя тоже постепенно набирается, складываясь из множества исследований. Но это уже совсем не то же самое понятие, что в философии. Это рабочее понятие, так сказать, стремящееся когда-то слиться с философским. Но вот как раз оно-то и есть то самое «знание о материи», о котором говорит Карманов. В общем, это использование того же имени для обозначения совсем иной вещи. Маленький обман Науки, когда-то пообещавшей избирателям заменить собою Богов.

Но не единственный. Другой обман — это, в первую очередь, обман учеными самих себя. Чем, собственно говоря, ученый физик отличается от обычного человека? Всего двумя не очень значительными вещами: для того, чтобы знать действительность, он усиливает свое восприятие приборами, и, самое главное, он ставит себе сознательную задачу исследовать и познавать эту действительность физическим способом. Вот и все.

Но такую задачу может поставить себе кто угодно. Означает это то, что, кроме Физики и Философии, другое знание о материи есть у обычных людей, у всех нас, включая самих физиков. Ведь физики под слоем научности — обычные люди, которые обладают исходными общечеловеческими знаниями о материи, на которые накладывают слой научных искажений. Именно искажений. Я не оговорился. Вдумайтесь.

С одной стороны, человек, как и все животные земли, должен знать материю в совершенстве, раз он сумел выжить в материальных условиях. Причем, эти знания абсолютно точны. Искажение или неточность означают уничтожение. Это и есть основа. А к ней Наука, в частности, Физика добавляет что-то несущественное. Это показывает сам Карманов, говоря, что научные взгляды постоянно признаются Наукой устаревающими и ошибочными. Я уж не говорю о проблеме наблюдателя, который искажает показания любых приборов. Значит, эти взгляды несущественны, они — всего лишь баловство сытых детишек, которое иногда затрагивает действительность. Но тогда это ведет к Хиросимам.

Вот что касается исходного утверждения, так сказать, основания всего исследования. Но это не все. Задав требование «логичности» уже в названии своей работы, Карманов играет в «логичность», но как бы не чувствует, что это такое. Он словно бы постоянно сидит на двух стульях или находится в состоянии кванта, о котором много говорит в этом сочинении. Квант то частица, то энергия, но важнее то, что его никогда нет там, где он есть. Вот и Карманов болеет квантовым состоянием. Читайте:

«В каждый данный момент «материей» будет то, что говорит о ней современная данной эпохе физика».

В каждый данный момент «материей» будет то, что есть материя. А Физика может лепетать о материи все, что ей вздумается. Материю ли, Бога ли это не трогает!

Но в каждый данный момент любой человек может оказаться тем, кто знает о материи больше, чем все физики вместе взятые. Как, к примеру, Кулагина в России или Саид-Баба в Индии. Любой из людей, способный творить чудеса с физической точки зрения, есть полное отрицание всех Физик всех народов и академий. И физикам надо бы бросить все и обратиться если не в веру этого человека, то уж точно в исследование того, как его способности разрушают их представления, а значит, в то, какова же материя в действительности. Но Физика — это большой, очень большой бизнес. А в бизнесе принято скупать изобретения и открытия конкурентов и прятать их в сейфы, пока не распродадутся предыдущие. Физики не дураки, чтобы бегать за материей или философией. В конце концов, философски мысля, гораздо проще заткнуть рот философии, заставив ее гоняться за своим детским недержанием. А материя? Еще чего придумаете?!

Что вытекает из такой постановки основного вопроса? Естественная зависимость и вторичность — сознания от материи, а Философии от Физиологии.

«Под сознанием в основном вопросе философии понимают иногда специфически человеческую способность мышления — разум, иногда — психическое вообще. И то, и другое традиционно объединяют термином "идеальное".

Есть основания полагать, что сознание бодрствующего субъекта связано с деятельностью живых клеток мозга. В начале века об их материи думали, что это органические молекулы, вещество. Теперь понимают, что уровень реальности лежит глубже, что на самом деле это поля» (Карманов, с. 128–129).

О чем он? Да о том, что если мы заглянем физическим взглядом в плотное, как кажется, вещество, то не обнаружим там ничего, кроме пустоты и крошечного объема атомов. Но если присмотреться к атомам, то окажется, что они тоже не вещественны, а состоят из элементарных частиц, подобных электрону. Они же, в свою очередь, на поверку оказываются квантами, то есть то частицами, то энергией, а значит, как это называется, полем. И при чем тут идеальное?

Да при том, что теперь даже его можно объяснить естественнонаучно. Но ведь идеальное, если вспомнить историю понятия, это, в сущности, Небеса, где, как считал Платон, хранятся исходные Идеи или Эйдосы всего, что есть в мире. Небеса — это Олимп, это место, где обитают Боги и куда уходят души, оставив земное существование. В общем, это наша Прародина, и там хранятся ответы на все вечные человеческие вопросы…

Война против Небес началась еще при жизни Платона. Его ученик Аристотель сделал все возможное и невозможное, чтобы превзойти учителя. Он-то и создал первую Метафизику, как философию изначально противоплатоническую, а значит, противоидеальную.

Сейчас, устами творцов физиометафизики повторяется штурм Олимпа. Физика и Метафизика пытаются еще раз ворваться на Небеса и еще раз сбросить прежних Богов и занять их место. Для этого и нужно-то совсем не много, как кажется, — доказать, что идеальное материально…

А что будет, если им это удастся? Исчезнут Небеса, и наступит царство мрака на земле? Или же наоборот разрушенная когда-то в первобытной древности лестница, соединявшая наши миры, восстановится, и Небеса прольются на землю?

Честно говоря, я очень хочу посмотреть, что выйдет, если Карманов доведет свою метафизику до завершения, то есть до такого состояния, которое позволит ее использовать. Более того, я даже готов поработать на него и показать уязвимости, в надежде, что тем самым начну строить навстречу, от идеального к материи.

Глава 2. Человека за телом не видать.

Все тот же Константин Карманов пишет:

«Рассуждение об идеальном лучше всего начать с простого, но вместе с тем парадоксально звучащего тезиса, что человека нельзя увидеть.

Казалось бы, это противоречит здравому смыслу, — суждение звучит абсурдно, мы все ведь уверены, что человека видеть можно. Однако это не совсем так. Судите сами: я человек, я могу пошевелить рукой, могу привести свое тело в движение. Вы видите эту руку и это тело; видите, как они двигаются по моей команде.

Однако, того, кто отдает команду, субъекта, инициатора действия, вы при этом видеть не можете, я остаюсь все время за кадром, все время скрытым от вашего взора. Вы видите тело — объект моих манипуляций, но не меня самого» (Карманов, с. 13).

В этом парадоксальном утверждении, в общем-то, нет ничего действительно нового, хотя это принципиально важное и правильное начало разговора об идеальном. Древние, в отличие от нас, взращенных в материализме научной картины мира, не спешили судить, кого они видят в приближающемся теле — человека, демона или бога. В любом случае это какой-то Дух.

Но мировоззрение древних было признано неверным победившей Наукой. Считается, что духов видеть нельзя. Именно поэтому Карманов и говорит о парадоксальности своего заявления. Однако парадоксальность эта мнимая — она существует только для человека, убежденного естественнонаучностью, что он действительно не видит ничего, кроме тел, потому что кроме них ничего и нет. И Карманов точно так же убежден в собственной слепоте.

Чуть раньше он намекает на нее, определяя условия своего рассуждения:

«Есть несколько способов повысить эффективность рассуждений на эту тему (о природе мысли — АШ).

Во-первых, надо избегать использования смутных понятий типа «бог», «душа». Лишенные однозначной трактовки, они сами по себе нуждаются в определении. Их применение только затемняет суть.

Во-вторых, нужно строго придерживаться тех общечеловеческих принципов и правил, которые обеспечивают дисциплину слова: следить за тем, чтобы в рассуждения не проникала противоречивость; пользоваться в логических построениях минимальным числом сущностей, не увеличивая их сверх необходимого (это так называемый принцип "бритва Оккама")» (Там же, с. 12).

С учетом этого обоснования метода исследования, я бы назвал сочинение Карманова «попыткой прорыва Науки на землю Идеализма», точнее, на Небеса. Судите сами, судите по тем противоречиям и оговоркам, которые имеются в его рассуждениях.

Начать хоть с того, что «бритва Оккама» никогда не была и не будет «общечеловеческим принципом или правилом, обеспечивающим дисциплину слова». Это строго научное правило и, кстати, вовсе не такое уж безвредное. Это видно прямо в этом примере. Если ученому удается более или менее непротиворечиво объяснить «идеальное» в человеке без лишней сущности по имени «душа», то он на данное время сделает мостик над тем местом, где эта душа будет похоронена. А если она есть? Хорошо еще если над могилкой будут расти дудки и петь о том, как сестрички или братики ее убили… Может, тогда случайный прохожий свернет с проторенного Наукой столбового пути, прислушается и даже задумается.

Следующая нелогичность — это само словосочетание «логика идеального». У идеального не может быть логики. Логика была придумана Аристотелем в пику идеализму Платона и самопознанию Сократа. Логика — это способ победить и уничтожить идеальное. Логика в строгом смысле этого слова — это как раз то, что научило нас не видеть человека в его теле.

Но ведь мы видим, видим его! Мы знаем, что не видим, но видим! Нас убеждают со всех сторон, что, глядя на человека, мы видим тело. Но мы глядим на двух человек и видим, что один идет красиво, а второй нет. Тела одинаковы, а люди ходят по-разному. Можно сказать естественнонаучно — по-разному водят свои тела. Но мы видим.

Хуже того, мы глядим на два одинаковых тела и при этом видим, что один человек красив, а второй — нет, один душевен, а другой зол. И сколько раз мы слышали за свою жизнь про кого-нибудь: не понимаю, что он в ней нашел! Ни кожи, ни рожи.

Верно, у ее тела нет ни красивой кожи, ни красивой рожи. Но она красива, и он с ней.

Мы видим человека, но сказать, что мы его не видим, звучит парадоксально. А зачем человеку говорить парадоксами, то есть поражающими воображение противоречиями? Зачем вообще кому-то может потребоваться поражать воображение других людей? Очевидно, это что-то дает.

Очевидно — видно очами, — что это чародейство, а поражать воображение — это условие чародейства, — очевидно, что оно есть, работает и воздействует на людей, которых я не вижу, потому что они не тела.

Как сложно и как противоречиво оказывается рассуждение, если применить те исходные принципы, которыми ограничил себя Константин Карманов, следуя за требованиями Науки! Вот только действительно он так видит мир, или это какая-то игра? Игра по правилам, которые диктует победившая Наука. Лично мне постоянно хочется сказать Науке и ее жрецам:

Хорошо! Вы победили, вы захватили власть и теперь принуждаете нас говорить на вашем языке, видеть мир вашими глазами, считать, что истинно то, что сказали вы от имени Науки! Вы требуете считать научные правила и принципы рассуждения — общечеловеческими, вы привили всем поголовно привычку использовать слово «логика» вместо когда-то естественных слов родного языка. И теперь в разговоре самых необразованных людей, которые и понятия не имеют, откуда пошла Наука, звучит логика: логично или нелогично! Хотя сказать они хотят всего лишь, что согласны или не согласны с другим.

Ладно, вы приучили и к тому, что Бог и Душа стали смутными понятиями, которые лучше не использовать, чтобы не осмеяли, забрызгивая ядовитой наукообразной слюной… Хорошо, пусть все будет так!

Но вот я сейчас возьму ваши же требования к рассуждению, вашу же картину мира и достижения ваших Физики и Логики и просто чисто проведу рассуждение о самых исходных понятиях. Я даже не буду обращать внимание на то, что уже одно использование ваших принципов исходно приводит к противоречиям, которых вы почему-то не хотите замечать. Будем считать, что я доверчив и искренне верую в научную истину и научный метод. И просто наивно делаю то, что вы предлагаете считать научным рассуждением.

Знаете, что при этом получается? Странная вещь: и человек и Вселенная оказываются необъяснимы до конца физически!.. И как только это понимаешь, тут же становится очевидно, что вы это знаете, но скрываете. Почему? И что скрываете?

Глава 3. Я живу в этом волшебном месте по имени тело.

У человека нет организма. У социального винтика, атома империи, есть, а у человека нет. У него есть тело, сознание и душа. И тело — это очень, очень таинственная вещь, настолько таинственная, что понять его Наука не смогла, а потому упростила до понятия «организм». Если вы вдумаетесь, то «организм» окажется не живым существом, а способом описывать ту часть телесного состава, которую удается разглядеть естественнонаучным умом.

Но чтобы понять, что тело необозримо больше и глубже этого ущербного описания, вспомните о том, что оно — это место вашего существования. Иначе говоря, то, что является живым существом, существует в теле, воплощаясь в него, то есть делая себя достаточно плотным для жизни в этом мире. Без воплощения тело мертво, но оно есть нечто чудесное и полное возможностей, раз меня помещают в него, подобно зародышу в утробу.

Почему у наших очистителей привилось понятие «очищение организма»? Потому что это инородное и смутное выражение — «организм» — колоссально упрощает понимание. Как слово-новодел оно не обладает глубиной, а значит, может содержать лишь то, что мы договоримся в него вкладывать. Иными словами, в данном случае мы сами задаем себе глубину описания рассматриваемого явления. Так ученому проще жить.

Однако, если мы поглядим на человека, не упрощая собственных задач, скажем, как на живое существо, мы заметим множество странностей, которые одновременно и очевидны и неожиданны. Так, к примеру, мы все знаем, что не любим боли. Но под наркозом или без сознания мы ее не чувствуем. Точнее, наше бездушное тело не чувствует боли. Значит, боль чувствует не оно, а я. Но это боль телесная, ее источником является какое-то место в теле, и мне она дана, чтобы я устранил ее причину, а тем самым освободился от помехи, которой вдруг стало мое собственное тело.

Значит, мы можем видеть очищение как устранение телесных помех своему покою. Или как освобождение от тела. Это совсем иной подход к очищению того же самого тела, по сравнению с очищением его как организма. И он допускает вопрос: зачем нужно такое очищение?

Первый уровень ответа уже дан: чтобы пребывать в покое. А что это такое? Это когда я не чувствую боли или других неприятных ощущений. И что? Крепко сплю? Или же покой мне нужен, чтобы делать то, что я хочу? А что я хочу? Есть, пить, наслаждаться, спать, испражняться… побеждать других… быть самым умным…

Приглядитесь, большая часть моих желаний — вовсе не мои желания, а мои обязанности по отношению все к тому же телу. Если я хочу спокойно жить в этом теле, то я должен устранять помехи его покою. Я должен кормить, поить и холить его. Иначе оно все равно заставит меня заниматься собой, и значит, покой нужен ему. И по наличию телесного покоя можно судить о том, хорошо ли я за ним ухаживаю.

А нужен ли покой мне? Я не знаю. Похоже, мне иногда нужен отдых, но в остальном я деятелен, как сам источник движения. Что называется, голова ногам и рукам покоя не дает. Я все время стремлюсь чего-то достичь, как-то изменить свою жизнь и все время бьюсь с моим слабым и ленивым телом. И это означает только одно: у меня есть какая-то цель, ради которой я меняю себя и окружающий мир. Причем, похоже, что каждый человек очень хорошо знает, зачем он здесь. Это видно по тому, как он деятелен. И при этом никто не помнит больших целей, заставляющих его действовать, будто они были заложены еще до рождения.

Однако, выяснение этих сверхцелей — это вопрос личный. Я их разбирать не буду. Главное, что Я, который не тело, деятелен и целеустремлен. А тело мне мешает, создавая множество помех, от которых приходится избавляться. А поскольку это освобождение от помех все равно неизбежно, есть смысл продумать его как очищение. И это иной уровень очищения тела, если задуматься.

Итак, тело можно рассматривать как набор мертвых, но работающих станков, которые составляют завершенную поточную линию по переработке пищи. И тогда ты очищаешь этот сложный химико-механический трубопровод от помех производству.

Можно рассматривать тело как средство достижения каких-то своих целей на Земле, таящее в себе возможность боли и несовершенства. Тогда нужно понять свою цель и, с одной стороны, убирать помехи в ее достижении, а с другой, менять тело, обучая и совершенствуя его. И тогда очищение становится освобождением от боли и ученичеством. Ведь твои несовершенства — это помехи в достижении твоей цели, и хранит их тело.

Но можно поглядеть на тело и с иной точки. Многие философы писали, что, заглядывая в себя, ты обнаруживаешь свое я в каком-то окружении. Это окружение для разных философов оказывалось разным. Но в любом случае, приступая к самопознанию или без него, обратившись к себе, ты обнаруживаешь себя в теле. И тело оказывается чем-то очень важным, поскольку ты в него поселен, и можешь проявиться в этом мире только сквозь него.

Если вглядеться в эту мысль, то тело ощущается чем-то чрезвычайно мистичным и даже волшебным. Ведь если ты сквозь него глядишь в этот мир, лишенный волшебства, из какого-то далекого далека, где все возможно, значит, ты и есть носитель чуда. А ты там в себе, если тебе не мешает тело, внутренний тот, ты точно знаешь, что чудеса — это просто и естественно. Они просто твоя жизнь. Их только почему-то не удается протащить в этот мир сквозь тело. Но в том, где ты без тела, там сама жизнь построена на чуде.

Но как бы сильно тело ни мешало тебе творить чудеса в этом мире, оно само чудо, поскольку смогло принять тебя здесь. Не просто кого-то, а существо из мира без тел, существо то ли духовное, то ли мысленное… Как этот кусок плоти мог принять в себя мысль, логос, да еще и оказаться вполне управляемым этой мыслью?! И управляемым и обучаемым.

Мы считаем, что в мыслях нам ничего не стоит сотворить чудо, а вот телом его сделать невозможно. Задаюсь вопросом: невозможно или не получается?

А если не получается, то почему? Разве мы до конца изведали возможности этого тела? Разве обучили его всему, на что оно способно? Если уж речь идет об очищении, то начать надо с освобождения от старого понятия о теле.

Глава 4. Тело и сознание.

Однако возможности для очищения на том, что было описано в предыдущей главе, не завершаются. Давайте вглядимся в разные виды того, что называют потерей сознания.

Вот человек потерял сознание: уснул, или находится под наркозом. Что мы видим? Лежащее и обездвиженное тело, которое при этом живо и дышит, но не может: 1) двигаться; 2) смотреть; 3) говорить; 4) и, вероятно, думать. Во всяком случае, у нас принято считать, что с потерей сознания пропадает и способность думать, хотя наверняка мы этого знать не можем, потому что это скрыто внутри лежащего тела.

Получается, что потеряны способности действовать и думать, но мы говорим, что утеряно сознание. Что такое сознание, надо исследовать особо и тщательно. Но пока можно сказать в самом первом приближении, что под сознанием мы понимаем нечто, состоящее из двух частей.

Первая из них — это та способность, которая позволяет нам выглядеть сознательным существом, то есть смотреть и действовать целенамеренно. Именно по взгляду и ощущению осмысленности, то есть целеположенности действий, мы делаем вывод, что человек в сознании. Эту часть можно назвать осознанностью.

Но она обеспечивается собственно сознанием, то есть тем, что хранится в нашей памяти как образы действий, образ себя и образ мира. Только наличие всех этих образов и позволяет нашим действиям выглядеть целенаправленными, а нашему взгляду осмысленным. Осмысленным взгляд становится тогда, когда мы видим, что человек узнает мир и знает, чего хочет. Иначе говоря, когда сквозь его глаза мы видим, что он обладает знанием.

На самом деле эта составляющая сознания, очевидно, вторична. Она есть лишь выражение способности сознания создавать и хранить образы — сознавать и помнить. Новорожденный ребенок явно находящийся в сознании при этом обладает бессмысленным взглядом, поскольку в его сознании еще нет знаний, и он ничего не узнает.

Значит, исходно сознание — это однородная среда, способная принимать в себя все впечатления, какие закладывает в нее мир, превращая их в знания. Способная, но исходно не имеющая этого содержания. Ведь мы отчетливо осознаем, что накапливаем содержание сознания за свою жизнь. Со временем такое исходно пустое или чистое состояние сознания становится почти недоступным для нашего наблюдения. Мы глядим на человека и, если он в сознании, видим, что он обладает знаниями о мире и постоянно соотносит себя с ним. А если его взгляд мутен и бессмысленней, то мы делаем вывод, что он без сознания, как бывает с людьми, получившими сильный удар. Однако, если вспомнить ребенка, является ли отсутствие знаний признаком отсутствия сознания? Или же тут язык сыграл с нами шутку и подменил понятие сознания на понятие то ли содержания сознания, то ли на понятие осознавания?

Давайте вспомним собственные потери сознания. Хотя бы те, которые происходят с нами во сне. Константин Карманов, глядя на то, что происходит во сне, ужаснулся и придумал физиологическое объяснение происходящему. Вероятно, Физиология была ему нужна, чтобы объяснение выглядело научно, а Наука — это единственно приемлемый сейчас способ говорить так, чтобы тебя услышали. Картинка получается действительно жуткая:

«Бодрствующий субъект (то есть я — АШ) есть реальность, возникающая периодически. Это звучит очень странно — немедленно возникает вопрос: как возможны реальности такого рода? Готовый ответ дать трудно, но наш собственный опыт показывает, что феномен имеет место. Во время сна нас объективно нет. Способность воспринимать окружающий мир исчезает; накопление памяти прекращается. Память останавливается на том моменте, когда мы заснули. При летаргическом сне это может быть двадцать—тридцать лет тому назад.

Проснувшись, человек понятия не имеет о том, что происходило вокруг. Как способности воспринимать его все эти годы не существовало.

Между тем, с организмом продолжал оставаться соотнесенным некий процесс, который делал «включение» бодрствования возможным. Вновь обретя бытие спустя много лет, человек с изумлением убеждается, что все вокруг переменилось. Естественно, он не сам перевел себя из потенциального состояния в активное, не сам себя «включил». Над феноменом собственного пробуждения мы не властны.

Утром нас могут «запустить», а могут и нет, или могут вновь это сделать через двадцать лет. Своим пробуждением мы целиком обязаны кому-то другому» (Карманов, с. 71–72).

Встает вопрос: кому же? В рамках естественнонаучного подхода ответ предсказуем:

«Процесс, из которого мы проистекаем, независим от нас. Функционально он нам в организме предшествует. Этот процесс сохраняет свою соотнесенность с организмом так же и по ночам, когда объективно нас нет. Утром мы возникаем как некое продолжение этого процесса, его эманации на дневные часы. Временно возникающий субъект бодрствования берет на себя взаимодействие со средой обитания.

Ночью, когда перед организмом встают другие задачи, генерация нас прекращается.

Ночью организму требуется восстановить физиологию, отладить все тонкие межклеточные балансы, навести, одним словом, у себя порядок.

Этой типично управленческой задачей занимается метафизическая структура, о которой уже шла речь. Мы назвали ее надклеточным управленческим процессом, субъектом-координатором физиологии» (Там же, с. 73).

Организм — это страшная вещь в руках естественника. Он выше всех Богов, потому что он генерирует их как мою мысль, когда генерирует меня. А потом выключает нас всех вместе, когда передача ему надоела.

Но это не случайно страшно и не просто так страшно, это намеренно страшно. Это Карманов нас стращает, чтобы поразить воображение и улучить души. Зачем? Наверное, ему что-то нужно от этого мира. Но раз он стращает, значит, преувеличивает. А на деле нас вовсе не так уж глухо отключают, потому что вечером мы не исчезаем, а засыпаем и видим сны. И даже можем осознать себя спящим и долгое время пребывать внутри сна, зная, что это сон. И память об этом у нас сохраняется, как сохраняется она и во время наркоза, например. Это все общеизвестно, и значит, картина Карманова — черно-белый эскиз, где пока всего лишь расставлены значки, указывающие на распределение силовых фигур на шахматной доске. Шахматы — это, конечно, образ мира, но уж очень символический, очень неточный. За точностью образов надо поохотиться, побегать. Это труд.

Вот, например, засыпание. Когда глядишь на него шахматно, то вот ты был на белой клетке дня и вдруг перешел на черную клетку ночи. В промежутке ничего нет. Это любимый образ Карманова.

«Каждую секунду нам открывается конкретная мысль. В результате мы именно этой конкретной мыслью и становимся. Через секунду ее сменяет другая мысль, и так без конца. Человек есть череда мыслей, череда законченных дискретных состояний. У него нет формы существования в промежутке» (Там же, с. 116).

Он повторяет эту мысль на разные лады. Вот и засыпание для него, как вы поняли, именно такой «промежуток» между двумя «мыслями» или «мыслящими состояниями». Мы как свет в лампочке, говорит он. Свет может думать про себя: Я мыслю, значит, я существую, — но приходит хозяин и нажимает на выключатель. А хозяин этот — организм или Субъект управления физиологией организма.

Все это — физиологические шахматы. То, что набрасывается на полотно играючи и без труда. Так сказать, основными мазками. Но жизнь полна полутеней, и мы их сейчас наложим на эту картину, чтобы сделать ее похожей на действительность.

Итак, человек наукообразный, то есть конкретный и не обременяющий себя всякими мистиками и метафизиками, о том, что он такое, знает из учебников. В учебниках сказано: при засыпании мы объективно исчезаем, выключаемся, потому что перестаем воспринимать внешний мир. Почему способность воспринимать внешний мир стала признаком нашего существования, оставлю на совести автора. Но из такого утверждения действительно можно сделать вывод: нас выключают и включают. Это учебники. А что в жизни?

В жизни не так.

Даже те же учебники пишут о том, что, засыпая, мы можем сохранять некий «сторожевой пост» сознания, как, к примеру, это происходит у часовых, или у матерей, слышащих во сне детей. Эта поправка общеизвестна даже тем, кто жизнь знает только по книжкам. Но некоторые идут дальше, даже в осмеянное и считающееся неприличным для истинного ученого самонаблюдение. Неприлично оно потому, что субъективно, — то есть со стороны да еще приборами самонаблюдение затруднительно.

Так что мы видим, когда наблюдаем за собственным засыпанием?

О, тут много любопытного открывается! Этим стоит заняться, несмотря на то, что это так трудно, что ученые таких нагрузок не выдерживают.

Сначала ты вдруг вспоминаешь наутро, что собирался за собой наблюдать, а тебя выключили. Был и нету! Прав Карманов!

Тогда ты берешься за карандаш и описываешь все, что заставляет тебя верно служить делу всеобщего высыпания, и очень быстро понимаешь, что мгновенное засыпание очень долго насаждалось в нас как часть общегосударственной программы по превращению людей в производственные юниты, а страны — в режимную организацию. Настоящий строитель коммунизма — это вам не гнилой интеллигент-метафизик, а ударник-рабочий, бывший пролетарий, ограбивший своего хозяина. Поэтому ему есть теперь, что защищать от прочих воров и разбойников. А значит, он должен быть бодр, свеж и полон боевого задора. А для этого надо высыпаться. Ложиться в десять вечера, вставать к зарядке по радио. Кстати, и электроэнергия экономится, если спать всю темную часть суток.

А как можно было мне привить болезненную потребность во сне? Да с детства вколотить в меня убеждения, что недосыпание опасно для здоровья. Тут уж поратовала за общее дело госпожа Медицина, а наши родители постарались ей подмузыкать: им ведь выгодно, чтобы дети рано спали и не мешали ночью заниматься их взрослыми делами. В общем, заговор усыпления. Но он убирается, хотя и непросто.

А после этого ты вдруг замечаешь, что тебя не так уж пугает то, что ты завтра будешь невыспавшимся, а значит, и то, что ты потратишь часть драгоценного времени, отведенного на сон, на то, чтобы за собой понаблюдать. И ты наблюдаешь теперь легче и дольше. И что ты видишь?

Сначала ты замечаешь, что «выключаешься» не сразу. Я имею в виду не то, что ты долго лежишь и ворочаешься. Я говорю строго лишь о засыпании. И засыпание, после которого происходит проваливание в сон, имеет протяженность. Оно всегда начинается с дремы, и это особое состояние сознания, которое может и не перейти в засыпание. Но о нем надо говорить долго и отдельно. А из дремы ты переходишь в особое состояние созерцания, когда на тебя накатывает череда образов Сна. Вот это и есть засыпание в собственном смысле слова.

У этой череды образов есть свой вкус, так сказать. Раз почувствовав его, ты начинаешь их узнавать, понимая, что вошел в Засыпание. Мазыки называли это состояние Укемь. А сами образы — Кемы. Соответственно, сон назывался Кемарь. Но сказать «видел сон» нужно как «видел кем», а не кемарь. Кемарь — это обобщающее имя для пребывания вне бодрствования.

Итак, в какой-то миг самонаблюдения ты вдруг начинаешь узнавать, что у тебя не мысли в голове крутятся, а пошли Кемы. И ты понимаешь, что перешел из Дремы в Засыпание. И тогда ты можешь продлить это состояние, обучаясь самонаблюдению.

Еще долго Засыпание будет переходить в сон внезапно, будто тебя действительно выключили. Но за это время ты успеешь рассмотреть еще одну любопытную вещь. Оказывается, твое тело с тобой говорит. Оно умеет сказать немного, но говорит это вполне понятно. Например, утомившись от твоего самонаблюдения, оно время от времени будет тебе предлагать: Я устал, давай спать! И первое время ты будешь тут же поворачиваться на бок и покорно засыпать, потому что все, что прозвучало у тебя в голове с местоимением Я, воспринимается как твоя собственная мысль. Раз звучит: Я устал, — значит, ты и устал! И что делать? Так ты же сказал спать? Спать!

Э, нет! — однажды скажете вы с Петром Иванычем, — устало — отдыхай. Я же тебе не мешаю. Твое дело — трудиться и спать, мое бодрствовать. Я никогда не сплю. Только часть времени я не сплю в твоем бодрствовании, а часть в твоем Кемаре. Ты-то, когда спишь, — спишь, а я там во снах бодрствую и наблюдаю. Поэтому я не делаю сейчас ничего особенного, чего бы не делало и к чему бы ты не было привычно. Я всего лишь наблюдаю.

И тогда однажды может случиться так, что ты проскочишь из Засыпания в Сон, не потеряв осознавания себя самого. Ты просто вдруг поймешь, что уже не просто смотришь в какие-то затягивающие образы, а находишься внутри них, и у тебя потерялось ощущение того тела, а это тело, в котором ты во сне, — ведогонное, то есть тело сна и для сна. Конечно, такое осознавание может так тебя встряхнуть, что ты выскочишь из сна обратно в бодрствование. Но это уже и не важно. Важно, что ты понял, что никто тебя не выключает. Это первое.

Второе то, что образы снов, Кемы, и образы бодрствования, мысли, — имеют разную природу. И даже если для Кемов используется материал обычных образов, они все равно чем-то принципиально отличаются от мыслей. Чем, надо говорить особо. Да это и не важно сейчас. Главное, что между теми и другими лежит какая-то качественная граница, и мы вполне можем понять, какая.

Мысли, а значит, все бодрствующее сознание, привязаны к телу. Как говорили мазыки, притворожены к нему. И когда тело устает, оно прямо говорит тебе: больше не могу, нужен отдых, уйди. И ты уходишь из его сознания в сознание сна и пребываешь там до тех пор, пока тело не отдохнет или пока что-то не случится, что потребует твоего присутствия.

Возможен вопрос: а почему мы не помним своего пребывания в иных пространствах? Во-первых, помним и его. Во-вторых, надо понять, что значит помнить? Ведь память есть хранение образов. Значит, помнить мы можем в образах. А это, в свою очередь, означает, что когда у нас сохраняются образы от пребывания в иных мирах, мы их «помним», то есть имеем. А что можно иметь, если мы были в месте без образов? Но даже в этом случае при определенной работе над собой ты научаешься хранить воспоминания о том, что где-то был, где ничего не было или даже умудряешься создать какие-то образы подобных «ничего». Но это я забегаю вперед собственного исследования.

Что же касается очищения, то его образ и понятие совсем меняются, если мы вдруг осознаем, что являемся лишь зрачком осознавания, созерцающим пространство, куда испоселены. Ведь тело оказывается тем самым чудом, которое снаружи кажется маленьким и твердым, а изнутри огромным и проницаемым. И если мы способны покидать его, забывая все, что знали, будучи в нем, значит, тело не ограничивается лишь органами. Оно состоит из них и сознания.

А под сознанием здесь понимаются знания и память, хранящиеся в образах, через которые ты управляешь этим телом, а значит, мыслью повелеваешь материей.

И если это так, то успешность твоего управления, иначе говоря, успешность достижения тобой тех целей, которые ты поставил перед собой, воплощаясь в тело, будет зависеть от того, насколько хорошо проходит твое мысленное управление сквозь телесное сознание. И получается, что ни одно действие, совершаемое тобою в теле, телесно не может быть совершенным, если между тобой и твоим Телом стоит мутная передаточная цепь образов.

Соответственно, очищение тела не может быть совершено без очищения притвороженного к нему сознания. Ведь Я могу управлять телом только одним способом: создавая образы действий, передавая их на использование телу и отслеживая, насколько оно хорошо их понимает и исполняет. Но как отследить исполнение и понимание, если в мутном сознании Я не вижу собственного тела? Я, сущность которого — Видение, возведенное до Ведения!

Я явно предаю себя, свою задачу и мечту, приведшую меня в этот мир, если не возвращаю ясность сознания. Но что такое сознание? И как вернуть ему ясность? Это вопрос для особого и хорошего исследования, которым я займусь, как только распрощаюсь с телом.

Глава 5. Трудно рассмотреть тело за человеком.

В заключение я бы хотел еще раз вернуться к тому, что тело чудесно и неведомо. В сущности, я хочу попытаться понять, почему же так трудно познавать и его и себя через него. И наоборот: тело — это чуть ли не единственное место, где мы можем выставить себя для обозрения и изучения.

Даже при поверхностном рассмотрении заметно, что высказывание: человека нельзя увидеть из-за тела, — не совсем верно. Если же начинаешь приглядываться, то вдруг обнаруживаешь, что это изречение сущностно подходит физиологическим воззрениям и очень мало соответствует действительности. Судите сами.

Для того, чтобы рассмотреть человека как тело, а точнее, чтобы рассмотреть тело человека, его нужно либо убить, либо обмануть, скажем, Медициной, как на приеме у врача, либо купить, как это делают художники с обнаженной натурой. Проверьте, просто подойдите к любому человеку и попробуйте рассмотреть его тело без его согласия. Это именно то, о чем женщины возмущенно восклицают: Подонок! Он словно взглядом раздевает!

Вам и самому будет неловко это делать, да и человек тут же выкажет вам свое отношение к такому хамству и унижению. Отчего появляется неловкость? Да от того, что для рассматривания человеческого тела его нужно раздеть, обнажить. Хотя бы мысленно, в воображении. Иначе его закрывает одежда. Раздеть этого человека физически, то есть сорвать с него одежду в самом деле, я даже не предлагаю. Очевидно, что это дорогое удовольствие. Люди этого не любят. Но даже воображаемое раздевание и рассматривание того, что под одеждой, — это покушение на что-то святое. На что?

Да как раз на то, чтобы видеть тело вместо человека. Ведь одежда призвана скрыть тело, но зачем? Почему? Да как раз потому, что нам не нравится, когда вместо нас видят наши тела. Тела вообще редко ощущаются их владельцами достаточно красивыми. Достаточно для чего? Для того, чтобы передавать верное впечатление о самом человеке.

Поэтому тела украшают. Украшают по-разному. И доделывая их до какого-то совершенства пластическими операциями и бодибилдингом; разукрашивая их рисунками, татуировками и пирсингом; наряжая в одежды, создавая прически, накладывая макияж и грим; вешая на него драгоценности и бижутерию, чтобы оно блестело и светилось.

Все это очень значимые действия, и все они чрезвычайно духовны, хотя люди об этом не помнят. Не помнят, но зато ощущают, что доводят свое тело до того вида, до того образа, который хоть как-то соответствует их собственным представлениям о себе. А эти представления всегда исходят из ощущения себя Душой и Духом. Значит, все порой жутковатые эксперименты людей над своими телами, создающие их вид, всегда есть привнесение духовности в тело. Всегда есть покорение и одухотворение тела, а также указание на то великое существо, которое в нем скрывается.

Окиньте взглядом окружающих людей, и вы увидите, что их тела хорошо спрятаны. А вместо них выставлены некие образы, которые требуют определенного отношения к этому человеку. И уж точно отношения, учитывающего, что перед тобой не тело. Даже когда человек лишь в купальнике, он поразительно выставлен наружу, а тело скрыто. Это гораздо сложнее сделать, чем в одежде, и поэтому требуется гораздо больше усилий, чтобы телесность, когда ты почти полностью обнажен, не выпирала. Особенно это сложно для нудистов.

И между тем они все это делают прямо на глазах у вас и друг друга. Достигается это определенными мышечными напряжениями, которыми телесность сдерживается и увязывается в некую одежду из напряжений. И значит, даже голый человек остается в одежде из доступных ему средств — пусть телесных. Кроме того, обнаженность требует особой продуманности поведения. И человек раздевшийся до купальника одет в дополнительные облики. Либо же там, где принято купаться голыми и всем вместе, он одевается в определенное общественное мнение, которое все свои обязаны удерживать как способ смотрения друг на друга. И мнение это, чаще всего, таково: обнажение естественно, в нем нет ничего неприличного и вызывающего либо провоцирующего. Поэтому, когда я гляжу на тебя, я вижу лишь то, что ты естественен и в силу этого духовен. И я не позволяю себе смотреть на тебя плотски, то есть возбуждаясь. Что я для этого делаю?

Да очень простое и одновременно мистическое действие. Я расслаиваю свое восприятие и сохраняю ту его часть, которая есть видение души и духовности, и не позволяю себе использовать ту, которая у меня видит боль, точнее страстную боль, обычно ощущаемую как охота. Я просто не вижу, что ты сексуален, и поэтому скрываю собственное желание. Не видеть это и не показывать.

Соответственно, человек, избравший не видеть духовность, и не показывает своей духовности. В итоге он виден разгулявшимся, распутным телом, продавшим душу. Не надо принимать мои слова за проявление Христианской нравственности. Это не нравственное, а магическое утверждение. Христианство лишь тонко почувствовало эту нашу способность быть на выбор телом либо духом и эксплуатирует ее. Я же описываю действительность и говорю не о том, что избрать быть в теле плохо, а о том, что это для человека трудно.

Вот почему на деле оказывается, что трудно и увидеть тело. Человеческие тела по миру свободно не гуляют. Их водят на поводке поведения, хорошо усмиренными и носящими на себе щиты наружной рекламы, описывающей их хозяев наилучшим образом с человеческой стороны.

Иногда кажется, что люди сами склонны выставлять свое тело на обозрение, как это случается при больших декольте или в обтягивающих слаксах. Но что в действительности выставляют на показ женщины: груди и ягодицы? А почему груди и ягодицы? Почему именно их? Потому что они привлекательны для мужчин?

Но уже одно это подсказывает, что выставляется не тело, а нечто привлекательное. И это меняется еще больше, если задаться вопросом: а почему женские груди, бедра и ягодицы привлекают внимание? Как это работает?

А работает это, как мы знаем, за счет того, что все упруго выдающиеся части человеческого тела становятся упругими и выдающимися, когда в них накапливается боль, ведущая к потребности продолжать род. И значит, если сквозь одежду чувствуется тело или из-под одежды выглядывает, значит, этим женщина кричит мужчинам: спасайте, мне нужна помощь. И этот призыв опять же делает видимые участки тела не телесными. О случаях, когда подобные состояния тела осознанно эксплуатируются, я сейчас не говорю.

Тело так несущественно для нас, что мы даже ощущаем себя униженными, когда с нами обращаются, как с телами. Особенно часто это происходит в больницах, где врачи демонстрируют свою власть над душами людей, заставляя их изображать из себя тела. Впрочем, похоже, битва за то, чтобы быть только телами, развивается успешно, и мы смиряемся все больше… Великая Битва по имени Усмирение, вроде той, которую вел Зевс с титаном Прометеем.

Выводы: Метафизика Физиологии может стать и философией.

Метафизика Аристотеля когда-то создавалась им для того, чтобы заменить философию Платона и Сократа. Но в итоге метафизике во времена естественнонаучной революции пришлось играть роль защитницы всей философии. О том, как она была уничтожена, я расскажу чуть позже.

Попытка современной Физиологии может означать, что Наука начинает новый штурм Философии, который завершится полным ее уничтожением. Этот штурм мне кажется очередной попыткой Материализма прорваться на Небеса и скинуть оттуда Богов…

Впрочем, он может перерасти и в подлинную философию науки. Жизнь такая непредсказуемая вещь, а крайности так любят превращаться в собственные противоположности! Особенно, когда пытаешься играть с Богами на равных…

Поэтому я не могу вынести оценку всей физиологической Метафизике. Но вот что я пока в ней не нашел, так это возможности для очищения тела и уж тем более себя. Да и с самопознанием все сильно усложнилось, потому что Метафизика эта не оставляет для него места. Нечего познавать, все ответы уже даны. Это можно только принять и смириться! Как в гостях у Цирцеи.

Или не смириться!..

Слой 3. ФИЛОСОФИЯ ТЕЛА.

Современная Философия много пишет о теле. Поэтому этот раздел мог бы быть большим.

Но он будет всего из одной главы, из одного небольшого рассказа. Все-таки у меня нет задачи подробно рассказать обо всем, что хоть как-то затрагивает интересующие меня вещи.

Моя задача проста и однозначна: найти то, что является предметом очищения при самопознании. Как бы много ни было написано, как бы умно оно ни было, я пропущу его, если не почувствую себя в силах извлечь из этого пользу.

Философия тела гораздо приятнее его Физиологии. Но она так малопонятна, что до сих пор не стала одним из слоев сознания обычного человека. Лишь редкие профессионалы могут пожаловаться на то, что болеют философией тела. Этим она в корне отличается от Физиологии, которая въелась в нас, словно свинцовая пыль.

Поэтому мне лично хватит одной зарисовки, чтобы очиститься от всей телесной Философии.

Глава 1 и последняя. Сумерки смыслов. Философия тела Нанси и Подороги.

Современные философы время от времени обращаются в своих размышлениях к телу, а не к организму. Но то, во что превратилась современная Философия, так сложно, что чтение их работ становится мучением. Для примера я возьму лишь одну статью французского философа Жан-Люка Нанси, называемую «Corpus». Corpus — это по латыни тело.

Статья эта писалась для коллоквиума «Bodies, Technologies» (Тела, Технологии) происходившем в 1990 году в США. За несколько лет до этого Нанси пересадили сердце, и он отразил свои переживания в этой книге. Очевидно, пересадка сердца была очень сильным переживанием, хотя Нанси в этом и не признается. Во всяком случае, вместо философского размышления родилась своеобразная «поэма» о теле. Понять ее почти невозможно, как невозможно и читать. Но при этом постоянно налетаешь на потрясающие прозрения, которые оправдывают все муки.

Очевидно, именно из-за этих искр смысла во мраке заумного текста наши философы Валерий Подорога и Елена Петровская постарались и издать, и объяснить Нанси, вложив в объяснение едва ли не больше труда, чем сам Нанси в творение. Благодарность им была весьма условной: отвечая на статью Подороги, посвященную «Corpus'y», Нанси интеллигентно сдерживается, но говорит только одну вещь: Я вам, конечно, признателен, но вы меня совсем не понимаете! Это все совсем не так и не то!

У меня сразу же возникает вопрос: зачем писать так, чтобы тебя никто не понимал? Причем, чтобы не понимали даже другие философы, осознанно вложившиеся в работу по пониманию? Это не риторический вопрос, а вопрос психолога. Я действительно хочу знать ответ и предполагаю, что целью Нанси не была понятность. Скорее всего, он хотел показать свою исключительность: ведь так немногие из философов живут с чужими сердцами! Поэтому он имеет и всегда будет иметь право любому человеку, пытающемуся говорить с ним на равных, сказать: вы меня не понимаете! У вас собственное сердце.

Так что я сразу признаюсь, я не понимаю и не в состоянии понять Нанси. Да и вообще современных философов. Их задача сложнее, чем сделать себя понятным. Для них это творчество — «форма экзистенции», если использовать хайдеггеровские понятия. Кстати, именно Нанси его и использует, правда, переведя на нансийско-французский, как экспозиция.

«Слово «экспозиция» (по которому у нас с Валерием [Подорогой] нет взаимопонимания) для меня идет от Хайдеггера — у Хайдеггера это «Ausgestell» как способ полагания, то есть по сути способ записи «экзистенции», существования вовне, полагаемого вне своих пределов» (Петровская, с. 233).

При этом экспозиция, которую Подорога понял, как способ себя выставить, показать, оказывается для Нанси игрой слов.

«Я был неверно понят и в том, что касается кожи. «Экс-реализация» вовсе не означает, что кожа — это "монотонная органическая поверхность", как ты подумал! Совсем наоборот. Кожа — отнюдь не орган (как и в более общем плане им не является тело, о котором я стремлюсь говорить или, скорее, которому стараюсь говорить, зная, что оно не слышит ничего — ничего, кроме звука и шума)» (Нанси, с. 224).

Экс-реаализиция тут составлена из двух языков. Peau — по-французски «кожа» и читается как «по». Экс-коже-зиция — вот так написана вся книга. Зачем ее понимать?! Достаточно просто читать.

Другой пример игры смыслами:

«Сказанное выше, быть может, наглядно показало, что некоторые положения моей книги были тобою поняты превратно. Так, когда ты ставишь под сомнение слово «анатомия», ты не вполне осознаешь, что речь идет о "не-философско-медицинской анатомии": это не рассечение органов по схеме познания объекта, но материальный раскрой («томия» значит "крой") поверхностей, объемов, плоскостей и масс, которые образуют "тело"» (Там же, с. 223).

Вот примерно так общаются между собой современные философы. Так что я просто читаю и записываю собственные мысли по поводу тех слов, которые привлекли мое внимание.

В Начале второй главы поминается очищение. Я не могу это пропустить: «Кто другой на этом свете знает, что такое «тело»? Это позднейший продукт нашей древней культуры, дольше всех он подвергался осветлению, очистке, разборке и последующей сборке. Если Запад, в соответствии со своим именем, — падение, то тело — последний, самый тяжелый груз, который в нем опрокидывается» (Там же, с 28–29).

Без понимания. Понимайте сами. Просто штрих к портрету тела. И еще штрих, который нельзя не учитывать:

«"Исписанные тела" — с надрезами, рисунком, татуировкой, рубцами — это тела драгоценные, оберегаемые, хранимые как коды, чьими достославными следами они выступают» (Там же, с. 34).

Действительно, тело очень ценно для нас как способ без слов сказать что-то другому человеку. Тело позволяет сократить общение до одного взгляда, в этом его ценность.

«Тела суть места существования, и нет существования без места, без тут, без некоего «здесь», «вот» в качестве сего» (Там же, с. 37).

«На протяжении всей своей жизни тело — это также мертвое тело, тело мертвеца, того мертвеца, каким я являюсь при жизни» (Там же, с. 39).

И, пожалуй, последняя мысль, на которую у меня хватит сил:

«В нижеследующей заметке Фрейда, опубликованной после его смерти, заключено самое чарующее и, возможно (Я говорю это без преувеличения), самое решающее его высказывание: "Psycheist ausgedehnt: we issnichtsdavon". "Психика протяженна: но ничего не знает об этом".

То есть "психика"тело, и это то, что как раз и ускользает от нее; такие выходки или выходы (надо полагать) и создают ее в качестве «психики», находящейся в измерении не-(возможности/желания) — самопознания.

Тело или тела, к которым мы хотим прикоснуться мыслью, этим и являются: они суть тело «психики», бытие-протяженным и вне-себя, связанные с при-сутствием-в-мире» (Там же, с. 45).

Начну с того, что Psyche это все-таки не психика, а душа. Тут либо Нанси, либо его переводчики сами усложнили и без того сложное. Как только мы говорим «Душа протяженна», мы тут же попадаем в круг вопросов, поставленных Декартом. Нанси, кстати, считает себя знатоком Декарта.

Декарт делил тела и души именно по признаку протяженности. Душа отличается от всех остальных вещей именно тем, что она не протяженна. Заявить, что душа протяженна — это действительно чарует, потому что из этого вытекает, что душа — это тело.

Но именно это всегда ускользает от души, она постоянно ощущает себя нетелесной и непротяженной. Это и делает обычно самопознание невозможным хотя бы потому, что оно идет неверным путем.

И хоть Нанси всеми силами сопротивляется попыткам перевести себя на более понятный язык, я все же приведу пример того, как Валерий Подо-рога пытается сделать его понятнее:

«Составление анатомического атласа — один из древних, но и сегодня действенных способов описания человеческого тела. Первая анатомия, "Anatomi adel corpohumano", появляется в 1560 году.

Рождающийся медицинский взгляд нарушает освященное религиозным чувством единство "души и тела", Человеческое тело теряет свою неприкосновенность, тайну и становится не внушающим более страха мертвым остатком человеческого, или трупом; первые вскрытия переводят его в класс медицинских объектов. Медицинский взгляд получает новую остроту видения. Теперь это взгляд расчленяющий, проникающий в тело настолько глубоко, насколько допускает хирургический нож.

Из этого медицинского взгляда на тело как тело-труп и появляется сомнение Декарта. Да, именно так все и происходит! Сначала — тело-труп и лишь потом «сомнение», которое есть просто метафизическое освидетельствование мертвого человеческого тела» (Подорога, с. 176).

Честное слово, наши философы все-таки проще и понятнее. А что касается глубины, то прочитайте еще несколько мнений Подороги и решите сами.

«Почему мне нравится анатомический атлас? Потому что по нему я узнаю географию тела Бога, поскольку мое тело дано, только когда оно как-то относится к Телу, телу универсальному, копируемому, и в этом случае я сумею, если захочу, описать строение всех тел, которые обладают знаком существования» (Там же, с. 179).

«И последнее — чтобы прервать этот нескончаемый, как приступ заикания, список — есть, существует "мое тело", из которого я говорю, пишу, где боюсь боли и никогда не умираю, которым я вижу другие тела и которым они меня видят. Его первоприсутствие я не в силах отрицать, хотя именно мне в первую очередь "мое тело" и недоступно, несмотря на то, что я его «чувствую», «знаю», «присваиваю», считаю своим собственным.

Я не могу увидеть себя в собственном теле, не могу понять, как я размещаюсь в самом себе, и почему одно мое Я называют «телом», а другое — "душой"» (Там же, с. 180).

Интеллигент — понимающий, по выражению другого русского философа Владимира Бибихина. Интеллигент должен понять западного философа и принести его в Россию, русским читателям. А западный философ, как капризный ребенок, занят тем, что обижается и топает ножкой: нет, вам меня не понять!

Как бы мне хотелось, чтобы Подорога поменьше тратил жизнь на погоню за сумеречными смыслами французов, а сел и написал собственную философик. тела. Возможно, тогда мне удалось бы понять, что доступно в нем очищению. И даже если философия тела в этом деле никогда не будет помощником, очищение можно и опустить, лишь бы это вело к самопознанию.

Слой 4. ПРОБУЖДАЮЩАЯСЯ ТЕЛЕСНАЯ НАУКА.

Наука ни плоха, ни хороша. Она такая, какой ее делаем мы. Она дает нам лишь возможности, а мы делаем свой выбор. Как говорится, неча на зеркало пенять… Иными словами, если появляются другие ученые, — ученые, озабоченные не тем, как делать Науку, а, скажем, просто хотящие разобраться в чем-то, что кажется сложным, — Наука тут же поменяется. Единственное, что есть у нее своего, — это заботливость. Злой и кровожадной делаем ее мы.

Глава 1. Психология телесности Тхостова.

Недавно вышла книга Александра Тхостова «Психология телесности».

Я считаю, что это первая ласточка иного выбора — начало новой науки о теле. По крайней мере, нового направления в психологии. Что есть в этой книге?

Самое малое, — а это уже основание для движения дальше, — четкое и определенное описание дел в изучении телесности и постановка задачи о необходимости создать психологию телесности. Расскажу по порядку.

Все знают, что тело есть. Некоторые, как Медицина, например, его даже лечат. О теле кричат философы, кричат прикладники, вроде психоаналитиков, — только психологи хранят целомудренную девственную клятву никогда не говорить о теле! Тело для психолога выражается в его нервной системе — это верх допустимой телесности. Все остальное просто бесстыдство!

«Если в современной философии тело понимается как "решающий момент в генезисе объективного мира" (Мерло-Понти), а в современном психоанализе оно представляет собой первичную, «ядерную» форму существования субъекта, то для психологии его как бы не существует.

Не существует не только в том смысле, что современная психология остается в значительной степени бесполой, но и в том, что если попытаться на основании психологических публикаций создать некий схематический образ человека, учитывая внимание, уделенное отдельным областям физического тела, то мы получим «гомункулуса», состоящего из огромного мозга, не очень больших половых органов и еще, может быть, лица.

Не существует и никакой собственно психологической концепции телесности; тело понимается как область, абсолютно рядоположная организму, как некий материальный субстрат или, скорее, "место обитания" психического, и несмотря на свою самоочевидную важность телесность оказалась "теоретически невидимой" для психологии».

(Тхостов, С. 3–4).

Мое наблюдение над Психологией позволяет добавить к образу, созданному Тхостовым, разве что то, что этот гомункулус из половых органов и мозга с лицом, подвешен на ниточках препарированной нервной системы, а на месте рук у него висит лозунг: классики марксизма-ленинизма уверяли, что это очень важно и когда-то было нужно обезьяне, чтобы трудиться орудиями…

Постановку задачи, которую ставит перед собой и психологией Тхостов, я хочу привести целиком:

«Решение этой проблемы весьма актуально и в практическом смысле. Игнорирование наукой какого-либо феномена еще не означает его отмены, и он заставляет с собой считаться, проявляясь зачастую в патологической форме.

«Бестелесная» психология и педагогика упускают целые пласты важнейшей реальности человеческого существования, сталкиваясь с ней лишь в форме «ущербности», искаженного развития или патологии, а «организменная» медицина демонстрирует свою нарастающую дегуманизацию, кризис доверия, беспомощность теоретического понимания и лечения расстройств, патогенез которых выходит за рамки физиологических изменений.

Актуальность этой проблемы усиливается с ростом числа психосоматических заболеваний, неврозов, трудностями проведения эффективной реабилитации, с расширением парамедицинской альтернативной практики. По мнению экспертов Всемирной Организации здравоохранения, одной из самых важных медицинских проблем ближайших десятилетий будет невозможность эффективного лечения большого числа больных, обращающихся в учреждения медико-санитарной помощи с постоянными жалобами, которые трудно соотнести с тем или иным органическим поражением» (Там же, с. 6).

Далее Тхостов дает «историю болезни». Вначале было понято, что тело есть механизм, потом родилась Психология. Что из этого следует? Прелюбопытнейшие вещи. Я много ругался в предыдущих главах на Механическую Физиологию, мнящую себя ньютоновской Механикой Наук о человеке, и на использование «бритвы Оккама» Наукой для того, чтобы исключить из рассмотрения все, что она считает лишним. К чему это привело, пишет и Тхостов, используя цитату из П. Д. Тищенко.

«Кроме "экономии мышления", онтологическое исключение субъекта (то есть живого существа — АШ) из научного исследования обусловлено еще и тем, что объективизм принципиально не может разрешить субъекту какой-либо активности. <… > То, что исследуется, не может рассматриваться в качестве причины самого себя (субъекта). Иными словами, любое событие, происходящее с объектом, должно рассматриваться как обусловленное внешней причиной.

Без действия внешних причин объект должен находиться в «покое» или "равномерном прямолинейном движении". Этот чисто механический принцип «инерции» универсально действует в любом научном исследовании— физическом, химическом, биологическом, психологическом, социологическом и т. д.» (Там же, с. 10).

А далее у Тищенко и Тхостова идет объяснение, которое я хочу выделить, потому что это, так сказать, «психологический механизм», вмонтированный в голову любого естественника. Я бы даже сказал, который он должен имплантировать себе, словно в фантастическом фильме, чтобы стать одним из «наших». Именно его наличие объясняет, почему естественнонаучное мировоззрение столь живуче.

«В самом деле, мы только в том случае можем установить причинную связь между действующим фактором и изменением объекта исследования, если будем уверены, что реально сущее (объект) не произвел эти изменения в силу собственной (внутренней) необходимости" (Тищенко). Интуитивная очевидность "принципа инерции" базируется на свойственной человеческому мышлению иллюзии «понятности»: явление понятно, если мы можем найти его внутреннюю логику, то есть линейную последовательность событий» (Там же, с. 10–11).

И что из этого следует? Немало:

«Поэтому субъекту (то есть мне или душе — АШ) нет места в онтологии (читай, в науке — АШ) ни в качестве сущности, ни в качестве объекта научного исследования. Реальные «истинные» события происходят вне него, нужда в нем отпадает и он может без ущерба быть заменен на настоящий объект — организм в виде трупа или сложного, работающего по физическим законам механизма (в них эта линейная последовательность кажется очевидной).

Главная задача — это выяснение устройства этого механизма, его сенсорной, воспринимающей части, проводниковых путей, первичных структур и пространственной организации, биофизических и биохимических основ их работы. Нарушения могут происходить лишь в физическом пространстве тела: психика успешно заменяется нервной системой, а психология — физиологией и анатомией ЦНС» (Там же, с. 11).

Вот положение дел в Науке. Так она обошлась с телом. Далее Тхостов делает большое и глубокое исследование сложностей Медицины и Физиологии, не учитывающих психологию. Я его опущу и ограничусь лишь одним образом, который позволит понять суть этого исследования.

«Как писал по сходному поводу 3. Фрейд, "…продолговатый мозг— очень серьезный и красивый объект. Припоминаю точно, сколько времени и труда много лет тому назад я посвятил его изучению. Но теперь я должен сказать, что мне неизвестно ничего, что было бы безразличней для психологического понимания страха, чем значение нервного пути, по которому проходит его возбуждение".

В этой цитате, которая неоднократно приводилась физиологами павловской школы в качестве образца отсутствия логики и предела падения в идеализм, на самом деле речь идет не об игнорировании значения материального субстрата (этого было бы странно ожидать от профессионального невролога), а о невозможности прямой редукции психического и бессмысленности его познания изучением исключительно мозгового субстрата» (Там же, с.38).

На этом рассказ об исходных условиях исследования я прекращу. Но что нашел сам Александр Тхостов?

Глава 2. Допустим, я собрался писать тело.

Мысли Тхостова настолько созвучны моим собственным, что я хочу посвятить ему несколько очерков. И первый я посвящу тому, почему ученые не изучают тело, а уж если и глядят в эту сторону, то предпочитают упростить собственную задачу до изучения трупа анатомическим способом, либо изучения машины организмическим. Либо же изучают философски, сбегая в намеренную переусложненность. Но для того, чтобы понять явление, его надо описать. Создать образ.

У Жан-Люка Нанси есть глава «Допустим, мы будем писать тело». Начинается она с обычной для современной посмодернистской философии зауми. Но что касается тела — мимо носа носят чачу, мимо рота — алычу, — как пел Владимир Высоцкий. Читайте сами:

«Допустим, мы будем писать не о теле, а само тело. Не телесность, но тело. Не знаки, не образы, не шифры тела, но опять-таки тело. Это была и, вероятно, уже перестала быть таковою, одна из программ современности.

Отныне речь идет только о том, чтобы быть безусловно современным, это уже не программа, а необходимость, насущная потребность» (Нанси, с. 31–32).

Может, Нанси над всем этим издевался? Впрочем, какая разница, я все равно не понимаю и путаюсь в обилии намеков, которые раскиданы дальше в его тексте. Поэтому скажу проще, из-за чего я тут ломаю копья.

Психологи избегают говорить о теле потому, что они не могут дать ему определение. Они очень рады, что Физиология взяла на себя задачу говорить о теле и описывать его. Именно поэтому она и стала основной Наукой для Наук о человеке. Она описывает основу того мира, которым является человек. Значит, психология не имеет своего языка описания тела.

Кстати, лингвисты тоже ценят эту заботу Физиологии. «Словарь русского языка» из 6 значений слова «тело» четыре, так или иначе, связывает с телом человеческим. Звучит это описание так: «Тело — 2. организм человека или животного в его внешних физиологических формах и проявлениях; 3. Останки умершего человека; 4. Часть человеческой фигуры от шеи до ног; туловище, корпус; 5. Мясо, мышцы».

Академическая философия, в частности, «Новая философская энциклопедия», предлагает говорить о теле таким образом: «Тело— понятие философского дискурса, характеризующее 1) физически органическую часть вещественной материи, устойчивый комплекс качеств, сил, энергий, 2) живой организм в его соотнесенности или сопряженности с душой. Уже в античной философии проведено различие между… физическим телом и одушевленным телом».

Философы много писали о теле, но меня сейчас интересует лишь сам язык, сам способ описания, который они использовали. Я ищу определение тела и мне важно понять, какое понятие тела лежит в основе всех философских сочинений, посвященных телу, которых так много, что все всё равно не прочитать. И обнаруживаю пугающую вещь. У философов на деле вовсе нет возможности говорить о теле и писать тело. Все многообразие их сочинений, в сущности, сводится к двум языкам.

Первый, по признанию П. Д. Тищенко, вырастает из картезианского мировоззрения:

«В различных религиозных, философских или научных системах понятие «тело» может иметь различные, не совпадающие друг с другом значения, которые обычно задаются через оппозицию к значениям таких понятий как «дух», «ум», «разум», «душа», «сознание», «самость», «я», «психика», «мышление», или через соотнесение с такими понятиями как «вещь», «предмет», «объект», «плоть». Наличие в культуре этого понятия свидетельствует о состоявшейся категоризации бытия на «внешнее» и «внутреннее» — то, что открыто взгляду (явлено) в вещах и человеке, и невидимое — потустороннее, сферу идеальных сущностей и так далее.

В новоевропейской культуре понятие «тело» задается ближайшим образом через идущую от Декарта оппозицию rеsсоgitаnsи rescorporea, то есть мыслящих и телесных вещей, обладающих различной субстанциональностью» (Тищенко, Тело, НФЭ).

Прямо из этого понимания Декарта и рождается физиологические понимание тела как машины, организма, состоящего из органов. В итоге мы имеем два языка: положительный — это язык Физиологии, и отрицательный, язык мистики.

Положительный язык описывает то, что видит в теле, и само тело, создавая вполне вещественные образы. Тот же Тищенко привел пример такого физиолого-анатомического описания, говоря о Медицине:

«Однако здесь базисное значение имело понятие тела как некоторой пространственной фигуры. Не случайно, что в новоевропейской медицине анатомия является фундаментальной дисциплиной, а умение рисовать — необходимым умением медика-теоретика, ставшим неуместным лишь во второй половине 20 века с развитием современной фотографии» (Там же).

В сущности, физиологический способ говорить о теле является усложнением бытового, народного способа говорить о нем. Как ребенка обучают узнавать тело и говорить о нем? Ему указывают на тело или его части и говорят: запомни, это называется тело, а эта часть тела называется… И когда тебе что-то будет нужно, связанное с телом, скажи это слово, произнеси «те-ло», и тебя поймут и помогут.

И никто не дает никакого определения. Физиология тоже не дала определения. Она просто заменила родное имя на незнакомое и тем создала видимость определения. Тело есть организм. А организм — это организация органов (по-русски это звучало как телесный состав). Вместо же действительных определений частей тела были даны их рисунки. Все это подмена.

Но все это — огромный шаг вперед, позволивший множеству людей одинаково видеть тела на следующем уровне глубины понимания. Пусть далеко не последнем уровне, но все же следующем. Так родилось анатомическое понятие тела, которое еще можно считать первобытным, потому что оно использует картинки и не имеет искусности, чтобы описать то, что видит, словами. Понятными словами. Общение с помощью картинок — это еще очень дикарский способ общения, но это определенное движение вперед, в сторону создания полноценного языка, говорящего о теле.

Второй путь — отрицательного описания тела, когда оно противопоставляется «духу», «душе» или «сознанию», — это очень уязвимый и слабый путь. И не только потому, что когда ты говоришь: тело — это совсем не то же, что сознание, — ты неопределенен и даешь каждому видеть свой образ. Но и потому, что никто по-настоящему не знает, и что такое сознание или дух. Это тоже не определено.

Вот из этого способа и рождается современная неуловимость смысла в постмодернистской философии. Такие философы как Нанси, Мерлопонти, Фуко, Валери все время говорят не о том, на что намекнули, все время неуловимы, точно тени смыслов в сумерках. Но в этом есть величие перста, указующего на Луну.

Попытка сказать о таком странном явлении, как тело, попросту нарисовав все его части на бумажках и разложив их в общую картинку, приводят к тому, что по картинкам действительно можно резать трупы. Но за этой детской радостью теряется вопрос: а как я оказываюсь погружен в то, что режет трупы, и что это такое, во что я погружен?

Вот с этого-то места начинаются размышления Тхостова:

«Ответ на вопрос, что такое "мое тело", с одной стороны, кажется самоочевидным, поскольку каждый может довольно непротиворечиво определить, что является «моим» телом, а что им не является. Но с другой стороны, пытаясь это сделать, я сразу же сталкиваюсь с довольно сложными вопросами.

Как я определяю, что относится ко мне, а что принадлежит миру? Я совпадаю со своим телом, но порой оно отказывается мне подчиняться. Мои волосы и ногти — это часть моего тела? А ампутированная рука? А протез руки? Как ответить на вопрос Н. Винера: является ли искусственная рука механика, пытающегося починить автомобиль, частью механизма, с которым возится механик, или частью механика, занятого починкой?».

(Тхостов, С. 62).

Как я могу определить, что является моим телом? Любопытнейшая игра смыслов. Я требовал определения как образа, выраженного в словах и содержащего в себе понятие о теле. Но обычно человек «определяет» тело, похлопав по нему руками. Это совсем иное определение — нащупывание пределов. Но это все то же определение, потому что словами, как и руками я нащупываю пределы тела, именуемого образом. Образ — это обрез, граница, содержащая внутри понятие, а снаружи то, что я могу пощупать, как тело понятия. Я говорю «тело понятия», и это выражение принимается естественно. Значит, тело — это хитрее, чем то, что я ощупываю руками. И все же я обретаю начальное понятие о теле, именно ощупывая то, с чем сталкиваюсь вокруг себя. И мое тело тоже вокруг меня…

Но как другим удается понять меня, когда я говорю им о теле, если их не было со мной при этом ощупывании. Ведь ощупывание происходит в космическом одиночестве, никто не в состоянии почувствовать то, что я чувствую, когда изучаю окружающее меня.

И во мне до сих пор хранятся воспоминания таких ощущений, которые потрясли меня, но мне нечем о них рассказать, как вам нечем меня понять.

Вот здесь заканчивается тот уровень понятия, которое создала о теле Физиология, и начинает рождаться следующее, более глубокое понятие — психологическое.

«Так как соматические, телесные ощущения являются отражением «объекта», находящегося внутри каждого индивида, само качество, модальность этих ощущений не могут быть прямо соотнесены с ощущениями «другого». Встает вопрос, что же тогда позволяет отдельным индивидам сравнивать эти ощущения и понимать друг друга. Ведь их не объединяет предметно-практическая деятельность с одним и тем же объектом (как это происходит при познании объектов внешнего мира).

Выход из этой ситуации, возможность усвоения культурных эталонов связаны, по-видимому, с соотнесением интрацептивных ощущений с экстрацептивными» (Там же, с. 51).

Язык Тхостова наукообразен и в силу этого сложен для восприятия. Однако это определяется задачей, которую он решает: создать науку, психологию телесности. И я надеюсь, что в России скоро родится такая школа психологии, поскольку за этой сложной формой есть по-настоящему глубокое содержание. Просто вчитайтесь.

Мы не имеем для передачи внутренних ощущений иного языка, кроме языка общепринятых, то есть внешних ощущений. Никто не знает, что я там внутри, в теле чувствую. Но каждый чувствовал то же самое, что и я, когда мы попадали в одинаковые внешние условия. Значит, единственный способ, хоть как-то сделать себя понятным, говоря о теле, это напомнить о каком-то одинаковом внешнем ощущении.

В том, что оно одинаково, тоже можно сомневаться, но тут уж приходится делать вполне очевидное допущение, что внешний мир есть, ион — действительность, имеющая в своей основе определенные законы, по которым части этой действительности взаимодействуют друг с другом. Я же — часть этой действительности, по крайней мере, в том, что относится к телу. И значит, мое тело взаимодействует с миром по законам, определяющим взаимодействие с ним всех подобных тел. Следовательно, в самом общем смысле, все тела должны иметь от внешнего мира одинаковые ощущения.

Это тоже не обязательно, потому что мы из опыта знаем, что жизнь накладывает на нашу способность воспринимать и ощущать искажения. Поэтому я и говорю, что в самом общем смысле мы все ощущаем то же самое от одинаковых внешних воздействий. Но что такое этот самый общий смысл?

Выживание.

Выживание в мире. Сначала — в мире как природе. Если ты выжил в мире, значит, ты верно понимаешь значение каждого ощущения и, к примеру, не лезешь в огонь, когда горячо. Это первый уровень простейших понятий о мире. По-русски такие простейшие понятия назывались истотами.

На втором уровне ты учишься выживать в мире с помощью других людей и не лезешь в огонь не тогда, когда горячо, а тогда, когда тебе говорят: горячо! На этом уровне у истот появляются имена.

А на третьем уровне ты учишься выживать в мире людей, который называется общество. Здесь к первым истотам, природным, добавляются новые, связанные с искусством выживания, более сложным и утонченным, чем выживание в природе. И здесь особенно важно уметь понимать, что ощущает другой, и уметь передавать ему свои ощущения. Европейский брак — это идеальная школа обретения следующего уровня понятий о собственном теле.

Итак, поглядим на это глазами психолога:

«Так, боль называется «режущей», «колющей», «острой», «тупой» и так далее, таковы ощущения «жжения», «распирания», «горит», «давит», «саднит», «морозит» и прочие.

Специальный лингвистический анализ показывает, что народные названия болезней в русском языке передают их внешние признаки, а наименования болезненных ощущений происходят от обозначения либо конкретных действий острым орудием, либо разного рода механических воздействий (и в том, и в другом случае— экстрацептивных) (Меркулова).

Дж. Энджел высказывает предположение, что человек, описывая интрацептивные ощущения (в его случае — боль), использует понятия, относящиеся не к "языку боли", а к обстоятельствам, в которых эта боль была когда-то испытана, или к воображаемой ситуации, в которой он мог бы ее испытывать.

Так, пациент говорит, что испытывает острую боль, представляя порез, тупую— как ощущения при надавливании, жгучую— ожог и так далее» (Там же, с. 51).

Это явление — использование внешнего языка для описания внутренних состояний — наблюдали многие. Да что многие! Мы все его наблюдаем постоянно. Но Наука, особенно Психология, почему-то до сих пор не заметила, что видит его. Психологи бьются за решение академических задач, набор которых когда-то был жестко определен как набор допустимых тем для защиты диссертаций. Тело не входило в набор диссертабельных предметов. Кстати — дарю это наблюдение психологам — в число позволенного им не входит и брань. Психологи очень стыдливые люди, они стесняются изучать неприличные вещи, тем более, что их уже изучают другие — физиологи и лингвисты. А лезть на чужую территорию тоже неприлично.

Очевидно Тхостов не очень приличный или не очень интеллигентный человек, он делает следующий шаг прямо в вотчину лингвистов:

«Г. Е. Рупчев, выделивший психологическую специфику "внутреннего тела", подчеркивает, что кроме того, что внутренние, телесные ощущения имеют генетическую связь с экстрацепцией, их структура соответствует структуре метафоры.

Метафора — один из видов тропа, оборотов речи, где общий признак двух сравниваемых слов (объектов) переносится на один из них, который при этом получает «переносный» смысл.

Многие названия телесных ощущений, будучи метафорическими по происхождению, из-за своего частого употребления давно уже так не воспринимаются. Например, "сердце колет", "голова раскалывается", — эти ощущения в обычном языке имеют характер конкретных телесных ощущений» (Там же, с. 51–52).

Я не чувствую себя столь уверенно в лингвистике, поэтому переведу это для себя так, как понимаю. Перед психологами стоит задача создать следующий уровень понятий о теле, позволяющий описывать его и происходящее с ним. Описывать просто и понятно. Сейчас, говоря о том, что с нами происходит, мы говорим в «переносном смысле», что называется, метафорами. Но путь к созданию нового языка лежит здесь, потому что при этом мы понимаем друг друга, точнее, понимаем, что делать.

Следовательно, психологам надо понять, что значит «переносить смысл». Ведь мы явно его переносим своими иносказаниями. Вот, например, какой смысл мы переносим, когда говорим: сердце колет? Смысл выявляется отнюдь не в «лингвистическом анализе» этого выражения, а в чисто бытовом ответе, который ожидается от того, кому это сказано. Услышавший, должен проявить заботу. Конечно, он видит, что нет никого, кто колет мне сердце, и все же он либо поможет мне этого «никого» убрать, предложив таблетку, либо позволит самому с ним справиться, оставив в покое.

Иными словами, будь этот «некто» в действительности и коли он меня, другой человек наглядно бы видел, что надо сделать, чтобы мне помочь. В этом был бы прямой смысл нашего общения. Когда я говорю: «сердце колет», прямой смысл пропадает, зато появляется скрытый, он же психологический, как говорится. И он определяет, что делать. Иначе говоря, смысл переносится тем, что на совсем другое явление действительности накладываются знакомые действия. И получается, что переносится даже не смысл, а образ действий, которые надо совершить, если произнесено правильное имя. Это путь психологического исследования тела.

Тхостов называет его исследованием метафоры. И это очень верно, потому что метафора — это не то, что заумно и навыдумывали лингвисты, а то, что позволяет нам выживать в мире по имени общество, понимая, что надо делать, когда люди говорят нам не о том.

Вся жизнь в обществе, вся жизнь человека как человека — это постоянное не о том! Каким-то образом не о том — и есть самое точное определение тела. Но я не могу этого объяснить. У меня нет языка. Поэтому я просто приведу целиком очаровавший меня рассказ Тхостова об играх и шутках восприятия. Здесь ключ ко всем сложностям экстрасенсорики, которая говорит о том, что видит наши тела насквозь, но при этом вызывает лишь насмешки и травлю Медицины, которая признает только видение с помощью ножа. Все ошибки экстрасенсорного видения тела подаются как доказательство шарлатанства, а точное видение — как случайное совпадение. Единственное видение тела, которое допустимо для ученого, должно строиться по образцу Физики. Из нее и родилась физиология. А все остальное — не о том.

А знаете ли вы, как рождалась физическая наука видения? Она рождалась великим шарлатаном Галилеем, которого в свое время травили озверелые церковники, как теперь озверелые ученые травят экстрасенсов. Пусть расскажет психолог:

«Адекватность восприятия в значительной степени определяется качеством его проверки, возможностями манипулирования, сопоставления, практической деятельности, изменения позиции. Сужение возможностей такой проверки может приводить к стойким иллюзиям и неадекватности восприятия. Поскольку мир дан нам не непосредственно, а через инструмент наших ощущений, то при невозможности проверки мы будем относить искажения, рожденные самим инструментам, к качествам реальности.

П. Фейерабенд приводит очень интересный случай феномена, который стоит разобрать подробнее. Это неадекватность восприятия космических объектов при помощи телескопа, обнаруженная сразу же после его изобретения и служившая сильным аргументом противников Галилея.

Смысл этого феномена заключается в том, что если при рассматривании земных объектов телескоп демонстрировал хорошие результаты, то наблюдения неба были смутными, неопределенными и противоречили тому, что каждый мог видеть собственными глазами. "Некоторые из этих трудностей уже заявили о себе в отчете современника Avvisi, который заканчивается замечанием о том, что "хотя они (участники описанной встречи — ПФ) специально вышли для проведения этого наблюдения… они все-таки не пришли к соглашению о том, что видели" <…> "Это могут засвидетельствовать самые выдающиеся люди и благородные ученые… все они подтвердили, что инструмент обманывает…"" (Фейерабенд).

Самим Галилеем были описаны явления, совершенно противоречившие как современным ему, так и более поздним наблюдениям. На рисунке Луны, сделанном им с помощью телескопа, нельзя обнаружить ни одной черты, которую можно было бы с уверенностью отождествить с какими-либо известными деталями лунного ландшафта» (Там же, с. 57–58).

Это означает простую и страшную вещь. Когда в XVII веке зарождающееся сообщество ученых поднимало на знамя Галилея, оно поднимало шарлатана. Ничто из найденного им не было бесспорно и не было проверено. Они делали это исключительно на вере, точнее, на убедительности некоторых аналогий. Например, такой: раз телескоп точен на Земле, значит, он должен — должен! — быть точен и в небе! Рискуем братцы, но кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Страшно в этом то, что научная революция была битвой не за истину, точнее, не была познанием истины вообще, а использовала это познание как орудие для захвата власти в мире. Наука размахивала познанием истины как мертвой куклой, сама же постоянно опиралась на убеждения и ярость. Например, яростную убежденность в том, что Бога нет, а если он и есть, то его надо свергнуть.

И особенно страшно становится, если понять, что это была лишь Наука, описывающая природу, физику и обучающая, как выживать в ней. Затем пришла Наука, обучающая, как выживать в обществе. И она была столь убеждена в своих иллюзиях, например, в материализме, что воевала, с одной стороны, с любым идеализмом даже в Физике, а с другой, прямо шла на захват власти в мире и захватила ведь на половине земли!

И что потом? Полное разрушение и истощение этих захваченных земель. Шарлатанство общественной Науки выявилось быстро, меньше чем за век. Поэтому все очевидно и вызывает отклик понимания, когда кто-то ругает коммунизм. А вот с Наукой о природе все длится уже четыре сотни лет и кажется иным. Боюсь, что и с физической Наукой будет то же самое: скоро, очень скоро этот эксперимент завершится тем, что все западное общество начнет разрушаться. А начавшаяся в последнее время война с Исламом сильно этому поможет. Наши правнуки будут жить в средневековье. В этот раз война Ислама с Западом будет не войной с Христианством, а войной с самим западным образом жизни, а значит, войной с Наукой, потому что именно научным превосходством Запад держит исламские народы на коленях. Собственно говоря, Запад это и есть Наука.

Но это другая тема для другого психологического исследования. Единственное, что ее объединяет с разговором о теле — то, что мы так же не видим тела Богов и сообществ, как не видим и свое тело, и тело Вселенной. И, похоже, главной причиной является именно то, что мы в них вселены. Но вселение это похоже на матрешку — мы вселены тело в тело, а то в следующее. И это дает основания полагать, что, поняв, что искажает наше восприятие самого большого и самого малого из наших тел, мы сможем спасти и все остальные, имя которым — наш мир.

Итак, об искажениях.

«Объяснение таких явлений заключается, в частности, в том, что, как это отмечал уже Аристотель, органы чувств, работающие в необычных условиях, способны давать необычную информацию. Человек знаком с близлежащими земными объектами и поэтому воспринимает их ясно, даже если их телескопический образ значительно искажен. При рассмотрении же небесных объектов невозможно опереться на нашу память для отделения черт объекта от помех. Все знакомые ориентиры (задний план, перекрытие, параллакс, знание размеров предметов) отсутствуют, когда мы смотрим на небо, поэтому и появляются новые неожиданные феномены. Добавим, что при рассматривании небесных объектов трудно проверить на практике получаемые знания.

Кроме того, наблюдатель может находиться под влиянием устойчивых позитивных иллюзий, связанных с его представлением об устройстве неба. Так, например, кольцо Сатурна в то время «видели» как 2 спутника. "Луну описывают согласно тем объектам, которые как считают, можно воспринять на ее поверхности" (Kastner), "Мэстлин увидел на Луне даже ручей" (Kepler); смотри так же записные книжки Леонардо да Винчи… "Если вы помните подробности наблюдаемых на Луне пятен, вы часто обнаружите в них большие изменения— в этом я убедился, зарисовывая их. Это происходит под действием облаков, поднимающихся от лунных вод…"<…>

Для того, чтобы значительное число телескопических иллюзий исчезло, потребовалось создание Н. Кеплером теории телескопического видения» (Там же, с. 58).

Для того, чтобы исчезло большинство иллюзий, связанных с видением тела, необходимо создание теории телесного видения, начало которой и закладывается сейчас в психологии.

Что такое анатомо-физиологический способ описывать тело, если сравнивать его с физикой небесных тел? Это высадка астронавтов на Луну. Вряд ли кто-то сравнивал ту посадку со взмахом хирургического скальпеля. Но после нее все предположения, сделанные с помощью телескопов и математики, обрели определенность. В астрономии родилась своя анатомия звездных тел. Если, конечно, эта высадка действительно была и все это не научная фальшивка, сфабрикованная НАСА в 1969 году, когда еще никакой полет на Луну просто не был возможен технически. В борьбе за власть в мире любые средства хороши, потому что победителей не судят.

Впрочем, даже если американцы и обманули весь мир, сделав себе рекламу самого развитого государства планеты, чтобы всего лишь усилить свое имперское положение, анатомия звездных тел все равно появилась с запуском первых русских спутников. И важно здесь то, что до этого вся астрономия была шарлатанством, вроде экстрасенсорики. И важно, что если мы перестанем затравливать иных ради власти и денег, то скоро из экстрасенсорики и психологии может родиться наука, делающая следующий шаг к истине тела. Их объединяет то, что они обе работают с телом без ножа. Но чем нож анатома лучше того, которым кроят тела народов? Простотой и надежностью решений. Каменный топор тоже надежное орудие утверждения истины…

Ладно, шутки в сторону. Но я собрался писать тело. Тело, образом которого люди описывают что угодно в мире, и даже сам мир… и оказывается, мне нечем его писать. У человечества нет языка для описания самого тела.

Глава 3. Где это, внутри чего я?

Когда о теле задумываешься мимоходом, кажется очевидным, что находишься внутри него. Это одна из физиологических иллюзий. Даже если я действительно нахожусь внутри своего тела, то, как я это ощущаю, связано не с тем, что я действительно знаю себя находящимся в теле. Это связано с тем, что органы восприятия направлены как бы из головы наружу, из чего у меня рождается ощущение, что я — за ними, то есть внутри головы или внутри тела.

Ощущение, что я воспринимаю внешний мир изнутри тела, на самом деле надо осознать как ощущение того, что я воспринимаю мир воспринимающей способностью своего тела. Она является принадлежностью тела и в каком-то смысле находится внутри него, хотя почти все воспринимающие поверхности вынесены на его поверхность. Впрочем, не все. Как вы знаете, у нас есть способность воспринимать и внутрителесные ощущения — интероцепция, как говорят психологи. Так вот, если обратиться к ней, то станет столь же очевидно то, что я воспринимаю внешнее изнутри тела, и то, что я воспринимаю внутреннее — снаружи!

Внешнее я воспринимаю множеством органов, поэтому оно хорошо изучено и понятно. По крайней мере, то, что меня обычно окружает. А вот то, что внутри тела — это сплошной ужас! Там где-то в темных и неизведанных глубинах может жить что угодно, и большая часть этого мрачного мира либо неприлична, либо опасна. И там, внутри, у современного человека гораздо больше смертельных врагов, чем снаружи. И самое страшное, они мне невидимы, но я вынужден с ними жить, да еще и носить их в себе! В битве с этими врагами изнутри я одинок.

И только медики, как пограничные войска, готовы встать на стражу и отделить меня от того, что внутри. Медики — это что-то вроде глубоководных ныряльщиков, обученных биться с тварями из тьмы. Это не всегда у них получается, но они не боятся, они всегда отважно бросаются в схватку. Наверное, потому, что ощущают себя неуязвимыми — ведь рискую-то я, и расплатятся они за свой риск моей жизнью. Впрочем, иногда мрак достает и их, и они подхватывают болезни своих пациентов. Но это опять же внешнее, это инфекции, которые снаружи.

Мои внутренние чудовища не переходят в других людей. И на медиков нападает не мое чудовище, а их собственное оживающее нутро.

Ужасом перед мраком внутреннего мира, который мы носим в своем теле, полно современное искусство. Если древние додумались самое большее до естественного порождения женщинами «неведомых зверушек» и полубожественных сущностей, то теперь мы сплошь и рядом порождаем опаснейших для всего человечества монстров неестественным способом — по типу паразитов.

В чем здесь Прогресс? Иначе говоря, куда мы продвинулись? В понимание, что тело стало нам совсем неведомо, а значит, может носить в себе любую угрозу нашей жизни и жизни вообще.

Что это значит? То ли древние лучше знали, что такое тело, то ли мы продвинулись от иллюзии, что знаем его, к пониманию его полной непознанности. Но если я внутри, то почему то, что внутри, снаружи от меня? Готовых ответов у человечества нет. И их, похоже, не удастся получить от какого-то благожелательного демиурга, заботящегося о своих тварях. Придется искать самим, а значит, исследовать и открывать действительность понемножку, удовлетворяясь маленькими вопросами и маленькими ответами. Поэтому вернусь к психологии телесности.

Александр Тхостов тоже сужает поле исследования от общего вопроса, что такое «мое тело», до узких, но дающих возможность поиска вопросов.

«Я достаточно легко и просто могу сказать, относится какой-либо феномен к иному или не-иному, то есть другими словами, это Я или не-Я.

Каждое совершающееся со мной событие, я могу непроблематично квалифицировать как случившееся со мной или сделанное мной. В первом случае я сталкиваюсь с независимыми от меня силами объективного мира, во втором — выступаю автором своего поступка. Граница, проходящая между этими событиями, и есть граница, отделяющая объект от субъекта» (Тхостов, с. 62–63).

Вот такова «ясная и, на первый взгляд, простая интуиция», как говорит Тхостов, которая лежит в основе нашего обычного способа думать о теле.

Иначе говоря, думая о том, как определить свое тело, мы начинаем думать о границе между телом и внешним миром, а она тут же перебрасывает нас в ощущение границы между мной и внутренним миром. Иначе говоря, привычное отождествление с телом играет с нами шутку и заставляет слипнуться два сходных понятия. Мазыки называли такое слипание «козой», слипнуться — «сказиться».

Коза — это одна из тех мифических «зверушек» вроде кентавра, которых порождает человек. В козе всегда срослись два понятия или два образа. Очень часто, когда мы в спешке хотим сказать два сложных предложения, мы начинаем с первой части первого, а заканчиваем, прилепив к ней концовку второго. Это и есть коза в мыслях. Соответственно, и в речи все исказилось. Или сказилось, как говорили старики. Но в речи-то это всего лишь оговорка и невнятица. А вот в сознании за этим стоят два слипшихся образа. И у того, что они слиплись, есть причина, например, спешка. Если найти причину, можно понять, почему твой язык так ошибается, и убрать ее, тем самым познав себя и «очистив». Это относится и к простым оговоркам и к слипаниям понятий.

Когда мы проводим границу тела как границу себя, мы не можем двигаться в познании, потому что не можем последовательно продолжить одно рассуждение. Коза все время подменяет нам рог на копыто. Мазыки видели козу своего рода слипшимся крестиком из рогов и ног — X. Линия от рога в ногу кажется очень естественной и ты, начиная с рогов, вдруг застаешь себя говорящим о копытах. Рога и копыта надо разделить, хотя бы в целях чистоты рассуждения. Поэтому сделаем допущение, что я — это не тело, а Я. А тело — это мое тело. Пока мы рассуждаем, мы рассуждаем теми понятиями, что у нас есть. Значит, такое разделение вполне естественно. С ним разрушается и очевидность того допущения, которое Тхостов называет «интуицией о границах меня». Он тоже ее разрушает как психолог.

«Эта простая и очевидная интуиция сразу же становится запутанной, если мы зададимся несколькими простыми вопросами. Что служит критерием различения этих событий? Устойчива ли эта граница, что ее определяет и как она устанавливается?

Неоднозначность местоположения такой границы может быть продемонстрирована в классическом психологическом феномене зонда. Его смысл заключается в том, что человек, использующий для ощупывания объекта зонд, парадоксальным образом локализует свои ощущения не на границе руки и зонда (объективно разделяющей его тело и не его зонд), а на границе зонда и объекта.

Ощущение оказывается смещенным, вынесенным за пределы естественного тела в мир внешних вещей. Зонд, включенный в схему тела и подчиненный движению, воспринимается как его продолжение и не объективируется» (Там же, с. 63).

Читая сейчас то, что я говорю, вы позволяете моим мыслям как бы прозвучать в вас, но при этом четко осознаете, что это в вас звучат мои мысли, а не ваши. А вот если вы ощупываете нечто с помощью щупа, щуп теряется и перестает иметь собственное значение. Мы словно включаем его в себя. Это значит, что при ощупывании, то есть при изучении или познании чего-то внешнего, я использую любые орудия, которые для этого подходят, включая тело. И если тело недостаточно приспособлено, например, для изучения устройства замка, то я составляю сложное орудие ощупывания, добавляя к телу отмычки, и не вижу разницы между частями этого орудия. Вот что важно!

«Феномен зонда позволяет продемонстрировать как минимум два момента субъект-объектной диссоциации. Во-первых, факт подвижности границ субъекта, а во-вторых, универсальный принцип объективации: свое феноменологическое существование явление получает постольку, поскольку обнаруживает свою непрозрачность и упругость» (Там же, с. 63–64).

Это высказывание Тхостова стоит разделить, потому что первая его часть не бесспорна, хотя и верна. К сожалению, он слишком замаскировал смысл наукообразностью. «Факт подвижности границ субъекта» — высказывание вполне верное, пока имеется в виду некий «субъект» в философском смысле. Иначе говоря, пока субъект — это то, что ощущает свою границу там, где кончается зонд, — все верно. Ну а если перевести это на понятный язык? Что такое субъект?

Если это я, то я, ощупывая нечто щупом, действительно мог на миг утратить осознавание себя и ощущать свою границу там, где происходит ощупывание, то есть как границу тела или как границу сложносоставного щупа. Но это до разделения «сказившихся» понятий. А если присмотреться, то и во время слипания понятий Я все время был вне, все время был наблюдателем, и мои границы не сдвигались. Следовательно, «субъект» в данном случае — некое особое понятие, которое требует описания и исследования. Очевидно, что имеется некое промежуточное состояние между Я и Телом. Между «я есть я» и «я есть тело» есть еще и «я есть тот, кто действует, используя все возможные орудия». Тхостов применяет для его обозначения слово «субъект».

Вторая же часть просто должна быть вынесена в отдельное исследование, настолько она, на мой взгляд, важна.

«Свое феноменологическое существование явление получает постольку, поскольку обнаруживает свою непрозрачность и упругость.

Сознание проявляет себя лишь в столкновении с иным, получая от него «возражение» в попытке его «поглотить» ("иное" не может быть предсказано, и именно граница этой независимости есть граница субъект-объектного членения). Все, что оказывается по одну сторону этой границы, есть Я, а то, что лежит по другую, — иное» (Там же, с. 64).

В сущности, разговор о теле незаметно перешел в разговор о сознании. Высказывание о феноменологическом существовании явлений есть разговор о том, как существуют понятия или образы вещей в нашем сознании. Да и та путаница нашего Я, то находящегося в Я, то в деятеле, а то в орудии, объяснима лишь если будет предположена некая промежуточная среда, своего рода зеркало, в котором отражаются то Я, то внешние вещи, из-за чего все двоится и теряет определенность. Да и какие же это пределы, если вещь постоянно оказывается то по ту сторону границы, то по эту?!

Объяснюсь. Допустим, что наше сознание вовсе не электрические разряды в нервной системе, а тонкоматериальная среда, заполняющая мир. Ну, если и не заполняющая его целиком, то хотя бы выходящая за границы тела в окружающее его, подобно электромагнитным полям. Среда, способная воспринимать и творящая образы воспринятого. Причем, обладающая способностью творить образы, то есть, в сущности, двоить все, с чем сталкивается. От Я до вещей. Что происходит, когда я ощупываю внешний предмет?

У предмета есть граница, значит он, как и мое тело, весь за этой границей, по ту ее сторону. Но как только я прикасаюсь к этой границе своим сознанием, то есть восприятием, как сознание тут же начинает творить в себе образ этого предмета. Но поскольку сознание между нами, между Я и предметом, образ предмета оказывается в сознании, то есть по эту сторону его собственной границы. При этом сам-то предмет мне неведом — все, что я смог о нем узнать, собрано в образе. Следовательно, предмет без этого образа для меня просто не существует, и уж точно он ощущается ничуть не более настоящим, чем образ. Он просто тьма, вроде моего нутра. Так сказать, нечто мерещится. А вот образ — это что-то важное, поскольку благодаря ему я знаю, что делать и как выживать.

Значит, даже если я всеми силами стараюсь себя убедить, что вещи важнее образов, как это делает материализм, мое сознание все равно ничего не может сделать с вещами и не то, что не ценит их, оно просто не направляет на них внимания, после того, как образ создан. Это его устройство, вещь интересна ему, лишь пока с нее делается образ. Потом работает только образ, потому что в нем собрано знание. Его надо беречь и использовать. Имея образ вещи, обращать внимание в обход него на вещь почти невозможно и требует огромных усилий. К тому же сознание, направленное на вещь, найдет какую-то доселе неведомую ей черту и вместе со своей находкой соскользнет обратно в образ, чтобы его доработать. И его снова придется силой гнать в созерцание.

В итоге, вещь, находящаяся за своей границей, наиболее значимое для моего сознания существование ведет по эту сторону границы, в среде, которой и является сознание. В своем, так сказать, отражении.

Но ведь то же самое относится и к Я. Я тоже отражается в сознании. Причем, многократно. Стоит Я захотеть исследовать что-то, как Сознание создает в себе образ Я-исследователя, стоит ему захотеть что-то ощупать — и сознание создает образ Я-ощупывателя. Так, на мой взгляд и складывается тот самый «субъект», которого описывает Тхостов. Именно его границы постоянно плывут и меняются, потому что он не есть Я, а есть образ я, живущий в сознании, то есть тоже по ту сторону границы, которую я ощущаю своей.

При этом с тела тоже снимается отпечаток и включается в образ Себя. Если тело берет в руку щуп или одевает протез, с них тоже делается образ. А поскольку образы всех этих разных вещей — Я, тела и предмета — изготавливаются из одного и того же материала — сознания, они сплавляются в удивительное однородное образование, которое не различает, где кончается рука, а начинается зонд.

Образование это — образ себя — является самым главным орудием Познания мира, имеющимся у человека. Он и есть «универсальный зонд», который мы чаще всего не учитываем и даже не замечаем. Понятие образа себя было очень подробно разработано мазыками, но я о нем сейчас рассказывать не буду, потому что это относится к сознанию.

Хотя тело мазыки тоже называли «створожившимся сознанием». И все же для меня сейчас гораздо важнее упомянутые Тхостовым непрозрачность и упругость познаваемых вещей внешнего мира.

Мазыки считали, что детское тело, тело новорожденного, качественно отличается от взрослого. Это совсем еще не человеческое тело! Ребенок может стать кем угодно, хоть Богом во плоти, если обретет нужную плотность. У Даля есть намек на это понимание телесной плотности. Он приводит пару народных поговорок, которые я слышал и от мазыков: «Девичье тельцо — натрушено сенцо. Мертвым (мерзлым) телом хоть забор подпирай». Народ отчетливо видел, как по мере жизни меняется плотность тела. И именно обретением плотности мы познаем мир.

«Объективный мир существует для моего сознания именно постольку, поскольку не может быть раз и навсегда учтен и требует постоянного приспособления, осуществляющегося "здесь и сейчас".

Плотность внешнего мира определяется степенью его «предсказуемости», придающей его элементам оттенок «моего», то есть понятного и знакомого, или, напротив, «чуждого», то есть неясного, "непрозрачного".

Становясь «своим», внешний мир начинает терять свою плотность, растворяясь в субъекте, продвигающем свою границу вовне. Близкий мне мир внешних вещей постепенно начинает исчезать, я перестаю замечать, слышать и ощущать конструкцию моего жилища, родного города, знакомые запахи и звуки, удобную и привычную одежду и даже других, но знакомых и привычных мне людей» (Тхостов, с. 64–65).

Говоря о том, как, становясь «своим», внешний мир теряет свою плотность, Тхостов, по сути, говорит о том, о чем мы говорили чуть выше — о том, как создав образы вещей мира, сознание теряет к миру интерес. Но это разговор со стороны сознания. А что происходит с телами?

Много лет на семинарах по прикладной этнопсихологии мы начинали знакомство с тем, как рождается человек, с того, что вставали на колени, ползали по залу и бились лбами обо все возможные встречающиеся углы и лбы, как это делают дети. Вот так все мы начинаем изучать этот мир. На самом деле, познание начинается раньше, и если опустить утробный период, то уже выход через родовые пути является первым столкновением с плотностью этого мира. И закладывает этот отпечаток в наше тело мать. Поэтому мазыки называли слой ощущений, запечатлевающихся в наших телах как соприкосновения с плотностями, материком.

Из материка рождается первый образ мира, которым мы владеем. Он так и называется Материк. Основа его — Родовая петля, те скользящие ощущения сдавливания, которые остаются в теле, когда мы выходим в мир. Затем отгрызание или обрезание пуповины, касания и сжимания рук, мытье, пеленание. Особенно Пеленание и долгое лежание на спине. Все это, от Петли до Пелен и есть первое изучение мира. Родись мы водными животными, у нас были бы совсем иные тела и иной разум. Но теперь мы обречены все время думать, творя образы из тех истот, тех простейших впечатлений, что заложились в материк. И это очень, очень философский способ думать!

Судите сами. Психологи считают, что человеческий разум рождается поступательно от простейших понятий к сложным, а от них — к отвлеченным. Вершиной же современные люди считают овладение философскими, абстрактными понятиями, вроде материи, энергии, движения, пустоты…

Движение, пустота, плотность — это то, с чего в действительности мы начинаем, а философия — это всего лишь довольно жалкая попытка дотянуться до собственного понимания.

Ребенок, начиная ползать и биться об углы, не бьется о стулья и столы, он ничего не хочет о них знать. Он познает скрытую в разных вещах способность причинять боль и учится видеть некую скрытую сущность вещей, именуемую плотностью. Сначала изучается плотность как таковая, и только потом виды, в которых она доступна восприятию, то есть видима! Это значит, что мы движемся в своем познании мира сначала от общего к частному, а потом наоборот, от простых вещей к обобщениям и философии.

Задача познать мир возможна, но сначала надо дорасти до самого себя. Прямо в нашем теле весь мир записан плотностями. Окружающий мир теряет свою плотность, по мере его освоения нами, пишет Тхостов. Но он теряет ее, не только пропадая из внимания. Он теряет ее и в прямом смысле, просто потому, что, познавая его своим телом, мы подымаем, увеличиваем плотность тела. Сравниваясь в плотности с вещами мира, вещество тела обретает равную миру плотность. В итоге и теряется ее ощущение.

Но каждый слой плотности — это пелена, в которую оборачивают тот исходный комок тели, как это называлось, которым является тельце новорожденного ребенка. Как раз про тель мазыки говорили, что она — тоже сознание, только створожившееся. Очевидно, эта детская тель и послужила прообразом для выражения tabula rasa — чистая доска, способная принимать в себя любые отпечатки. Она же, сделаю еще одно предположение, в каком-то смысле есть душа человека. Во всяком случае, душа новорожденного, как считали те же мазыки, полностью совпадает с его телом и живет в нем от пяток до головы. Затем, по мере накладывания пелен, плотности начинают выдавливать душу из тела, пока она окончательно не убежит.

В любом случае, мое тело — это книга моей судьбы, моего воплощения в этом мире, пленения плотностями, а значит, это и Книга мира. И когда я задаю вопрос: каким образом я могу быть внутри своего тела, — вопрос этот распадается на несколько частей. И все они связаны с тем, знаю ли я, о чем спрашиваю: без разделения понятий о самом себе все эти вопросы будут лишь искажать действительность. Почему?

Потому что Я вообще не в теле. Похоже я вообще не в этом пространстве. Но я, воплотившийся в этом мире с помощью тела и сквозь тело, имею свою историю пребывания здесь. Если я спрашиваю о себе, жившем в этом мире, то вся история моей жизни записана в тело плотностями. Этот я действительно внутри тела. Но этот я только память о жизни моего тела, значит, только ловушка, не пускающая меня к себе. От него надо просто очиститься.

Выводы и заключения: тело — страна неведомая.

Исследуя тело как предмет очищения, я постарался показать несколько способов понимания тела — философский, психологический и физиологический. Думаю, теперь ясно,

Почему существует только организмическое, то есть физиологическое его очищение.

И совершенно не имеет значения, что это понятие не полное и вообще искаженное. Тело — это не машина и не организация. Но если его представить так, то это уже позволяет хоть что-то с ним делать, как-то улучшать его работу. При всех своих недостатках Физиология хотя бы действует, в то время как Философия болтает, а Психология спит.

Неполный или искаженный образ тела, которым пользуется Физиология, довольно опасная вещь. Мы, конечно, молимся на современную Медицину, потому что, когда приходит настоящая боль, за помощью больше некуда обратиться. Но при этом мы все время гоним от себя постоянно посещающее нас подозрение, что не будь Медицины и вообще Науки с ее технологией, возможно, у нас не было бы подавляющей части тех болезней, с которыми мы сейчас боремся.

Предположение это верное и одновременно порочное само в себе. Верно оно в том, что изряднейшая часть того, с чем современный человек обращается к врачу, можно назвать болезнями цивилизации. Они вызваны либо современным питанием, либо экологическими загрязнениями, приемом медикаментов, воздействием окружающего на сознание и так далее.

Но, во-первых, развитие цивилизации — это итог нашего размножения, а не Науки. Наука лишь придала этому технологический вид и, возможно, сделала жизнь более-менее приемлемой. Во-вторых, не будь болезней цивилизации, живи мы по-средневековому, обходясь только помощью знахарей, нас косили бы эпидемии.

Это тоже вопрос не однозначный. Не были ли эти эпидемии средством самозащиты Земли, так сказать, орудием поддержания нас в рамках естественно вписанного в свою экологическую нишу вида? И не сломала ли Наука какое-то важнейшее защитное устройство Земли, победив эпидемии и позволив человечеству безгранично размножаться и пожирать планету? Вопросы, вопросы…

Я не берусь судить. Все равно жить придется в тех условиях, которые есть, и их невозможно сменить. Остается только думать, как их улучшить или как улучшить собственную жизнь. Очищение организма — это явное улучшение и им надо пользоваться.

Можно ли с помощью физиологического очищения двигаться к самопознанию? Не знаю. Разве что к лучшему познанию себя как машины или фабрики. Но это не совсем то познание, ради которого я отправился в путь. Это какая-то из иллюзий самопознания.

А вот тело остается полностью неведомой частью меня. И даже если это тоже иллюзия, морок, это туманное место стоит на пути и оставляет подозрение, что, проскочив его, я не заметил входа в пространство, где хранятся ответы. Однако дальнейшее исследование пока оказалось невозможным. Ни философские сумерки, ни психологический рассвет не позволили мне получить действительно определенных ответов.

Ясно лишь одно: сюда еще придется возвращаться, и бешеные ветры самопознания все равно пригонят меня в море Телесности еще не раз. Но я надеюсь, что тогда я буду гораздо лучше вооружен для встречи с телом. По крайней мере, я уже буду знать то, с чем оно граничит, а значит, буду уверен, что занимаюсь именно им.

Эта часть моего путешествия по морям Науки была очень бурной. Я дописался до того, что уже почти отчетливо слышу голоса Сирен или каких-то иных обольстительниц.

Я пишу «заключения», а они мне нашептывают, что надо еще написать о заключении меня в теле. Пишу «выводы», а они кричат, что это о выводе Я из тела…

Нельзя объять необъятного. Ясно вижу, что у этой части океана есть берега и острова, куда мне не надо. Один из них — физиологическое познание тела как организма. Это очень важный шаг в познании себя, но он ограничен теми насущными потребностями, которые имеет каждый живой человек. Если я хочу быть врачом, то мне надо изучать физиологическое понятие о теле гораздо глубже. Как и прикладнику организмического очищения. Если же я хочу познать себя, то мне, похоже, достаточно тех анатомо-физиологических знаний, что давали в школе. В остальном я вполне могу доверять врачам.

Если же я хочу пойти через познание тела к познанию себя, то все предыдущее путешествие с очевидностью показало: познающее очищение невозможно без очищения сознания.

Вот и прояснилось небо. Дальше мой путь — в море Сознания.

МОРЕ СОЗНАНИЯ.

«В философии, как и в политике, существуют вопросы, которые можно назвать закрытыми. Над ними долго и упорно бились, иногда в течение целых веков, и разошлись, не примирившись и не достигнув соглашения. Но чтобы не возобновлять бесплодной и утомительной борьбы, противники как бы вступают в безмолвное соглашение— молчать о главном, об общей вине своей.

Подразделяя вопрос на множество частных пунктов, они сражаются на этих пунктах, обходя первоначальную причину спора. От времени до времени бывает, однако, полезно припомнить ее, сдунуть пепел с тлеющего угля. Ибо лучше, чтобы он догорел до конца, вместо того, чтобы тлеть и чадить под обманчивым пыльным слоем».

Князь С. Н. Трубецкой.

Слой 1. БЫТОВОЕ ПОНИМАНИЕ СОЗНАНИЯ.

Нельзя начать разговор о сознании, к примеру, с рассказа о том, как его понимает Наука, потому что Наука состоит из отдельных людей, избравших стать учеными. Но до того, как этот выбор произошел, они были обычными людьми, то есть людьми, воспитанными в обычае. И если считать знания обычаев одним из слоев, составляющих меня, то этот слой предшествует слою, в котором во мне записана Наука.

Обычай — это то, что принято в определенном обществе. Причем, принято как осознанно, так и не осознанно. По сути, весь наш быт состоит из обычаев, хотя некоторые обычаи мы осознанно вьщеляем и даже называем их сейчас иностранным словом ритуалы. Но это лишь затем, чтобы обозначить наше осознавание этих обычаев. Так сказать, необычные обычаи должны иметь необычное имя.

Остальные обычаи в русском языке называют сейчас привычками, в старину называли свычками. Свычай, свычка отличается от обычая тем, что это личная привычка, ею может не владеть никто, кроме тебя или твоих близких. Обычай же — это общая привычка: все наши поступают так.

Хочет того ученый или не хочет, но обычай, обычное мышление составляет основу, над которой он надстраивает этаж научного мышления. И этот айсберг не очень управляемая вещь. Ученый хочет говорить чисто и научно, а говорит постоянно так, как это привычно. Хочется сказать «грязно» в противоположность чисто-научному способу оценивать свой язык. Но народная, обычная речь не грязна. А научная речь не чиста. Она стерильна в своем идеале. То есть, предположительно, должна быть лишена всех признаков обычности. Но стерильно — это не чисто. Это безжизненно.

Сама же потребность в необычной речи — это мечта о магии, о языке Богов, на котором можно повелевать Миром. Мифология, как и обычное мышление, сквозь любые щелки просачивается в естественнонаучный метод, как в ржавый корабль, покоряющий Вселенную. Научное мышление насквозь обычно и насквозь мифологично. Но о мифологии позже.

Пока же приглядимся к бытовому. Я вовсе не хочу освободить Науку от вкраплений бытового понимания. Скорее, наоборот, я хочу, чтобы вы отчетливо видели, где, говоря о сознании, ученый добавляет к обычному пониманию искусственные построения своей Науки. В некоторых вопросах доля научности в научных построениях гораздо выше, но на том участке фронта, где Науке противостояло сознание, ей почти не удалось продвинуться.

Итак, каково наше бытовое понимание сознания? Я не буду напрягаться, а воспользуюсь Толковыми словарями. Они хороши тем, что кроме определений еще и приводят множество примеров из бытовой речи. Вот они-то и позволят рассмотреть все стороны нашего обычного понимания сознания.

Глава 1. Современные словари русского языка.

Самый доступный из них словарь Ожегова и Шведовой дает такое определение:

Сознание. 1. Сознать. То же, что осознать. Сознать свой долг, сознать свою ошибку. Сознавать.

Осознать — полностью довести до своего сознания, понять. Осознать свое положение. Осознать необходимость решения.

Это первое определение слова «сознание» и оно, как видите, немножко странное, особенно в устах языковедов. То же самое происходит и с психологами, как вы увидите впоследствии. Они тоже как будто забывают про требования языка, когда прикасаются к слову сознание. Судите сами, разве по-русски звучит определение, которое, если его выковырять из-под циферок, выглядит так: сознание— это сознать или осознать?

Понятно, что если я понимаю, что значит сознавать, то я пойму, что в сознании то же самое. Это как в старом итальянском анекдоте:

Один сицилиец, вернувшись из Италии, пытается рассказать другому сицилийцу, на что похож паровоз. Тот никак не может представить себе образ этого чудовища. В конце концов, рассказчик не выдерживает и кричит:

— Апельсин! Апельсин, знаешь?

— Знаю!

— Так вот, совсем не похож на апельсин!

В каком-то смысле все ученые, которые пытаются дать определение сознанию, резко скидываются в сицилийцев: что такое сознание, не знаю, но совсем не апельсин! При этом они еще и прячутся друг за друга. Психологи глядят, как определяют это понятие языковеды, и пользуются им. А языковедам неоткуда взять настоящего определения, пока его не создадут психологи.

Но вдумайтесь сами, эта связка — сознание-сознавать — явно хранит какую-то тайну. И если язык имеет два слова, значит, сознание и сознавать— это два разных понятия, два имени для разных, хотя и родственных, явлений. При этом, если исходить из тех же языковых требований, сознание является здесь чем-то, оно нечто — предмет, вещь, явление, а сознавать — это его свойство. Или способность. Следовательно, определение: Осознать— полностью довести до своего сознания — не может считаться определением. Это обман, фальшивка, а не работа языковеда. Это ответ на вопрос: что делать? Что надо сделать, чтобы осознать что-то? Ответ: полностью довести до своего сознания. Но где определения понятий «сознать» и «осознать»? Самое малое, что должно прозвучать в таком определении, это: сознать, точнее, сознавать — некая способность сознания. Или человека.

Кто-то из нас двоих — я или мое сознание — способен осознавать или обладает способностью к осознанию. Но если вы приглядитесь к Словарю, то в нем есть слово осознать, но нет слова осознавание. И это очень важно, потому что здесь скрывается корень непонимания и путаницы.

Осознавание — это не просто существительное от глагола осознавать. Это такое же существительное, как и сознание. Они должны стоять рядом — сознание и осознавание. И тогда все глаголы и прилагательные распределяться соответственно своим местам. Для нас же полностью пропадет первое значение слова сознание, которое используют словари: Сознание — это сознать.

Осознавание — вот что творится с помощью сознавания. Вслушайтесь в звучание, и вы увидите, что сознавать — это делать нечто какое-то время. И в итоге этого делания появляется нечто этим сделанное. Когда это сделанное — осознание или осознавание, то все естественно. Я какое-то время сознавал, что натворил, а потом ко мне пришло осознавание моей вины… Но можем ли мы сказать, что сознание есть плод осознания? Вряд ли.

Это сопоставление понятий ставит перед нами вопрос: что первично? Сознание рождается из сознавания или способность сознавать есть проявление деятельности сознания? Это не пустой вопрос. Если первична способность сознавать, то сознание — всего лишь накопившаяся память о работе осознавания. А сознавание должно иметь какой-то психологический механизм, который его описывает. К примеру, это деятельность внимания.

Если же сознавать можно лишь обладая сознанием, если это свойство или способность сознания, тогда придется описывать природу сознания. Психологи тут обычно сбегают в разговор о психике, а психику сводят к нейрологии. Но при этом, как мы уже видели, это описание всего явления сознания не покрывает даже в их представлениях.

И как бы там ни было, но и в том и в другом случае сознание не равно работе сознавания. Иначе не было бы разных имен, не было бы нашего бытового ощущения, что это разные вещи, не было бы и бесконечно тянущейся неразберихи в определениях. Сознание — либо вид памяти об осознавании, либо исходное нечто, что рождает или творит осознавание. И в том, и в ином случае, определение сознания должно быть похоже на определение некой, условно говоря, «вещи».

Но словари стараются избегать такого определения. Второе значение слова сознание для Ожегова такое:

2. Человеческая способность к воспроизведению действительности в мышлении: техническая деятельность как отражение действительности. Бытие определяет общественное сознание (Там же).

Как видите, это определение заимствовано из философии. Здесь сознание оказалось способностью. Это выглядит почти приемлемо, потому что ощущается, что сознание действительно как-то позволяет создать образ мира. Но можем ли мы считать, что слова, созданные по типу «сознание» могут быть именами способностей? Например, чтение? Чтение — способность воспринимать образы через знаки. Что здесь есть способность — само чтение? Или же для чтения нужна способность воспринимать и понимать знаки? А чтение есть деятельность?

Это плохой пример. Понимание — гораздо лучше. Это и способность понимать, и некое состояние, которое приходит после работы понимания. Так же и внимание — это и способность, и состояние, которое можно удерживать. А сознание — это лишь способность к воспроизведению действительности? А если это сопоставить с третьим значением, которое приводит словарь:

3. Состояние человека в здравом уме и памяти, способность отдавать себе отчет в своих поступках, чувствах. Потерять сознание. Лишиться сознания.

Прийти в сознание. Больной без сознания. До потери сознания (до полного изнеможения) (Там же).

Может ли явление одновременно быть состоянием и способностью? Если верить этому определению, то да. Но это противоречие. Приемлемым было бы определение: Сознание — состояние человека, в котором он обладает способностью отдавать себе отчет в своих поступках. Или: состояние, обеспечивающее способность отдавать отчет.

Кстати, есть и еще одно значение, которое приводит словарь:

4. Мысль, чувство, ясное понимание чего-нибудь. Его мучило сознание, что он ошибся. Сознание собственной вины (Там же).

Как видите, определение сознания как состояния и способности одновременно отчетливо противоречат друг другу. Складывается ощущение, что сознание является очень большой вещью, которая являет себя то одной гранью, то другой. При этом все описываемое в отдельном определении полностью соответствует одной из граней, а через нее самому понятию сознания, но не совмещается с другими гранями. Очень похоже, что пока определение сознания идет как определение слона в темноте. Все, что описывается, относится к слону, но никак не совмещается между собой. Что делать?

Как мне кажется, беда лишь в том, что нами описано слишком мало граней. Из-за этого у нас не складывается само понятие сознания. Остается лишь набирать и набирать описательный материал.

Но сначала подведу первые итоги. Согласно словарю Ожегова, обозначились такие проявления этой огромной вещи, которую принято называть сознанием.

1. Сознание — это то, что дает человеку возможность осознавания и способность сознавать и осознавать.

2. Сознание — это то, что обеспечивает «воспроизведение действительности в мышлении», то есть позволяет создать и хранить в себе образ мира.

3. Сознание — это здоровое и естественное состояние человека. В частности, замечается в сравнении с людьми не в своем уме или без памяти, не способными отдавать отчет в собственных поступках.

4. Сознание так же ощущается, как то, что обеспечивает ясность мыслей или понимания. Скорее всего, это всего лишь качество сознания, называемое способностью быть ясным, как говорится — ясное сознание или замутненное.

Этого пока достаточно, чтобы перейти к следующему словарю.

Академический «Словарь русского языка» пишет о сознании гораздо подробнее.

Сознание. 1. Восприятие и понимание окружающей действительности, свойственное человеку, способность осмысленно воспринимать окружающее. Потерять сознание. Быть без сознания (Словарь русского языка, 1988, т. 4).

Как вы понимаете, это всего лишь попытка передать тот смутный образ, который рождается, когда ты задумываешься, что значит потерять сознание? Попробуйте сами, и вы поймете, что создать даже такое определение очень и очень трудно.

При этом речь здесь идет о самом простом и доступном наблюдении: вот перед тобой обычный человек, вот какая-то грань, а вот за ней живое, но пустое тело «без сознания». А где сознание? И что, собственно говоря, потеряно? Что было отнято у целого человека, раз в итоге осталось лишь тело? Человек — X = тело без сознания.

Соответственно, если из цельного человека вычесть то, что называется «тело без сознания», то мы получаем сознание. А что это?

Вот по такому пути двигается мысль создателей словарей в первом определении сознания. И, как видите, до этого места все четко и почти математично. А вот дальше, там, где начинается описание X, появляется зыбь, потому что теперь нужно перечислить все, что было потеряно. А что в действительности потеряно при потере сознания? Например, восприятие и понимание окружающей действительности. И еще способность к осмыслению.

Верно ли это? Безусловно, верно. Значит, определение верное? Ни в коем случае, потому что можно было найти еще множество вещей, которые потеряны с потерей сознания. Вот такой парадокс. И все же это, хоть какой-то, но путь — перечислить все, что отсутствует у бессознательного тела по сравнению с обычным человеком. Кстати, нервная система на месте и даже работает. Во всяком случае, столь излюбленные физиологами лягушки даже обезглавленные дергаются от тока, стирают со своей кожи кислоту, а в промежутках пытаются снять себя лапками с булавки. Их ведь прикрепляют к подставке, проколов булавкой нижнюю челюсть.

Как бы то ни было, понятие «потери сознания» позволяет нам сделать перечисление того, чего телу не хватает, чтобы быть человеком. И это будет описание сознания. Но это странное описание будет состоять из перечисления составных частей сознания. И тем самым сознание превращается в нечто, в некую сложносоставную вещь.

Но при этом мы отчетливо ощущаем, что как раз эти составные части сознания и не утрачены. Ни мышление, ни память, ни что там еще можно перечислить. Стоит сознанию вернуться и все окажется на месте.

С потерей сознания ничто в сознании не теряется. Даже хуже, можно сказать, что теряется лишь одна вещь — это тело! Иначе говоря, теряя сознание, человек сохраняет сознание, но теряет тело, через которое оно до этого проявлялось.

Странно? И противоречит тому же самому языку, с которым мы сейчас работаем. Например, выражению: у меня была потеря сознания. Ведь в этом высказывании явно видно, что человек ощущает, что это у него была потеря сознания, когда он потерял сознание. Это так очевидно, что никто, как кажется, не задался вопросом: а у какого него? Кто этот он, кто потерял сознание?

Почему этим вопросом не задавались? Да потому, что он всегда перед глазами. Он — это то самое тело, которое только что было сознательным и вдруг лежит без чувств. Тело не потерялось, значит, оно постоянно присутствующая часть уравнения. Значит, теряется что угодно, но только не тело. А это значит, что теряется что-то из тела. Вот такая псевдоматематическая логика.

Суть этой ошибки в том, что тело не теряется у вас, то есть у зрителей, у свидетелей потери сознания. И означает эта ошибка страшную вещь. Означает она то, что люди современной культуры вообще не видят человека за чужим телом. Даже когда он в сознании и в теле одновременно. Что уж говорить про случаи, когда он в сознании, но не в теле, или даже без сознания.

Тут, правда, может быть приведено возражение, что потерявший сознание и сам ничего не помнит об этом состоянии. Иначе говоря, пока мы в теле, мы себя помним, а потеряв сознание, не помним ничего. Следовательно, в теле мы можем быть, причем, в сознании и без сознания. А вот без тела — вряд ли.

Это возражение возможное и даже довольно избитое. Но что лично меня в нем поражает, так это его партийность. Если до торжества Науки люди поголовно верили в духовную жизнь, то теперь они поголовно в нее не верят. И совсем плохо то, что у людей Науки есть клятва юного пионера научного союза — никогда не верить в духовное существование. Это совсем не научно. А что уж совсем гадко, так это то, что за эту веру научное сообщество готово травить всех инакомыслящих. И травили насмерть, — были времена.

Сейчас, правда, стало попроще. Всего лишь высмеивают. Но не потому, что стали мягче, а потому, что люди уже боятся говорить, так всех запугали.

Научно — это когда беспартийно и беспристрастно. Есть свидетельства или наблюдения каких-то странных явлений действительности — спокойно собрать их и исследовать. Так обычно и делается там, где дозволено. Но стоит только кому-то заявить, что во время клинической смерти он видел свое тело со стороны, а еще хуже, что просто во время упражнений с сознанием выходит из тела, как на лицах ученых появляется кривая ухмылочка. Все это, уважаемый, очень, очень интересно. Но вы обратились не по адресу. В соответствующем ведомстве вас, безусловно, выслушают. А мы, к сожалению, простите, конкретные труженики Науки, нам некогда!..

И ведь мало кто из ученых отдает себе отчет в том, что за эти 2–3 сотни лет Наука поломала сознание людей настолько, что им во всем нужно научное заключение. И если такое заключение будет утверждать, что по новым данным науки Солнце вращается вокруг Земли, люди поверят, как поверили, что Земля вращается вокруг Солнца. Так же поверят они и тому, что души нет, раз Наука ее до сих пор не обнаружила. И даже если сами они наблюдают явления, которые противоречат всем научным убеждениям, они скорее задушат это, чем позволят ему разрушить научные построения.

Вот и с состояниями без тела и без сознания. Если вы так уверенно утверждаете, что можно потерять сознание, но нельзя потерять тело, и это научно, то приведите мне свидетельства хоть каких-то научных исследований, которые проводились на эту тему? Я их давно ищу и не нахожу. Но зато как историк я раскопал множество свидетельств той эпохи, когда молодая Физиология сделала телесность символом своей веры, а духовность объявила опознавательным знаком врагов. А затем было: если враг не сдается, его уничтожают.

Я не буду утверждать ничего определенного, я не отстаиваю Идеализм в пику Материализму и веру не ставлю выше Науки. Я хочу исследовать. Просто исследовать то, что меня занимает. И я вижу: что-то теряется при потере сознания. Может, сознание, может, тело. Но когда тело возвращается в сознание, или когда сознание находит свое потерянное тело, сознание не разрушено, все его составные части на месте.

Значит, теряется не сознание как способность сознавать. Теряется все сознание как нечто, содержащее множество способностей, в том числе и способность сознавать.

Конечно, стоило бы теперь задуматься над тем, а что такое эта способность сознавать. Но всему свое время. Мы еще не закончили со Словарем.

Второе значение сознания Словарь определяет как философское и психологическое:

2. Высшая, свойственная лишь человеку форма отражения объективной действительности (Там же).

Это я пока опущу. Мы им еще займемся, и очень подробно. Третье значение:

3. Понимание, осознание общественной жизни человеком или группой людей.

Рост политического сознания (Там же).

Это наследие предыдущей эпохи, когда люди много говорили о политике и мало думали. В сущности, здесь сказано следующее: поскольку от нас постоянно требуют заниматься политической пропагандой и агитацией, мы хотим выделить отдельным пунктом, что в сознание входит еще и такая составная часть, которая «отражает» общественную составляющую «объективной действительности».

Тем не менее, даже такое пустое дополнение полезно, потому что оно показывает, что «отражается», а значит, что «отражение» это содержит в себе то ли знания, то ли, говоря психологически, образы всего мира и таких абстрактных явлений, как общественная жизнь. Иными словами, эти разговоры об отражении действительности ставят вопрос: в чем хранится отраженное? И если в образах, то появляется возможность перейти к определению сознания как среды или вместилища, способного хранить образы. Как вы понимаете, такое определение никак не согласуется с определением сознания как способности сознавать. Но это не страшно и не важно пока.

Гораздо важнее, что из этого вырастает следующий вопрос: если сознание, чтобы «отражать действительность», должно иметь ее образы, то должно ли оно и создавать их? И если да, то как и из чего?

У нейропсихологии есть ответ — из чего-то в мозгу. То ли из нейронов, то ли из их связей, а может, и из глии — межклеточной жидкости. Вопрос этот нейрофизиологией не решен, и энграмма, то есть материальный носитель образов или памяти, не найдена. Это может означать, что у сознания вовсе не идеальная природа, иначе говоря, оно вовсе не является нам как шум электрических разрядов, пробегающих по клеткам серого вещества. Возможно, сознание в состоянии хранить образы прямо в себе и даже создавать их из себя.

Четвертое значение: 4. Ясное понимание чего-либо. Сознание долга. Сознание своей правоты (Там же).

Похоже, здесь то же, что и у Ожегова. Речь идет не о сознании, а о его качестве — о ясности. Но теперь это может относиться к предыдущему рассуждению, где сознание выглядело как некая среда, в которой хранятся образы. Если у такого предположения есть хоть какое-то право на жизнь, то и понятие ясности обретает совсем иное качество. Среда, сквозь которую видны образы, действительно может быть помехой видению. Ведь в приведенных примерах явно ощущается, что ясности видения и понимания что-то мешало, а потом помехи были убраны, и пришло «сознание долга», «сознание своей правоты». Каким-то образом это определение имеет отношение к понятию «суметь разглядеть», а через него связывается с пятым значением:

5. Признание в своей вине, проступке. Одно откровенное сознание может смягчить вашу участь (Там же).

Если есть слово признаться, то зачем потом еще и слово сознаться? Два слова для обозначения одного и того же нужны только тогда, когда они показывают разные стороны явления. Пусть немножко, но разные.

Я не возьмусь пока описать это различие, но оно, как кажется, связано с видением, с ясностью видения образа, который скрывается. Сознаться, вероятно, вырастает из сознать, осознать, то есть увидеть ясно и отчетливо. Что? То, что все так же отчетливо видят, как и тот, кто совершил нарушение. Сознать себя, сделать себя знамым, известным всем. Тут идет явная перекличка с понятием «совесть».

Co-весть — совместное знание, со-ведание. В точности то же, что и сознание. Какой смысл скрывать то, что ведомо всем?

Кстати, значение сознания как понятия близкого к совести, очевидно, свойственно многим языкам. Но об этом особо.

Можно ли добавить что-то в картину сознания из этой части исследования?

6. Например, то, что некоторые определения сознания возможны только в том случае, если описываемое явление является не способностью, а вещью. К примеру, хранилищем.

7. Но при этом оно еще и должно обладать качествами не только пространства, но и какой-то среды, потому что оно производит из себя образы, необходимые для «отражения» действительности.

8. Соответственно, ясность сознания оказывается не способностью мыслить последовательно и в соответствии с правилами, а отсутствием помех мышлению. Помехи же эти, если они мешают ясности, должны быть сами воплощены во что-то. Вероятно, в те же образы. Если, конечно, в сознании не может плавать космическая пыль или накапливаться статическое электричество.

9. И к тому же мы вышли на такое значение слова сознание, как совместное знание. Но такое прямое извлечение смысла из внешнего вида слов не приветствуется Наукой и называется презрительным именем «народная этимология». Да и действительно, нет смысла производить наши варежки от варягов — варяжки. Но языковеды почему-то неохотно занимаются историей слова сознание. Видимо, оно слишком просто.

Я же, к сожалению, смогу сделать лишь самое поверхностное исследование его истории… Но кто-то должен начать.

Вот для этого я и сделал описание понятия «сознание» в бытовом языке. Восемь черт этого описания отзовутся в последующих главах, потому что, как это ни странно, но это описание почти исчерпывает то, что сделала Наука, если смотреть с точки зрения очищения. Но не принимать же такие предположения на веру? Буду проверять со всей доступной мне тщательностью.

Глава 2. История сознания.

Любопытное состояние: я отчетливо осознаю, что у меня нет ни настоящих знаний, ни источников для исследования истории слова сознание, — и у меня рождается желание не делать это исследование. При этом желание это кажется мне естественным! Вот что поразительно! Я подозреваю, что именно этим психологическим явлением объясняется отсутствие полноценных исследований сознания.

Как бы это объяснить? Посмотрите: я хочу знать, какова история этого слова, но, поскольку никто до меня не проделал каких-то исследований, я понимаю, что моему исследованию не на что будет опираться, и я не сделаю никаких открытий. Самое большее, на что я могу рассчитывать — это разгрести самый верхний слой того, что связано с этим словом, и сделать несколько предположений, которые при углубленном исследовании будут признаны неверными. Но на такое я не согласен, ощущаю его бессмысленным, и вообще не начинаю искать. А как же мое желание знать?

А никак. Я про него забываю и не забываю. Я отодвигаю его в сторону, но зато всю жизнь теперь буду помнить, что хочу знать, и кусок моего сознания будет занят этой памятью вместо того, чтобы работать… А при этом другие, скорее всего, тоже не начнут этого исследования, потому что им не на что опереться. Или же я налечу на действительно глубокое исследование и не пойму его, потому что мною не пройдено место, где у меня самая начальная путаница… Наверное, эта болезнь и не дает человечеству обретать познание, которое можно обрести через исследование сложных понятий.

Ну что ж! Слово «сознание», совершенно очевидно, очень древнее. Вероятно, оно относится к числу основных слов любого языка, в том числе и русского. Именно поэтому его так трудно объяснять. Это первое.

Определенно и то, что «сознание» — это имя, обозначающее понятие. Это надо четко осознать, и именно исторический подход облегчает осознавание того, что привычное слово на самом деле вещь сложная. Слово никогда не равно самому себе, оно всегда называет что-то.

Причем, кажется, что оно называет вещь. Мы глядим на стул и называем его: стул! И все так очевидно: вот он, стул, и вот я его называю, произнося звуки. Но если мы вглядимся в то, что в действительности происходит, то простота и очевидность пропадут. И это гораздо легче рассмотреть на примере такого отвлеченного понятия как «сознание». На что вы глядите, когда произносите: сознание? Где этот стул, на который указывает ваш палец?

Его нет, но есть где-то прячущееся понятие. Так же и с любой вещью. Сначала мы называем имя, которое звучит или пишется. Но это имя не вещи — это имя понятия. И лишь вызванное им понятие называет саму вещь. Лишь понятие есть имя вещи, потому что у вещей неимоверно сложные имена, состоящие из всех наших впечатлений от взаимодействия с этими вещами, накопленных за жизнь.

И чем дольше мы живем и больше общаемся с вещью, тем полнее становится наше понятие об этой вещи. Это понятно даже на примере со стулом. И однажды полнота восприятия вещи становится такой всеобъемлющей, что понятие начинает не вмещаться в наши «мозги» и кажется сложным.

Я пока говорю условно, хотя для этих «мозгов» есть свое имя, по крайней мере, оно было, и я с ним столкнулся во время этнографических поездок. Называлось оно — печище, и я о нем буду подробно рассказывать позже. Сейчас будет достаточно сказать, что у нас есть определенная способность воспринимать за раз какой-то объем образов или понятий. Когда большой объем не вмещается, это и есть пределы нашего печища.

Существенно здесь лишь то, что простые понятия воспринимаются этой нашей способностью целиком. И, соответственно, понимаются и ощущаются как вполне доступные. Но если только понятие оказывается больше, чем печище, то есть превышает нашу способность воспринимать что-то за раз, мы словно бы начинаем видеть лишь части этого понятия. При этом что-то остается за гранью понимания. Попытаешься вместить и его — вместишь, но с противоположной стороны вывалится что-то другое. И так всегда — если видишь хвост и ногу слона одновременно — из видения выпадает хобот, а стоит схватиться за хобот и ногу — пропадает хвост. А слон остается непонятым.

Вот так и с сознанием. Это настолько привычное, обычное и всегда присутствующее явление, которым мы, к тому же, постоянно пользуемся, что у нас за жизнь накапливается переизбыток впечатлений о сознании. В итоге мы — обладатели сознания — не в состоянии ни понимать его, ни ясно о нем говорить. Что делать?

Конечно, самое правильное — расширять печище, увеличивать свою способность воспринимать понятия. И это задача того самого очищения, о котором я пишу эту книгу. Но это трудно, да и не скоро. А как быть с сознанием?

У меня лично нет другого выбора, как начать записывать все мысли о предмете исследования на бумагу, а потом попытаться свести их к более простым связкам, которые сумеют уложиться в моей голове. Это подобно пахтанию сметаны, когда сбивается масло, — надо барахтаться и не сдаваться, и однажды все станет ясно, потому что из жизни явлений и впечатлений родится понятие.

Итак, слово сознание есть имя понятия «сознание». Исторически имя это, очевидно, существовало очень давно, думаю со времен индоевропейского языкового единства. Но вот существовало ли соответствующее понятие?

Безусловно, какое-то понятие сознания возникло одновременно с именем или чуть раньше, позволив людям искать для себя имя.

Те же старые мазыки, у кого я вел этнографические сборы, говорили, что сознание — это совместное знание — со-знание. А значит, происходит от слова знание. Вряд ли у кого-то может быть мнение, что такие слова, как «знание» и «со», «совместимость», — могут быть не древними или заимствованными. Это древнейший слой языка, потому что без них невозможно развитие ни самого языка — воплощенного знания племени о мире, ни племени — сообщества говорящих на этом языке людей.

Кстати, эта этимология, то есть произведение сознания от знания, точнее, совместного знания, мне вначале показалась очень наивной. Я подумал, что сочетание со-знание, скорее, случайно, а говоривший мне об этом дед просто играет словами. Словами он, конечно, играл. Но ошибался ли он при этом?

Прежде чем заняться этим вопросом, я хочу вернуться к тому, что какова бы ни была древность появления слова сознание, в русском языке исторически оно существовало и как слово, и как называемое им понятие.

И если слово оставалось неизменным во времена своего существования, то понятие явно развивалось. Это означает, что развивалась сама способность осознавать еще какие-то грани явления. Соответственно, им давались имена, и они закрепляли способность видеть ту вещь, что скрывается за понятием, в общенародной копилке.

Этим я хочу сказать, что, будучи носителями сознания, мы все видим его, но видим как единую творожную или сметанную массу, в которой ничего не различаем. И лишь немногим удается понять, что такое сознание и как его использовать. К примеру, колдун мог владеть способами воздействия на сознание. Но для этого он должен был в этой общей и нерасторжимой массе видеть нечто, что можно назвать рычагами или веревочками, и дергать за них. И если он видел действительно, воздействие передавалось.

Такое видение могло быть очень глубоким, но оно было личным и никак не доступным другим, пока не передавалось даром, то есть по прямой передаче. И даже если у этих рычагов были имена, они были тайными. Даже не потому, что скрывались, а потому что обычный человек мог их слышать, но не мог видеть скрывающиеся за ними понятия. И даже не так. Он мог слышать звучание и мог видеть понятие. Но имя не связывалось у него с понятием. А разные колдуны, чаще всего, имели для этих понятий разные имена.

Но однажды количество тех, кто различал какую-то черту сознания и имя для нее, становилось достаточно большим, чтобы это знание вдруг разливалось по всему племени или обществу и все поняли: когда произносят вот это слово, оно означает вот то-то.

Так понятие и закрепляется языком в общем сознании. По сути, оно просто начинает узнаваться всеми людьми, говорящими на едином языке.

В отношении Сознания словари однозначно показывают, что понятие сознания развивалось. Я уже приводил определения словарей конца двадцатого века. Если бы мы нашли какой-нибудь словарь конца века девятнадцатого, то в нем не было бы тех определений, что заимствованы из психологии и философии. Во всяком случае, в середине XIX века в словаре Даля их нет. И вообще количество значений в нем меньше. Но еще уже понятие «сознание» понималось в средневековье.

И. Срезневский в «Словаре древнерусского языка» приводит лишь два упоминания сознания. Первое относится к 1396 году:

Сознавати, сознаваю — признавать. Сознаваю сим моим листом.

И второе XV века:

Сознатися— сговориться.

Но второе относится к знанию — признать, распознать своего, а не к сознанию. Впрочем, это в любом случае расширяет наше понимание сознания и говорит, что его вряд ли можно определить, не обращаясь к знанию, как к его природе. А что такое знание?

Пока оставим этот вопрос, и посмотрим, какие определения дает Даль. К его времени понятие, безусловно, развилось, и общедоступным стало большее число черт. Он четко выделяет двойственность этого понятия. Первое:

Сознаванъе — состояние сознающего что-либо или действие сознающегося в чем-либо.

Второе:

Сознанье— состояние сознающего что или действие сознающегося в чем-либо. Сознанье половина исправы, раскаяние.

Сознанье, сознание себя, полная память, состоянье человека в здравом смысле своем, могущего отдать отчет в своих действиях. Больной наш уже без сознания, в беспамятстве, в бреду. Она упала без сознания, обмерла, упала в обморок.

Далее идет сознательность.

Сознательность— слово или состоянье по прилагательному сознательный. Сознательный грешник, кающийся, во всем сознающийся, сознательный поступок, вменяемый, умышленный, сделанный с полным пониманием дела; несознательный, бессознательный, которого силу и значенье виновник его и сам не постигал, или не мог обсудить и понять.

Сознательное состоянье больного, полная память, смысл и свобода отчетливой воли.

Ну и, конечно, есть понятие сознать.

Сознать, сознавать что, убедившись в истине, признать или понять ее, изменить прежнее мнение свое. Он, очевидно, сознает ошибку свою (в себе), но признаться в этом не хочет. Он и сам не сознает, что делает, не понимает.

Сознаться— признаться, не отрекаться, не отпираться, повиниться; высказать, по убежденью своему истину. Сознаюсь, что я поступил опрометчиво. Он во всем сознался. Сознав сам ошибку свою, он однако в том не сознается.

Как видите, бытовое понимание сознания очень мало изменилось за полтора века. В словарях прибавились такие грани, как научное понимание сознания и понятие политического сознания. Это очень важное наблюдение. Оно говорит, во-первых, что в языке отражается то, чем живет народ. Я хочу сказать, что имена появляются в языке только для тех частей понятия «сознание», которые стали доступны общему видению всего народа. А что становится доступно общему видению многомиллионного народа? Только то, что захватило его целиком и заставило собой жить и переживать себя. Например, коммунизм, точнее, политика. Или Наука. О чем это говорит?

О довольно пугающем явлении — чем больше народ, тем труднее развиваться языку в сторону углубления понятий. Заимствовать чужое слово просто — оно же всего лишь ложится на уже существующее понятие. К тому же оно несется изо всех вещателей, то есть окружает тебя, точно среда. Но вот принять углубление понятия можно лишь тогда, когда надо не слушать, а думать и искать. Как заставить такого великана сделать это? Какие силы надо вложить?

Как видите, у нас даже появилась возможность говорить о мере силы, необходимой для углубления языкового сознания. И это второе важное наблюдение, вытекающее из сравнения Даля с современными словарями. Для того, чтобы привились два дополнительных значения понятия «сознание», потребовалось чуть не полтора века намеренных усилий огромных сообществ людей. Неужели все так страшно с нашим языком?

Думаю, что нет. Если вы приглядитесь и сравните Словари между собой, отбросив новое и оставив лишь обычное понимание сознания, то без труда заметите, что авторы новых словарей не слишком себя утруждали. Они просто заимствовали, что можно, у Даля. В итоге Даль выглядит сочнее, ярче. Это очевидно, это на поверхности.

Но если приглядеться, то можно увидеть и то, что наши языковеды могли бы дать себе труд, чтобы описать не только яркие и громогласные изменения понятия, но и обычную работу языка. Вглядитесь в пример, который Даль приводит как естественный для середины XIX века.

Сознаюсь, что я поступил опрометчиво.

Современный человек так не скажет. Мы говорим: признаюсь, я поступил опрометчиво.

Сознаваться теперь означает делать признание в проступке, который скрывал, то есть в чем-то, что навредило другим и является предметом разбирательства. И мы не сознаемся, а делаем признания. Это взрослый способ общения, возможно, тоже связанный с нашей политической историей, то есть историей демократии, основанной на общественном воздействии на сознание и умы людей. Сознаваться — теперь стало уделом маленьких детей, которые глупо и мелко врут там, где все очевидно.

Если вы просмотрите современные словари бегло, то не заметите, что подобные отличия в них отразились. Они, конечно, как-то отразились, но не потому что авторы были озабочены тем, чтобы показывать, как развивается понятие сознания. Впрочем, вряд ли это их вина. Они делали свое дело.

Тем не менее, понятия меняются. И, я думаю, в разных направлениях. Что-то приходит, а что-то и теряется с ходом истории. Вот, например, прозвучит ли для вас естественным, если я скажу, что сознание почти то же самое, что и совесть? А между тем, если заглянуть в более отдаленную историю, туда, где все индоевропейские языки были едины, можно найти связь сознания не только со знанием, но и с совестью.

Заглядывать туда должны этимологические словари, то есть словари, описывающие происхождение слов. Но большая их часть молчит и сознания не поминает. Лишь у Фасмера есть коротенькая статья:

Сознание— калька латинского conscientia; едва ли прав Унбегаун, объясняя это слово из немецкого Gewissen «совесть».

Чтобы было понятно, Фасмер возражает не против связывания Унбегауном русского слова сознание с немецким Gewissen, а против выведения русского «сознания» из немецкого Gewissen. Саму же смысловую связь этих двух слов он не мог оспаривать, поскольку сам увязывает сознание с conscientia. А что такое conscientia?

Словарь латинского языка Г. Щульца (1912 г.) дает:

Conscientia

1) сведение, знание (о чем),

2) сознание,

3) совесть.

Очевидно, немецкое wissen — знание, в сочетании с приставкой ge-обретает в точности то же самое значение, что и наши со-знание, со-весть.

И все они вместе означают некое совместное ведение, являющееся достоянием сразу нескольких человек, возможно, всех.

Кстати, английский полностью подтверждает, что было время, когда все родственные народы имели единое понятие общего ведения, возможно, связанное с Ведами, в каком-то доведическом смысле. По Мюллеру:

Conscious

1) сознающий;

2) ощущающий;

3) сознательный, здравый;

4) сознательный, понимающий.

Consciousness — 1) сознание; 2) сознательный.

Conscience — совесть.

Conscientious — 1) совестливый; 2) добросовестный, сознательный.

Это значит, что латинская частица со-, сохранившаяся в «наших» современных «кооператив» или «кооперация» и английском consciousness, — означает все то же со-, совместность.

Но английское — ness — это суффикс, который на русский переводится суффиксом — ость. И получается, что английское consciousness, обычно переводимое как сознание, — это со-знание-ость, то есть сознательность. А в английском нет слова, которое бы соответствовало бы русскому слову сознание, и вы отчетливо это заметите, когда я перейду к рассказу об американской Психологии.

Каждый язык сохранил что-то свое, при этом обретя что-то недоступное другим языкам, но заплатив за это утратой какой-то части понимания.

Понимание сознания, которое позволяет существовать этому слову в русском языке, сильно отличает нас от многих других народов и должно быть бережно сохранено и изучено. Возможно, что за ним — весь смысл человеческого поиска себя.

Глава 3. Сознание на слуху.

Как понимают сознание Толковые словари, мы посмотрели. Но это не совсем бытовое понимание. Это попытка понять и осмыслить, хотя бы на уровне членораздельной речи. А что мы знаем о сознании на совсем бытовом уровне, так сказать, что у нас на слуху?

Совсем бытовой уровень знания редко когда и где записывается. Разве что в словарях в виде примеров к определениям, да в книгах и газетах. Там он записывается не намеренно, а между делом, потому что к слову пришлось. Поэтому найти подобные записи — это неподъемное и неблагодарное дело. Проще сесть и описать собственные представления, осознанно отодвигая в сторону то, что выходит за рамки бытового понимания.

Как при этом удержаться в поставленных рамках? Нужно поставить себе правильный вопрос. Думаю, подойдет примерно такой: что было известно о сознании тем сообществам людей, в которых проходили разные периоды моей жизни? Ясно, что если в мои воспоминания вклинится Наука, к примеру, я ее отодвину и сохраню видение той среды, которую можно назвать русским народом.

Но народ вещь сложная, как и сознание. Это значит, он сложен или состоит из множества различных сообществ, обладающих своим мировоззрением и пониманием разных вещей. В том числе и сознания. Следовательно, я могу описывать, как на протяжении моей жизни менялось мое понимание сознания. А могу описывать различные сообщества, в которых бывал, и рассказывать об их понимании сознания. Такой подход сразу покажет мою ограниченность — я не мог побывать во всех сообществах, но зато он позво: лит любому человеку включиться в это исследование и добавить в него свой штрих, в котором рассказывается, как еще понимают сознание русские люди.

Итак, сквозь какие сообщества я проходил? В детстве я рос в деревне, потом мы переехали в село, а потом, годам к шести, в город. Но и в деревню свою, и в село я ездил каждое лето, так что ничего не утерял. К тому же мы потом, когда мне было 11 и 12 лет, снова жили в этом селе. Так что до семнадцати лет я исходно был человеком трех культур: деревенской, сельской и городской улочки. В городе я жил на краю микрорайона многоэтажных домов, но на старой улице обычных домов деревенского типа. Так что культуру городского двора я не знаю.

К этому можно прибавить культуру школы. Я учился в трех разных школах — начальной, в городе, сельской и обычной снова в городе. Ну и несколько кружков по интересам и спортивных секций. Вот и все, что я знал до поступления в университет. И если не считать школ, а их можно не считать, все понимание сознания, с которым я в то время сталкивался, было бытовым. Даже в школе.

Правда, была моя собственная бабушка-знахарка, да еще в селе мы целый год жили на квартире у деревенской колдуньи. Но бабушка скорее могла делать, чем говорить. А про колдунью я узнал много после. Когда мы у нее жили, она никак себя не выдавала для меня. И про сознание не говорила. Хотя кое-что и делала. Но это было так безвредно, что осозналось лишь после, а тогда внимания не привлекало.

И что же я могу сказать о сознании в той среде? Да, как кажется, почти ничего. Там как будто о нем и не говорили вовсе. Но это кажется. На самом деле это не так.

Совершенно определенно существовало излюбленное словарями понятие — человек без сознания, потеря сознания. И оно было довольно сильно развито, к примеру, в школе бокса, где я занимался, и у уличных бойцов, с которыми я немало общался.

Соответственно, стоит помянуть такие выражения, прямо связанные с потерей сознания, как вырубить и выключился. Оба они, похоже, имеют отношение к электричеству, точнее, к свету. Вот только кто у кого заимствовал — бойцы у электриков или электрики у бойцов, когда думали, как назвать свои орудия и приемы. Ведь никаких понятий, связанных с электричеством, на Руси до двадцатого века не было. А слово включать было. К чему оно относилось? К ключу? Возможно и так. А рубильник? К какому рубилу? К тому, которым вырубают нечто. Что?

Как бы там ни было, но понятие выключить человека снаружи — существовало однозначно, как и понятие выключиться изнутри. К тому же явно имелось понятие некоего промежуточного состояния, условно говоря, сумеречного — поплыл после сильного удара. Это не полная потеря сознания, но отнюдь и не обычное состояние.

Это понятие сходится с явно бытовавшим понятием мутного сознания. Про пьяного определенно говорят, что он мутный. Иногда это говорят и про трезвого, но втянувшегося в пьянку. Он постоянно остается мутным. Соответственно, кто-то считается мутным независимо от пьянок, а просто по жизни, поскольку его трудно понимать и все время остаешься в подозрении, что с ним опасно и нужно держать ухо востро.

И еще одно понятие — неосознанность. Я делал это неосознанно. Оно тоже присутствует в моей памяти, хотя я и не могу увидеть, как его использовали тогда. Но сейчас, встречаясь с людьми из прошлого, все еще живущими именно в той культуре, я время от времени задаю вопрос: ты понимаешь, что ты сейчас сказал? И в ответ получаю иногда: честно говоря, я это сказал как-то неосознанно… Значит, такое понятие было или, по крайней мере, есть в той среде сейчас.

Следующая среда — это университет. Безусловно, там понятие сознания звучало иначе. Во-первых, добавились философия, психология и прочие политические науки. Во-вторых, поскольку это была еще советская эпоха, то зазвучала по-новому для меня комсомольская и партийная демагогия.

Но если не брать в рассмотрение научное понимание сознания, а его можно не брать, потому что Наука той поры никакого понятия сознания мне не давала, то добавилось, в сущности, лишь политическое понимание. То есть то самое общественное сознание марксизма.

Добавились и как какие-то цитаты из классиков и как понимание того, что на сознание масс надо воздействовать. А с людьми надо работать, чтобы они были сознательными. Выражение «быть сознательными» здесь не завершено, как бы оборвано, потому что все и так понимают, что от них требуется. А требуется вовсе не пребывание в сознании, а осознанное или хотя бы крепкое решение — быть своим, тем, кого называют сознательным строителем коммунизма.

Здесь «сознательность» означает не осознанность, а выбор, определенное решение, которое надо принять по собственной воле. Я подумал и избрал быть в этом лагере, а не в том. Значит, я сознательный борец. Конечно, у этой сознательности есть связь с сознанием, но весьма отдаленная и такая сложная, что я ее сейчас разбирать не хочу.

Еще один вид сознания, которое понимается тогда, — это Бендеровское: почем опиум для народа? Искажение классического «религия опиум народа». С университетским курсом научного атеизма пришло понимание, что сознание может как-то обрабатываться и на него может оказываться одурманивающее воздействие, к примеру, сектантами или манипуляторами, вроде сценических магов и гипнотизеров.

Следовательно, на сознание можно воздействовать словом, пассами, то есть движениями, обрядами или ритуалами и химическими средствами. К тому же сознание можно «промывать». Что такое «промывка сознания», я по-настоящему не понимаю до сих пор. Но это явно изменение личности, после которого у прежнего человека уходят какие-то знакомые тебе черты, а приходят новые, делающие его другим человеком.

Вот примерно это принесла мне университетско-академическая среда семидесятых годов прошлого века.

В восьмидесятые годы у меня была новая учеба и новая среда. Я жил в Москве и там столкнулся с эзотериками и тайноведами. Тогда появилось понятие измененных состояний сознания, что сразу же обозначало, что у сознания есть обычное состояние.

Так же обозначалось и то, что определенными упражнениями можно воздействовать на свое сознание. Например, уходить в глубокую релаксацию или входить в медитативное сосредоточение. При чем тут сознание, не говорилось. Просто заведомо предполагалось, что это и есть сознание.

Даже когда шли разговоры о возможности прямого воздействия каким-то усилием воли или собственными сознанием на чужое сознание, никто из знакомых мне экстрасенсов никогда не задавался вопросом: а что такое сознание? Впрочем, чаще всего они ставили знак равенства между сознанием и «энергетикой». Хотя при этом считали, что энергетика — это не энергетика, а вид энергии, которым обладает и может управлять человек, воздействуя на нее своим сознанием.

Тогда же я впервые столкнулся с понятием очищения сознания, кажется, через Агни-йогу…

Впрочем, я не хочу углубляться в это понятие, потому что чрезвычайно благодарен той поре и тем людям, которые помогли мне задуматься о том, что же такое сознание и прочее. И я еще вернусь к их пониманию сознания, когда буду разбирать сочинения, посвященные измененным состояниям сознания.

После этого, с 1985 года, я учился у мазыков, можно сказать, у деревенских колдунов, которые не только что-то делали, но и могли объяснить это именно на языке понятий, включающем понятие «сознания». Конечно, вначале это была довольно условная учеба — какую может себе позволить этнограф, чтобы глубже войти в изучаемую среду. Но я довольно быстро втянулся в нее, как в настоящую учебу, и после 1985 года возможность бытового понимания сознания для меня пропала. Единожды увидев сознание, пощупав его руками, ты уже не можешь принимать за него что-то другое. Это, как говорится, физически невозможно.

Но об этом в особом месте.

Что же касается бытового понимания, то картина, безусловно, не полна. Но даже ее будет достаточно, чтобы увидеть, где кончается обычное понимание и добавляется научное. Поэтому использую эту начальную часть как пример самопознания и перейду к пониманию сознания Наукой. Точнее, Психологией.

Слой 2. СОЗНАНИЕ В ПСИХОЛОГИИ.

Введение: психика и сознание.

В предыдущем разделе я постарался показать, что психологи часто откровенно смешивают и не различают понятия «психика» и «сознание». Дальше это будет проявляться еще больше, поэтому с этими понятиями стоит разобраться.

Хочу сразу сказать, что такое смешение в каком-то смысле естественно, хотя при этом и выдает откровенную бездумность Психологии и делающих ее людей. Это еще как-то можно принять и простить, пока речь идет о молодой Науке, которая только создает свои понятия, но почему психологи до сих пор с удовлетворением принимают такое положение дел, для меня загадка. Могу лишь строить предположения, например, такое: до сих пор проходило и так, никто не цеплялся! От добра добра не ищут.

Если подход к понятиям у психологов действительно таков, то это означает одно — Психология не наука в смысле поиска истины и изучения действительности. Ей нет дела до точного соответствия ее понятий действительности. Психология — это научное сообщество и поэтому ей есть дело до взаимоотношений с людьми. Отсюда и главный способ оценю! своих понятий — если люди их принимают, к словам не цепляются, значит, понятия работают как надо, как ожидалось, — людей обрабатывают. В Науке все хорошо.

Возможно, я и не прав, а в Психологии все совсем иначе. Просто я не нашел пока иного объяснения, почему психологи путаются в своих основных понятиях.

Между тем, если мы забудем о том, как сами психологи требуют понимать психику или душу, а поглядим на это из широты общечеловеческой культуры, то обнаружим, что то, что для Науки является ее терминами и понятиями, для всех людей есть лишь слова их родного языка. Это значит, что для любого русского человека ряд слов — тело, душа, сознание, психика, нервы, нервная система — существуют независимо от того, придают ли им психологи психологическое значение. Эти слова просто есть в языке.

И как только вы это увидите, вы тут же заметите, что между ними есть разница, и она историческая. Иначе говоря, у всех этих слов есть своя история или, точнее, история бытования в языке. С этой точки зрения, слова тело, душа и сознание — исконные для русского языка. А слова психика, нервы и нервная система — заимствованные или искусственно созданные на основе иноязычных заимствований. И заимствованы сравнительно недавно. Этимологические словари Фасмера и Преображенского показывают, что слово «нерв» встречается в русских словарях с 1731 года. Фасмер делает предположение, что оно заимствовано из латыни через немецкий язык, но Преображенский оспаривает это, потому что нет никаких оснований не допускать возможности прямого заимствования из латинского или греческого.

Как бы там ни было, понятия «нервы» и «нервничать» приходят в русский язык благодаря Петровскому повороту русской культуры на Запад, но в «нервную систему» оно развивается лишь в XIX веке, очевидно, одновременно с появлением и понятия «психика», которым обозначается работа нервной системы. Явно, что оба эти понятия были привезены теми физиологами, которые, как Сеченов, обучались в европейских физиологических лабораториях, вроде лаборатории Гельмгольца. Впрочем, даже если они приходят и раньше, это не имеет значения, поскольку мы говорим не об узком употреблении этих понятий в среде специалистов, а об их проникновении в русский язык, что и делает возможным понятийную путаницу.

Очевидно одно, с середины XIX века искусственные понятия «психика» и «нервная система» начинают насаждаться молодыми профессорами русской Науки. Это, как говорится, агрессивное насаждение имело одно неожиданное последствие. Слишком большое желание заменить исконные русские слова иностранными привело к тому, что они смешались в умах тех, кто их принял, и началось обратное проникновение, но уже не на уровне слов, а на уровне понятий.

То, что жило в глубине сознания людей, решивших сменить культуру с русской на научную, теперь, в точности по фрейдизму, оказалось вытесненным, но действенным за счет своей неосознанности. И если где-то в понимании научных понятий было сходство с понятиями прежней культуры, к новому пониманию тут же примешивалось прежнее. Оно буквально проливалось внутрь научных понятий, точно цветная жидкость из одного сообщающегося сосуда в другой. В итоге все чистые, можно сказать, стерильные понятия Науки оказались порчеными «грязью» народной культуры. И эта порча не только живет до сих пор, но она-то и стала основным языком Психологии. По крайней мере, стоит психологу хоть на миг забыться, как из него, точно воробей или жаба из одержимого, выскакивает порченое слово. Жизнь современного психолога — это дикое напряжение, это такая боль, какую может понять только человек, у которого внезапно схватило живот, а он не знает, где в этом общественном месте ближайший кустик.

Ладно, шутки дурного тона в сторону! Вернемся к понятиям. Итак, все эти понятия существуют в живом русском языке. Что это значит? Язык, живой язык, мертвечины не хранит. Значит, все они — действенные понятия, описывающие нечто настоящее. В чем их разница? В том, что все они описывают разные явления действительности. Иначе бы какие-то из них отмерли или убили другие. Поглотили бы их. Именно это психологи пытались сделать с душой, заменяя ее психикой. Не получается.

Что касается нервов, то это понятие частично существовало в русском языке, под именем жил. Собственно говоря, латинское «нерв» и означало жилы и нервы. Но то понимание нервов, которое мы имеем сейчас, появилось только с исследованиями их биоэлектрической природы. Так что это новое понятие определенно имеет свой предмет. По-русски его можно бы обозначить так: нервы — это те жилы, что проводят биоэлектрический ток.

Из этого понятия естественно рождается понятие «нервной системы». Система — это целое во взаимосвязях. Нервная система — это то, как нервы устроены и выложены в теле. Это предмет нейрофизиологии.

А дальше идет психика как работа нервной системы, обеспечивающая выживание человека в мире или окружающей среде. Это, как говорят в Науке, корректное разделение предметов. Работа нервной системы — действительно может изучаться по-разному, а значит, разными науками, потому что каждая из них видит ее со своей стороны. Иначе у всех был бы один предмет, что сделало бы какую-то из Наук излишней.

Физиолога интересует, как устроен нерв, как он работает, как работают все нервы вместе, но его не интересует, для чего они используются. Как автомеханика не интересует, куда вы собираетесь ездить на вашей машине и кого на ней возить.

Понятая таким образом психика действительно самостоятельный предмет и, что очень важно, предмет делающий Психологию естественной Наукой, что и было исходным условием, которое она перед собой ставила.

Я думаю, что для обычного человека в связке нервная система — выживание в среде наглядно ощущается перевес в сторону второй части. Описать работу нервной системы по обеспечению выживания, по обслуживанию его — это значит, описать и среду, и выживание как вид деятельности. Сюда укладывается все, что сделала естественнонаучная Психология за полтора века своего существования. И никакого сомнения в том, что она зависима от Физиологии не более, чем сама Физиология от Физики или физических приборов, которые использует в своей работе.

Но теперь вернемся к народной культуре. Тело, душа и сознание не просто существовали как понятия до появления психологических и физиологических понятий. А значит, несли независимое от Науки содержание. Это ясно, но гораздо важнее, что этих понятий было три, и они не поглощали друг друга. Что означает, что все они отчетливо различались языковым сознанием. О чем это говорит?

Вспомните, с чего начался разговор: психологи путают и смешивают понятия психики и сознания. С чего пошла эта путаница? С допущения, живущего в сознании психологов, что словом «психика» они заменили понятие «психе», то есть души. А теперь увидьте — даже если психика и может смешиваться с понятием «душа», само народное понятие «души» изначально отчетливо различалось с понятием «сознания». А это означает, что народ видел за этими двумя понятиями два разных предмета, условно говоря.

Сознание и душа каким-то образом соотносятся в народном понимании так, что не перекрывают друг друга. Эти слова есть имена для соответствующих понятий, которые продолжают жить в народном сознании. А это значит, что они описывают самостоятельные явления действительности. Хотя бы действительности сознания. Это нужно понимать и изучать.

Но еще важнее понимать то, что эти описания живут независимо от воли людей и проявляются сквозь наш язык. Проявляются и в бытовой речи, и в научных текстах. Иными словами, хочет того ученый или нет, но он имеет вполне определенное понятие сознания и непроизвольно воплощает его в своих трудах, даже тогда, когда путает его с психикой. Так чистые научные термины теряют стерильность, загрязняемые жизнью. Вот я и хочу посмотреть, о чем говорит Психология, когда говорит о сознании.

Часть 1. ОБЩЕДОСТУПНАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

Глава 1. Прагматическая психология.

Я начинаю исследование того, как психологи понимают сознание, с американцев, потому что с ними будет проще распрощаться. При всей их самоуверенности, американцы очень плохие психологи. Да и как можно стать психологом, если тебе мешает сила?! А сила им определенно мешает. Мы же не видим слабостей американской Психологии исключительно потому, что не хотим. Уж очень хочется стать уважаемыми учеными в Америке.

Американцы исповедуют прагматизм, что в самом простом изложении означает: что бы ты ни делал, если это за деньги, то все оправданно. Поэтому я и начинаю рассказ об американской Психологии именно с того ее поверхностного слоя, который захлестнул все наши книжные прилавки. И если я и выскажусь об этой Психологии не слишком уважительно, что ж, ничего обидного, книги-то я купил! За все заплачено.

Я приведу пример того, что такое американская Психология. Майкл Коул, считающийся сейчас ведущим американским специалистом по культурно-исторической психологии — одному из разделов когнитивной психологии, описывает свои ощущения от знакомства с советской культурно-исторической теорией. Вначале, приехав в Россию, чтобы познакомиться с кросс-культурными исследованиями, осуществленными А. Лурией, он просто не понимал того, что говорили русские психологи, потому что «узнавал» в их словах то, что принято понимать под ними в американской психологии. Потом, через какое-то время, он решил вернуться к тому, что исследовали русские. Вот как он это описывает:

«Вернувшись к идеям Л. Выготского после десятилетия исследований в области культуры и когнитивного развития, я снова нашел его работы очень трудным чтением. Уже не считая его просто американским теоретиком научения, пользующимся русской терминологией, я не мог вникнуть в детали его дискуссий с психологами начала ХХвека. Я недостаточно хорошо знал их работы, чтобы оценить аргументы Л. Выготского и увидеть их связь с моими текущими заботами, и в конце концов — разве не пришли им на смену другие теоретики, труды которых изучались в университете?» (Коул, с.129).

Это самонаблюдение Коула для меня очень нужно. Оно вовсе не личное. В этом абзаце вся американская Психология, не только когнитивная, и вообще вся американская культура.

Коул вовсе не «недостаточно хорошо знал» работы психологов начала XX века. Он их не понимал. Он их вообще не понимал, как не понимают современные американские психологи никого, кроме самих себя. Да там и знать-то особо нечего было, потому что когда Выготский пишет, он создает настолько полноценный образ, что в нем все самодостаточно. Зачем тебе знать тех, с кем спорит Выготский, если он привел все необходимые выдержки из их работ? Просто прочитай, и ты все поймешь.

Американец читает и не понимает. Почему? Да потому, что не хочет. Ему не нужно. Ему нужно лишь то, что соответствует его жизненным целям, а они соответствуют его мировоззрению. А мировоззрение его строится на том, что он человек без истории и культуры. Зато с деньгами. И его задача не найти истину, а доказать всем эти умникам, кто будет править миром и кто за кем должен бегать. Соответственно, и кто кого должен знать и понимать.

Вот такая простая, но сильная Наука, когнитивная Психология — Психология понимания, говоря по-русски. Но, может быть, для того, чтобы понять, что такое сознание для американской психологии, нужно читать не когнитивных психологов, а каких-то других? Ведь в Штатах этих психологических школ как собак нерезаных!

Нет, все не так. Во-первых, и школ этих вовсе не так уж много, как кажется. Просто американцам очень нравится демонстрировать изобилие во всем. На деле же, когда начинаешь вглядываться в какую-нибудь совсем новую американскую «психологию» с вычурным названием, обнаруживаешь за ней все тот же бихевиоризм, выросший из Павловской рефлекторной нейрофизиологии. По сути же, вся американская Психология, по их собственному признанию, крутится вокруг двух вопросов — «является ли человек по своей природе организмом или механизмом» (Грейс Крайг. Психология развития, с. 63).

Отсюда вырастают и два основных направления в американской Психологии — бихевиоризм, он же теория научения, и когнитивная психология.

Что же касается сознания, то, естественно, начиная исследование, я обратился к американским справочникам, рассчитывая, что они мне сразу укажут, где искать. И действительно, американские психологические словари в один голос сказали: сознание в американской психологии изучается когнитивной психологией. Эти статьи из словарей стоит привести, потому что они многое позволяют понять. Сначала Майк Кордуэлл в словаре «Психология от А до Я» пишет:

«Сознание. В самом общем смысле термин обозначает состояние осознания, которое ощущается или испытывается человеком, однако остается скрытым от других людей. Термин используется более специализированным образом в различных теориях:

— в когнитивной психологии сознание интерпретируется как форма внимания;

— в теории психоанализа…» (Словарь Кордуэлла).

Когнитивная психология и психоанализ — вот и все «различные и обильные американские теории».

Артура Ребера я приведу подробнее, потому что он рассказывает не просто о возможных разных способах пониманиях того, что такое сознание, а и о различиях в его понимании разными психологическими школами. Как вы догадываетесь, первым идет то значение, которое принимается всеми американцами, психологи они или нет.

Иначе говоря, это как раз тот случай, когда народное бытовое понимание проникает внутрь научных понятий и все портит.

Ребер:

«Сознание.

1. Вообще — состояние. Пребывание в сознании, сознательное состояние.

Это наиболее общее значение термина, и оно подразумевается во фразах, подобно "он потерял сознание".

2. Область психики, включающая ощущения, восприятие и представления памяти, осознаваемые человеком в определенный момент времени; то есть те аспекты психической жизни, на которые обращается внимание субъекта.

3. Компонент психики, доступный для интроспекции. Это значение встречается более в старых трудах структуралистов и других интроспекционистов.

4. В психоанализе…».

Как видите, словари сходятся между собой. Правда один говорит о структурализме, а другой о когнитивной психологии. Не смущайтесь, это не разные школы американской психологии. Под структурализмом те же словари понимают ту психологическую школу, которую в Европе развивал Жан Пиаже (соответственно, в России можно связать с ней Выготского, который опирался в своих исследованиях на взгляды Пиаже), в Америке же к структуралистам относят Титченера. Но все это было до второй мировой войны, то есть до появления когнитивной психологии, которая рождается в 50—70-х годах прошлого века. И при этом отчетливо выводит себя из трудов и Пиаже, и Выготского, связанных с исследованиями научения. Так что поездки Коула в Советский Союз были вовсе не причудой богатого американца. Он ездил сверять современное состояние американской психологии с ее собственными источниками. И выяснил, что источники эти не только забыты, но даже не понимаются, что ставит вопрос: так понимает ли американская Психология, что она делает вообще?

Не думайте, это не риторический вопрос. Это вопрос психолога, и приходит он ко мне из работ все тех же американских психологов. Американские психологи, очевидно, болеют той же зависимостью, что и русские. Только современные русские психологи очень хотят стать такими же истинно американскими и истинно богатыми, как американские психологи, а американские психологи хотят стать такими же истинно американскими и истинно богатыми как американские миллионеры. Из-за этого и те и другие старательно обрабатывают свои жертвы, чтобы их заметили и начали читать. Поэтому русские пишут так, как, по их мнению, должны писать американские психологи. А американцы пишут так, как, по их мнению, их заметят и купят американские богачи.

Поэтому в американской Психологии явно наблюдается стремление не писать скучных книг, а писать книги, которые с первого взгляда, с обложки ощущаются практичными и полезными в жизни. Скучным для простого американца, страдающего от ожирения, являются всяческие теории. Поэтому американские исследователи по преимуществу теорий избегают, а стремятся публиковать в книгах то, что можно хоть как-то использовать для зарабатывания денег. А это сводится к двум видам товаров: либо это практические советы, либо данные, которые можно бездумно взять из одной книги и перенести в другую, то есть в свою.

Найти хорошее теоретическое исследование среди шквала американских переводов, что заполняют сейчас полки русских магазинов, дело совсем не простое. Приходится полагаться на издателей, которые, предположительно, знают, что надо издавать, чтобы изданное ими было репрезентативно, как говорят психологи. Иначе говоря, чтобы эти книги представляли нам состояние дел в американской Психологии без искажений. Поскольку я брал все, что издавали у нас по когнитивной психологии и психологии развития, то я предполагаю, что не ошибаюсь в своих оценках. Даже если где-то в Америке и есть хорошие исследователи, мы с вами все-таки исследуем верхний слой, то есть то, как представляет себе сознание американская Психология в целом.

А представляет она его себе как сугубо теоретическую тему, которую надо оставить либо психологам прошлого, вроде Выготского и Пиаже, либо подавать в качестве полезного совета. Вот именно один их таких советов американского практического психолога я и хочу привести как общую характеристику всей американской Психологии, да и мировоззрения вообще.

Дает этот совет некая Дайана Халперн, которую русские издатели отнесли к мастерам психологии. Кстати, цитирую я аж 4-ое международное издание ее книги «Психология критического мышления» (Thought and Knowledge: An Introduction to Critical Thinking).

Дает она его в главе «Осознание». Кстати, это единственное место, которое ею посвящено осознанию. Следовательно, она, очевидно, считает, что ее взгляды на этот предмет изложены здесь достаточно полно. Одно предложение: читая, заменяйте студент и математик на психолог.

«Осознание.

Чтобы развить базовые мыслительные навыки, необходимо сосредоточить внимание на процессе и результатах собственного мышления. Вы должны сознавать то, как протекают ваши мыслительные операции, и выработать привычку оценивать их конечные результаты — решения, к которым вы пришли, выводы, которые представляются вам правильными, суждения, которые вы сформулировали. Короче говоря, вам необходимо осознавать как вы мыслите и к чему это приводит.

Метакогнитивное наблюдение за собственными мыслительными процессами включает в себя определение приоритетных задач для решения, оценку времени и усилий, необходимых для решения этих задач и составных частей, а также контроль за тем, как вы продвигаетесь к намеченной цели. Осознание предполагает самоосознание мыслительного процесса.

Подумайте, что произойдет, если студент, изучающий математику или естественные науки, будет полагаться на знание формул, которых он не понимает и поэтому использует бездумно. Возможно, он сумеет заменить алгебраические символы числами, затем произведет нужные арифметические действия и получит правильный ответ, совершенно не понимая ни принципов решения, ни смысла этого ответа.

Студентов, изучающих естественные науки и математику, учат терминологии. И часто они начинают активно употреблять термины в дискуссии, полагая, что это доказывает их знание предмета, тогда как на самом деле оно может быть весьма поверхностным и сводиться лишь к способности навешивать ярлыки.

Гриффите поставил интересный вопрос: "Не препятствует ли нынешнее преподавание физики интеллектуальному развитию?". Отвечая на этот вопрос, Гриффитс заметил, что то, как физика в настоящий момент преподается — с упором на запоминание терминов и формул, — не позволяет учащимся научиться рассуждать и критически осмысливать обсуждаемые темы. Исследуя, как учащиеся обдумывают решение задач по физике, ученый обнаружил, что "во многих случаях, когда между ожидаемым результатом и экспериментальными данными выявлялось противоречие, для объяснения данного расхождения использовался какой-либо технический термин".

Вот что ответил один учащийся, решая типовую задачу с наклонной плоскостью: "Следует произвести расчет. Нужно принять все силы, действующие на тело, равными нулю, затем приравнять их сумму к нулю, а далее провести подсчеты". Не обязательно знать физику, чтобы понять, что у учащегося возникли затруднения с ответом. Он освоил терминологию, но не развил способность здраво рассуждать.

Но большую тревогу здесь вызывает не то, что учащемуся не хватает знаний, а то, что он об этом и не подозревает. Он не овладел способностью отслеживать свои знания и видеть разницу между владением терминологией и пониманием смысла. Процесс самонаблюдения в данном случае отсутствует» (Халперн, с. 50).

А теперь порассуждаем о том, что только что прочитали. Во-первых, очевидно, что этой болезнью болеют не только американские студенты, изучающие физику и математику. Интересно, осознают ли американские психологи, что их тоже не обучали осознавать то, что они говорят, когда используют термины, например, термин осознание?

Далее. Как по-вашему, для кого Дайана Халперн писала свое собрание психологических советов, как здраво рассуждать и осознавать то, что говорите? Кто расчетный покупатель? Естественно, тот, кто этим не владеет. И он как раз и описан в этой главе. Даже более того, хитрая Дайана вовсе не занята здесь наукой, она занята чародейством и манипулированием сознанием. Судите сами, поймут ли бедные студенты, прочитавшие эту печальную повесть об отсутствии осознавания у некоторых студентов то, что есть чему учиться? Конечно, поймут! И купят учебник Дайаны, чтобы не выглядеть такими обнуленными недоумками. Это бизнес и манипуляция.

А что она делает, чтобы бизнес состоялся? Она вносит в сознание читателей сомнение в том, что они умеют осознавать. Не важно что. Главное, что теперь надо учиться осознаванию. Где? Конечно у человека, владеющего этой наукой. Предположительно у Дайаны, потому что она прямо здесь демонстрирует собственную способность рассуждать осознанно. Следовательно, у нас остается ощущение, что Дайана Халперн, признанный мастер американской психологии, является и специалистом по науке осознавания. И это еще одно проявление чародейства.

Вглядитесь. Мы теперь готовы покупать ее книги, во всяком случае их покупают по всему миру — четвертое международное издание все-таки! А что на деле?

А на деле Дайана Халперн всего лишь показала, что умеет рассуждать на том уровне, на котором должен бы рассуждать любой студент, у которого с головой все в порядке. Перечитайте еще раз ее советы с начала, и вы удивитесь, почему она еще не учит нас тому, что когда ешь, пищу надо жевать. По большому счету, такая учеба свидетельствует не о том, что Дайана мастер, а о том, что американская Наука вырождается и полностью утеряла естественность. Они настолько не доверяют себе в том водовороте мнений, что правит Америкой, что американцам приходится закладывать простейшие, можно сказать, примитивнейшие программы всех возможных видов «правильных действий».

Теперь вглядитесь еще раз в советы Дайаны и задайтесь вопросом: а понимает ли она в действительности, что такое осознавать? Понимает ли она это как исследователь, есть ли в ее рассказе хоть намек на то, что она об этом действительно думала?

Я не буду за вас делать это упражнение по узнаванию прочитанного, я приведу пример из другой авторитетной американской книги. На мой взгляд, он полноценно показывает, что понимает американская психология под осознаванием и насколько американский психолог не осознает, что говорит, когда говорит об осознавании.

Я беру этот пример из огромного труда Харви Шиффмана «Ощущение и восприятие» (Sensation and perception an Integrated Approach). Труда, очевидно, считающегося классическим. В нем под тысячу страниц высоконаукообразного текста, выдержавшего пять изданий. С этого куска начинается Введение — значит, это основание всей книги.

«Не вызывает сомнения, что все знания о внешнем мире зависят от наших чувств и что, судя по всему, существует очень тесная связь между окружающим миром и нашей осведомленностью о нем. Но как информация об окружающем мире становится нашими знаниями о нем? Как все качества и особенности предметов оказываются представленными и заново воссозданными в нашем сознании таким образом, что мы воспринимаем их как реальные предметы, имеющие определенный смысл?

Рассмотрим вторую фундаментальную проблему: наше осознание физической реальности— окружающих нас объектов и происходящих событий— представляется нам столь осязаемым, конкретным и реальным, что мы обычно верим в то, что мир должен существовать именно в том виде, в каком мы его воспринимаем, либо в крайнем случае в то, что наше восприятие лишь немного не соответствует реальности. Однако сколь велико в действительности соответствие физического мира субъективному, внутреннему миру, созданному нашими ощущениями? <…>

Понимание того, как мы осознаем окружающую действительность, а также понимание связи между внешней средой и нашим сознательным опытом — вот основные проблемы, которые приходится решать психологам, изучающим ощущение и восприятие. Одной из целей данной книги и является рассмотрение этих проблем» (Шиффман, с. 23).

Куда уж определеннее?! Четко и осознанно заявлено: задачей изучения ощущений и восприятия человека является понять, как все качества и особенности воспринятых предметов оказываются представленными в нашем сознании. А также — как мы осознаем действительность.

Что это означает для вас? Не то ли, что сознание вообще и осознание как некая способность сознания должны быть в числе главных понятий этого исследователя и его исследования?

Так вот, на последующих девяти сотнях страниц нет ни одной главы или подраздела главы, которые были бы посвящены сознанию или осознаванию. Соответственно, их нет и среди используемых понятий в алфавитно-предметном указателе книги. Даже то, что автор упомянул сознание и осознавание как главные темы своего исследования, не подтолкнуло его к мысли, что в предметном указателе стоит сослаться хотя бы на это упоминание.

Думаю, что алфавитный указатель составлял не сам Шиффман, а его помощники. И это еще показательнее, потому что означает, что не только этот психолог не осознает, что пишет про сознание, но и остальные американские психологи не осознают, что читают это слово, когда его читают.

Как видите, я пока не разбирал, что же американская Психология понимает под сознанием. Это было бы бесполезно, пока мы не понимаем психологию самих психологов. И поэтому я выделяю это исходное рассмотрение материала в отдельную главу как культурно-историческое исследование изучаемой среды. Впрочем, скорее культурное. В историю нам еще предстоит заглянуть побольше.

Глава 2. История американского понимания сознания.

В предыдущей главе, размышляя об американском мировоззрении, я между делом привел достаточное количество определений сознания, сделанных американскими психологами, чтобы высветилась некоторая странность. Заметили ли вы, что эти определения, по нашим понятиям, не совсем определения. Они, говоря по-русски, какое-то масло масляное.

Вот почитайте еще раз у Кордуэлла: «Сознание. В самом общем смысле термин, обозначающий состояние осознавания».

Или у Ребера: «Сознание. Вообще— состояние пребывания в сознании, сознательное состояние».

Если исходить из требований к определению, то надо бы написать: сознание есть состояние пребывания в сознании. И тогда это прозвучит совсем глупо. Поэтому авторы словарей применяют хитрость и выносят слово сознание в заглавие. В таком виде их статья звучит как бы через вопрос: что понимается, когда говорят о сознании? В самом общем виде — состояние осознавания.

Иными словами, авторы американских словарей в отношении сознания не просто схитрили и отказались давать определение, но еще и сделали это по-американски демократично — они решили никого не обижать и никому не навязывать своего мнения, а просто перечислить все существующие в их обществе мнения, предполагая, что из их суммы у читателя и родится понятие сознания.

Вероятно, это верный способ ни с кем не поссориться, но означает он одно: американская Психология не имеет определенного понятия сознания. Читателю же предлагается пользоваться тем понятием, которое на его взгляд ему более всего подходит. Это возможный подход, но на деле, как я это постарался показать, во всей американской Психологии правит вот это самое неопределенное определение: сознание есть осознавание.

Конечно, я знаю, что в Америке есть психологи глубоко и серьезно исследующие сознание. Но не забывайте, что мое собственное исследование посвящено возможности очищения с помощью Психологии. А еще определеннее, с помощью тех психологических пособий, которые являются общедоступными, иначе говоря, которые можно свободно купить в русском книжном магазине. А там, в основном, русские и общедоступные американские издания, написанные в ключе, так сказать, прагматической психологии. Иначе говоря, товарно написанные. Американцы, пишущие товарно или прагматично, сознание понимают как осознавание.

Можно ли чистить осознавание? Даже если вы хотите его улучшить или восстановить, как сильно утраченную способность, то чистить надо ту среду, загрязнение которой повело к утрате этой способности.

В общем, понимание сознания как осознавания для нас бесполезно. Хотя понимание того, как происходит осознавание, очень нужно — для того, чтобы понять, что такое сознание и как оно устроено или работает. Поэтому задамся вопросом: а почему американские психологи, говоря о сознании, имеют в виду осознавание?

На самом деле ответ очень прост. Эти психологи, даже иногда пишущие о сознании, никогда о нем не задумывались, поскольку писали о сознании не ради его исследования, а ради совсем иных, прагматических целей. А что происходит, когда ты говоришь о чем-то не задумываясь? Я спрашиваю строго в научном смысле. Происходит то, что из неосознанной или ненаучной части твоего сознания выскакивает бытовое понимание явления. Вот и психологи эти просто-напросто повторяют здесь самое общее понимание сознания английским языком.

Как, например, возьмите понимание сознания Харрапским толковым словарем:

Conscious aware of things around you; consciousness — being conscious; to lose consciousness — to become unconscious.

Все однозначно: не только conscious, то есть сознательный — есть осведомленный, знающий о том, что происходит вокруг тебя. Но и Consiousness — сознание, переводится как быть осознающим. Соответственно, потерять сознание — стать неосознающим. Значит, не случайно и Ребер приписывает к своему определению пояснение: «Это наиболее общее значение термина, и оно подразумевается во фразах, подобно "он потерял сознание"».

Сознание как некое пространство или среда, содержащая какие-то явления, далеко не сразу начинает отличаться народом как то, что обеспечивает способность осознавать, от самой способности осознавать себя и окружающий мир. Но обо всем этом мы поговорим в соответствующих главах. Пока же мне важно обратить ваше внимание на то, что психологи плохо осознают, какой частью своего ума думают о сознании — народной, бытовой или научной.

Естественно, это свойственно не только американцам. В отношении понятийного языка Науки существует международный интернационал психологов. Своего рода договор всех ученых, как что понимать и как это подавать читателям. Благодаря ему, одни ученые прикрывают других, стараясь подать товар лучшим образом. Для нас же, для читателей, этот их договор оказывается заговором искажения. Конечно, когда они пишут работы для себя, для внутринаучного использования, они друг к другу беспощадны, иногда до жестокости. Но стоит им задумать издать какую-то зарубежную книгу в России, как вся их критичность исчезает, а снаружи остается одна забота о товарности.

В итоге русские психологи, издавая американцев, «понимают» их гораздо лучше, чем позволяют сами американские книги. Соответственно, русский читатель, который доверяет своим издателям как учителям и знатокам, оказывается настроен на искаженное понимание. И именно оно оседает в нашем сознании околонаучной грязью. Пример.

Как можно было понять, что бойко продающаяся под соблазнительным ярлыком «Мастера психологии» книга Грейс Крайг «Психология развития» является психологической, если собственное ее название: «Human development» — «Человеческое развитие»?

Наш издатель, кандидат психологических наук, профессор А. Алексеев без труда раскусывает хитрую американку:

«Де-юре, как следует из названия, учебник посвящается не психическому или какому-то иному аспекту развития человека, а именно развитию человека. <… > Однако, де-факто, психология в учебнике Грейс Крайг занимает центральное место, несмотря на изрядный совокупный объем данных других наук о человеке, и выполняет функцию концептуальной опорной конструкции без которой все остальное содержание попросту рассыпалось бы» (Алексеев А.А., с. 10).

Иными словами, задача психолога при чтении другого психолога — понять суть того, что тот излагает, а не следовать слепо за словами, которые тот употребляет. И вот какое любопытное решение в итоге получается:

«Опять же, в силу природы человека, психология занимает в комплексе наук о человеке центральное место, что отмечалось многими видными философами и психологами. Дело в том, что объект (точнее сказать, субъект) развития — Человек разумный— наделен сознанием» (Там же, с. 11).

О каком сознании, о каком понимании сознания говорит уважаемый профессор, объясняя, почему издал книгу Грейс Крайг, у которой все, что она думает о сознании, сводится к единственному вопросу: «Следуем мы велениям разума и осознанным целям или полностью зависим от игры страстей!» (Крайг, с. 60).

А во всей тысячестраничной (!) книге, есть только одно место, посвященное осознаванию. И я его без труда приведу полностью. Оно является описанием одной из стадий развития, которые, как кажется Крайг, проходят дети.

«На пятой, сознательной стадии они обнаруживают, что «правильно» зависит от контекста. Они судят о своих особенностях, достижениях и идеалах, исходя из собственных принципов, обязательно руководствуясь нормами сверстников или авторитетных лиц. В отличие от предыдущих стадий, на этой люди способны к самокритике» (Там же, с. 685).

Вот и все! Так как же профессор Алексеев смог понять, что книга Крайг в сущности не о развитии, а о психологии и сознании? Ну, уж точно не потому, что Грейс Крайг ему в этом помогла и сделала себя ясной. Да она, скорее, все сделала, чтобы никто не заподозрил ее в понимании сознания, и только русский Мегрэ-психолог сумел вывести скользкую американку на чистую воду. Ну и конечно, не за счет знаний психологии, если вы приглядитесь, а за счет того, что на бытовом уровне они понимают сознание одинаково. Тогда при чем тут психология?

Мне, конечно, могут сказать, что, рисуя образ американской психологии как лишенной понятия «сознание», я просто читаю не те книги. Вряд ли такой упрек оправдан в рамках разговора о прагматическом слое той психологии, которой нас кормят с прилавков книжных магазинов. А это значит, упрек не оправдан и в отношении того, что мне нечего вычистить из своего сознания. Пока я исследую именно общедоступные сочинения и тот след, что они во мне оставили.

Это определенно явление культуры и некое содержание сознания тех, кто читает массовую психологическую литературу. И как у явления культуры, у этого отказа американцев говорить о сознании есть своя, точнее, чисто американская история.

У самых истоков американской психологии стоял Уильям Джеймс, человек, которого американцы считают великим психологом. Во всяком случае, он создал экспериментальную психологическую лабораторию, подобную Лейпцигской лаборатории Вундта, лет на пять раньше того. Также считается, что он не только говорил о сознании, но даже создал понятие «потока сознания», породившее впоследствии целое литературное направление.

Миф о великом американском психологе Джеймсе очень сильно засорил мозги многим русским психологам. Я посвящу ему отдельную главу в конце книги, но пока кратко скажу: не говорил Джеймс о потоке сознания, это его так по бытовому перевели. Те же самые русские психологи, что несут Прогресс с Запада. И к сознанию он относился настолько определенно, что в 1904 году заявил, что устал от всех этих сложностей, связанных с сознанием, и отказал ему в праве на существование. А сам после этого бросил психологию и занялся разработкой философии американского прагматизма, став одним из отцов современного американского мировоззрения.

А что такое философия прагматизма, если не вдаваться в философские сложности? А ведь простой американец в них и не вдается. Философия эта проста. Когда-то ее называли чистоганом. На деле же она означает: в обществе возможностей и свободной конкуренции уважают того, кто умеет делать деньги. На психологическом уровне это значит, что любому психологу, как бы хорош он ни был, можно сказать: если ты такой умный, то почему ты не такой богатый? Если ты берешься учить меня жизни, то почему ты сам в ней не преуспел? И не надо мне ничего доказывать словами, просто назови мне размер своего банковского счета. Ну, хотя бы размер официального годового дохода. Вот и все. И нет психолога. Или он начинает думать не о том, что такое сознание, а о том, какие осознанные цели американских обывателей позволят ему продать им свою книгу.

К примеру, то самое, столь частое упоминаемое словарями, когнитивное направление Психологии отчетливо заявляет, что исследует сознание. Но эти заявления делаются в начале книг. А затем идет длительное повествование, в котором сознание упоминается столь же скупо, как у Крайг или у Шиффмана. В чем дело?

Приведу рассказ одного из современных лидеров когнитивной психологии Джона Р. Андерсона. Это начало главы «Психология в Америке» из его исторического очерка развития когнитивной психологии.

«Интроспективная психология Вундта не была полностью принята в Америке. Первые американские психологи занимались тем, что они называли «интроспекция», но это не было интенсивным анализом содержания сознания, осуществленного немецкими учеными. Скорее, это было в значительной степени случайное и рефлексивное самосозерцание, а не интенсивное и аналитическое самонаблюдение.

В "Принципах психологии" Уильяма Джемса отражено лучшее из этой традиции, и многие идеи в этой работе все еще уместны и убедительны сегодня. Настроения в Америке определялись философскими доктринами прагматизма и функционализма. Многие психологи того времени работали в образовании, и практика требовала "ориентированной на действия" психологии, которая была бы пригодна к практическому применению. Интеллектуальный климат в Америке не принимал психологию, сосредоточенную на вопросах о том, основано ли содержание сознания на чувственном опыте» (Андерсон, с. 19).

Как видите, до начала XX века американская психология вполне допускала возможность говорить о сознании, а не только об осознавании. Более того, сознание ими понимается как то, что способно иметь содержание, доступное интроспекции. Иначе говоря, сознание это есть или некая среда или пространство. А это значит, оно способно нести в себе загрязнения, которые являются помехами в жизни человека. Иначе говоря, это именно то сознание, относительно которого наше языковое чувство считает возможным высказывание: очищение сознания. Что же случилось потом?

А та самая революция, после которой естественная Наука победила Метафизику по всему миру. Именно тогда Россия, точнее, победившая в России Наука облагодетельствовала весь мир своим передовым опытом. Америку она наделила рефлекторной теорией Павлова, которая философий не признавала, а живое существо видела четко управляемой машиной. Для простых и «ориентированных на действие» американских мозгов, это было потрясающе заманчиво. Американские психологи уже искали что-то подобное, что научно обосновало бы их собственные позывы.

«Одной из важных фигур ранней американской научной психологии был Эдвард Торндайк, сформулировавший теорию научения, которая была непосредственно применима в школьной практике. Торндайк занимался такими основными вопросами, как влияние награды и наказания на скорость научения. По его мнению, сознательный опыт был просто лишним грузом, который можно в значительной степени игнорировать. Очень часто его эксперименты проводились на котах. Исследования на животных предполагали меньшие этические ограничения, чем эксперименты на людях. Торндайк, вероятно, был счастлив, что испытуемые не могли заниматься интроспекцией.

В то время, как в начале ХХвека в Америке интроспекция игнорировалась, на континенте с ней также возникали трудности. Различные лаборатории сообщали о разных типах интроспекции, каждый из которых соответствовал теории той лаборатории, в которой он выделялся. Становилось ясно, что невозможно понять психическую деятельность с помощью одной лишь интроспекции. Многие важные когнитивные процессы не были осознаваемыми.

Эти два фактора, «нерелевантность» интроспективного метода и его очевидная противоречивость, создали основу для бихевиористской революции в американской психологии, которая произошла около 1920 года. Джон Уотсон и другие бихевиористы решительно выступили не только против интроспекционизма, но и против любых попыток создать теорию психических операций. Бихевиоризм основывался на положении о том, что психология должна интересоваться исключительно внешним поведением и не должна пытаться анализировать психическую деятельность, лежащую в основе этого поведения» (Там же, с. 19).

А далее Андерсон приводит цитату из самого Уотсона: «Бихевиоризм утверждает, что сознание — это неопределенное и непригодное к употреблению понятие. Бихевиорист, который всегда экспериментатор, придерживается мнения, что убеждение в существовании сознания относится к древним временам суеверия и волшебства» (Цит. по: Андерсон, с. 19).

Как это похоже на то, что творилось в Советской России после революции! Итогом этого явилось то, что Америка, где маятник революции не качнулся так далеко и «научность» в перестройке общества не напугала так сильно, дольше выходит из болезни. Поэтому, напутанные научной травлей, которая шла и у них в родной Америке и в коммунистической России, американцы до сих пор боятся говорить о сознании открыто. Может, правда, показаться, что когнитивные психологи отличаются от остальных и исследуют сознание по-настоящему. Не обольщайтесь. Они, конечно, сетуют о том, как не все ладно в их королевстве, но основное содержание их сочинений — либо тот же самый замаскированный бихевиоризм, где теория понимания подменяется теорией научения. Либо это неприкрытый прагматизм.

Книга Джона Андерсона как раз прощается с понимающей психологией на том куске, что я привел, а дальше превращается в учебник рефлексологии и сборник полезных поведенческих советов, в которых трудно не разглядеть бихевиоризм и теорию научения.

Примером дикого западного прагматизма для меня является и книга Райана МакМаллина «Практикум по когнитивной терапии».

В предисловии он, почти как Ньютон, заявляет, что теориями не занимается и гипотез не строит:

«Этот клинический справочник предназначен для практикующих психотерапевтов. Это не учебник по теории и не исследование. <…> Размышляя над каким-либо разделом, я старался сохранять "точный прицел": я представлял себе читателя как опытного терапевта, который каждый день сталкивается с массой всевозможных случаев» (МакМаллин, с. 8).

Чем это отличается от установки Кречмера обучать ущербных медиков или установки Торндайка обучать недоумков-учителей? Разве что тем, что теперь недоумками должны стать психотерапевты.

Тем не менее, дав себе заранее отпущение во всех грехах относительно теории, МакМаллин не удерживается и помещает в конце книги главу «Философское обоснование». Я тоже практикующий прикладник и не могу удержаться и не сказать, что основное содержание книги, обучающей «опытных американских психотерапевтов», — просто убого. И я надеюсь, что это мое утверждение доказательно не на уровне мнений больных, которые в Америке любят писать на обложках книг исцеливших их докторов, как эти доктора хороши! Я думаю, что доказательством слабости практики вполне может быть убогость лежащей в ее основе теории. И пожалуйста, не забывайте — то, что я дальше буду показывать, относится к самой передовой и современной части той самой когнитивной психологии, которая, казалось бы, должна строить себя на теории сознания.

Итак, философское обоснование.

«В последней главе явно проговаривается то, что имплицитно подразумевалось во всей книге, — философский фундамент, на котором лежит вся практика когнитивно-реструктурирующей терапии.

В двух следующих разделах я привожу краткое и отчасти персональное описание двух философских принципов. В первом, "Что является рациональным для клиента?", обсуждается использование закона экономии, чтобы помочь клиенту найти наиболее предпочтитаемые из своих убеждений. Во втором, "Что является реальным для клиента?", описывается применение прагматизма, для того чтобы помочь клиенту разобраться в своих разнообразных взглядах на реальность» (Там же, с. 510).

Как вы понимаете, вся философия сводится для прикладного когнитивного психолога к одному вопросу: как ласковому телку сосать двух маток, сохраняя имя когнитивного психолога и применяя узнаваемый любым американским пациентом прагматизм?

И вот изложение «принципов»:

«С тех пор как много лет назад зародилась когнитивная терапия, когнитивных терапевтов обвиняют в навязывании клиентам своих взглядов на то, что является рациональным. Среди законных вопросов, которые часто задавались, были такие: "Почему клиент должен принимать философию терапевта?", "Что делает взгляд терапевта на то, что верно, а что нет, более обоснованным, чем взгляд клиента?", "На чем основаны претензии на правоту взглядов терапевта — на академических авторитетах, профессиональном консенсусе, интуиции, божественном откровении, научном эмпиризме, рационализме или какой другой философской основе?"» (Там же, с. 510–511).

Как, по-вашему, если с самого зарождения вам задают такие вопросы, что надо сделать? На мой взгляд — ответить. Просто взять и ответить и клиентам и себе, на чем же строится твоя убежденность в своих взглядах на мир. И если ты ответишь хотя бы раз, ты непроизвольно и сам задумаешься об этом, а еще и о том, что долгие десятилетия не отвечать на такие вопросы означает врать клиентам, обманывать их ради денег. И тогда мгновенно станет сомнительной исходная установка автора не забивать головы практиков теорией. Как не забивать, если все эти годы вас только и просят объяснить, как вы дошли до того, что делаете?! Причем, с нами делаете!

Думаете, американец пошел этим путем? Нет, ничто не переубедит его в том, что его, как он это звучно называет, философия может быть ошибочной. Он просто еще раз перелистал свое карманное пособие по главной философии жизни и придумал новый вид товара. Он создал подсказку, которую продает психотерапевтам в виде дополнительных глав, появившихся в этом издании: как посылать всех тех, кто задает вопросы.

«В когнитивно-реструктурирующей терапии есть ответ на все эти вопросы. Оценка терапевтом истинности или ложности убеждения клиента основана на законе экономии.

Как я объясняю своим клиентам, закон экономии — один из наиболее полезных инструментов, доступных для определения обоснованности их убеждений. В своей основе закон означает, что все на свете равнозначно, и самое простое объяснение— самое лучшее. Небольшая книга по философии— TheWebofBelief(Сеть веры) (Квин и Илиан, 1978) — хорошо объясняет этот принцип. Закон экономии описывается в ней в мельчайших деталях, также приводится множество общераспространенных примеров из повседневной жизни, которые демонстрируют его силу. Из этой книги один пример я даю своим клиентам.

Представьте, что в один прекрасный день, вы садитесь в свой коричневый 99 «субару» и едете в супермаркет. Вы паркуетесь около стоянки продовольственных тележек супермаркета и идете в магазин. Через час вы возвращаетесь, толкая перед собой тележку, полную продуктов. Вы ищете, где вы оставили свою машину, и видите коричневый 99 «субару». К какому выводу вы приходите?

Ответ настолько очевиден, что большинство клиентов не видят смысла в этом вопросе. Они приходят к тому выводу, что это их машина, и именно та, которую они оставили именно на этом парковочном месте. Клиенты спрашивают: "А что еще это могло быть?" Я отвечаю, что на самом деле там могло быть множество других вещей. Кто-то мог украсть их машину и затем пригнать другой 99 «субару» на это место. Клиент мог воображать себе эту машину, или это могла быть ее голография, или жук, который замаскировался под нее. После нескольких таких примеров клиенты видят смысл: только их воображение ограничивает то, что там могло быть.

Сложность заключается в определении той логики, которой пользуется клиент и все мы, чтобы рефлексивно утверждать, что это наша машина, а не что-либо иное из перечисленных альтернатив. Авторитет? Нет такого авторитета, который бы нам сказал, что это наша машина. Консенсус? Люди на стоянке не голосуют, чтобы определить, нашли это автомобиль. Божественное откровение? Большинство людей усомнилось бы, что Бог озабочен тем, где мы припарковали машину. Научный эмпиризм? Чтобы научно доказать, что это наша машина там стоит, не проводилось ни одного управляемого эксперимента.

Имея все предложенные альтернативы, мы просто автоматически предполагаем, что это наша машина. Что делает нас столь уверенными в корректности нашего ответа, что мы даже не учитываем другие возможности? <…>

Вся эта дискуссия поражает многих клиентов как абсурдная. Они считают, что никто не будет думать о других вариантах и что каждый пришел бы к выводу о том, что машина, которую он видит, — его машина. Они заявляют, что это очевидно, это так и есть, но причина, по которой это очевидно, объясняется законом экономии.

Этот закон, хотя обычно он не называется и не идентифицируется, настолько вживлен в каждого из нас, что в ситуациях, похожих на наш пример, клиент выбирает самое простое, очевидное, наименее запутанное объяснение без всякой задней мысли. <… >

Но этот же закон экономии проявляется, когда клиент воздерживается, оценивая свои собственные разрушительные идеи и установки. Одна из наших основных задач как когнитивных терапевтов — помочь клиенту приложить закон экономии, который он так часто использует в отношении внешних событий, к себе» (Там же, с. 511–513).

Я не хочу разбирать это с точки зрения психологии и психологической слабости автора. Подменив узнавание, то есть психологию восприятия, способностью делать выводы, то есть психологией рассуждения, он всего лишь показывает, что даже когнитивным терапевтам не мешало бы учиться тому, что они преподают. Да и прагматизм не очень работает там, где ожидается понимание сознания. Но бог бы с ним и с его искусственными сложностями. Это сейчас мне не интересно, потому что мне интересно другое.

Пока читали, вы не забыли, с чего начиналось все рассуждение Мак-Маллина, какой вопрос стоял в начале? Напомню — обвинение в том, что когнитивные терапевты навязывают свои взгляды пациентам, и вопрос: на чем основана ваша уверенность в том, что вы правы? И что он на это ответил?

Во-первых, он на расстоянии в две страницы забыл, с чего начинал. Ответа нет. А во-вторых, если принять все сказанное за ответ, то он звучит так: вот почему вы узнаете, что ваша машина ваша? Потому что вы просто узнаете ее. Это самое простое, что вы можете сделать, поглядев на вашу машину, — узнать, что это ваша машина. Вот так же и мы, когнитивные психологи, имеем право навязывать вам наше мнение, потому что когда глядим на то, что вы нам показываете, мы просто узнаем это как то или иное. Нам так проще и экономнее, просто взять и узнать! Ну не теорию же нам изучать, в конце-то концов, если для зарабатывания на жизнь хватает прагматизма в карманном переложении Квин и Илиана!

Ответил ли я на вопрос, почему современную американскую Психологию прагматического толка будет несложно отбросить в ненужный хлам при поиске той среды, которая позволяет вести очищение своего сознания? Впрочем, здесь речь шла лишь об общедоступной американской Психологии, которая своими яркими обертками заполоняет наши прилавки и сознание. Об остальной еще придется поговорить.

Глава 3. Американский психоанализ. Ролло Мэй.

Вот без чего рассказ об американской Психологии и очищение нашего сознания не могут быть полными, так это без психоанализа. Американский психоанализ — это не фрейдизм. На деле в Америке нет не только фрейдизма, но даже и какого-то определенного психоанализа, а существует множество различных психоаналитических школ и направлений второго, третьего и, наверное, еще каких-то поколений.

Что объединяет эти школы — так это общее имя, прагматизм и кое-что из общих приемов и понятий. Думаю, что в числе этих понятий находится и сознание. Точнее, единое понятие сознания, которое психоанализ сумел отстоять в борьбе с бихевиоризмом.

Весь психоанализ исходит из того, что больному надо помочь осознать то, что является для него бессознательным, а при этом приводит его в несоответствие с миром, делает невротиком.

То, что это основа психоанализа, говорят, к примеру, такие слова Карен Хорни, сказанные ею во Введении в «Невротическую личность нашего времени»:

«Суть психоанализа заключена в определенных базисных подходах к осмыслению роли бессознательных процессов и тех путей, которые они находят для своего выражения, и в форме терапевтического лечения, которое приводит эти процессы к осознанию» (Хорни, с. 8–9).

Это классика. Но вот что такое это осознание, найти в море книг американских психоаналитиков вовсе не просто. Почему-то они не часто об этом пишут, точно скрывают это ноу-хау как основу своего коммерческого преуспеяния.

К счастью, поскольку ни о каком едином психоанализе не может быть и речи, оказывается безразличным, на материале какой именно из психоаналитических школ рассказывать об их понимании сознания. Поэтому я выбрал экзистенциальную психологию, идеолог которой Ролло Мэй открыто выводит ее из психоанализа.

Мэй хорош тем, что он просто и доходчиво определяет понятия сознания и осознавания, которые им используются. И вообще, он человек для Америки редкий, потому что думает о том, какой должна быть Психология. В конце пятидесятых годов прошлого века им было написано несколько работ, которые должны были, как он надеялся, с одной стороны, дать новые основания для психотерапевтической работы, а с другой, сблизить психоанализ с гуманистической и феноменологической психологией. В предисловии к своим сборникам, Мэй объясняет, почему в Америке появилось влечение к экзистенциальной психологии, мнением своих коллег о том, что «доминирующее сегодня в психологии и психиатрии представление о человеке неадекватно и не дает нам той основы, в которой мы нуждаемся для развития прикладной психотерапии и различных исследований» (Мэй, Экзистенциальная психология, с. 7).

Этот поиск оснований для прикладной работы и исследований очень естественно вылился у него в рассуждения о том, а что представляет собой американская Психология, да и все американское мировоззрение, ставшее психологией самих психологов. В сборнике «Экзистенция» он говорит об истории возникновения экзистенциального анализа и о причинах сопротивления, которое он встречал у психологов в Америке.

«Третьим источником сопротивления, и, по моему мнению, самым важным, является то особое внимание, которое у нас уделяется технике. За этим чрезмерным вниманием стоит абсолютное нетерпение к любым попыткам найти общее основание всех техник.

Эту тенденцию легко объяснить, обращаясь к американскому социальному опыту. Ее хорошо демонстрирует наша оптимистичная, активная забота о том, как помочь человеку и как его изменить. Наши гении психологической мысли наиболее полно проявили себя в бихевиористской, клинической и т. п. областях, а наш значительный вклад в психиатрию связан с лекарственной формой терапии и другими техническими методами.

Гордон Олпорт описал тот факт, что американская и британская психология (так же как и общая интеллектуальная атмосфера) являются продолжением философии Локка, то есть продолжением прагматической традиции, что соответствует бихевиоризму, системам типа «стимул-реакция» и зоопсихологии. На континенте же, напротив, преобладает традиция, идущая от философии Лейбница. Теперь было бы очень разумно напомнить, что все новые теоретические веяния в области психологии, способные привести к возникновению новой школы, пришли из континентальной Европы. <…>

Мы пытаемся быть нацией практиков. Но вот в чем вопрос: где мы возьмем то, с чем будем практиковать? Наша озабоченность техникой сама по себе похвальна, но мы забыли о том факте, что техника, заключенная в самой себе долгое время, ее же и разрушает.

Одна из причин, по которой европейская мысль была гораздо продуктивнее в смысле новых, оригинальных открытий, — это традиция широкой исторической и философской перспектив в науке и мысли. Это очевидно и в нашем случае, в случае экзистенциальной психотерапии» (Там же, с. 112–113).

Удивительный американец! Естественно, что в Америке его никто не услышал, когда он это говорил, а сейчас уже и забыли. Он, кстати, продолжал развивать эти мысли о технике и в других своих статьях. Во «Вкладе экзистенциальной психотерапии» он пишет:

«Экзистенциальный анализ — это способ понимания человеческого существования, и представители этого направления полагают, что одно из главных (если не самое главное) препятствий к пониманию человеческих существ в западной культуре — это чрезмерный акцент на технике, тенденция видеть человеческое существо как объект, которым можно управлять, который можно "анализировать".

У нас было принято думать, что понимание следует за техникой. Если у нас правильная техника, то мы можем разгадать загадку пациента, или, как обычно говорят с удивительной проницательностью, мы можем "получить телефонный номер еще одного пациента".

В экзистенциальном направлении утверждается как раз обратное: техника следует за пониманием» (Мэй, Вклад…, с. 184).

Это высказывание особенно интересно, потому что в нем, как вы понимаете, о недостатках психоанализа говорит хороший, думающий аналитик, который разочаровался в том, чем является психоанализ в Америке.

Интересно это высказывание и тем, что оно очень современно для России. После уничтожения Советского Союза к нам хлынул поток возможностей. И как это ни странно, Россия — страна больших научных школ в психологии, избрала выхватить из этого потока именно техники. Да еще и преимущественно американские… Что об этом можно сказать? Ролло Мэй уже сказал.

Что же касается его самого, то человек, делающий подобные заявления, не мог не заняться философскими основами своей науки. И он действительно создал что-то вроде манифеста экзистенциальной психологии, на основании которого и предлагал объединиться психологам разных направлений. Он назвал это основание шестью принципами. Именно в них и содержится психоаналитическое понимание сознания.

Но прежде чем перейти к ним, необходимо задать один вопрос из истории: как вообще возник психоанализ? Генри Элленбергер описывает это так:

«Импульсом к возникновению психоанализа послужили наблюдения Шарко. Он обнаружил пробел между физиопатологией мозга, клиническими симптомами невроза и его демонстрацией того, что невроз является результатом так называемых реминисценций, бессознательных представлений травмы.

Это навело Жанэ и Брейера на мысль излечения пациентов с помощью распутывания забытых реминисценций, а Фрейда натолкнуло на систематические исследования с использованием новых техник области вытесненных воспоминаний и бессознательной жизни человека» (Элленбергер, с. 204).

Как видите, единство и противоречие техники и понимания сопутствовало развитию психоанализа с самого рождения. И зря, пожалуй, Мэй вслед за Олпортом привязывает такой подход к Локку. Если вдуматься, и Ньютон и Декарт исходили из того, что метод должен идти впереди всех возможных предположений. Найти правильный метод, работающий прием — значит, расковырять действительность на куски, которые позволят создать объяснения.

Чем хорош такой подход, так это тем, что он позволяет не думать, а применять такой прием-метод как универсальную отмычку. Чем он плох — тем, что однажды ты перестаешь дотягиваться этим ломом до новых кусков настоящего, и тогда все равно приходится задуматься, в чем ошибка. В общем, думать заранее или думать потом, не так уж важно. Главное, однажды все-таки подумать надо. Просто потому, что все равно придется.

Мэй задумывается о принципах своей работы еще в статье «Происхождение экзистенциальной психологии». Это сложная и не такая уж однозначная статья. Я думаю потому, что сам Мэй еще не очень хорошо понимал экзистенциализм и пытался в нем разобраться именно здесь. «Принципы» этой статьи еще не имеют отношения к сознанию, но из них выводится следующее рассуждение:

«Экзистенциалисты <…> придерживаются мнения, что, обнаруживая и изучая те силы, которые детерминируют его жизнь, пациент в той или иной мере обретает некую ориентацию и, таким образом, оказывается вовлеченным в некоторый выбор, неважно, каким незначительным бы ни казался этот выбор, испытывает некое чувство свободы, пусть даже еле уловимое.

Экзистенциальная установка в психотерапии вовсе не «толкает» пациента к принятию решения; на самом деле я убежден, что только осознав тот факт, что пациент обладает силой воли и способностью принимать решения, терапевт сможет избежать подталкивания пациента в каком-либо направлении.

С этой точки зрения самосознание само по себе — осознание личностью того, что безбрежный, насыщенный, многообразный поток опыта — это его собственный опыт, — неизбежно несет в себе элемент решения.<… >

Таким образом, я думаю, что процесс принятия решения, обсуждаемый нами, присутствует в любом акте сознания» (Мэй, Происхождение, с. 36).

Я не берусь сейчас обсуждать сам прием, который здесь описывается. Главное, что заключительная фраза позволяет увидеть, что психоанализ видит сознание не только как осознавание и как нечто способное хранить содержания, что общеизвестно, но и как то, что способно действовать. Понятие «акт, то есть действие сознания» не укладывается однозначно в понятие «осознавание». Оно несколько шире, поэтому к нему еще придется вернуться однажды.

В своих последующих работах Мэй попытался развить исходные принципы. В частности, в статье «Экзистенциальные основы психотерапии» он делает развернутое описание предмета своей науки:

«Предположим, что у нас есть реальные данные терапевтической ситуации, а именно, реально существующая личность, сидящая в кабинете рядом с терапевтом. Позвольте спросить: каковы сущностные характеристики этого пациента как существующей личности, составляющие данную самость как таковую?

Я хотел бы предложить 6 характеристик, которые я называю принципами» (Там же, с. 59).

Я опущу все, что не касается сознания, но зато полностью приведу четвертый и пятый принципы:

«Наш четвертый принцип: субъективной стороной центрированности является осознание. Этот вид сознания присутствует и в других формах жизни, не только у человека; особенно легко это обнаружить у животных.

Говард Лиддел отметил, что тюлень в естественной среде поворачивает голову каждые десять секунд, даже когда спит, обозревая горизонт, чтобы эскимосские охотники со своими луками и отравленными стрелами не могли подкрасться незамеченными. Это осознавание опасностей, которое есть у животных, Лиддел назвал бдительностью и определил ее как примитивный аналог у животных того, что у человека становится тревожностью.

Первые четыре принципа разделяются нашей существующей личностью с бытием всех людей; это биологические уровни, в которых принимает участие любое человеческое бытие. Пятый принцип относится к индивидуальным человеческим характеристикам: самосознанию.

Собственно человеческой формой сознания является самосознание. Следует различать осознавание (awareness) и сознание (consiousness). Осознавание (awareness) для нас, как отметил Лиддел, ассоциируется с бдительностью. Это подтверждается происхождением термина «осведомленность» (aware). Оно произошло от англосаксонского gewaer, waer, означающих знание окружающих опасностей и угроз. Они являются однокоренными к словам остерегаться и осмотрительный (beware, wary). Именно осознавание (awareness) является тем, что в индивидуальной невротической реакции развивается в ощущение угрозы…

Сознание, однако, не является просто осознаванием угрозы из внешнего мира, но оказывается способностью знать себя как индивида, которому угрожают, переживать себя как субъекта, которого окружает мир.

Сознание, если использовать термин Курта Гольдштейна, — это способность человека выходить за границы данной конкретной ситуации, жить в терминах возможного; оно также лежит в основе человеческой способности использовать абстракции и универсалии, обладать языком и символами. Эта способность к сознанию лежит в основе целого ряда возможностей, которые есть у человека по отношению к его миру, и составляет основу психологической свободы» (Там же, с. 62).

Эти строки — глубочайший прорыв в теорию сознания, какой только был доступен психоанализу. Как вы видите, по сути, Мэй выделяет два вида сознания, один из которых является осознаванием внешнего мира и называется бдительностью или осознаванием. А второй, собственно человеческий, оказывается способностью знать себя и называется самосознанием.

К этому Мэй добавляет еще целый ряд наблюдаемых в жизни явлений сознания, которые не обретают у него определения: способность выходить за рамки данной, конкретной жизни и жить в возможном, способность использовать абстракции и универсалии, обладать языком и символами.

Если вглядеться в эти явления, то понятие сознания окажется значительно шире, чем оно определяется в 4 и 5 принципах Мэя. Почему он не дал ему полного определения? Все потому же, почему вся американская Психология не любит теорий и философий — потому что он практик, которому достаточно знать, что обеспечивает работу его инструментов.

Мэю было достаточно того, что он четко выделил понятие самосознания, которое позволило перейти к разговору на более привычном языке лечения неврозов:

«Далее, в неврозе мы имеем дело с теми характеристиками и функциями, которые являются собственно человеческими. Это как раз то, что неудачно работает у человека с нарушенным душевным равновесием. Условием существования этих функций является самосознание, которое объясняет феномен, обнаруженный Фрейдом, — невротический паттерн характеризуется подавлением и блокировкой сознания.

Поэтому задача терапевта не столько помочь пациенту осознать, но, и что более значимо, помочь ему превратить его осознавание в сознание. Осознавание — это знание того, что нечто извне угрожает пациенту, это условие, которое может в параноидальных и невротических случаях скоррелировано с внешне активным поведением.

Но самосознание поднимает осознание на принципиально отличный уровень; пациент видит, что он является человеком, которому угрожают, что он есть бытие, которое остается в мире, который ему угрожает, что он является субъектом, у которого есть этот мир. Это дает ему возможность инсайта (insight), "внутреннего взгляда" видения мира и своих проблем в отношении к самому себе. И таким образом, это дает ему возможность что-то сделать с этим» (Там же, с. 64).

Например, принять те самые решения, с которых начинался разговор.

Как прикладной психолог могу сказать, что понимание осознавания, достигнутое психоанализом, было высочайшим прорывом человеческой мысли к познанию себя, совершенным за последние несколько веков. Способность заглянуть в себя, как в пространство, где сознание хранит возможность выбора, это самое простое и самое недостижимое орудие из всех, что подарены человечеству.

Все зависит от выбора: если ты избрал излечиться, очиститься или познать себя — нет проще: почувствовал помеху, заглянул в себя и убрал ее! Но если ты врешь себе или психотерапевту, в какую пытку превращаются сеансы любой инсайт-терапии!

Тем не менее, лирику в сторону и еще раз к вопросу: так что же такое сознание в психоанализе? Похоже, что Мэй не оговорился, раз за разом повторяя, что сознание — это способность. Иначе говоря, при всей непреложности заявлений о «содержаниях сознания», психоанализ, по крайней мере, американский, как бы не замечает каких-то частей сознания, точно воспитанный человек не замечает неприличных оговорок собеседника. Основное же понимание традиционно американское: сознание есть осознание.

И все же насколько шире и глубже понимание сознания психоанализом по сравнению со всей остальной прагматической Психологией! Кстати, когда Ролло Мэй попробовал сделать свои шесть принципов мостиком для связи экзистенциального анализа с гуманистической психологией и попросил ее основателей Маслоу, Олпорта и Роджерса откликнуться, Маслоу написал статью «Экзистенциальная психология», в которой осторожно открещивался от каких-либо связей с этой школой. Олпорт посвятил свой отзыв («Комментарии к главам») выявлению психоаналитических корней экзистенциальной психологии Мэя, а Роджерс отчетливо разобрал Принципы, выпустив именно 5 и 6-й.

Почему?

Что же касается других американских психоаналитиков, то, как это ни странно, в предметных указателях их работ, крайне редко можно встретить слова сознание и даже осознание.

Психоанализ в Америке тоже более чем прагматичен, поэтому он постоянно приспосабливается к меняющимся условиям рынка.

Глава 4. Когнитивная психология. У. Найссер.

Вот я и добрался до основной американской психологической школы, исследующей сознание, если верить их же словарям. Американская когнитивная психология, как вы помните, считает, что ее корни уходят еще в 50-е годы прошлого века. На деле же она как действительная научная школа возникает лишь в середине 60-х годов. К этому времени происходит первое полноценное обобщение добытых с помощью заявленных методов материалов.

Вероятно, можно считать первым классическим трудом этой школы книгу Улрика Найссера «Когнитивная психология», вышедшую в 1967 году.

Сами американцы довольно невнятно определяют в своих словарях, что такое когнитивное. Поэтому я приведу прекрасное определение русского психолога Б. Величковского из вступительной статьи к одной из книг Найссера:

«Если в "Когнитивной психологии" (как в десятках последовавших за ней монографий других авторов) ставилась задача проследить преобразования, которым подвергается информация с момента попадания на рецепторные поверхности органов чувств до ее возможного использования в процессах мышления, то в новой книге Найссера интересуют прежде всего общепсихологические, философские и социальные следствия активности познания человеком окружающего мира. Результаты проведенного им теоретико-экспериментального исследования во многом расходятся с исходными постулатами самой когнитивной психологии» (Величковский, с. 9—10).

Иными словами, я вполне могу разделить когнитивную психологию на общий поток, который полностью соответствует американскому мировоззрению, и на работы отдельных исследователей, для которых существовало понятие сознания. А для Найссера оно существовало. Это странно, но ведь он ушел за рамки обычной когнитивной психологии.

Рассказывая о нем, Величковский делает замечание, которое я не могу пропустить:

«Переходя к исследованиям внимания, Найссер останавливается на связанном с ними вопросе о природе ограниченности наших познавательных процессов. Утверждение, что внимание избирательно, звучит почти как тавтология. Но каковы психологические механизмы этой избирательности?

Обычный для когнитивной психологии ответ предполагает существование фильтров, расположенных где-то на пути из иконической памяти в кратковременную, или, что часто считают тем же самым, в сознание» (Там же, с. 11).

Кто сопоставил здесь память и сознание — когнитивная психология или русский психолог Величковский? Я оставляю свой вопрос пока без ответа, просто как заметку для памяти.

Что же касается Найссера, то он считал целью своей новой книги «Познание и реальность. Смысл и принципы когнитивной психологии» — связать когнитивную психологию с фундаментальным исследованием человеческой природы. В частности, «рассмотреть все аспекты познавательных процессов в контексте реальной жизнедеятельности» (Найссер, с. 30).

Но меня гораздо больше интересует скрытая задача, которую он поставил себе в Предисловии:

«Работая над "Когнитивной психологией" десятилетие назад, я намеренно уклонился от теоретического обсуждения сознания. Мне казалось, что психология еще не готова заниматься этой проблемой и что любая попытка такого рода приведет лишь к философски наивным и неуклюжим спекуляциям.

К сожалению, мои опасения оправдались, многие современные модели познавательной активности трактуют сознание так, как если бы оно было всего лишь одной из стадий переработки механического потока информации.

Поскольку я уверен, что эти модели неверны, мне показалось важным предложить альтернативную интерпретацию тех данных, на которые они опираются» (Там же, с. 20–21).

Как видите, Найссер вполне осознанно уходит за рамки общепринятых в американской Психологии взглядов именно через вопрос о природе сознания. Далее, в историческом очерке американской психологии, он показывает, что истоки того отношения к сознанию, которое правит сейчас, были заложены бихевиоризмом и психоанализом. Мысль Найссера об отношении к сознанию психоанализа стоит привести, потому что она определенно дополняет наше представление об этой школе.

«Фрейд старался убедить мир в том, что либидо является всемогущим источником человеческих мотивов, в то время как сознательная активность связана лишь с самой малой и слабейшей частью психики.

В этом он весьма преуспел, свидетельства чему мы можем обнаружить практически везде— от картинной галереи до зала суда» (Там же, с. 25).

Эта последняя фраза очень важна для понимания значения исследования, которое затевает Найссер. Как ожидается, он должен дать совсем иное понятие сознания по сравнению с психоанализом. И действительно, вся теория сознания Найссера в ее заключительной части направлена против понимания сознания Фрейдом. Однако начинается она с разбора вполне современных теорий, связанных с работой сознания.

Теория сознания оказывается у Найссера подразделом теории внимания. Главный вопрос, который его занимает: это «Всегда можно увидеть и узнать больше, чем видит и знает какой-то конкретный индивид. Почему же мы не видим и не знаем всего?» (Там же, с. 97).

В сущности, это вопрос об избирательности внимания. К середине семидесятых годов прошлого века в Штатах было произведено множество опытов по исследованию избирательности восприятия, во время которых испытуемые должны были делать, то есть воспринимать, два дела сразу. Стало ясно, что мы каким-то образом отбираем только то, на что направляем внимание. Но как происходит отбор нужного и отбрасывание лишнего?

Найссер разбирает две теории внимания, выросшие из этих наблюдений. Без рассказа о них последующие мысли Найссера будут не очень понятны. Поэтому я приведу выдержку из его книги:

«Возможно, наиболее разработанной из них была теория Трейсман. Она предположила, что содержательно перерабатывается только то сообщение, которое оказалось объектом внимания, так как фильтрующий механизм ослабляет информацию по другому каналу» (Там же, с. 100).

Очевидно, Трейсман подразумевала, что этот фильтр является нейро-биологическим. Во всяком случае, Найссер отдает много сил на то, чтобы доказать, что такое устройство не обнаруживается в мозге, да и вряд ли возможно. Само «устройство» таково:

«Теория Трейсман является особенно наглядным примером модели линейной переработки информации. <… > Воспринимающий рассматривается как пассивный проводник информации, имеющий узкое место — «воронку» — где-то в самом начале последовательности блоков переработки информации» (Там же, с. 100–101).

Затем Найссер разбирает, так сказать, альтернативную теорию. Ее авторы «Д. Дойч и Дж. Дойч отвергли концепцию фильтра и предположили, что вся информация перерабатывается полностью независимо от того, является ли она объектом внимания или нет. В их гипотезе отбор осуществляется только на стадиях запоминания и осуществления действия. Испытуемые в экспериментах на избирательное слушание на самом деле воспринимают оба голоса, но забывают вторичную информацию настолько быстро, что она практически не влияет на их поведение или сознательный опыт» (Там же, с. 101).

Из этого делается вывод, что «мы перерабатываем информацию, не осознавая этого. Наши психические механизмы знают обо всем, что происходит вокруг нас, но отвергают бьльшую часть этой информации как не имеющую значения еще до того, как она достигнет сознания» (Там же).

Как видите, использование здесь слова «сознание» отчетливо связывает его с осознаванием.

Найссер, показав оба направления исследований, резко и отчетливо заявляет: «Мне кажется, что гипотезы, подобные гипотезам Трейсман и Дойчей, излишни» (Там же, с. 102).

Доказательства его не так уж просты и очевидны. Вероятно, их смысл в том, что психику нельзя рассматривать ни как пассивный, ни как неизменный механизм. «Представляется несомненным, что количество информации, воспринимаемой из одного источника, в то время как внимание направлено на другой, не лимитируется каким-либо фиксированным механизмом, и поэтому ни одна конкретная гипотеза в отношении таких механизмов не может быть корректной.

Вместо этого можно утверждать, что результаты зависят от навыка наблюдателя. Тренированные испытуемые могут делать то, что кажется одинаково невозможным как новичкам, так и теоретикам» (Там же, с. 109–110).

Вот отсюда начинается переход к собственной теории сознания, во всяком случае, он возможен, хотя сказанное и выглядит благоглупостью. То, что навык наблюдения позволяет отбросить все предположения о нейробио-логической механике внимания — это всего лишь бытовое наблюдение. Научным оно станет лишь в том случае, если поведет к вопросу о природе той среды, которая позволяет нарабатывать подобные навыки. Вопроса такого нет. По крайней мере, в явном виде. И это уже настораживает.

Тем не менее, Найссер делает предположение о том, что же работает у нас вместо фильтров при избирательном внимании. Это предположение как бы ставит для него точку в этой части исследования внимания. А поскольку оно ведет к разговору о сознании, то, надо думать, это предположение описывает работу нашего сознания.

«Тот факт, что испытуемые вообще могут выполнять такие задания, требует разъяснения. Они добиваются этого намеренным отказом от той информации, которая обычно управляет их поведением. Отфильтровывают ли они ее?

Я предпочел бы сказать, что они воздерживаются от ее собирания, хотя они и могли бы ее собирать, если бы захотели» (Там же, с. 114).

По сути, здесь Найссер выдвигает одно из важнейших требований когнитивной и гуманистической психологии считать, в противоположность бихевиоризму, человека не машиной, а существом, наделенным волей. На языке, который ожидается при разговоре о сознании, это означает, что человек воспринимает, сознательно отбирая, что ему нужно воспринимать.

Это «сознательно», безусловно, имеет другое значение по сравнению с «осознанно». Оно явно относится к жизненным установкам, целям и мировоззрению человека. Я бы, правда, использовал здесь понятие образа мира, который создается осознанно или частично осознанно, а потом выступает как то, что определяет наши выборы. Так сказать, мой представитель, от моего лица делающий осознанные действия.

Это «сознательно» есть «делегированная», переданная некоему устройству моего сознания осознанность. И она, безусловно, имеет отношение к памяти, потому что образ мира или мировоззрение «помнят за меня», что для меня важно и ради чего я живу. Соответственно, я могу заниматься не воспоминаниями, а выбором действий, по отношению к тому, что предлагает мне в этот миг мир. И вот здесь моя осознанность действительная, а не «делегированная». И не будь у меня устройств, которые забирают на себя часть работы, эта моя осознанность в выборе была бы гораздо ниже и слабей. Так что, хотя переданная осознанность и не того же качества, что и прямая, но она, безусловно, позволяет мне быть в целом гораздо осознаннее в каждом моем действии. Так что имя — сознательность тут вполне и вполне уместно.

Очевидно, в этой части своей работы Найссер отмежевывался от бихевиоризма. В следующей он переходит к отличиям от психоанализа. Эта часть исследования связана с понятием «емкости».

Исходное положение его исследования таково:

«Часто утверждается, что способность человека принимать и сохранять информацию должна иметь какой-то общий предел. Это утверждение нередко означает признание в той или иной форме теории фильтра: постулируется специальный механизм, оберегающий эту ограниченную емкость от перегрузки. Аргументы этого типа широко распространены не только в экспериментальной психологии, но и в смежных дисциплинах. Именно они побудили нейрофизиологов искать фильтрующие механизмы в нервной системе, а социологов сетовать по поводу информационной перегрузки представителей современного общества» (Там же, с. 115).

Далее Найссер делает очень определенное заявление, что представления эти неверны, на его взгляд. И тут же он прямо связывает свое понимание этой «емкости» с сознанием:

«Способности человека, разумеется, ограничены, но границы эти не являются монолитными или количественными, как думают некоторые. Само понятие «емкость» больше подходит для пассивного контейнера, в который складывают вещи, чем для активной и развивающейся структуры.

Вера в ограниченность когнитивных способностей настолько широко распространена, что заслуживает тщательного рассмотрения. У нее несколько причин. Одна тесно связана с концепцией сознания и будет рассмотрена в этой главе» (Там же, с. 115–116).

Я пока не в состоянии ничего сказать об этом, потому что не понимаю, связывает ли Найссер понятие «емкости» с сознанием или наоборот противится такой связи. Поэтому я с надеждой перехожу к той части главы, которая озаглавлена словом «Сознание».

Как это ни удивительно, но вся Найссеровская «концепция сознания» уместилась на двух страничках. И как вы можете догадываться, он не очень-то занимается в ней природой сознания. Все, что его по-настоящему занимает, — это все те же споры и разграничения с другими школами. Раздел этот начинается так, будто слово «Сознание» случайно вклинилось в текст:

«Сознание.

Осталось рассмотреть последний аргумент в пользу представления об ограниченной емкости перерабатывающего механизма. Часто утверждается, что человек способен одновременно осознавать только что-то одно. Тем самым предполагается, что где-то в голове имеется тот же самый механизм с фиксированной емкостью, причем каким-то мистическим образом его содержание доступно непосредственному наблюдению. Тем самым данный нам в интроспекции опыт ограничивается объемом этого критического вместилища, а все остальные аспекты переработки остаются подсознательными или бессознательными» (Там же, с. 120–121).

Ох уж этот научный язык, позволяющий ничего не говорить прямо. Так и хочется спросить: о чем это он?

Две вещи — название «Сознание» и последнее предложение, где говорится о подсознательном и бессознательном, заставляют меня считать, что в этом отрывке Найссером дано описание сознания. Причем, не его описание, а чье-то, потому что сказано: часто говорится, что человек может одновременно осознавать что-то одно. И дальше описывается это одно, как некое вместилище, доступное самонаблюдению.

Пусть Найссер крутит словами, как хочет, но мне нужна ясность, поэтому я запишу то, что понял, так, чтобы мне было удобно с этим работать.

Итак, существует такое представление сознания, когда оно рассматривается как некое вместилище, емкость для всего того, что можно видеть с помощью самонаблюдения. Подсознательное и бессознательное не считаются частями сознания.

«Это не новая идея. Психологи, по крайней мере, начиная с Фрейда, были склонны видеть в сознании некоторую часть психики или какой-то отдел мозга.

(Поразительно, насколько современной оказывается теория Фрейда. В "Толковании сновидений" даже имеются блок-схемы, в которых ясно показана локализация «сознательного», «бессознательного» и "предсознательного")» (Там же, с. 121).

Теперь становится ясно, что в этой части исследования Найссер действительно отмежевывался от психоанализа.

«Мы уже рассмотрели недостатки такого подхода в качестве теории внимания. Он неадекватен так же, как и интроспективное описание непосредственного феноменального опыта.

Интроспекция совсем не обязательно показывает, что человек одновременно осознает только что-то одно. Я полагаю, что люди сообщают о единичности сознания главным образом потому, что этого требуют философские постулаты нашей культуры» (Там же).

Честное слово, я не понимаю, как Найссер перескакивает от разговора о емкости к разговору о единичности и неединичности осознания.

Иногда мне кажется, что он спорит с тем, что сознание рассматривают как «механизм с фиксированной емкостью», содержание которого доступно непосредственному наблюдению. А в следующий миг я понимаю, что с понятием емкости как некоего пространства, могущего содержать в себе нечто, он совсем не спорит. Вот только почему? Потому ли, что признает это как данность и занят лишь потоком осознавания? Или потому, что вообще не видит сознание как некое хранилище и к тому же сам не заметил и не осознал, что сказал это.

Но вот что определенно у Найссера есть — это видение сознания как некоего механизма, точнее, машины или устройства по переработке информации. Он, видимо, был очень плохим писателем и постоянно страдал оттого, что не может доступно изложить свои мысли. Ему, наверное, нужны были помощники, которые бы заполняли скачки его мысли соответствующими пояснениями. К примеру, следующая мысль Найссера может показаться совсем дикой:

«Понимание сознания как одной из стадий переработки неудовлетворительно еще в одном более принципиальном отношении» (Там же, с. 122).

Какой переработки?! Откуда это взялось? А вспомните определение когнитивной психологии, сделанное Величковским. Да из общих установок школы, которые Найссер здесь не упоминает, потому что чего же их писать, если он их уже однажды писал?!

Так вот, главная боль когнитивного психолога — это «задача проследить преобразования, которым подвергается информация с момента попадания на рецепторные поверхности органов чувств до ее возможного использования в процессах мышления».

Следовательно, Найссер всего лишь решает, можно ли считать, что сознание участвует каким-то образом в переработке информации? И что?

«Понимание сознания как одной из стадий переработки неудовлетворительно еще в одном более принципиальном отношении. Оно не учитывает ни оттенка слова «сознание» в повседневном употреблении, ни тонкости соответствующего опыта.

Более приемлемая концепция сознания, многократно предлагавшаяся в истории психологии, считает его скорее аспектом активности, чем независимым механизмом» (Там же, с. 122).

Что это значит? А то, что, исследуя внимание, Найссер приходит к выводу, от которого можно было бы и не отходить, потому что он — основа всей американской традиции — сознание не «пространство» и не «устройство», оно — действие. Иначе говоря, строго по Реберу: сознание есть осознавание. Вот и все.

А чтобы не было сомнений даже у особо тупых, что в когнитивной психологии ничего нового нет, он заканчивает весь этот раздел с названием «Сознание», словами: «напрасно искать в этой книге теорию сознания. Такие теории быстро опускаются до уровня обманчивых рассуждений обустройствах с ограниченной емкостью. Сознание — это аспект психической активности, а не пересадочная станция на интрапсихической магистрали» (Там же).

Вот вам всем! И не ищите! Хау! Когнитивная психология все сказала.

Глава 5. Гуманистическая и трансперсональная психология. Маслоу, Роджерс.

Как вы помните, американские справочники в один голос утверждают, что сознанием в Америке занимается психоанализ и когнитивная психология. На самом деле это, конечно, не так, и многие современные школы психологии заявляют, что сознание является их предметом. К примеру, гуманистическая психология, созданная Маслоу и Роджерсом. Однако их понимание сознания вовсе не выходит за рамки общеамериканского понимания. Для меня показательным является то, как характеризовала их в своей книге Грейс Крайг:

«Психологи гуманистического направления придают одинаковое значение сознанию и бессознательному, считая их основными процессами душевной жизни человека» (Крайг, с. 93).

Сознание и бессознательное никак не могут быть процессами, не могут иметь длительность по законам русского языка. Осознавание может длиться, но не сознание и не бессознательное. Но это не случайная оговорка или искажение переводчика. Это отражает действительное понимание сознания американскими психологами, и найти у Маслоу или Роджерса, придающих «такое значение сознанию», что-то о природе сознания, мне не удалось или почти не удалось.

Гуманистическая психология, может быть, и очень хорошее движение, улучшающее жизнь на земле. Но с точки зрения психологии как науки, она занимается не совсем психологическими и уж точно не научными задачами. По сути, гуманистическая психология — это американский прагматизм в мягкой психологической упаковке.

Исторически гуманистическая психология возникла в 50-х годах прошлого века и сразу же, как считается, противопоставила себя бихевиоризму и психоанализу. Уже одно это говорит, что она — чисто американское явление. Естественно, американское явление должно захватывать мировые рынки. И оно их захватило.

Уже на первой международной конференции по проблемам гуманистической психологии Шарлоттой Бюлер был заявлен своего рода манифест:

«С психологической точки зрения гуманизм предполагает изучение человека-индивида как целостность, а не как совокупность его качеств и поступков. Это делается для того, чтобы помочь человеку быть более счастливым. С этической точки зрения, «гуманизм» означает установление таких правил жизнедеятельности, которые основаны на потребностях скорее человека, чем низших животных, заветах Бога или законах неживой природы» (Цит. по: Е. Исенина. Предисловие // Роджерс К. Р. Взгляд на психотерапию, с. 6).

Как видите, это весьма сомнительная позиция, потому что она не научная, а партийная. Иными словами, это программа некоего общественного движения, которое борется не за истину, а за счастье. А кто, предположительно, должен будет определять, что есть счастье? Если это берет на себя американская научная общественность, то я лично весьма насторожусь. Мне американское счастье не нравится.

Профессор Исенина, издавшая Роджерса в России, перечисляет основные принципы гуманистический психологии. Давайте проверим, заявлена ли она хотя бы как наука:

«1. Хотя человеческое бытие имеет предел, человек всегда обладает свободой и необходимой для нее независимостью. Например, даже обреченный на смерть человек свободен по-разному чувствовать и вести себя при ее приближении.

2. Самым важным источником информации является экзистенциальное состояние человека, его субъективный психический опыт, доступный ему через осознавание "здесь-и-теперь".

3. Поскольку человеческая природа определяется не тем, что делает человек, а тем, как он осознает свое бытие, его природа никогда не может быть определена полностью, она всегда стремится к беспрерывному развитию, к реализации возможностей человека.

4. Человек един и целостен. Эта цельность «Я» создает уникальный характер переживаний каждого человека. В человеке невозможно разделить органическое и психическое, осознаваемое и неосознаваемое, чувство и мысль.

5. Сознание человека не может быть сведено ни к его основным потребно стям или защитам, как во фрейдизме, ни к эпифеноменам бихевиоризма» (Исенина, с. 7).

Если вы приглядитесь, то на деле здесь имеется противопоставление себя не только бихевиоризму и фрейдизму, но и традиционной науке. В заявленных принципах нет даже намека на задачу познать истину. Скорее, наоборот, заявляется некий агностицизм, невозможность да и ненужность познания: человеческая природа никогда не может быть определена полностью. Но не потому, что она беспредельна, нет, а потому, что исходная установка гуманистической Психологии этому противоречит.

Вчитайтесь в слова: человеческая природа определяется не тем, что делает человек, а тем, как он осознает свое бытие. Что это? И в каком смысле здесь используется понятие «осознавания»? Я так скажу: в спекулятивном! Никто еще не доказал, что человеческая природа определяется тем, как человек осознает свое бытие. Это игра модными фразами. Никто не доказал и даже не утверждает и того, с чем идет спор: это просто удобно — спорить с тем, что никто не отстаивает. Даже марксистская Психология, развивая теорию деятельности и заявляя, вслед за классиками Марксизма, что труд сделал человека, никогда не утверждала, что то, что человек делает, определяет его природу. Она говорит, что общественное бытие, то есть деятельность, определяет его сознание. Можно сказать и так, что деятельность определяет бытие человека, то есть его быт. Но не природу. Потому что природа просто есть. И ее нельзя навязать человеку. Ее можно только познать.

Задача познания отсутствует в основных принципах гуманистической психологии. Это настораживает. Даже упоминания сознания звучат как надписи на колышках, которыми столбили золотоносные участки. Сознание — как его понимаем мы — шире, чем понимает фрейдизм. И это наше место, наш предмет исследования. Но что это за место? Что такое сознание?

Не думайте, что в общедоступных книгах по гуманистической психологии вы так легко найдете главы, посвященные определению сознания. Нет его и в словарях понятий основных книг этого направления.

Конечно, какое-то понятие сознания можно извлечь прямо из текстов классиков гуманистической психологии, но это нелегкий труд.

Из всех доступных мне работ Маслоу лишь в «Дальние пределы человеческой психики» я нашел сознательно сделанное упоминание сознания. Оно было вынесено в заглавие подраздела главы «О гуманистической биологии». Звучало оно очень заманчиво: «Связь между сознанием и телом». Если бы это писал академический психолог, то он бы обязан был дать хоть какие-то определения тех понятий, которые использует. Но гуманистический психолог занят лишь тем, как увлечь людей на работу над собой, то есть привести читателя к убеждению в возможности самоактуализации или хотя бы того, что он сделает себе хорошо, если послушается Маслоу. Я приведу отрывок, упоминающий сознание, полностью.

«Связь между сознанием и телом.

Мне представляется, что мы вот-вот сделаем скачок к приведению в качественно новое соотношение субъективных показателей нашей жизни и внешних, объективных показателей среды. И в связи с этим я ожидаю мощного прорыва в изучении нервной системы человека.

Следующие два примера могут служить подтверждением тому, что будущие исследования в этом направлении не за горами. Во-первых, исследование.

Олдса, теперь уже широко известное, который посредством имплантации электродов в септальную зону ринэнцефалона обнаружил, что данная зона является по существу "центром удовольствия". Когда лабораторная крыса обнаруживала, что может стимулировать свой мозг, она повторяла аутостимуляцию снова и снова все то время, пока электроды были вживлены в этот самый центр удоволъствия. <…>

Теперь у нас достаточно данных, полученных на людях, и они позволяют предположить, что и у человека можно — в известном смысле этого слова — вызывать подобные переживания удовольствия.

Если связать эти данные с другими, например, с теми, которые получил в своих экспериментах Камийя, то перед нами откроются интересные возможности. Камийя, снимая электроэнцефалограммы у своих испытуемых, извещал их, когда частота альфа-волн достигала определенного уровня. Таким образом, испытуемый, имея возможность соотносить внешнее событие, или сигнал о нем, с субъективным ощущением своего состояния, мог произвольно управлять своей ЭЭГ. В сущности, Камийя показал, что человек может приводить частоту альфа-волн своего мозга к определенному желаемому уровню.

Но самая важная и захватывающая часть этого исследования состоит в том, что Камийя обнаружил, и обнаружил совершенно случайно, что приведение частоты альфа-волн к некоторому определенному уровню вызывает у испытуемого состояние безмятежного покоя, медитативности и даже ощущения счастья. Дальнейшее изучение людей, практикующих восточные техники созерцания и медитации, показало, что они спонтанно выдают такие же «безмятежные» ЭЭГ, каким обучал своих испытуемых Камийя.

Из этого неопровержимо следует, что людей можно обучать счастью и душевному равновесию.

Революционные последствия этого открытия очевидны и многочисленны— не только для улучшения человеческой породы, но также для биологической и психологической науки. Одно это открытие таит в себе столько возможностей, что ученым хватило бы работы на все следующее столетие. Проблема взаимоотношения тела и сознания, проблема связи между ними, до сих пор казавшаяся неразрешимой, теперь становится вполне операбельной» (Маслоу, Дальние пределы, с. 24–25).

И что же тут сказано? Во-первых, что счастья можно достичь, просто включив собственный центр удовольствия, скажем, с помощью электростимуляции, медитации или просто наркотиком. Кстати, последнее оказалось действительно самым простым развитием предложенного здесь метода. Разработчики Экстази оказались более удачливыми коммерсантами, чем гуманистические психологи.

Увидеть дело под таким углом очень важно, потому что отсюда видно, что Маслоу в этом вопросе не ученый, а торговец духовным товаром, счастьем. Он радуется не тому, какие возможности открываются для познания природы человека, а тому, как теперь будет просто вести людей к ощущению счастья. Почти как крыс.

Но он говорит, что теперь становится возможным решить «проблему взаимоотношений тела и сознания». Кажется, что это постановка научной задачи. И опять обман. Его не интересует ни тело, ни сознание. Его интересует их взаимоотношение. Почти как Маркса. Иначе говоря, как воздействовать с помощью тела, то есть, раздражая участок мозга, на сознание. А что в таком случае есть сознание?

Да не важно! То, что заставляет тебя чувствовать себя счастливым! А что такое счастье?

Можно ли из этого, простите, исследования, извлечь хоть что-то полезное? Наверное, да. Предположительно, существует связь между телом и сознанием. Причем, двойная. Ты сознательно воздействуешь на свое состояние, вызывая ощущение умиротворения, в итоге у тебя меняется электрическое состояние мозга. А оно в свою очередь усиливает вызываемое чувство. Связаны ли здесь тело и сознание? Или же тело лишь отзывается, переводя в покой само себя, чтобы прийти в соответствие с состоянием сознания? Вот это, пожалуй, и не важно. Важнее то, что сознание в состоянии влиять на электрическую работу мозга. И значит, его природа каким-то образом близка к электрической. Каким?

Ответить на это можно было бы дальнейшими исследованиями природы сознания. Но о них что-то не слышно. Во всяком случае, Маслоу о них будто забывает. Думаю, потому, что природа сознания его и не интересовала. Главное — воздействие на клиента или читателя. Ведь сами по себе идеи гуманистической психологии действительно хороши и действительно обращены к человеку.

Кстати, второй основатель этого направления — Роджерс — так и называл свою школу: терапией, центрированной на клиенте. Иначе говоря, исходно гуманистическое направление прямо потребовало от психологов увидеть человека и послушать его. Это был огромный шаг вперед для американской клинической психологии. Но не для понимания природы сознания. Для понимания не оставалось времени, и тот же Роджерс лечил и лечил людей, используя основные понятия так, как их понимает хороший человек.

Упоминания сознания в его работах редки. Исходно он использует понятие «сознание» в значении близком к психоаналитическому — как задачу психотерапевта помочь клиенту «осознать» то, что ему мешает. Именно от такого понимания, которое в психоанализе страдает тем, что терапевт знает за больного, что в действительности означают все его мысли, Роджерс уходит к гуманистическому отношению к клиенту. То есть допущению, что больной и сам знает, чем болеет и что было причиной его психических сложностей.

Звучит это все как-то странно, ведь для нас и не было этой помехи в виде психоанализа, стоящей между психологом и человеком. Поэтому для европейского человека появление гуманистической Психологии вовсе не ощущается таким уж движением вперед, как это подают американцы. Скорее, это движение назад — к истокам основных положений психологии, задачей которой изначально и было понять, как же устроен человек. Американцы просто опомнились, отступили к началам и стали создавать свою психологию заново. Поэтому и без того молодая американская психология оказалась еще моложе, ей всего полвека. И удивительно то, как она при этом смогла так дорого выставить себя на международном рынке? Просто вершина человеческой мысли!

Я вижу, как важен этот перелом в американской Психологии не только для американцев, но и для русских психологов, увлеченных американской Психологией. Поэтому я приведу рассказ Роджерса о том, как до него дошло, что психолог должен изучать психе, а психе — у человека.

«Третий случай произошел несколько лет спустя. Я научился более тонко и терпеливо интерпретировать клиенту его поведение, стараясь удачно выбрать время для этого и делать это так мягко, чтобы моя интерпретация была принята. Я работал с очень интеллигентной матерью, у которой сын был маленьким чудовищем. Причина, очевидно, лежала в ее отвержении мальчика в прошлом, но на протяжении многих бесед я не мог помочь ей осознать это.

Я старался привлечь ее внимание к этой теме. Я мягко приближал ее к тем обстоятельствам, о которых она мне сама рассказывала, с тем, чтобы она увидела их смысл. Но все было напрасно. Наконец, я сдался. Я сказал ей, что, кажется, мы оба старались, но потерпели неудачу и что нам лучше всего расстаться. Она согласилась. На этом мы завершили беседу, попрощались, и она пошла к двери.

Затем она обернулась и спросила: "А взрослых вы консультируете?" Когда я ответил утвердительно, она сказала: "Хорошо, тогда помогите мне". Она подошла к стулу, с которого только что встала, и начала выплескивать свое отчаяние по поводу замужества, запутанных отношений с мужем, своего смятения и неудач.

Все это так отличалось от стереотипной "истории болезни", которую она преподнесла ранее! Тогда и началась настоящая психотерапия, и в конечном счете она была успешной.

Этот случай был одним из многих, которые помогли мне ощутить, а потом и осознать, что именно клиент может знать, что его беспокоит, в каком направлении надо идти, какие проблемы являются для него существенными, какой жизненный опыт находится у него в глубинах сознания» (Роджерс, с. 52–53).

Как меня потрясает эта американская наивная самовлюбленность: всего лишь наконец дошел до мысли, что человек может знать о себе больше, чем знает, точнее, предполагает о нем врач! И тут же выдал это за открытие мирового значения. И даже продал, всучил куче желающих по всему миру! Какой талант! И что покупали те, кто ухватился за это, как за новое слово в целительстве? Почему у него есть последователи? Ну не потому же, что это действительно открытие?! Что они используют, преподнося нам гуманистическую психологию — вот эти наивные прозрения или брэнд, товарную марку с правильной рекламной надписью?

Ладно, бог с ними, региональными дилерами, маклерами и конечными продавцами. Что там сам Роджерс после такого озарения? Казалось бы, теперь он мог задуматься о том, что сам сказал, произнеся: какой жизненный опыт находится в глубинах сознания/ Но нет, дальнейшее повествование показывает, что даже это прозрение не заставило его по-настоящему заинтересоваться сознанием, как средой, с которой он и работал. Он как бы изначально, исходно знает, что это такое, и перед ним стоит лишь вопрос, как лучше применить это знание к пациенту, как лучше приводить того к осознаванию.

Я приведу еще один кусок из его размышлений, посвященный именно технике осознавания. Это начало подраздела «Чувствование потенциального "Я"» пятой главы его знаменитой книги «Взгляд на психотерапию. Становление человека».

«У всех клиентов во время психотерапии наблюдалось то, что можно определить как "осознание опыта" или даже "чувствование опыта".

В этой работе я назвал это как "чувствование «Я», хотя этот термин также не вполне достигает своей цели. В безопасных отношениях с терапистом, центрированным на клиенте, в отсутствие какой-либо явной или неявной угрозы своему «Я», клиент может позволить себе исследовать различные стороны своего опыта в их чувственной непосредственности так, как они выступают в его сенсорных и висцеральных (относящихся к внутренним органам — АШ) механизмах, не искажая их для того, чтобы они соответствовали имеющейся у него "Я-концепции".

Оказалось, что многие из сторон его опыта находятся в серьезном противоречии с его «Я-концепцией» и поэтому обычно не могут быть прочувствованы во всей их полноте. Однако в этих безопасных отношениях они могут просочиться в сознание без искажения» (Там же, с. 120–121).

Как видите, сознание здесь означает вовсе не те «.глубины, хранящие опыт», которые он увидел при своем первом озарении, а обычную для американских психологов способность осознавать. Сознательное психоанализа. Иными словами, здесь он говорит: если относиться к человеку мягко и душевно, да еще и слушать и пытаться понять, то ему удается осознать многое из того, что он обычно прячет даже от самого себя.

В общем, это пока лишь рождение «новой» психологии, ее первый детский шаг. Что пугает, так это упорное нежелание сделать второй. Даже продвинутые школы в рамках гуманистической психологии предпочитали говорить о сознании громко и уверенно, при этом не вороша общепринятого понимания его как способности осознавать.

Глава 6. Трансперсональная психология. Гроф.

Известнейший представитель неакадемической психологии Америки, один из создателей трансперсональной психологии Станислав Гроф издал в 1997 году книгу, которая может считаться вершиной не только гуманистической психологии, но и всего того направления в исследовании себя, которое начали в Америке Великие шестидесятники. Гроф, кстати, поминает их: Джозеф Кэмпбелл, Майкл Харнер, Рам Дасс, Алан Уотте и другие.

Как он пишет в предисловии:

«В этой книге я пытаюсь суммировать философский и духовный опыт моего сорокалетнего личного и профессионального пути, включающего исследование неизведанных границ человеческой психики» (Гроф, Космическая игра, с. 7).

Сама книга называется: «Космическая игра. Исследование рубежей человеческого сознания» (The Cosmic Game. Explorations of the Frontiers of Human Consciousness). Как исследовать сознание, не дав ему определения?

В этой книге есть даже глава «Космос, сознание и дух». И в ней один раз используется слово «сознание» — в заголовке подраздела «Концептуальный вызов со стороны современных исследований сознания». А далее Гроф благополучно забывает о сознании и говорит о психике.

Конечно, можно съесть и такое. Мы привыкли. Но означает это одно — Гроф осознанно о сознании не говорит. Это слово выскакивает у него само собой, когда он оговаривается. Сам же он при этом думает о психике, а еще точнее, о том, как с ней побыстрее распрощаться и перейти к тому, что ему действительно интересно и к тому же пользуется хорошим спросом.

Когда-то в шестидесятые—семидесятые годы, когда в Америке только начинались движение в поисках Страны Востока и ЛСД-революция, великие самоучки, экспериментировавшие над собой, говорили об измененных состояниях сознания. Потом они сменили язык, избегая этих слов, потому что они были им самим непонятны.

И вот Гроф дал научный язык для описания тех состояний, что достигаются при воздействии ЛСД или холотропного дыхания. Звучит это так:

«Чтобы учесть все переживания, которые могут возникнуть в холотропных состояниях, мне пришлось радикально расширить сложившееся на Западе понимание психики (надо думать, это и есть сознание — АШ), добавив к нему две большие области.

Первая из них — это хранилище сильных физических и эмоциональных ощущений, связанных с травмой рождения, таких, как невероятные физические боли в разных частях тела, ощущение удушья, переживание сильной тревоги, безнадежности и ярости. Кроме того, данная сфера содержит богатый спектр соответствующих символических образов, сосредоточенных вокруг рождения, смерти, секса и насилия. Я называю этот уровень психики перинатальным, поскольку он связан с биологическим рождением (греч. peri — "вокруг, около" и лат. nata-lis —"имеющий отношение к рождению ребенка") <…>

Вторую область, включенную в мою картографию, можно назвать трансперсональной, поскольку основная ее характеристика — переживание выхода за пределы обычных для человека границ тела и Эго» (Там же, с. 24).

В подтверждение того, что я правильно понимаю Грофа, приведу еще один пример использования им понятия «сознание». Его я беру из книги, которая содержит это слово прямо в названии — «Путешествие в поисках себя. Измерения сознания» (Adventure of Self Discovery. Dimensions of consciousness).

Как показывает предметный указатель книги, разговор о сознании ведется в главе «За пределами мозга: трансперсональные измерения психики». Как видите, для Грофа психика и сознание смешиваются во всех работах. Тем не менее, здесь встречаются и упоминания собственно сознания. Но перескажу главу по порядку того, как развивается мысль Грофа:

«Эмпирическое переживание смерти и возрождения, как правило, открывает доступ к области человеческой психики, лежащей за пределами биографии, которую лучше всего назвать трансперсональной. Можно сказать, что перинатальный (здесь: внутриутробный — АШ) уровень бессознательного представляет собой как бы интерфейс между биографической и трансперсональной областями, или между индивидуальным и коллективным бессознательным. В большинстве случаев трансперсональным переживаниям предшествует драматическая встреча с рождением и смертью. Однако это не строго обязательно: непосредственное соприкосновение с трансперсональными элементами и темами эмпирически возможно и без прохождения перинатального уровня.

Общим знаменателем богатой и разветвленной группы трансперсональных феноменов является переход сознания за обычные границы Эго и преодоление ограничений времени и пространства» (Гроф, В поисках себя, с. 54).

О каком сознании здесь говорится, если возможен его «переход за обычные границы Эго»?

В своей биографии, приведенной в книге «Холотропное сознание», Гроф ясно дает понять, что говорит о мистическом понимании сознания, «которое очень близко к опыту «космического сознания», о котором» ему доводилось «читать у великих мистиков мира» (Холотропное сознание, с. 26).

Это хорошо, это очень мне нравится, но это не определение сознания!

И как бы ни были увлекательны рассказы Грофа о его собственных переживаниях особых состояний сознания под воздействием ЛСД или его попытки подвести под холотропное понимание сознания достижения физики, в частности, голографическую теорию Дэвида Бома, это ясности не прибавляет. Скорее, наоборот, отводит глаза от того, что в трансперсональной психологии нет ни определения, ни понятия той среды, с которой работают. Хотя в ней есть очень много примеров того, какие неожиданные возможности таит в себе это неведомое сознание.

Поэтому я вернусь к «Путешествию в поисках себя». Итак, обычно ты сознаешь себя как то Я, Эго, которое можешь описать в биографии. Но если тебя подвергнуть крепким воздействиям на грани смерти, то ты можешь выпрыгнуть из самого себя и будешь осознавать себя находящимся как бы вне привычного состояния. Но состояния чего? Думаю, сознания. И если это так, то возможен вопрос: находиться вне привычного состояния сознания — это находиться вне сознания или находиться в непривычном состоянии сознания?

Иными словами, переходя за обычные границы эго, мы остаемся все в том же сознании, только в другом его месте, или же сознание меняется, становится другим сознанием? А если имеется в виду способность сознавать, то за этими пределами это совсем иная, новая способность и, значит, совсем иное сознание? Возможно ли найти у Грофа ответ на этот вопрос:

«В обычном, или «нормальном», состоянии сознания мы полагаем себя существующими в границах своего физического тела (своего образа тела); наше восприятие окружающего ограничено возможностями органов чувств. Как внутренние, так и внешние восприятия (интеро- и экстероцепция) осуществляются в пределах обычных пространственных и временных границ. В обычных обстоятельствах мы можем пережить живо и с помощью всех органов чувств только те события, которые происходят в данный момент и в непосредственной близости от нас. Мы можем вспоминать прошлые события, предвосхищать или воображать будущие, но как те, так и другие не поддаются непосредственному восприятию.

В трансперсональных переживаниях во время психоделических сеансов, при самоисследовании с помощью немедикаментозных эмпирических техник или возникающих спонтанно, одно или более из этих ограничений, по-видимому, преодолеваются.

На основе вышесказанного трансперсональные переживания можно определить как эмпирическое расширение сознания за пределы обычных границ телесного «эго» и за пределы пространственно-временных ограничений» (Там же, с. 54–55).

Ключевое слово к пониманию Грофа — это «эмпирическое», то есть опытное. Его с легкостью можно было бы заменить на «прагматическое» или «практическое». Гроф — чех по происхождению, как-то умудрился сбежать из социалистической Чехословакии в Штаты. Ему там нужно было выжить, и он приспособился. Он чех, но он американский мыслитель, а значит, прагматик. И ему не до теорий, да и зачем теории, если найден великолепный прием. И все желающие могут опробовать его на опыте. Заплатив, конечно, за учебу.

И вот тысячи и тысячи желающих по всей Америке, а потом и миру начали дышать способом, проложенным для них Грофом, проваливаясь в эти странные состояния сознания, граничащие со смертью. И все они описывали свои переживания. Эти описания, как говорится, научный факт, а точнее, наблюдение. Наблюдение — это еще не исследование. Это возможность для исследования, которой можно воспользоваться. Воспользовался ли Гроф? Судите сами. Если он и исследует сознание, то вот так:

«Здесь необходимо ввести два новых термина (более подробно речь пойдет о них во второй части книги), относящихся к двум взаимодополняющим модусам сознания, в которых мы можем воспринимать мир и самих себя» (Там же, с. 55).

Во-первых, не покупайтесь на американское обещание рассказать подробнее во второй части — вся теория здесь, а там исключительно рассказы о применениях. И второе — что такое «модусы сознания», я не понимаю, но предполагаю, что это те же самые состояния сознания. Очевидно, применение непонятных слов и для Грофа означает научность. Состояния эти такие:

«Хилотропный, или ориентированный на материю, модус сознания это нормальный повседневный опыт общепринятой реальности.

Холотропный модус сознания, или сознание, стремящееся к целостности или всеобщности существования, характеризуется определенными необычными психологическими состояниями, такими, например, как медитативные, мистические или психоделические переживания. Такое сознание может также появляться спонтанно, производя на психиатров впечатление психоза.

В хилотропном модусе сознания мы переживаем лишь ограниченный и особый сегмент феноменального мира или общепринятой реальности, следуя от одного момента к другому. Природа и объем этого эмпирического фрагмента совершенно однозначно определены нашими пространственными и временными координатами в феноменальном мире, анатомическими и физиологическими ограничениями наших органов чувств и физическими характеристиками среды.

В холотропном модусе сознания можно получить доступ ко всем остальным аспектам существования — не только к собственной биологической, психологической, социальной, расовой и духовной истории, не только к прошлому, настоящему и будущему всего феноменального мира, но также и ко многим другим уровням и областям реальности, описанным в великих мистических традициях мира» (Там же, с. 55).

Станислав Гроф, если отдавать ему должное, великий экспериментатор, много сделавший, чтобы мир стал интереснее. Но как только он пытается теоретизировать, от него дурно пахнет дешевой американской рекламой. Исследователь он никакой, примерно как собачки Белка и Стрелка, которых засылали в космос. Ну, в лучшем случае, как те, кто их засылал. Рассказать может много, а вот объяснять — это не его забота. Это пусть теоретики думают. Мы люди конкретные, дело делаем…

Я издеваюсь над американским подходом, но не со зла, а от обиды. Какой прекрасный материал, какие наблюдения собраны, какое чудесное описание сознания создается трансперсональной психологией. И какое нежелание понять, как же это все устроено. Впрочем, возможно, мне просто не попались нужные работы. Я ведь сужу только по тому, что у меня перед глазами.

А перед глазами — великолепное описание способности сознания менять свои состояния. Все работы по трансперсональной психологии должны быть собраны и бережно сохранены, если мы собираемся действительно понять, что такое сознание. Если даже они еще не поняты, то однажды понимание обязательно придет просто потому, что когда есть наблюдения, всегда есть возможность и для понимания.

И шестидесятники, и трансперсональные психологи — это великие исследователи, которые платили за свои открытия иногда даже ценой жизни. Но то, что им открывалось с помощью найденных приемов и техник, так их захватывало, что им было некогда осмыслять. Жизнь звала вперед!

Их попытки придать своим откровениям научное звучание — не более, чем способ защититься от давления общественного мнения, особенно в такой жестко традиционалистской стране, как Соединенные Штаты. Единственным доступным там способом продолжить свое мистическое приобщение было выглядеть Наукой. И они ею выглядели. Но никогда не были!

И все же, вина эта или беда? Думаю, они по праву могут считаться великими мистиками нашего времени. А их опыт, если снять с него шелуху наукообразности, это самое ценное, что обрело человечество за двадцатый век.

Тем не менее, как бы я лично ни относился к гуманистической и трансперсональной психологии, их понимание сознания еще не состоялось.

Выводы: Сознание — это сознавать.

Еще раз хочу напомнить — этот раздел всего лишь показывает, что такое общедоступная американская Психология, с которой может познакомиться русский читатель, купив несколько книг в магазине. Безусловно, в Америке есть и другие психологи, многие из которых серьезно и глубоко занимаются сознанием.

Мои американские друзья сообщают мне самое малое о трех направлениях подобных исследований. Однако, все это обилие и разнообразие представлений о сознании, которыми обладает американская психология, остается за рамками этого раздела. Очень вероятно, что я еще использую часть их представлений, но в соответствующем месте.

Что же касается «основного тела» современной американской психологии, то оно традиционно исходит из того, что сознание — это способность сознавать нечто. Если же она начинает говорить о сознании как-то иначе, то не уверена в своих заявлениях, потому что по-настоящему вопросом сознания не занималась с тех пор, как отринула философскую психологию, которую можно было бы назвать Метафизикой сознания.

Современная американская Психология, строго следуя за европейским пониманием, победившим в Науке во время революции в 1917—20 годах, путает сознание с психикой.

Итог этого исследования неутешителен: общедоступная американская Психология при изучении сознания бесполезна.

Часть 2. ОБЩЕДОСТУПНАЯ СОВЕТСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

К общедоступной части, как вы, я надеюсь, уже поняли, я отношу в Науке то, что лежит на книжных прилавках и может быть свободно куплено любым желающим «научиться психологии». Естественно, кроме этого, существует и внутринаучная часть, которая доступна только профессионалам. Это всяческая периодика, материалы конференций и дискуссий и диссертации.

Конечно, внутринаучная часть не хранится в каких-нибудь спецхранах под грифом «совершенно секретно». Желающий может добыть и это чтение. Но для этого нужно быть уж совсем дураком. Или профессионалом. Без соответствующей подготовки эта часть Науки просто недоступна для понимания обычному человеку. Она словно написана на тайном языке, и когда ее читаешь, может даже создаться ощущение, что почти понимаешь все слова по отдельности, но почему-то будто бы спишь.

Кстати, профессионалы отличаются от обычных людей не только тем, что легче понимают эту писанину, но в еще большей мере тем, что умеют читать ее очень выборочно — строго то, что им нужно для дела. Они-то знают, что эти публикации делались не для чтения, а ради совсем других целей.

Общедоступная часть Науки отличается от внутренней тем, что она изначально нацелена на рынок и, значит, рассчитана, что ее будут читать люди той или иной подготовленности. Поэтому общедоступные работы, хоть и пишутся почти тем же неродным языком, тем не менее, кажутся более понятными, потому что стремятся вложить в сознание читателя какой-то образ Психологии. В сущности, навязать. Особенно страдают этим учебники или популярные издания.

Образ этот отнюдь не верный, просто Психологии проще создать его, чем самой понять, что же она такое. И она не жалеет сил своих людей для того, чтобы творить и творить условные образы себя. Уже много лет, как сами ученые могут видеть нечто в Науке спорным или совсем иным, но общедоступники без малейшего сомнения все плодят и плодят простые и навязчивые образы этих устаревших представлений.

Цельность этих образов тем ценнее, чем точное воспроизведение научных споров, в которых никогда неясно, кто победит и что же окажется верным. Так что во лжи общедоступной и популяризаторской Науки виновата, пожалуй, забота о неподготовленном читателе. Так он будет иметь хоть какое-то определенное представление о том, что хочет изучить. К этому искаженному представлению можно добавлять уточнения и исправления. Начать же с действительной картины научной жизни просто бессердечно.

Я покажу этот слой общедоступных представлений о сознании на Психологии советского времени. Там он виден ярче всего.

Глава 1. Определения.

Для меня советская Психология не завершается с развалом Советского Союза. Если до двухтысячного года появляются работы, в которых авторы говорят от лица советской Психологии, значит, почти все, что написано русскими психологами до этого рубежа, стоит считать советской Психологией. Ну и начну я это исследование, как и все предыдущие, с самого общедоступного — со словарей: психологического и философского, потому что Психология советской поры неотделима от политики, а политический курс излагался под именем философии.

Наиболее доступный из всех словарь «Психология» Петровского и Ярошевского определяет сознание следующим образом:

Сознание — высший уровень психического отражения и саморегуляции, присущий только человеку как общественно-историческому существу.

Вот и все! Сознание — это то, что отличает человека от животного, а отличает его то, что он существо общественно-историческое. Все остальное просто можно не читать, а сразу перейти к «Краткому философскому словарю» 1954 года, откуда это заимствовано. Там изложена основа советского понимания сознания, которую психологи рядили в свои игрушки, точно елку. Кстати, это позволит расчленить все советское понимание сознания на основу и дополнительные слои, которые отчетливо будут на этом фоне распознаваться. Итак:

Сознание — высшая форма отражения объективной реальности, свойственная человеку (Там же).

Писавшие эти сроки не были философами и не отдавали себе отчета в том, что говорят. Сознание — это форма. Любой философ, произнеся такое, тут же задумался бы о диалектике формы и содержания. Проще говоря, заглянул бы в собственном словаре в статью форма и задался вопросом: что это такое?

Форма и содержание — категории материалистической диалектики, имеющие важное значение для понимания процесса развития. Всякий предмет, всякое явление в природе и обществе имеет свое содержание и свою форму (Краткий филос. словарь, 1954).

Вообще-то, форма — это латинское слово для греческих эйдос и идея, что на русский переводится словами образ и вид. Иначе говоря, любое явление потому и является, что являет себя созерцателю. А тот видит его в каком-то виде. Вид, то есть то, как видится явление, может быть обманчив и не дает познать сущность являющегося. Отсюда и возникает противопоставление внешнего вида и содержания.

Но это рассуждение имеет отношение лишь к философскому способу использования слова «форма». А Словарь 1954 года, хоть и называется философским, использует его в бытовом значении. Сознание — форма отражения объективной реальности — означает либо: сознание — есть способ отразить действительность, либо не по-русски построенное высказывание. По-русски высказывание должно бы звучать, примерно, так: Действительность являет себя нам в определенных образах, которые и называются сознанием.

Далее идет дикое пояснение с цитатой из Ленина:

«Сознание человека является функцией "того особенно сложного куска материи, который называется мозгом человека"».

Дикое оно потому, что здесь вместо «красивого» слова «форма» используется другое блестящее и яркое иностранное слово «функция». Эта елочная побрякушка тоже используется без понимания, зато очень действенно. Сразу видно — это настоящая Наука! А что такое функция?

Ну, сам Словарь, конечно, определения не дает. Это же не философское понятие. А какое? Пожалуй, математическое. Латинское functio— означало исполнение. В математике так стали называть переменные величины, которые меняются в зависимости от изменений основной величины. Все это похоже на образ источника света с лучами. Все, что в зависимости от главного меняется или исполняет что-то, стали называть функцией.

Понять подобные образные связи можно лишь с помощью намеков из проклятого советской Наукой, но очень живучего вульгарного материализма: сознание — это выделение, секреция мозга, — значит, оно его функция. Примерно так звучит это пояснение, хотя я и огрубляю. Но в целом ясно, что сознание вполне может быть понято из деятельности нервной системы, а значит, является то ли психикой, то ли частью психики, понимаемой как деятельность нервной системы по приспособлению к окружающей среде. Вот суть.

Тогда не понятно, почему сознания не может быть у животных? Возможен только один ответ: да потому, что его нет вообще! Судите сами, если сознание, скажем, высшая форма психики, свойственная только человеку, то значит, это наш выбор — называть эту высшую часть психики особым именем или не называть. Просто так удобнее говорить о человеке, называя его психику особым именем. Но можно было бы и не называть, и тогда сознание растворяется в психике полностью!

Это все при том, что понятие сознания существовало тысячелетиями, а психику Наука придумала только вчера!

Не будем забывать, что в этой главе я исследую не все то, что говорили русские психологи и философы о сознании в советские времена, а само советское понимание сознания, как особое явление, которое было некой основой или струей, обязательно присутствовавшей в любом труде о сознании. Более того, такое понимание сознания, взятое из Сталинского словаря, иногда скрыто, а порой и по-прежнему явно до сих пор проявляется во многих психологических сочинениях. Хуже того, в сочинениях, рекомендованных Министерством высшего и среднего образования в качестве учебных пособий.

Вот, к примеру, «Основы психологии» (для вузов) Л. Столяренко, изданные в 2002 году. Глава, посвященная сознанию, называется не иначе как «Структура сознания». Громко, звучно и очень и очень по-иностранному, значит, научно. А когда будете читать определение, допустите мысль, что я вас обманул, а на самом деле цитирую какой-нибудь философский словарь Брежневской поры:

«Сознание — высшая, свойственная человеку форма обобщенного отражения объективных устойчивых свойств и закономерностей окружающего мира, формирования у человека внутренней модели внешнего мира, в результате чего достигается познание и преобразование окружающей действительности.

Функция сознания заключается в формировании целей деятельности, в предварительном мысленном построении действий и предвидении их результатов, что обеспечивает разумное регулирование поведения и деятельности человека. В сознание человека включено определенное отношение к окружающей среде, к другим людям: "Мое отношение к моей среде и есть мое сознание" (Маркс)» (Столяренко, с. 220).

Не думайте, что это единичный случай. Государственный стандарт на высшее образование в России, очевидно, требует от создателей учебников.

Психологии для Высших учебных заведений именно такого понимания сознания, которое было создано марксизмом и ленинизмом и закреплено в сталинской философии. Во всяком случае, во всей серии учебников психологии, созданной под редакцией В. Дружинина, сознание попало в раздел с еще более откровенным названием «Структура психики». И здесь четко и однозначно сказано:

«Представление о сознании возникло в философии, является одним из ее основных понятий и означает высший уровень психической активности человека как социального существа» (Психология, под общ. ред. Дружинина, с. 93).

Как видите, здесь не только откровенно заявлено, что сознание — это часть психики, но и еще ярче подчеркнуто, что это лишь добрая воля ученых позволила сознанию существовать вообще. Любопытно, в какой это Философии возникло представление о явлении, которое веками называлось русскими людьми русским словом сознание?

К чему я привожу эти примеры? Думаю, вы уже поняли: если исходное утверждение показывает, что под сознанием подразумевается психика, то есть работа нервной системы, то чистить нечего. Сознание, понимаемое как часть психики или приспособление к выживанию в общественно-исторической среде, не может быть предметом очищения. А при этом язык определенно знает — очищение сознания возможно.

Значит, есть еще какое-то сознание, кроме того, что описывает классическая советская Психология. И его придется поискать. А советское понимание сознания — отбросить как не соответствующее сознанию! Может быть, это прозвучало резко, но вдумайтесь: если существуют два вида сознания, как утверждают разные люди, то, вероятней всего, кто-то из них ошибается, а существуют в действительности два разных явления, одно из которых действительно сознание, а второе называют так лишь по ошибке или умыслу. Ну и какое же не есть сознание?

Думаю, именно то, про которое сами же его хозяева сказали, что вообще-то наше сознание не совсем сознание, оно даже совсем не сознание. Оно — часть психики. Значит, психика.

Кстати, это не значит, что они не правы. Это означает лишь то, что очищение невозможно. Я с этим не согласен, поэтому поищу еще — нет ли какого-то сознания, которое можно чистить. А если нет такого сознания, то что есть? Что-то же во мне очищению доступно.

Глава 2. Марксистское сознание.

На самом деле даже в советской Психологии все было вовсе не однозначно, и многие психологи видели сознание отнюдь не только как часть психики. Впрочем, намеки на это я уже приводил. Но чтобы их рассмотреть, придется освободиться от политического ядра советской Психологии, а для этого его описать и рассмотреть.

Марксизм прорвался в Психологию вовсе не только на силе политического давления на ученых сверху, со стороны Властей. Это они сейчас так объясняют, когда хотят оправдаться в том, что делали подлости: нас вынуждали, попробовали бы вы сами говорить в ту эпоху иначе! Что ж, их можно понять. Но и понять тоже политически, а не научно. Научно это объяснение не принимается, потому что эти психологи и философы не просто отрекались от своих воззрений на природу действительности, чтобы потом крикнуть: и все-таки она вертится! Нет, эти люди как-то так безоговорочно были марксистами и сращивали Психологию с Марксизмом.

Впрочем, тут я не прав. Никто из советских психологов этого не делал. Не было для них никакой психологии, которую можно было бы срастить с новой идеологией. Они честно положили жизни, чтобы вырастить новую Психологию из тех немногих и не очень глубоких психологических наблюдений, что были сделаны классиками Марксизма. Они не сращивали, они взращивали.

Как же так получилось, что при этом советская Психология так совпадает с зарубежной, точно не было железного занавеса и разрыва в 70 лет?

А вот это заслуга не ее, а как раз классиков Марксизма. Когда они делали свои высказывания, они размышляли о той силе, которая скрывается в только еще подымавшейся тогда естественной Науке. И классики ее чуяли и понимали, что эту силу ни в коем случае нельзя ни упустить, ни оставить врагу. Ее надо запрячь, как бешеного быка, рвущегося к власти, и его порывом разбить ворота вражеской крепости. Потом быка можно будет поставить в его научное стойло, а самим занять тронную залу. Но потом. Вот почему классики Марксизма очень ратовали за то, чтобы выглядеть творцами Науки или хотя бы научной революции. На западе, как вы понимаете, хотели того же, откуда и сходство.

Маркс, из которого в первую очередь и выводили психологическую теорию, психологией глубоко не занимался. С. Л. Рубинштейну, который постарался раскопать у него все, что хоть как-то можно было подтянуть к психологии, удалось написать лишь две статьи, в общей сложности на пятьдесят страниц. И это была не простая работа, потому что, как он сам пишет в 1933 году: «Мы не найдем, как известно, в собрании сочинений Маркса специально психологических трактатов. Но в различных его работах, как бы попутно, этим гениальным умом разбросан ряд замечаний по разным вопросам психологии» (Рубинштейн, Проблемы психологии в трудах Маркса, с. 19).

Вот из этих, походя брошенных, намеков и родилась вся огромная советская Психология, частью которой и было то понимание сознания, которое не допускает очищения. Если я хочу прийти к очищению, я должен это понимание сознания распознавать с первого взгляда. Для этого мне придется его описать, создать портрет марксистского сознания. Для меня это уже очищение, потому что такое понятие о сознании было частью моей культуры и проникало в меня помимо моей воли и помимо осознавания. Кстати, будет проникать в сознание русских людей еще десятилетия, потому что ушло в обычное мышление.

Я беру за основу работы Сергея Леонидовича Рубинштейна потому, что он был умным человеком и таких откровенных ляп, как составители политических словарей, не допускал. Это значит, во-первых, что в его лице марксистская Наука действительно сделала все, чтобы обосновать верность своего видения. И если Рубинштейн и подобные ему большие психологи не смогли сделать советскую Психологию действенной Наукой, то, значит, они исчерпали ее возможности. Но это, в свою очередь, означает, что с ними мы оказываемся на пограничье одного из мировоззрений, на той линии, за которую еще никто не ходил. Истина разлита повсюду, в том числе и в марксизме, но ответы где-то там, за линией, раз их не нашли здесь.

Нет, создание портрета марксистского сознания — это не причуда. Это основание и основание действительное и по-своему очень качественное.

Итак, несмотря на то, что статья «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса», вероятно, была одной из первых публикаций Рубинштейна, он ощущается глубоким и основательным мыслителем. Это отнюдь не политическая агитка, а полноценное исследование, в котором психолог искренне пытается пройти весь путь от некоего исходного посыла, через все возможные рассуждения, до ответа или хотя бы до исчерпания этого пути. Думаю, после него все попытки других психологов перепевать эту тему добавляли лишь малые крохи. Это классика психологии и останется навсегда в ее истории.

Рубинштейн не бросается сходу размахивать цитатами. Сначала он рисует исходные условия задачи. Правда, рисует как искренний, идейный марксист. Они таковы. В мире ощущается кризис Психологии. Во всяком случае, об этом отчетливо заявляют известные немецкие психологи Кёлер и Бюлер. Для марксиста не имеет значения, действительно ли их Психология переживает кризис, главное — иметь повод ввести наши танки. Раз Кёлер и Бюлер говорят о кризисе в психологии, значит, там кризис. И этим можно воспользоваться. В чем же суть кризиса?

«Не принимая того решения основной проблематики современного кризиса психологии, которое попытался дать Бюлер в своей работе "Кризис психологии", можно, пожалуй, с ним согласиться в том, что узловой является та проблема, которая особенно заострилась в конфликте между интроспективной психологией, поведенчеством и так называемой психологией духа» (Там же, с. 20).

На деле, конечно, ему все равно, что там за кризис, лишь бы о нем заявили сами западные психологи. Эта часть работы — откровенный политический заказ. Главное — иметь повод громко заявить — у нас есть решение всех ваших проблем! Оно — в марксизме!

Я говорю это так уверенно потому, что никто из западных психологов даже не отозвался на все подобные предложения о братской помощи. Они только дико косились на эту «универсальную отмычку» и продолжали бурно развивать свой кризис, и докатились до того, что так критиковавшие их советские психологи, как только появилась возможность, бросились в Америку, подобно Ярошевскому. Хоть помереть в обетованной стране загнивающего капитализма!

Нет, здесь пока еще у Рубинштейна Науки нет. И вообще эта часть интересна только тем, что уже в ней можно разглядеть «сквозь глаза марксиста» понятие сознания, как оно существовало в разных школах Психологии. А точнее, в интроспективной или субъективной психологии, в бихевиоризме и русской рефлексологии, а также в феноменологии, которая здесь названа психологией духа.

На самом деле Рубинштейн, говоря об интроспективной психологии, говорит не о действительной интроспективной психологии. Он как бы извлекает квинтэссенцию, идеальный образ этого направления, да еще и делает его полярным, дорисовывая, доводя взгляды субъективистов почти до абсурда. Именно поэтому он ни на кого определенно не ссылается, а говорит в общем, почти такими же политически чеканными фразами, как Краткий философский словарь.

«Господствующая концепция психики, установленная традиционной интроспективной психологией, отождествляет психику с явлениями сознания; задача психологии, согласно этой концепции, заключается в том, чтобы изучать явления сознания в пределах того индивидуального сознания, которому они непосредственно даны; бытие психики исчерпывается ее данностью, переживаемой в сознании. <…>

Задача интроспекции, как метода, в том и заключается, чтобы вычленить психическое из всех объективных опосредовании. Это, по существу, радикально идеалистический тезис: все материальное, внешнее, физическое опосредовано через сознание, через психику; психика же есть первичная, непосредственная данность. В своей непосредственности она замыкается во внутреннем мире и превращается в сугубо личностное достояние. Каждому субъекту даны только явления его сознания, и явления его сознания даны только ему. Они принципиально недоступны другому наблюдателю» (Там же, с. 20–21).

Это не ложь и не клевета на субъективную психологию. Рубинштейну до нее просто нет дела. Где-то в это время бродит по Москве выкинутый из жизни, голодный и забытый великий русский психолог Георгий Иванович Челпанов, чей Институт экспериментальной психологии разгромлен всего десять лет назад. Лучший в мире институт! И там все было не так, там, как и в Германии, из самонаблюдения рождался научный метод, дающий возможность «объективного познания психики». Но 44-летний Рубинштейн не помнит ни этого, ни погрома… Почему?

Потому что у него задача — сделать из Психологии точную Науку. А для этого все ее явления надо превратить в знаки и формулы, стерилизовав их, то есть очистив от жизни. Жизнь все время портит чистоту рассуждений и разъедает логику. Поэтому надо забыть о том, чем в действительности была интроспективная психология, и нарисовать такой образ, с каким можно будет работать. Точнее, производить операции.

И вот Рубинштейн очищает интроспективную психологию от широты взглядов и выбирает самые крайние, но яркие. И ведь он не врет. Такие взгляды действительно существовали на полюсе субъективной психологии, но существовало и основное ядро, которое было общим со всей психологией. Александр Введенский говорит про свою интроспективную психологию: 77 см-хология без всякой метафизики, — когда хочет подчеркнуть, что это самая настоящая естественная Наука, всего лишь считающая самонаблюдение своим методом.

Но если рассматривать все психологии с учетом объединяющего их ядра, то общего будет больше, чем разного. А вот если убрать ядро, то полюса будут почти кричаще противоположны. Они обретают знаковость, а это дает возможность строить из них уравнения и писать формулы.

Знак интроспективной психологии — каждому субъекту даны только явления его сознания, и явления его сознания даны только ему. Они принципиально недоступны другому наблюдателю.

Почти ту же операцию проделывает Рубинштейн и с феноменологией и бихевиоризмом. Правда, они и сами старательно отсекали себя от всего лишнего. Бихевиоризм — от сознания. А феноменология — от грязи психологизма и жизни.

«В своей борьбе против сознания представители поведенчества — американского и российского — всегда исходили из того его понимания, которое установили интроспекционисты.

Вся их аргументация, обосновывающая необходимость выключения сознания из психологии и превращения поведения в предмет психологической науки, сводилась в основном к тому, что психические явления или явления сознания принципиально доступны только одному наблюдателю; они "не поддаются объективной проверке и поэтому никогда не смогут стать предметом научного исследования"» (Там же, с. 21–22).

Как вы понимаете, здесь даже двойная знаковость — превращение бихевиоризма в знак бихевиоризма не через субъективную психологию, а через ее знак.

«Антипсихологизм руководящих направлений идеалистической философии ХХстолетия как гуссерлевского, так и риккертовского толка, внешне противопоставляя логическое, идеологическое — в виде идеи или ценности — психологическому, тем самым закрепил проводившееся механистическими течениями в психологии выхолащивание из психики объективных, ее опосредующих связей с идеологией. Выпавшие из сознания смысловые связи этого сознания с идеологией "психология духа" попыталась превратить в самодовлеющий объект и сделать их предметом подлинной психологии, как науки о субъективном духе» (Там же, с. 23).

Выхолащивание — страшная вещь, когда оно связано с политикой. Знак в политике превращается в ярлык, а ярлык в советское время рассматривался почти тузом, нашитым между лопатками. По нему было легче ловить твою спину в прицел. Вскоре после выхода этой статьи Рубинштейна великий русский феноменолог и психолог Густав Густавович Шпет ушел в лагеря и больше из них не вернулся. Конечно, нет никаких оснований считать, что Рубинштейн этому способствовал. Еще даже не убит Киров, еще черный воронок не ездит по ночам, собирая нужное число ученых по разнарядке для отправки в лагеря…

Но понимал ли он, что делает? Конечно. Ведь он же явно дает всем этим направлениям экспертную оценку от лица марксистской Психологии: бесполезны! Кому потребовалась эта оценка? Кто-то заказал? Или Рубинштейн сам почуял «конъюнктуру момента»? Подсуетился, как сейчас говорят…

«Но эти вычлененные (феноменологией — АШ) из реального психофизического субъекта смысловые связи также мало или еще меньше могли стать полноценным предметом единой психологии, как сознание интроспективной психологии или поведение бихевиористов и рефлексологов. Психология в результате оказалась перед тремя абстрактными конструкциями, своеобразными продуктами распада, получившимися в результате расчленения реального сознания» (Там же).

Вот вам и все три необходимые для формулы знака, абстрактные конструкции. А вот и постановка задачи:

«Перед психологией встала тогда задача подняться над этими ограниченными концепциями, на которые распалась психология» (Там же).

Если довести это построение до завершения, то выглядеть оно будет так: чистые смысловые связи (феноменология) — Ч. Сознание (интроспекционизм) — С. Поведение (бихевиоризм и рефлексология) — П. Психология — Пси.

Психология распалась. Значит:

Пси = С + П + Ч.

Так ли это, спрашивает Рубинштейн за строчками текста и отвечает там же: нет! В этой формуле чего-то не хватает, потому что объединение не происходит и кризис не кончается.

Пси не равно С + П + Ч.

Почему?

«Ошибка интроспективной психологии заключалась не в том, что она хотела сделать сознание предметом психологического изучения, а в том, как она понимала сознание, психику человека.

Не в том была ошибка поведенчества, что оно и в психологии хотело изучать человека в его деятельности, а прежде всего в том, как оно понимало эту деятельность.

И заблуждение психологии духа заключается не в признании опосредованности сознания его отношением к культуре, к идеологии, а в том, как она трактует это отношение» (Там же, с. 24).

Думаю, сами представители этих школ вряд ли бы узнали себя в этих знаках. В них есть что-то от тернового куста, куда просят не бросать, потому что мне там хорошо. Каждый раз Рубинштейн определяет критикуемую им школу такой чертой, которая хорошо разработана в марксизме. И ему все равно, сущностна ли эта черта для той школы, главное — марксизм это знает лучше. В итоге марксизм точно вбирает в себя все эти школы, как говорилось, — все лучшее, что создано передовым человечеством. А сами школы выплевывает, точно высосанные шкурки. Формула же абсолютного решения становится такой:

Пси = (С + П + Ч) М.

М — естественно, марксизм.

«Путь для разрешения кризиса, выражающегося в борьбе этих направлений, может быть только один: только радикальная перестройка самого понимания и сознания и деятельности человека…

Таков именно — это наше основное положение — тот путь, который с полной определенностью указан в психологических высказываниях Маркса» (Там же, с. 24).

Жизнь показывает — марксистская Психология не состоялась, зато удалось захватить власть — политическую в половине мира и научную во всем мире. Значит, это была не формула Психологии, а формула захвата власти в Психологии, основанная на древнем правиле — разделяй и властвуй. Вот чем был занят Рубинштейн от лица советской идеологии.

Однако это никак не мешает понять, что же он вслед за Марксом понимал под сознанием, о котором они так много и легко говорят.

«Исходным пунктом этой перестройки является марксовская концепция человеческой деятельности. В "Экономико-философских рукописях 1844 года" Маркс, пользуясь гегелевской терминологией, определяет человеческую деятельность, как опредмечивание субъекта, которое вместе с тем есть распредмечивание объекта» (Там же, с. 24–25).

Не буду приводить следующую за этим мутную цитату из Маркса. То ли «гегелевская терминология» сказывается, то ли Маркс в 1844 году еще был не готов к этому разговору, но выражается он неясно. Для понимания достаточно фразы из «Капитала»: «Деятельность и предмет взаимно проникают друг в друга» (Там же, с. 25).

Бредовое высказывание, если не вспомнить, что мы говорим о сознании, и деятельность для Маркса вовсе не та деятельность, что для нас, — это какое-то свойство человеческого сознания. Поэтому Рубинштейн поясняет ее так:

«Таким образом, объективизируясь в продуктах своей деятельности, формируя их, человек формирует — "отчасти порождает, отчасти развивает" — свои собственные чувства, свое сознание, согласно известной формуле «Капитала»: "…изменяя внешнюю природу, человек в то же время изменяет свою собственную природу". Не путем погружения в неизрекаемые глубины непосредственности, не в бездеятельности, а в труде, в самой деятельности человека, преобразующей мир, формируется его сознание» (Там же, с. 26).

Вот это уже понятней. Очень похоже на: мы то, что едим. Соответственно, мы становимся тем, чем занимаемся. Плотничаем, значит плотниками, пишем — писателями, а читаем — значит, образованными людьми!

И это не шутка. Наше сознание, если считать его способностью отражать действительность, отражает ее в образах. Тем самым, если накапливаются определенные образы, мы образуемся и образовываемся. Так происходит образование. Какие образы берешь, в таком образе и живешь.

Но что этим сказано о сознании? Пожалуй, то, что марксизм о нем не задумывался, а задумывался лишь о том, как его использовать. Само же сознание и Маркс и марксисты понимали чисто в бытовом смысле.

Судите сами, Маркс просто ссылается здесь на одно из качеств или способностей сознания — накапливать образы того, чем занят человек, и тем определять его дальнейшую жизнь. Но какова природа этой способности? Что такое это сознание, обладающее этим качеством? Нет ответа. Может, он будет дальше?

Я не буду больше подробно разбирать рассуждения Рубинштейна, посвященные Марксу, а просто выпишу из них все Марксовы высказывания, касающееся сознания. И выпишу их в той последовательности, в которой они встречаются у Рубинштейна, потому что именно по этим вехам он прослеживал путь Маркса в Психологию. Или путь психологии в марксизм:

«Деятельность и пользование ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер: общественная деятельность и общественное пользование» (Там же, с. 26).

«…общественная деятельность и общественное пользование существуют отнюдь не только в форме непосредственно коллективной деятельности и непосредственно коллективного пользования, <…> обнаруживающихся в действительном общении с другими людьми… Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т. п. деятельностью, — деятельность, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, — даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан, в качестве общественного продукта, материал для моей деятельности — даже и сам язык, на котором работает мыслитель, — но и мое собственное бытие есть общественная деятельность; а потому и то, что я делаю из моей особы, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо» (Там же, с. 27).

«Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни» (Там же, с. 28).

«Мое отношение к моей среде есть мое сознание» (Там же).

«"Труд в форме, составляющей исключительное достояние человека", характеризуется прежде всего двумя чертами. "В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т. е. идеально": в реальную деятельность включается идеальный план, ее опосредствующий, и в связи с этим он "не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю". Наличие идеального плана сознания связано с изменением характера самой деятельности.

Эта характеристика специфически человеческих форм сознания…» (Там же, с. 29).

«Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди» (Там же, с. 31).

«Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой…» (Там же, с. 33).

«Человек является непосредственно природным существом» (Там же).

«Человек есть непосредственный предмет естествознания», «природа есть непосредственный предмет науки о человеке. Первый предмет человека— человек— есть природа» (Там же).

«И поэтому — «сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком»» (Там же).

Далее идет букет цитат из Маркса на тему гегелевского «снимания». Я их опущу, потому что в них непосредственно о сознании не говорится, а понимаются они плохо.

«Люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе со своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления» (Там же, с. 37–38).

Эту мысль Маркса Рубинштейн поясняет, приравнивая мышление к сознанию:

«Формы сознания развиваются не сами по себе — в порядке автогенеза, а как атрибуты или функции того реального целого, которому они принадлежат» (Там же, с. 38).

Если бы он был внимателен к собственному высказыванию, то выражение «формы сознания» должно было бы для него означать, что целым и реальным является сознание, которому принадлежат эти формы, как атрибуты или функции. Но для него это целое — личность.

«Вне личности трактовка сознания могла бы быть лишь идеалистической. Тому способу рассмотрения, который исходит из сознания, Маркс поэтому противопоставляет другой — соответствующий реальной жизни, при котором "исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают сознание только как их сознание"» (Там же, с. 38).

«Человек присваивает себе свою всестороннюю сущность всесторонним образом, то есть как "целостный человек". В этом участвует и каждое из его "человеческих отношений к миру — зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, хотение, деятельность, любовь, — словом, все органы его индивидуальности"» (Там же).

«Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода — "человек"» (Там же, с.39).

После этой, не очень четко соотносящейся с сознанием фразы Рубинштейн переходит на цитаты, которые все сплошь ругают «гнусность частной собственности», мешающей развитию личности и ее сознания. Все они являются пояснениями к собственной мысли Рубинштейна:

«Сознание, будучи свойством материи, которая может обладать и может не обладать сознанием (марксизм — не панпсихизм!), является качеством человеческой личности, без которого она не была бы тем, что она есть.

Но сущность личности есть совокупность общественных отношений» (Там же, с. 39).

Сознание есть качество личности, а поскольку ее сущность — общественные отношения, значит, наблюдая человеческое сознание, мы в нем наблюдаем проявления общественных отношений. Определение весьма уязвимое. Мы, конечно, можем наблюдать в сознании и общественные отношения, потому что в нем запечатлевается (или отражается) все. Но сознание — это не добавка к личности, которая появляется у нее благодаря вступлению в общественные отношения.

Да и заявление, что материя может обладать сознанием, а может им и не обладать, тоже ущербно с точки зрения рассуждения, особенно подкрепленное или разрушенное лозунгом: марксизм — не панпсихизм.

Панпсихизм — это не учение о сознании, это учение о душе или о духе, утверждающее, что вся материя пронизана духом, одухотворена. Использование этой фразы означает, что временами Рубиншитейн думает о сознании как о душе. Но это я пока оставлю, лишь сделаю пометку — не все укладывалось у советского психолога в Марксово ложе сознания. Что-то все время норовило выпрыгнуть.

Ну и завершающее изречение, в котором все собирается в цельный образ:

«Коммунизм как положительное упразднение частной собственности — этого самоотчуждения человека ив силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства достигнутого развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т. е. человечному. Такой коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; он есть подлинное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, полное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом иродом. Он — решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение» (Там же, с. 45).

Положительное упразднение, самоотчуждение как присвоение своей сущности… Господи, что это: верую, ибо абсурдно?! Или же: кто на нас с Васей? А кто действительно мог поспорить с такой статьей Рубинштейна? Ему просто судьба была дальше пойти в классики.

Но что при этом мы видим? А то, что для Маркса все разговоры про сознание нужны были для достижения вполне определенной цели — обоснование необходимости поменять общественное устройство на Коммунизм. Кстати, этот странный Коммунизм, который знает, что он есть Решение, в противоположность Христу, который был ходячим Словом… И Маркс пророк его.

Ну да ладно, Рубинштейн не обманул в главном. Все мысли о сознании действительно являлись для Маркса внешними на пути захвата власти в мире. И значит, в них постоянно присутствует вопрос: что такое сознание людей с точки зрения его использования для переделки общества? Вот если смотреть с этой точки зрения, то Марксизм верно описывает одну из граней сознания.

Почему я уверен, что только одну? У другого объяснителя и популяризатора А. Г. Спиркина 1960 году вышла большая монография с названием «Происхождение сознания». В ней то, что Рубинштейн уложил в 20 страниц, раскладывается почти на пятьсот. Аж от первобытного человека. Все строго по-марксистски.

И среди многих вопросов, которые задаются, есть и такой: Обладал ли стадный человек сознанием? А, как по-вашему? Если сознание — это отражение общественных отношений, то стадо это уже общество или еще нет? Так и хочется сказать как старшина в ответ на вопрос, летают ли крокодилы: ну, он, конечно, обладал, раз товарищ майор Марксов говорит, что обладал. Но низенько и недалечко!

Совершенно верно. Спиркин, как и Рубинштейн, тоже человек умный и широких взглядов, поэтому он не принимает точку зрения таких ярых марксистов, как Б. Поршнев, утверждавших, что деятельность первобытных людей была чисто инстинктивной. Спиркин милостиво разрешает им кое-какое сознание: «мозг первобытного человека по уровню своей организации был готов к выполнению элементарных сознательных действий на различном их уровне; вместе с тем он является результатом выполнения коллективной осознанной деятельности» (Спиркин, Происхождение сознания, с. 106).

А вот теперь ответьте мне попросту, не мудрствуя лукаво: если этому самому первобытному человеку, готовому к выполнению сознательных действий, но еще не обладающему сознанием, хорошенько треснуть его собственной дубиной по башке, он потеряет сознание или только его задатки? Соответственно, марксизм дал определение сознанию, или же назвал сознанием ту часть человеческого существа, на которую хотел воздействовать? Слово-то хорошее, а бесхозное.

И я не передергиваю и не приписываю Марксу что-то невозможное. Вот так говорил человек, который считается одним из источников марксизма, Фейербах:

«Одиночество — это конечность и ограниченность, общественность есть свобода и бесконечность. Человек для себя — человек лишь в обычном смысле: человек вместе с человеком, единство я и ты, есть Бог» (Фейербах, с. 207).

Глава 3. Ленинское сознание.

Рубинштейн не написал отдельной статьи о вкладе Владимира Ильича в Психологию. Но этот вклад, безусловно, был, и его стоит распознавать в том бытовом понимании сознания, которым пользуется современная русская Психология.

Ленинские высказывания разбросаны по трудам классиков советской Психологии. К ним всегда добавлены их пояснения. В сумме это становилось опорными точками для психологической мысли. Причем, поскольку Ленинская психология никогда не подавалась как некая особая дисциплина, работали именно эти силовые узлы — Ленин плюс классик. Для меня это означает, что мне вовсе не обязательно делать из Ленинского понимания сознания какой-то связный рассказ. Достаточно будет выписать эти узлы и сделать их узнаваемыми. Тем самым они перейдут из научного подсознания в явную часть сознания.

В разбиравшейся работе Рубинштейна «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса» Ленин поминается четыре раза.

Первая мысль узнаваема всеми, кто хоть как-то соприкасался с советской культурой. Сначала Рубинштейн, потом Ленин:

«Основные формулы Маркса о сознании общеизвестны, "Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни", то есть сознание как отражение бытия — по формуле Ленина» (Рубинштейн, Проблемы психологии в трудах…, с. 28).

Ленин, как здесь это заметно, явно следует в своей «формуле» за Марксом. Но любовь к формулам, которую испытывали марксисты, уязвима. Формулы вообще коварны, потому что они есть извлечение знаков из живой и полноценной жизни. Они всегда пригодны лишь для тех частных случаев, для которых созданы. Ленин же пытался здесь из Марксова высказывания сделать формулу для всей жизни. По крайней мере, она так звучит. Но при этом, если принять ее буквально, придется признать, что сознание самого Ленина в последние годы его несчастной жизни отражало российскую действительность как сумасшествие. Конечно, можно принять и это. Но тогда психология превращается в анекдот.

На деле же, ошибка была заложена уже в исходном рассуждении Маркса. Оно некорректно, если использовать язык логики. Сознание есть осознанное бытие, вот, по сути, исходная Марксова формула.

Но осознанное бытие есть лишь осознанное бытие. Для того, чтобы бытие осознать, нужно сознание. Сознание не приравнивается к своему произведению, а значит, остается за рамками определения так и неопределенным.

В сущности же Маркс говорит здесь: Марксизм не будет заниматься сознанием, он возьмет из него лишь способность делать бытие осознанным. Ленин же добавляет: точнее, мы возьмем то, как бытие отражается в сознании человека, и построим на этом нашу социальную механику. Собственно говоря, нас и интересуют лишь приводные ремни от партии к массам.

Эта мысль о приводных ремнях, обыгрывание ленинского определения профсоюзов, на деле, похоже, не противоречит Ленинскому подходу к вопросу о сознании. Для Ленина Психология существовала только как Наука действенная. И если сами психологи могли растекаться мыслью по древу, то Ленин выбирал из Психологии строго только то, что работало.

Поэтому, создав «формулу сознания», точнее описав в своей формуле ту часть сознания, которую можно использовать для революционной теории — сознание как отражение бытия, — он тут же обращается к обеспечивающим ее действенность механизмам.

В этом поиске он снова отталкивается от Марксова наблюдения: «Мое отношение к моей среде есть мое сознание».

Если вы помните, отношение человека к среде марксизм считал орудийным. Иначе говоря, человек относится к среде через труд с помощью орудий, опредмечивая, превращая в предметы свои идеальные задумки. Соответственно, труд и вещи, изготавливаемые человеком, становятся все сложнее, таким образом, оказывая обратное воздействие на сознание. Оно, благодаря этому, тоже усложняется и углубляется.

«Возникновение опосредствующего идеального плана высвобождает действие из исключительной зависимости от непосредственно наличной ситуации. "Сознательный человек" благодаря этому выделяет себя из природы, как пишет Ленин» (Там же, с. 29).

В сущности, здесь говорится, что механистический подход бихевиоризма и рефлексологии неверен. Человек не живет как машина, управляемая внешней средой по принципу стимул-реакция. Человек выделяет себя из такого машинно-животного существования в природе тем, что начинает мечтать. И ведь ему удается и задумывать что-то и воплощать это!

По сути, в этом коротеньком высказывании о том, что такое «сознательный человек», для Ленина скрывалось определение всей революционной Войны, которую он развязал. Здесь же просматривается и титанический масштаб его личности, можно сказать, величие и утверждение величия человеческого духа. Если человеку всего лишь простейшим использованием такой способности сознания, как творение образа мечты, удается выделить себя из природы, то есть вырвать из пут, из трясины вещественности, то как велик может быть этот порыв? Могу ли я создать образ такого размера, чтобы переделать весь Мир?

Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим… А затем, построив новый Мир, кем я стану? Не Богом ли? И это все лишь благодаря одной никем не оцененной способности сознания создавать образ мечты, а потом воплощать его в той материи, которая подходит?! Это действенно, это надо использовать и это надо развивать, увеличивая количество людей, использующих эту силу. А для этого всего лишь надо способность сознательно претворять в жизнь образы превратить в качество, присущее всем нашим. Дадим ему имя «сознательный человек», точнее, сознательный борец за наше дело, или сознательный строитель коммунизма, и заставим сознание миллионов людей воплощать ту идею, что мы в него вложили.

Как можно вложить нечто в то, что является лишь отражением бытия? А убедить, что бытие таково? Как убедить? Надо думать. И Ленин думал об этом во всех своих трудах.

«"Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его", — писал Ленин. Изменение сознания — и содержания и формы его в их неразрывной связи — далеко не безразличная составная часть исторического процесса: оно так же мало есть только эпифеномен социально-исторического процесса, как и физиологического процесса.

Бытие определяет сознание. Но изменения в сознании, определенные изменениями бытия, сами, в свою очередь, означают изменения условий, в которых осуществляется определение деятельности людей детерминирующими их — в значительной мере опосредованно через их сознание — объективными факторами. "Что делать?" выходит, конечно, за рамки психологии, но переход от стихийности к сознательности включает в себя вместе с тем и глубокую переделку человеческой психики» (Там же, с. 36–37).

Куда уж откровеннее, тем более устами классика! Ленину Психология и сознание были нужны не для психологии, а для переделки сознания тех людей, которыми он воплощал свою мечту.

Я основываю свой образ советской Психологии преимущественно на работах Рубинштейна потому, что он, безусловно, заложил ее основу. В сущности, в Советской России было всего три школы психологии, которые сохраняются до сих пор. Основная масса психологов осознанно или неосознанно является Рубинштейновцами. Изрядная часть московских психологов относит себя к школе Леонтьева, а питерцы к школе Ананьева. Сейчас появилась четвертая школа — западники. И возможно, снова рождается своя, русская психологическая школа.

Как вы понимаете, советских психологов нельзя считать русскими. Во-первых, они марксисты, значит, западники или интернационалисты. Во-вторых, они сами вполне осознанно изгоняли из своей Науки все русское, кроме имевшего естественнонаучные корни, как учения Сеченова или Павлова. Но это тоже западничество. Впрочем, о естественнонаучных корнях советской Психологии в следующей главе. А пока я хотел бы дополнить образ ленинского сознания рассказом о взглядах Леонтьева.

Алексей Николаевич Леонтьев — главный психолог Советского Союза после ухода Рубинштейна, как пишет о нем его собственный сын, «был марксистом по своим убеждениям— марксистом искренним, не декларированным^ глубоко знавшим и понимавшим новаторские философские идеи Маркса» (Леонтьев А. А., Предисловие, с. 5).

Это «глубокое знание» Маркса видно даже в том, что когда Леонтьев говорит в точности о том же, о чем Рубинштейн, он опирается на совсем иные цитаты из Маркса. Общий рисунок и смысл, конечно, остаются точно такими же. Марксизм — не панпсихизм и вольностей с собой не допускает.

Леонтьев вообще-то считается учеником Выготского. При этом, когда в начале тридцатых Выготского начали травить, Леонтьев перебрался в Харьков, а в его работах, вроде «Материалов о сознании», начинает проскальзывать недовольство взглядами Выготского. И недовольство именно с позиций Марксизма.

Как пишут об этом сами дети Леонтьева: «…вернемся к 1930 году, отмеченному яростными нападками на Выготского и его учеников, в результате чего Леонтьев остался без работы, а его книга ("Развитие памяти") была задержана.

Именно к началу 30-х годов относятся расхождения группы учеников Выготского, к которой принадлежали Леонтьев, Запорожец, частично Божович, со своим учителем» (Там же, с. 10).

Что представлял из себя Выготский? С одной стороны — талантливый ученый, а с другой — искренний марксист и материалист, заявлявший: «Я не хочу узнать на дармовщинку, скроив пару цитат, что такое психика, я хочу научиться на всем методе Маркса, как строят науку, как подойти к исследованию психики» (Цит. по: А. Леонтьев, Предисловие, с. 5–6).

Или: «Быть в физиологии материалистом нетрудно — попробуйте-ка в психологии быть им» (Там же, с. 8).

Это значит, что уже с 1925 года, когда сказаны эти слова, или раньше Выготский отчетливо сравнивает психологию с марксизмом в своей культурно-исторической теории. И даже больше — он определенно считает, что ему удалось стать материалистом прямо в самой цитадели духовности, в психе.

И вдруг, как только марксовская партия стала недовольна Выготским, Леонтьев начинает его критиковать. Причем, с явно марксистских позиций. Вы их узнаете в его словах. Эту критику нельзя считать критикой марксистом немарксиста. Это один марксист критикует другого марксиста, причем, глубокого, искреннего марксиста. Что-то не так было с их искренностью, я думаю. Однако, эти политические игры внутри советской Психологии я пока оставлю в стороне.

Мне важно лишь то, что стоило кому-то из марксистов начать более глубокий поиск, как остальные марксисты указывали ему, где он расходится с догмой. Если продолжить мысль, которую я высказал в статье о Рубинштейне, умные и знающие марксисты, вроде того же Рубинштейна или Леонтьева, проходили Марксов путь полностью, до самого пограничья с землей неведомой. Но здесь они и останавливались. А кто-то шел дальше. И чтобы понять это, надо найти у искреннего и умного марксиста критику других исследователей марксистов. Именно здесь идет рассказ о том, с чем граничило марксистское мировоззрение. Поскольку моя тема марксово-ленинское сознание, то я пока не берусь рассказывать о таких подходах, но помечу их особым знаком, значение которого в том, что в рамках советской Психологии были и такие исследователи, которые частью были марксистами, а частью просто жили в советскую эпоху. И об этой части их творчества нужно говорить особо.

Пока же — рассказ о Леонтьеве, о его понимании Марксизма и Ленинизма.

В «Материалах о сознании», которые пролежали неопубликованными с середины тридцатых годов, Леонтьев выделяет целый раздел «Учение Л. С. о сознании». Л. С. — это Лев Семенович Выготский. Его подход, как вы помните, назывался культурно-исторической теорией. Но взгляды на сознание он назвал «учением о системном и смысловом строении сознания», как это передает Леонтьев. И здесь его более всего не устраивало, что Выготский считал единицей сознания значение. Я приведу пример критики Леонтьева, потому что это позволит лучше понять и его понимание Ленинского сознания.

«Анализ учения о значении, как о единице С[ознания], показывает, однако, что это учение необходимо приводит к тому, что:

1) Сознание отделяется от материального субъекта, от его жизни — возникает как неразрешимая проблема "связи аффекта и интеллекта".

2) Сознание замыкается в порочный круг общественного сознания — классический круг французского социологизма.

3) История сознания связывается лишь с историей общественного сознания, а не с материальной историей общества, определяющими оказываются лишь культурно-исторические факты. Таким образом, окончательно утверждается в психологии именно культурно-историческая теория, которую с исторической и философской точек зрения защищать невозможно.

Более конкретным образом неудовлетворительность этого теоретического результата пятилетних попыток Л. С. [Выготского] и его сотрудников мне представлялась как внутренне связанная с двумя следующими обстоятельствами:

1. С тем, что с самого начала предмет не был понят именно как промышленность, т. е. как предмет человеческой деятельности, и.

2. С тем, что единственно психологическими продолжали казаться лишь внутренние психические процессы, процессы сознания; сохранилось противопоставление одних другим; обыкновенная внешняя практическая деятельность продолжала казаться чем-то, что только внешним образом связано с С[ознанием], что только управляется сознанием» (Леонтьев, Материалы…, с. 41–42).

Вот теперь, если к сказанному еще добавить, что для Леонтьева сознание — это всегда форма отражения, становится возможным понимание и того, кто пишет про ленинское сознание, и того, что он пишет.

В отношении Ленина Леонтьев, как и в отношении Маркса, не мог пойти теми же путями, что и Рубинштейн. Он вообще не использует Ленинских цитат. Претендуя на то, чтобы выглядеть философом Психологии, он «развивает» принцип или метод, предложенный Лениным. В тех же «Материалах о сознании» этому посвящен целый раздел «Философский и конкретно-научный вопрос о сознании». Начинается он прямо с нужного мне имени:

«Ленин в "Материализме и эмпириокрит[ицизме]" потребовал различать в проблеме материи философский вопрос о материи и естественнонаучный, конкретно-научный вопрос о материи. Он подчеркивал, что неразличение этих двух вопросов ведет к грубым ошибкам.

То оке самое остается справедливым и применительно к другой большой проблеме— проблеме сознания.

И в этой проблеме необходимо различать философский вопрос о сознании и конкретно-научный, т. е. общественно-исторический, конкретно-психологический (очевидно, также и физико-физиологический) вопросы о сознании» (Там же, с. 26).

Как вы понимаете, разборка с Выготским и была выделением в особый вопрос общественно-исторического понимания сознания Выготским. Но это, как я сказал, было заграничьем марксизма, а значит, и Ленинского сознания. Очевидно, эта граница пролегала там, где ее для Психологии проложила так называемая философия Диалектического материализма:

«Философское решение вопроса о сознании дается диалектическим материализмом, который выдвигает следующие тезисы о сознании:

1. Главный вопрос философии есть вопрос об отношении сознания к объективной реальности; соответственно, главным тезисом о сознании является положение о том, что сознание отражает объективную реальность» (Там же, с. 26).

Если до этого я вам показывал два образа сознания, два его прочтения советской Психологией — один грубо-нахрапистый, в изложении Краткого философского словаря и продолжающих эту традицию учебников, прикрывающихся властью, второй, используя выражение Леонтьева, конкретно-научный, то есть тот же самый, но наряженный в психологические термины и игрушки, — то теперь нам подается третий образ того же самого понятия, замаскированный под философию. Политика, психология или философия — это формы, которые принимало в советскую эпоху понятие сознания. Суть его оставалась прежней — действенность как орудие опредмечивания великих замыслов. А замыслы не менялись, почему во всех видах определения сохраняются и узнаются постоянные черты. Одной из них было понятие отражения.

Вы мне не поверите, если я скажу, что советская Психология не знает определения отражения, о котором столько говорит. Об отражении, естественно, писалось повсюду, о нем защищались диссертации и велись чуть ли не всесоюзные дискуссии. И при этом ему не дали определения. Хотя определений было множество. Вот примерно таких: «Отражение чувственное — субъективный познавательный процесс (а равно результат этого процесса), в котором объект познания выступает в чувственной форме, то есть в форме ощущений, восприятий, представлений. У человека отражение чувственное — психическая деятельность, направленная на образование адекватного объекту образа» (Большой психологический словарь Мещерякова и Зинченко).

Или такое: «отражение— с точки зрения материализма— всеобщее свойство материи, состоящее в способности объектов воспроизводить (с различной степенью адекватности) признаки, структурные характеристики и отношения других объектов» (Словарь практического психолога Головина).

Или вот такое: «Отражение — философско-гносеологическое понятие, обозначающее всеобщее свойство материальных предметов реагировать на воздействия других материальных предметов и явлений, более или менее точно воспроизводя (отражая) их природу.

Понятие «отражение» довольно часто использовалось в старой, советской психологии, ориентированной на философские взгляды В. И. Ленина, с именем которого связывается введение категории отражения» (Немов, Психология: Словарь).

Владимир Ильич, очевидно, в «Материализме и эмпириокритицизме» использовал слово «отражение», разбираясь с иностранными источниками. До него это слово в русском языке было, но в другом значении. Примерно, в таком же, как оно живет в бытовом языке и сейчас. В частности, «Толковый словарь» Ожегова определяет его как: изображение предмета, возникающее на гладкой и воспринимающей свет поверхности. Но Ленин отменил для своих последователей все, даже русский язык. После него они не могли использовать обычное значение этого слова, но и не могли дать ему иного определения, потому что это уже существовало. И вот они вместо определения отражения принялись писать, что они понимают под отражением, а точнее, как они понимают, что понимал Ленин.

А значит это, что в Психологии нет определения отражения, а есть его «понимания», одно другого сложнее. И то, что я приводил выше, — это попытки понять, а не определить отражение.

А если задуматься, что Ленин понимал под словом отражение, откуда он его взял?

Думаю, что не ошибусь, если предположу, что Ленин всего лишь использовал подходящее русское слово для того, что в естественных науках называли рефлексом. Собственно говоря, латинское слово «рефлекс» и есть просто отражение. Но Наука сделала из него что-то более сложное. Примерно в то же время, когда и писался «Материализм и эмпириокритицизм», «Словарь иностранных слов» Ефремова (1912) так определяет рефлекс — «отражательный акт или явление, происходящее без участия воли и сознания животного, под влиянием внутренних или внешних раздражителей».

Как вы понимаете, в полном виде это «определение» должно бы звучать примерно так: в природе рефлекс — это отражение, но Наука договорилась понимать под рефлексом отражательное действие или явление…

Отражательное действие — странное словосочетание, что-то вроде отбивания брошенного в тебя камня. При этом, по-русски по другому не скажешь, поэтому делается простой фокус: русское слово «действие», превращающее это словосочетание в бессмысленное, заменяется на не имеющее в русском языке ни смысла, ни значения английское буквосочетание «АКТ», и все выражение волшебным образом обретает смысл! Ясно, что этот смысл не внутренний, то есть в самом словосочетании смысла от бессмыслицы прибавиться не могло. Значит, он внешний, к примеру, связанный с тем, как ощущает себя человек, ставший членом научного сообщества…

Что было главным для Ильича — рефлекс позволял обойтись без сознания, а значит объяснить природу без духа. Жизнь — всего лишь отражение раздражений. Раздражения разрушают живое существо, оно, усложняясь, приспосабливается избегать этих посягательств на свою целостность. Этим приспособлением и оказывается способность отражать посягательства. Отражать, сначала создавая образ нападения, а потом создавая из него образ избегания. Но без образов. Это же сознание! Прямо так, отражением! Оно ведь, как зеркало, создает образ, не создавая его. Вы ведь не можете сказать, что зеркало создало образ? Нет, просто в нем отражается то, с чем оно сталкивается. Оно отражается, а зеркала как бы и нет, потому что оно ничего не делает, у него нет воли и нет сознания!

Но сознание все-таки есть. Тут уж деваться некуда. И народ знает, что оно есть и штука полезная, потому что действенная. Убрать его нельзя, но можно растворить в отражении. Сознание — это отражение, вот как бы стоило сказать. Но тогда отражение излишне. Ведь есть же уже сознание, зачем двоить слова. Так вот вам отличие: сознание — форма отражения!

То есть, по сути, сознания вовсе нет, но есть разные способы или виды отражения. Один из них мы называем сознанием.

Поскольку таким образом убивалось не только прежнее народное понимание сознания, но и прежнее понимание отражения, задача для психологов оказалась очень сложной. Объяснить один непонятный неологизм — слово-новодел — через другой, который тоже непонятен — это задача. Да ведь при этом надо было постоянно соблюдать заговор молчания и следить, чтобы кто-то из своих случайно не проговорился и не назвал вещи своими именами.

И все же, что такое отражение? Можем ли мы сказать, что нечто внешнее отражается в сознании, как его понимает русский язык? Пожалуй, да. Иными словами, если убрать искусственное и навязчивое притягивание понятия «отражение» к естественнонаучному пониманию рефлекса, то свойство сознания отображать, то есть творить образы мира, можно будет описать как таковое.

Возможно, потом оно снова свяжется с нейрологией. Ведь очевидно, что в человеке это как-то связывается. Как-то! Понять как — можно, но только не заранее, не как символ веры, а после исследования.

Глава 4. Король Лир психологии.

Революция 1917–1920 годов не просто потрясла Европу, она утвердила правление новой Науки по всему миру. Олимп был захвачен, а старые Боги либо склонились перед новой властью, либо погибли. Считается, что к 1920 году закончили свое существование интроспективная, она же субъективная психология, и ассоцианизм, то есть ассоциативная психология. Это общеизвестные факты, о которых открыто пишут именно такими словами в истории Психологии.

Но была еще одна фигура на этой сцене, которую тоже постоянно поминают, но скорее, в выражениях более туманных. Что-то вроде: к середине XIX века сошла со сцены… завершилось время… Речь идет о неком обобщающем понятии всей доестественнонаучной Психологии, именовавшейся Психологией Сознания. Это было время, когда Психология существовала в рамках Философии Сознания, которую принято называть Метафизикой.

Собственно говоря, Психология Сознания когда-то была всей и единственной Психологией. Иной просто не было. А потом она решила дать власть детям, выделив каждому из них свой удел, и быстренько превратилась в Короля Лира, лишившегося своих владений. Король, изгоняемый детьми из захваченных ими частей его бывшего дома, сначала возмущается и взывает, затем обижается, а потом как-то незаметно исчезает из виду и где-то в неведении помирает. Ни место смерти, ни время неизвестны. Кое-кто утверждает, что это произошло уже к середине девятнадцатого века, но создается впечатление, что никому вроде как бы не было до этого дела.

На самом же деле рубежом жизни Психологии Сознания был все тот же 1920 год, когда пришла окончательная победа Науки.

Сейчас о существовании Психологии Сознания обычный человек может знать только случайно, а человек с психологическим образованием помнит смутно и даже иногда сомневается — говорилось ли об этом в курсе истории психологии или же он сам придумал такое словосочетание. Однако в архивах самой науки хранятся записи обо всем, даже о том, как изгоняли Лира. Более того, летописцы психологии поместили предание о нем в одном из томов летописей, замаскировав под рассказ о совсем другом герое.

Я историк и когда-то очень увлекался архивными раскопками. Очищать древнюю икону от патины и наслоений поздних эпох, позволяя великому образу проступить из-под бытовой грязи, — это, по сути, и есть главная задача моей книги. Поэтому я с удовольствием покопаюсь в сказании о Психологии Сознания. Для меня это похоже на то, как работают историки литературы, восстанавливая древнее и давно утраченное предание. Многие из сочинений древности не дошли до нас, но их можно восстановить по упоминаниям в других источниках и, особенно, по спорам с ними их противников. Как, к примеру, восстанавливали сочинения неоплатоника Цельса, умудрившегося поссориться с Христианством, или начальную русскую мифологию.

Повесть о Психологии Сознания была использована известными летописцами советской Психологии Петровским и Ярошевским в книге с многообещающим названием «Теоретическая психология». Летописцы во все века и у всех народов писали так, как надо, так, как требовали от них те, кто заказывал летописи. В повести Ярошевского-Петровского вы это почувствуете по постоянно проскакивающему недовольству этим Лиром, который так долго не хотел отдавать богу душу.

Сама же эта повесть восстанавливается из рассказа о Категории Действия — одном из молодых героев психологии.

Естественно, все начинается от самих истоков. Ими для материалистических ученых является не Сократ или Платон, а Аристотель. Это тоже не случайно, потому что, если задуматься, идеализм Сократа и Платона был первой психологией — психологией Сознания. Но рассказ-то ведь идет не о нем, а о его убийце — Койоте, Разорителе гнезд, Трикстере, Локки, Категории Действия и как там еще назывался в истории человечества тот вечный дух, что постоянно хочет зла, а делает добро или что-то иное, например, разрушает и свергает, чтобы строить новые, лучшие миры.

Итак, Аристотель, в своей страстной потребности превзойти учителя, дал жизнь существу, которое со временем действительно поглотило и платонизм, и сократическую психологию. В этот раз оно прикрылось именем Действия или Деятельности.

«Любая трактовка психической организации живых существ предполагает включенность в структуру о действии этой организации особого компонента, обозначаемого термином «действие». Уже Аристотель, которому, как отмечалось, принадлежит первая целостная теория психики как особой формы жизнедеятельности, трактовал эту форму в качестве сенсомоторной, стало быть, соединяющей ощущение с ответным мышечным действием» (Петровский, Ярошевский, Теоретическая психология, с. 162–163).

Но это еще не сказка, сказка будет впереди:

«Однако поворотным как для Аристотеля, так и для всех последующих философов стал переход от ощущения к мышлению» (Там же, с. 163).

Как можно подавать следующее рассуждение, не связывая его со спором Аристотеля с Платоном, я не понимаю. Точнее, могу понять только как то самое подыгрывание летописцев своему заказчику. Тем не менее его стоит прочитать, потому что к нему еще придется возвращаться когда-то.

«Вопрос об объекте умственного действия не мог быть решен аналогично тому, как объяснялось действие с объектом, непосредственно данным органу чувств. В результате было принято исследовательское направление, на которое ориентировалась философско-психологическая мысль на протяжении многих веков. Как объект, так и действие с этим объектом, переносились в качественно иную плоскость, чем присущая сенсомоторному уровню, на котором и «автор» действия, и само это действие, и объект, с которым оно сопряжено, являются доступными объективному изучению реалиями.

На смену им пришло представление об особой психической способности действовать и об идеальном сверхчувственном предмете, постигаемом благодаря этой уникальной, несопоставимой с другими психическими функциями способности.

Если источником и носителем сенсомоторного действия является организм, то применительно к умственному действию принципом его реализации оказывается лишенный материального субстрата разум ("нус"), который содержит в себе идеи— образцы всякого творения» (Там же, с. 163).

По существу, речь здесь идет о том, как Аристотель пытался говорить о том же, что и Платон, но совсем не так и совсем другими словами. Не будь этой игры в искажения искажений, столь милой нашей Науке, мы бы поняли, что тот изначальный спор уже велся вокруг понятия Сознания.

«Новая эпоха в трактовке проблемы связана с нововведениями Декарта. Открытие им рефлекторной природы поведения повлекло за собой каузальную трехзвенную модель действия как целесообразной реакции организма на внешний раздражитель, позволяющий организму сохранить целостность» (Там же, с. 164).

Как вы помните, за это Наука объявила Декарта отцом своего метода. Но Декарт, как и Аристотель, оказался все-таки слабоват, чтобы окончательно очистить нас от наследия идеализма. Для него сознание существовало, несмотря на все рефлексы. Поэтому Наука воздает ему должное, но и постоянно поругивает. Заслуга его такова:

«При всем несовершенстве представлений о конкретных деталях рефлекторной модели, она утвердила зависимость действия организма от объективных, самостоятельных по отношению к сознанию факторов — физических и физиологических, тем самым причинно обосновывая регуляцию поведения, которую все предшествующие концепции считали производной от произвольно действующих психических сил» (Там же, с. 164).

Каждый заговорщик однажды проговаривается. Ни разу не помянули сознание в разговоре про Аристотеля, а про Декарта проболтались: задача была — освободиться от зависимости от короля!

«Декарт все эти силы (психические, а точнее, сознание — АШ) как бы вынес за скобки своей схемы рефлекторной реакции (ставшей прообразом различного вида непроизвольных движений) и локализовал их в иной, бытующей по ту сторону "машины тела", непротяженной субстанции» (Там же).

Вот с «непротяженной субстанцией» он дал маху, потому что она, даже вынесенная за скобки Науки, продолжала оставаться пятой колонной — оплотом врага, пусть тюрьмой, но все же местом, где старик продолжал жить, хоть и под железной маской. Впрочем, какое-то время и это было большим достижением.

«При всей эклектичности этого воззрения оно на три столетия стало центром, вокруг которого шли дискуссии о детерминации и регуляции действия как посредствующего звена между субъектом и объектом, организмом и средой, личностью и системой ценностей, сознанием и предметным миром» (Там же).

Но из-за этого разделения в психологии всегда оставалась возможность раскола и реставрации. Пока король жив, всегда может возникнуть партия, желающая его возвращения на трон. Так, собственно, и было.

«С возникновением психологии как самостоятельной науки сразу же определились два радикально различных направления в трактовке действия как одного из непременных компонентов психической жизнедеятельности человека.

В теориях, считавших предметом психологии сознание субъекта, действие рассматривалось как проявление его имманентной активности, источник которой заложен в нем самом и первичен по отношению к другим, внутрипсихическим явлениям» (Там же).

Вы поняли, что здесь сказали старые придворные интриганы? Нет? Я вам переведу. Тайный язык нужен заговорщикам, чтобы скрывать свои планы от чужих, а мы с вами чужие или, вернее, оболваненные массы, чьими руками и делаются революции. От нас скрывают, но мы можем учиться читать скрытое. Это очень поможет при самопознании.

Ключевое слово здесь «активность». Что это такое? Вообще-то то же самое действие. Но раз в одном предложении действие рассматривалось как «проявление его имманентной активности» — оба эти слова поставлены вместе, значит, активность не совсем действие. А что? Движение. Оно ведь и есть суть любого действия.

Следующее тайное слово — «имманентный». Это просто естественно присущий.

Ну и что это такое, чему исходно присуще движение? Что это за самодвижущаяся сущность? Вспомним того же Аристотеля, от которого идет и традиция использования тайных языков науки. Что это? Да душа, душа!

Проверяем. Последняя фраза утверждает, что этот источник первичен по отношению ко всем внутрипсихическим явлениям. Что еще может быть к ним первичнее, чем психе?

И что это все значит? Да просто летописцы писали этот кусок своей повести прямо с живых документов эпохи. В частности, здесь им попалась секретная записка одного заговорщика другому. Они убрали из нее личные обращения и вставили ее в летопись. А в итоге мы знаем, что разведчик, засланный естественнонаучным лагерем в стан короля, писал своему хозяину, что «В теориях, бурно расцветших здесь в предчувствии возможной реставрации, предметом психологии считается сознание, которое сохраняет возможность для возрождения души!».

С этим уж никак нельзя было мириться, и Наука бросила все силы на сплочение своих рядов. Как идет сплочение сил в политических партиях? Строго по Ленину: сначала надо как следует размежеваться. И вот вся история Психологии — это травля и уничтожение своих, которые выказывают склонность к колебаниям. Тут от посредственностей доставалось даже титанам и основоположникам, таким как Вундт или Брентано.

Во время чисток научного сообщества сначала вырубают явных идеалистов, потом вырубают тех, кто мог хоть как-то быть заподозрен в идеалистическом уклоне. Благодаря этому определяется ядро истых материалистов в Науке, подобно большевикам-ленинцам в социал-демократии.

«Наряду с… направлением, которое отстаивало уникальность психологического действия (как Брентано — АШ) сравнительно с телесным, складывалось другое, определившее статус категории действия как телесно-психической. Это предполагало коренной пересмотр представлений и о теле, и о психике.

Понятие о теле как физико-химической «машине» уступает место его пониманию как гибкого, способного к развитию и научению устройства. Понятие о психике не идентифицируется более с сознанием, данным во внутреннем опыте субъекта.

Эти глубинные сдвиги позволили разработать категорию действия в качестве детерминанты процесса решения биологически значимых для организма задач, в который вовлечена мышечная система» (Там же, с. 165).

Переводить? Учитесь понимать сами. Для начала задайте вопросы к самым ярким и многозначным выражениям. Например, говорится о «глубинных сдвигах». Это важно, наверное? А что за сдвиги?

Понимание тела как физико-химической машины уступает место его пониманию как глубокого, способного к научению устройства? И это и есть глубинный сдвиг? Не отвлекают ли нас от главного? Как это принято в шифрованных записях: Тетя приехала. Все хорошо! А на самом деле: Мы попали в ловушку, срочно шлите за нами подводную лодку!

Вчитайтесь и вдумайтесь, и вы увидите, что глубинным сдвигом было то, что удалось разработать такой подход, при котором понятие о психике более не идентифицировалось с сознанием. А с чем? Ну, мы с вами помним — с работой нервной системы по приспособлению к окружающей среде, обеспечивающему выживание.

Проверяем. Чем завершается записка? Словами о том, что в рамках этого подхода действие стало детерминантой, то есть тем, что определяет, как решать биологические важные для организма задачи. А какие задачи являются для организма биологически важными, если «биос» — это жизнь? Не задачи ли выживания?

Произошла эта революция полтораста лет назад. Как пишут летописцы: «До середины прошлого столетия на всех конкретно-психологических концепциях лежала печать дуализма. <… > Телесному материальному действию, доступному объективному наблюдению, противополагалось внутреннее, внетелесное действие, которое совершается в пределах сознания и потому доступно только для его носителя— субъекта» (Там же).

Как вы понимаете, отсюда и происходит название субъективной психологии. Но если помните, я вначале говорил еще об ассоциативной психологии. Она возникает как еще один оплот, где мог укрепиться изгоняемый из психологии король. Поскольку наступление велось по всему фронту, защитникам старины тоже приходилось придумывать что-то новое.

Вот еще одно донесение прямо с поля боя:

«…в атмосфере, созданной стремительными успехами естественных наук, трудно было отстаивать версию об особой, ничем не обусловленной активности субъекта (то есть субъективная психология слабела — АШ), который превратился в некое подобие спинозовской субстанции, являющейся причиной самой себя ("кауза суй"). Ведь и Декарт, и Спиноза видели эту опасность сосредоточения всех психических действий "по ту сторону "реальных, земных связей человека с природой. Твердо отстаивая приоритет разума, они (а также Лейбниц) искали промежуточное звено между царством мысли и функционирующим по общим законам мироздания организмом.

Вскоре Локк дал этому звену имя, с тех пор прославившее его в психологии. Он назвал его ассоциацией» (Там же, с. 166).

Это был новый враг, и вы уже можете предположить, какие задачи поставило его появление перед революционной партией:

«Дальнейшее движение научно-психологической мысли шло в направлении все углубляющейся ориентации на то, чтобы придать функционированию ассоциативного механизма независимость от актов сознания» (Там же, с. 167).

Это, как вы понимаете, внесение раскола в ряды противника.

«Следует, однако, обратить внимание на то, что первоначально это направление исходило из неотделимости понятия об ассоциации от понятия об осознании» (Там же).

Но это было только вначале, во времена Гартли и Джеймса Милля.

Уже Гербарт проделал первую брешь в обороне врага:

«Важная, имевшая серьезные последствия для будущего психологии попытка выйти за пределы сознания субъекта была предпринята Гербартом. За непознаваемой (именно так он считал) душой субъекта Гербарт оставлял только одну функцию — функцию порождения представлений. Однажды появившись, они начинают вытеснять друг друга из сознания, образуя так называемую апперцептивную массу» (Там же, с. 168).

Не буду сейчас разбирать понятие апперцепции, придуманное Лейбницем. По сути оно означает осознавание. Считается, что именно благодаря ему и вот этим воззрениям Гербарта Фрейд дошел до своего понимания бессознательного.

Важнее другое — и ассоциации Гартли и Милля были попыткой описать «механику сознания», и способ ухода образов из осознаваемой части сознания в неосознаваемую у Гербарта — это механика или устройство, обеспечивающее работу сознания. Ассоциативную психологию больше не изучают, потому что любой студент-психолог знает, что она неверна. А если верна? Ведь никто не проверял, верна ли она, проверяли лишь, можно ли ее закрыть.

Эта честь не миновала и нас, русских, мы имеем кусочек этой славы Герострата:

«…перенос объяснения внутренних процессов с уровня сознания как области открытой самонаблюдению субъекта на область неосознаваемой психики, где и разыгрываются основные действия этого субъекта, отражал новый поворот в их объяснении. Движущим началом этого поворота стали процессы, происходящие под эгидой не психологии, а физиологии, прежде всего физиологии органов чувств.

Ее первые успехи определялись установлением прямой зависимости сенсорных элементов сознания от нервного субстрата. Открытие "специфической энергии" нервной ткани Гельмгольц— один из основоположников психофизиологии органов чувств — считал не уступающим по своей значимости для науки закону Ньютона» (Там же, с. 169).

Какому закону? Да и не важно. Важно другое — Ньютон открыл не закон, Ньютон, записав свои законы, описал устройство Мира с точки зрения Физики и ее законов. Он — творец современной естественнонаучной картины мира. И это самое главное, потому что миром правит тот, кто владеет его образом, как демоном повелевает хозяин его имени. Гельмгольц хотел быть Ньютоном психофизиологии. И его ученики тоже. А кто это? Сеченов.

«Первые решающие шаги в этом направлении принадлежали Гелъмгольцу, Дарвину, Сеченову» (Там же, с. 165).

Вот имена тех, на кого опирались Маркс и Ленин. Отсюда марксистко-ленинское понимание психики и сознания. Какое оно?

«Гипотеза Гельмгольца о бессознательных умозаключениях разрушала казавшуюся прежде непреодолимой пропасть между действием телесным (мышечным движением) и действием умственным, которое веками было принято относить за счет активности души или сознания. Гипотезу Гельмгольца воспринял и прочно утвердил в русской психологии Сеченов <…> В своей работе.

"Рефлексы головного мозга "Сеченов определил мысль как заторможенный рефлекс, как "две трети рефлекса"» (Там же, с. 171–172).

Как там у Ленина определяется сознание? Как форма отражения действительности, кажется?..

Разгром Психологии сознания начался с середине XIX века и быстро превратился в «тактику выжженной земли». Чтобы бывший король не смог найти места, где спрятаться, уничтожали все, что хоть как-то могло его приютить. А это значит, всю прежнюю философию, которая именовалась Метафизикой Сознания.

К двадцатому году прошлого века исчезают остатки всей королевской рати. Психологии сознания больше нет, как нет и Метафизики. Зато имена Сеченова и Павлова остаются прославленными и в Советской России и в Америке, где правит тот же новый король Действие или Практика, или… впрочем, имен его не счесть. Вопрос не в именах, вопрос в том, не голый ли он?

Глава 5. Новая русская общедоступная психология.

Потребовалось около 15 лет после развала Империи, то есть Советского Союза, чтобы стало возможным заговорить о какой-то иной русской Психологии. Кстати, после революции 17-го года прошло примерно столько же времени, пока советская власть не занялась психологией, а та в ответ не начала делать усилия, чтобы соответствовать новому времени.

Конечно, и тогда и сейчас находятся среди психологов люди, которые значительно быстрее чувствуют и понимают суть изменений. В ту эпоху команда Корнилова — Выготский, Леонтьев, Лурия, Бернштейн и другие — уже с начала двадцатых годов пытались строить марксистскую Психологию. В эту эпоху перестройка Психологии тоже началась с них, но только как разговор об их вине — уже в 1989—91 годах появляются статьи психологов, которые разбирают истоки тех ошибок, которые привели к упадку советской Психологии.

Я не хочу говорить ни об этом упадке, ни о том, как современная русская Психология исследует ошибки. Все-таки я пишу не историю Психологии, а исследование, в котором мне всего лишь надо найти то, что во мне несет загрязнения и может быть очищено. Поэтому я сначала подведу некоторые итоги, а потом посмотрю, есть ли возможность пойти вместе с русской Психологией дальше.

Итак, все предыдущее исследование можно свести к следующим выводам.

Во-первых, говоря о психике, и советская Психология и прикладные дисциплины, вроде Психиатрии, имеют в виду работу нервной системы, которая, приспосабливаясь, усложняется за время развития как особи, так и всего вида. Усложняется и развивается до такой степени, что становится способной на очень сложную работу.

Во-вторых, заметив у нервной системы эту склонность к самоусложнению и развитию, советская Психология вслед за всей естественной Наукой поставила перед собой вполне естественный вопрос: до какой меры усложнения может дойти эта саморазвивающаяся нейронная сеть? И если мы не видим предела этому развитию, то нельзя ли исходя лишь из него, объяснить всю сложность такого явления, как человек?

В сущности, таким подходом, который иногда считают применением философского принципа достаточности рассуждения, или бритвой Оккама, отбрасывались из рассмотрения такие «гипотетические» вещи, как Душа, Бог и Сознание. Зачем множить сущности, если все объясняется и без них? На деле же это подавалось как применение Ньютоновского метода, который, заявляя, что гипотез не строит, требовал исходить из наблюдения фактов. Маленькая хитрость для отвода глаз.

Вопрос о том, какой из двух приемов применяется, не так уж маловажен. Если ты последовательно применяешь метод Ньютона, то однажды наблюдаемые факты могут оказаться выходящими за рамки того обобщения, той теории, которую ты создал для их объяснения. Так происходило и с самим Ньютоном, — современная Физика, накопив наблюдения, выходящие за рамки его законов, считает теперь Ньютоновскую механику частным случаем некой большой Механики, управляющей нашей Вселенной.

Применение бритвы Оккама только в руках хорошего философа может служить так же, как и метод Ньютона. На деле же ее используют для того, чтобы изначально отбросить нечто, что, как убежден мыслитель, не нужно для объяснения исследования. Собственно говоря, бритва Оккама есть всего лишь прием упрощения рассуждения — он исходно, до всякого исследования сокращает число знаков в уравнении, которое надо решить. Если бы это сокращение происходило после исследования, никакой бритвы Оккама не было бы нужно, потому что лишнее уходило бы само, естественно и независимо от воли мыслителя. Бритва Оккама является схоластическим приемом, то есть приемом техники рассуждения, в сущности, уводящим от жизни, что и требовалось идеологам Марксизма.

Что означает применение подобной схоластики в Науках вроде Психологии? Думаю, смерть науки. Подумайте сами — если мы допустим, что Дух существует, но, во-первых, не улавливается современными приборами, а во-вторых, проявляется в нашем теле так просто, что мы его не узнаем, то, отбросив его из рассмотрения как излишнюю сущность, лишь загромождающую рассуждения, мы можем выстроить сколь угодно сложное описание работы всего остального, как говорят, организма. Но даже если мы при этом не доберемся до места, где начинается дух, и за тысячу лет этого описания — оно все равно всю эту тысячу лет будет неверно. И ошибка заложена в Науку, а не попала в нее случайно, из-за начального неведения.

Хуже того, ошибки неведения предполагаются как изначальные условия любого исследования. И я, к примеру, ведя свое исследование, допускаю, что ошибаюсь в любом своем предположении и в любой оценке. Поэтому стоит появиться хоть каким-то новым данным, как я возвращаюсь к уже исследованной теме и пересматриваю ее заново. Так будет и с Марксизмом, когда появятся данные философии. Но это Ньютоновский путь.

Применяя бритву Оккама, ты берешь на себя ответственность изначально заявить, что не нуждаешься в чем-то, например, в гипотезе Бога. И тем самым ты как бы ставишь на кон собственную честь — ты теперь должен отвечать за свое заявление, хотя бы должен его доказать. И ты в ловушке. Вместо того, чтобы исследовать, ты должен теперь доказывать. Ты живешь не ради истины, а ради общественного мнения. Вот в такую ловушку загнала себя естественная Наука, а с ней Марксизм и советская Психология.

Им надо было доказать, что сознания нет, а если и есть, то они вполне объясняют его работой нервной системы. Возможно, эту стадию в развитии научного сознания когда-то назовут стадной или зачатками научного пред-сознания.

В любом случае, навязчивое стремление марксистско-ленинского ядра советской Психологии редуцировать, то есть свести сознание к проявлениям нервной системы, не покрывает всего, что делалось в советскую эпоху исследователями сознания. Многие исследования, даже начинаясь в рамках советской Науки, невольно выскакивали за официально предписанные скобки. Но я о них не рассказывал, потому что это уже не Марксизм. Это, скорее, философская психология советского времени, потому что вопрос о взаимоотношениях сознания и бытия считался тогда основным вопросом философии. В общем, это особый разговор.

Что же касается сознания, то можно определенно сказать: то, как его понимала советская Психология, не дает возможности ни для загрязнения, ни для очищения. И значит, изучать советскую Психологию для желающего познать себя через очищение не обязательно.

А вот провести ряд исследований философской психологии советской эпохи, чтобы выявить все полезное, — это было бы нужно, потому что для неподготовленного читателя вовсе не просто найти среди массы советских психологов тех, кто пишет о сознании не как марксист.

Но как бы там ни было, советская эпоха завершилась, прошло полтора десятка лет переходного времени, и теперь Наука оправляется от ран и начинает осмыслять свое прошлое, оглядываясь назад, и искать пути вперед. Без рассказа об этом с советской психологией не расстаться. А что происходит в современной русской Психологии?

Для меня лично видится такая картина. В научной Психологии появилось сразу множество направлений. Точнее, пять. Я покажу их все на примере недавно выпущенных психологических словарей.

Хотя первое вряд ли можно назвать направлением. Это, скорее, состояние. Состояние неопределенности и метаний. Оно составляет некое ядро, из которого и выходят лучи поиска. Думаю, что в этом состоянии находится сейчас еще вся основная масса простых психологов России.

Примером этого состояния является Словарь Р. Немова. Его трехтомный учебник психологии последние годы продавался так широко, что Немов, безусловно, оказал влияние на умы множества психологов. Иначе говоря, он действительно может быть представителем основной массы психологов. И если исследовать тему сознания, то в учебнике Немов еще вполне советский психолог, но он умный и ищущий бизнесмен, который больше не хочет застревать в проигравшем лагере. Поэтому его словарная статья, посвященная сознанию, отличается от взглядов его же учебника. Но отличается любопытно: у Немова пропало собственное мнение, точно он еще не знает, кто победит:

«Сознание (определение). Существуют несколько ответов на вопрос о том, что такое сознание, но до сих пор нет точного, единого понимания и даже удовлетворительного определения сознания».

Ловко, правда? А далее он просто перечисляет все известные ему определения — выбирайте сами, я вам словарь, а не психолог!

Два следующих направления диаметрально противоположны друг другу, как правые и левые в политике. Первые — это западники. Им трудно заимствовать с Запада какое-то действительное понимание сознания, потому что Запад и сам сознанием не богат. Но зато они заимствуют с Запада язык. И даже если их определение может, по сути, быть перепевом какого-то старого определения, зато послушайте, как звучит все это направление! К примеру, в исполнении В. Юрчука:

«Сознание — апикально-высший уровень психического кодоинтерпретирования-кодоиндукционирования-кодоотображения налично-объективной реальности и контроля-саморегуляции, кот. присущ человеческим индивидуумам, как генезисно-социально-онтологическо-историческо-эволюционным субъектам-объектам».

Ну и противоположное ему — это осознанно-советское направление. Тут сразу надо оговориться, что это уже не та психология, которая была во времена Марксизма. Освободившись от давления сверху, это направление стало умнее и свободнее. И теперь оно занято тем, чтобы не утерять то, что было найдено действительно умного в советскую эпоху.

Полностью повторяя все исходные положения марксисткой Психологии, оно дает образ сознания, который рождается, если на сознание посмотреть с точки зрения работы нервной системы. А ведь нет никакого сомнения, что сознание, чем бы оно ни было в действительности, взаимодействует с нервной системой и обеспечивает жизнедеятельность человека и его выживание. Поэтому есть смысл подробно пересказать взгляды советского направления в новой русской Психологии, потому что они будут достаточным завершением этой части. Для меня это направление представляет словарь С. Головина.

«Сознание (сознательное) — высший уровень психического отражения и саморегуляции; обычно считается присущим только человеку как общественно-историческому существу.

Эмпирически выступает как непрерывно меняющаяся совокупность чувственных и умственных образов, непосредственно предстающих перед субъектом в его "внутреннем опыте" и предвосхищающих его практическую деятельность — мозаика состояний, играющая более или менее значительную роль, как во внешнем, так и во внутреннем равновесии индивида».

Первое определение сознания как отражения бессмысленно, если не уточнить, что понимаешь под отражением. Головин поясняет в дополнительном определении. Сознание — это непрерывно меняющаяся совокупность чувственных и умственных образов.

Чем отличаются чувственные образы от умственных? Имеем ли мы вообще право на такое различие? Может быть, это означает, что высшая нервная деятельность отличается от низшей? И каждый ее участок, то есть собственно нервы и мозг, создают свои образы? Или же они все творятся мозгом? Или же, если это образы сознания, они все имеют одну и ту же природу — природу сознания, но мы имеем право указывать на источник, из которого был получен образ?

Тем не менее, запомним: сознание есть совокупность или череда образов, как это показывает опыт. Доверять ли нам этому опыту или заявить: несмотря на то, что эмпирически сознание выступает так, на самом деле…

Психология, объясняет далее Головин, на самом деле не изучает сознание как таковое. Предмет этот поделен между множеством Наук — философией, логикой, лингвистикой, нейрофизиологией, антропологией и т. д. и т. п. А бедной Психологии достался лишь кусочек задней ножки: «Психология изучает происхождение, структуру и функционирование сознания».

Если мы теперь будем исходить из того, что сознание — это череда образов, то что будет означать каждое из этих слов? Происхождение не может относиться к череде. К ней относилась бы история последовательностей образов, но не более того. Тогда получается, что история относится к отражению. «Высший уровень отражения» — это уже история. Было когда-то просто отражение, а потом у него развился высший уровень. Но как это возможно? Путем усложнения нервной системы?

А со структурой? Какая у череды образов может быть структура? Кстати, а что такое эта структура в отношении сознания? Устройство? Архитектура? Описание составных частей? Хорошее, конечно, слово, научное. Кто, любопытно, его ввел в психологический язык? И что он хотел сказать, когда вводил? То, что в сознание входят чувства, память, способности? Это и есть структура? А как же череда образов? Она, видимо, скрывает структуру, но в ней можно рассмотреть, что образы бывают разного качества, то есть относящиеся к разным частям структуры.

Или же это структура нервной системы? Но тогда это структура внешнего мира, потому что нервная система развивается как отражение окружающей среды, ее зеркало. И тогда речь идет о структуре внешнего мира отразившегося в его образах. Можем ли мы употреблять такое словосочетание?

Функционирование, то есть работа сознания. Оксюморон, сведение в одном высказывании двух несовместимых вещей. Это, по-моему, не разглядел никто из советских психологов. Зеркало не производит работы. Оно не функционирует, оно лишь отражает. Только при этом условии становится возможным понимать сознание как часть психики. Если сознание работает, значит, оно есть. Есть как нечто, несводимое просто к усложнению нервной системы. Или же функционирует не сознание, а то, что производит его, работая.

Я не буду дальше пересказывать эту статью. Пока для меня это слишком сложно, потому что рождает слишком много вопросов и болеет непоследовательностью, невозможностью шаг за шагом проследить ход мысли. Это не вина, скажем, Головина. Это беда слишком хорошо устроившейся Науки — она не исследует. Исследования давно были сделаны. Теперь она вещает, объясняя, что к чему. Но читателю остается либо сдаться на ее милость, либо отринуть всю эту школу целиком. Если он налетает на непонятное, ему не с кем его понять, ему нужно запомнить ответ. Это очень похоже на религиозную догму.

Последнее направление в новой русской Психологии, о котором можно рассказать по словарям, для меня видится как ищущее выход из тупика через обращение к классическому наследию русской культуры досоветского времени и вообще к философии и философской психологии. Как это ни странно, но это направление дается Словарем Зинченко и Мещерякова. А странно, потому что от Главных словарей ожидается, что они дольше всех должны удерживать традиции, которые уже давно размываются всяческими партизанами от науки. Странно и приятно — в России что-то меняется.

Статью о Сознании для словаря писал В. П. Зинченко, неожиданные взгляды которого на понятие «психика» я уже приводил. Даже само начало этой статьи ни на что не похоже, особенно на словарную статью. Это, скорее, размышление, а возможно, и исследование, которое не умещается, конечно, в словарную статью, но которое есть на сегодня единственный способ не соврать, говоря о такой избитой теме.

«Сознание— предельная абстракция и одновременно «вечная» проблема философии, психологии, социологии».

Что такое абстракция? «Мысленное отвлечение от ряда свойств предметов, отвлеченное понятие, образуемое в результате отвлечения в процессе познания от несущественных сторон рассматриваемого явления с целью выделения свойств, раскрывающих его сущность», как дает это Словарь иностранных слов. (М., 1992).

Отвлеченное понятие, не связанное с каким-то действительным предметом, — вот что, скорее всего, означает «абстракция» в данном случае. Но такое определение нельзя было бы принять, если бы не пояснение: сознание — абстракция и «проблема» философии и психологии. Иначе говоря, эта первая строчка гласит: философия и психология превратили сознание в отвлеченное понятие и благодаря этому нажили себе вечную головную боль.

Не знаю, осознанно вкладывал Зинченко такой смысл в свое определение или у него «так получилось», потому что он просто был искренним, но уже здесь скрывается вопрос и подсказка: так может, перестарались с отвлечением сознания от действительности? Может уменьшить степень его «абстрактности» и поискать в более «конкретных» слоях?

В любом случае, даже в этом первом восклицании уже есть признание в боли, которую вызывает у психолога упоминание сознания. А это всегда признание и потребности в том, чтобы эту боль снять, — в потребности разобраться. И Зинченко начинает с описания условий задачи. С того, что есть:

«Обсуждение проблемы сознания в философском ключе— это обсуждение коренных сторон человеческого бытия: богатство и многообразие отношений человека к действительности; способность идеального воспроизведения действительности; знание о мире, включающее представление о роли и месте человека в нем, о "смысле жизни"; о свободе человека, его чувстве вины и ответственности; о направленности мирового процесса и т. п. Однако сознание не совпадает с осознаваемъш содержанием» (Большой психологический словарь).

Вот это очень и очень важно. В сущности, это то же самое, что показало и мое исследование: мы берем то, что Наука описывает как сознание, и постоянно видим — остаются какие-то черты сознания, выпадающие за очерченные рамки. Вот и философия выбрала целую кучу каких-то проявлений сознания, одно перечисление которых может свести с ума, и вдруг оказывается, что психолог может одним наблюдением отменить все это, потому что предметом этой философии было не сознание, а множество разнообразнейших явлений, осознаваемых человеком. Но осознаваемые явления — это содержание сознания, а не сознание.

И тут же подсказка: в каком виде могут храниться осознаваемые содержания в сознании? В виде видов, то есть идей — идеального. И психологически точная черта — для того, чтобы хранить нечто идеально, нужно это мочь, как и мочь создать. Значит, это способность сознания, способность воспроизводить действительность в образах. Именно в образах, потому что философ может понимать идеальное идеалистически. Это язык его науки. Но у психолога должен быть свой язык. А в него идеальное входит лишь как заимствование.

Когда-то психологи должны осознать, что бесконечные заимствования чужих понятий и иностранных слов нужны были затем, чтобы выглядеть Наукой в глазах других Наук: у нас почти все как у вас! Это — заискивание, которое никому не нужно. А на деле другим Наукам нужна помощь, нужна своеобразная обратная связь, простой и понятный взгляд со стороны на их поиски. И это значит, что психология должна не заимствовать чужие понятия, а перевести их на свой понятийный язык так, чтобы выявились любые противоречия с действительностью, которые просмотрел хозяин исходного понятия. Вот тогда это будет ему полезно. Однажды идеальное философии должно быть переведено на полноценный язык психологии.

Далее Зинченко перечисляет те школы мысли, которые видели сознание не так, как Психология. Сначала он рассказывает о феноменологии — Брентано, Гуссерль, Шпет, Бахтин. Суть — в приведенных ниже словах Шпета по поводу отношения к идеальности:

«Идея, смысл, сюжет — объективны. Идея может влезть или не влезть в голову философствующего персонажа, ее можно вбить в его голову или невозможно, но она есть, и ее бытие нимало не определяется емкостью его черепа. Даже то обстоятельство, что идея не влезает в его голову, можно принять за особо убедительное доказательство ее независимого от философствующих особ бытия» (Шпет, цит. по Большому психологическому словарю).

И ведь действительно, если задуматься, а не повторять догмы, то в существовании идеального так много странностей, не укладывающихся в наше понятие об идеальном. Хотя бы эта странная мерность идей в том самом, что считается лишенным мерности — непротяженным, как говорил Декарт.

Другое направление мысли и поисков Зинченко связывает с именами Вернадского и Мамардашвили. Это поразительное раздумье, невозможное в устах классического психолога. Но оно есть.

«Естествоиспытатели и философы размышляют о сознании как о некотором "живом теле", размерность которого близка к космическим размерностям: "Сознание — это как бы всепроникающий эфир" в мире. Или, как сказал бы В. И. Вернадский, громадное тело, находящееся в пульсирующем равновесии и порождающее новые формы… Коль скоро мы определили сознание как нечто, что — между нашими головами, то это определение имеет фундаментальное отношение и к социальной форме, благодаря которой люди способны жить друг с другом, а фактически пропускать через себя поток жизни» (Там же).

Какие неожиданные образы. Зинченко не говорит, в какой работе грузинский Сократ Мераб Мамардашвили сказал эти великие слова. Он ушел из жизни в 1990 году, и его всю жизнь, вот это я помню, не выпускали к читателю. Люди издавали его лекции, и это было подвигом, потому что запрещалось.

Почти тогда же — в 1991 году — ушел из жизни последний из стариков-мазыков, у кого я вел этнопсихологические сборы и учился. Для меня это был последний человек, который видел сознание не в голове, а «между нашими головами». Тогда же в 1989—91 годах я начал рассказывать о таком видении сознания и показывать работы, доказывающие, что сознание именно так и устроено. И никогда у меня не было надежды, что однажды такое понимание сознания выйдет из подполья и будет хоть как-то принято официальной психологией. И вот главный словарь России обсуждает это… А Мамардашвили не дожил…

Конечно, это может быть случайность, вставлено для красного словца. Но почитайте дальше, а дальше высказывания совсем недопустимые для советского психолога и возможные только в том случае, если заявляется не мастерская, а последовательная, хорошо продуманная школа:

«И тем не менее, вопреки подобным и вовсе не единичным высказываниям философов, предупреждениям великих физиологов и нейропсихологов — Ч. Шеррингтона, Дж. Экклза, А. Р. Лурия и других, продолжаются попытки искать сознание "между ушами", локализовать его в мозге, даже искать для него специальные нейроны. (Ф. Крик).

Наивно полагать, что изучение и моделирование функций мозга — это и есть изучение и моделирование знания и сознания: "Можно, например, пытаться показать, как те или иные сознательные состояния вызываются процессами в нейронах головного мозга и комбинациями их активности. Но независимо от успеха или неуспеха попытки такого рода ясно, что знание о нейронах не может стать элементом никакого сознательного опыта, который (после получения этого знания) порождался бы этими нейронами" (Мамардашвили).

Сказанное не умаляет значение физиологии мозга, в том числе и моделирования его работы. Мозг — такая же загадка и тайна, как и Сознание, но это разные тайны, а не одна» (Там же).

Далее Зинченко выстраивает собственную школу понимания сознания. Для меня это как раз пример того, как психолог, взяв за основу взгляды философа, переводит их на понятийный язык психологии. Но об этом надо бы рассказывать особо.

Что же касается направлений современной русской Психологии, то, пожалуй, можно сказать, что школа Зинченко совмещает пока сразу два: и обращение к философской психологии, и попытку создать свою, русскую психологическую школу, вырастающую из совсем новых, оригинальных философских идей, не обсуждавшихся классической философией сознания.

Для рассказа о новой школе русской психологии у меня пока слишком мало материалов, поэтому я продолжу исследование на материале философии сознания.

СЛОИ ФИЛОСОФИИ.

Слой 1. ОБЩАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Глава 1. Философия. Что это?

Начиная исследование с того, как видят те же самые вещи философы, невольно сравниваешь Науку Философию с Наукой Психологией. И это сравнение не в пользу Психологии. По крайней мере, не в пользу той новой Психологии, что утвердилась на планете после 1920 года.

Она зародилась полтора века назад в недрах Философии и все это время билась за свободу от Философии и за признание себя самостоятельной Наукой со своим предметом, методом и языком. И добилась пока лишь того, что выглядит убогой провинциалочкой, мещанкой во дворянстве, которая удачно вышла замуж, а теперь пытается свободно разговаривать с бывшей госпожой.

Недоваренность Психологии как Науки в первую очередь бросается в глаза именно в языке. Наряды на себя можно одеть и дорогие, но язык выдает простолюдина. Понятийный язык, конечно. Иначе говоря, не отсутствие дорогой бижутерии в виде самих научных иностранных слов, а отсутствие понимания, которое проявляется в связях между словами. Это труднее заметить и показать, когда погружен исключительно в психологическую речь. Но как только уходишь в речь философскую, с удивлением осознаешь, насколько же глубже и красивее философы используют язык. Насколько вообще язык философии продуманнее, и как он требует точности, последовательности и непротиворечивости высказывания.

Конечно, встречаются разные философские сочинения. Некоторые учебники Диалектического материализма звучат как Краткий философский словарь — то есть ничуть не лучше Психологии. Но это и не Философия, это Политика, другая самозванка, нарядившаяся благородной Наукой. Да и делали ее пролетарии умственного труда.

Не так уж хорошо с языком и в общедоступной Философии, обрабатывающей общественное сознание не от лица государства, а от лица Науки или философского сообщества.

И все же я надеюсь, что мне удастся показать отличия философского языка от языка Психологии на примерах. Это очень важно, потому что философу нужны психологические знания, без психологических исследований Философия вырождается в искусство говорить умно, болтать философски.

Однако прежде чем это случится, нужно нарисовать самый общий образ Философии, как он живет в наших умах и в нашей культуре. Он-то и не пропускает обычного человека к хорошей философии. И это очень важное дело. Без знания этого поверхностного слоя мы ничего не поймем в Философии. Я постараюсь сделать это заявление доказательным.

С чего современный русский человек, не изучавший Философию намеренно, может начать с ней знакомство? Это не вопрос о том, как просвещать массы. Это вопрос о том, что можно считать самым верхним слоем философских представлений в сознании современного человека.

Философия — это не Психология. И обычный человек может быть хорошим психологом, ничего не читая. Достаточно уметь видеть. Философия по сравнению с Психологией ощущается особой и весьма искусственной Наукой. Философом нельзя стать, всего лишь полюбив мудрость. Хуже того, даже действительный и общепризнанный мудрец не может считаться философом. По крайней мере, другие философы его таковым не признают, если только он не продемонстрирует какие-то обязательные признаки философа. Какие признаки должен иметь мудрец, чтобы философы считали его еще и философом?

Когда я это написал, мне вспомнилось, что где-то у самих философов я читал уже размышления об этом. Вы представляете, как трудно найти запомнившийся пример неизвестно из какой книги и неизвестно у какого автора! Но я его нашел. Этим рассказом американский философ Роберт П. Вольф открыл книгу, которая родилась у него, когда он заметил, что американские студенты не понимают, что такое философия и чем занимаются философы:

«Когда я был студентом, один из моих профессоров рассказал нам о разговоре, который он слышал в баре вагона пассажирского поезда, следовавшего из Бостона в Нью-Йорк. Вокруг стойки собралась группа людей, и каждый по очереди представился, сказав несколько слов о своей работе. Один оказался юристом, другой коммивояжером, третий инженером.

Когда очередь дошла до моего профессора, он сказал: "Я— философ". Такой ответ, рассказал он нам, всегда обрывает разговор. Никто не знает точно, что ответить человеку, представившемуся философом. Другие слишком вежливы для того, чтобы спросить: "Чем занимается философ?" Но такие сообщения всегда озадачивают компанию.

В итоге он стал говорить, что он— учитель» (Вольф, с. 15).

Попробуем понять, в чем суть анекдота. Поиграем в игры воображения. Для начала увидим эту компанию у стойки вагона. Это Америка и это американцы. Прагматичные и знающие одно — уважают строго в соответствии с тем, к какому слою общества ты принадлежишь. А принадлежишь ты в соответствии с размером годового дохода, который в Соединенных Штатах имеет несколько уровней. Примерно таких: до 40–50 тысяч, от 50 до 70, от 70 до 100, от 100 до 150, от 150 до полумиллиона, и выше.

Соответственно, ты можешь полноценно общаться лишь с человеком своего класса. Со всеми остальными ты либо выше, либо унижен. Иногда сильно унижен, даже если человек старательно демократичен.

И вот эти американцы, собравшись выпить чего-нибудь расслабляющего, представляются, потому что хотят понять, до какой меры они имеют право расслабиться. Нельзя слишком расслабляться, если рядом очень богатый или очень властный человек. Они представляются и видят, что все хорошо — они все свои. И вдруг кто-то говорит, что он — философ!..

Для американцев это совсем неожиданно, потому что в Америке надо делать деньги. Психоаналитик делает деньги, психолог — делает деньги, а что делает философ? Любит мудрость?

Ясно видно, что это глупость. Мудрость ты можешь любить и делая деньги. Собственно говоря, в том, чтобы делать деньги, уже немалая мудрость. А чтобы делать большие деньги, нужна большая мудрость. Это раз. Второе — то, что этого человека, в сущности, не спрашивали, кто он. Его спрашивали, можно ли при нем без опасений расслабиться. И что он ответил? Что он дурак, который таких простых вещей не понимает? Тогда о какой мудрости речь?

И вот философ начинает учиться думать и обретает первый урок мудрости: он говорит: я — преподаватель.

Что он этим сказал людям? А что они могут быть спокойны — он зарабатывает преподаванием от 50 до 70, ну, быть может, до 90. И это значит, что он принадлежит к тому же классу. И к тому же он такой же служащий, как и инженер. И он вполне поймет остальных в их легкой настороженности к юристу, который в Америке может быть весьма богатым человеком. А может и не быть…

Так чем занимается философ в глазах обычных людей? И это уже относится не к Америке. Что вижу, например, я в России, когда мне говорят про кого-то, что он философ? А то же самое: во-первых, я понимаю, что этот человек должен чем-то зарабатывать себе на жизнь. И чем? Наверное, он преподает, учит студентов. Значит, он преподаватель, а не философ. Преподаватель философии!

Имеет ли право преподаватель философии называться философом — действительное право, а не технически использовать этот термин, чтобы различать себя с другими преподавателями — психологами, юристами, историками?

Если вести рассуждение чисто, то он такого права не имеет и должен разделить преподавание и философствование. Иными словами, мы можем себе представить человека, который пишет философию, не являясь преподавателем. Но и в отношении его встает вопрос: а чем он зарабатывает себе на жизнь? Изданием книг, но тогда он должен сказать, что живет за счет издания книг. Пишу, мол, и издаю книги по философии… И он опять не философ! Он бизнесмен, живущий за счет вполне определенного рынка.

А когда же человек может без всяких ужимок сказать про себя, что он философ? Как это видится мне, когда я пытаюсь это себе представить, философ может быть кем угодно, хоть преподавателем, хоть бизнесменом, хоть бродячим мистиком. Главное одно — философия должна быть для него всем, а все остальное — крайняя малость, нужная лишь для поддержания жизни в теле.

Это — философ, а все остальные — не философы, а профессиональные философы, то есть люди, сделавшие философию профессией, а значит, средством зарабатывания на жизнь.

И с чем же мы сталкиваемся, когда беремся изучать философию? С философией или профессиональной философией, то есть с сочинениями людей, которые живут за счет издания книг по философии?

Думаю, здесь все ясно — есть и то, и другое, потому что каждого профессионала время от времени заносит в чистое искусство или чистую философию. Но при этом столкновение с профессиональной философией неизбежно. А это ставит вопрос: что читать? Только настоящее или все?

Вопрос вопросов. У нас с вами нет никакой уверенности, что мы в начале поймем настоящего философа в его полете. И нет никакой уверенности, что он в своем полете смог хоть чего-то достичь. Он мог летать только для себя, то есть ниже уже имеющегося уровня философии. В то время как профессиональные работы позволят знать и понимать, что такое философия и где в ней хранятся ответы на мои вопросы.

Но окончательно определиться можно, лишь задав вопрос: а что хочу я? Что я хочу от философии?

Если я хочу знать, то я буду читать одним образом и определенные сочинения. Если я хочу очиститься, то другие и по-другому.

Я хочу познать себя, и мне нужно пройти Философию как очищение. Как только я ставлю вопрос так, я тут же вижу: вначале мне нужно сориентироваться, определиться в море философских сочинений. А потом проверить себя через приобщение к тем глубоким состояниям, которые были доступны лишь немногим. Проверить ими, достаточно ли я очистился, чтобы меня не цепляло ничего из бытового и профессионального мышления. Это и будет мой путь сквозь море Философии.

Глава 2. Мудрость или философия?

Итак, если задуматься, то истинный философ — это отнюдь не профессионал. Это, скорее, мистик, но ищущий не Бога, а божественную мудрость. Однако, как говорили древние, мудрость бывает лишь у Богов, нам же доступна лишь любовь к ней…

Истинные философы иногда приходят в этот Мир, но не часто. После них время от времени остаются какие-то записи, хотя чаще это записи их учеников или слушателей. И это всегда не простое чтение, даже если сказаны простые слова. Слова-то понятны, но они требуют действовать, требуют менять свою жизнь, а мы к этому не готовы и поэтому предпочитаем не понимать… Как не понимают Сократа.

А если люди не понимают, находятся другие люди, которые готовы разъяснять. Поскольку они сами тоже не очень-то меняют свою жизнь, в их собственном понимании можно усомниться. Но все же уже одно то, что они посвятили свои жизни тому, чтобы растолковывать философов, говорит о следующей, более высокой ступени приближения к мудрости и ее пониманию. Вот их-то сочинения и составляют то, что мы обычно называем профессиональной философией.

Задача философа — обрести мудрость, задача профессионального философа — понять философа. И когда он пишет книги, в которых разъясняет кому-то кого-то из философов, — все это обман. Он не может разъяснить того, что еще не понимает сам, но он может пытаться понять. Именно это и есть суть всех хороших профессиональных философских сочинений — в них люди, пытающиеся стать философами, записывают свои мысли, возникающие при попытках понять философов.

Есть и плохая философская литература, когда человеку все равно, на чем делать деньги, хоть на философии, или когда он откровенно обрабатывает сознание читателей, насаждая какое-то заказанное мировоззрение. Их тоже надо бы уметь распознавать с первого взгляда.

Что же представляет из себя философия как профессия или как наука, которой можно профессионально заниматься? Начну с того, что когда-то в далекой древности мудрым считался тот человек, к которому можно было прийти за подсказкой или советом. Именно этим отличаются мудрые старики в русских сказках — они знают, как решить ту задачу, которая стоит перед героем. Точнее, они знают решения самых сложных задач и ответы на самые трудные загадки.

Следовательно, словом мудрость описывается третье состояние, доступное человеку. Первое — это дурак, который ничего не знает о жизни. Второе — это обычный человек, который знает то, как живут все люди его племени. Мудрец знает и это, и то, что не укладывается в обычай, с чем ты можешь столкнуться, лишь выйдя за рамки привычного образа жизни.

Но что же он в таком случае знает? Ответ вполне очевиден — он знает, как устроен Мир и как решать задачи, которые этот Мир нам ставит. Следовательно, в народное понимание мудрости входило две составные части — знание и разум. Знание, уложенное в образ мира, более широкий, чем образ мира, достаточный для жизни в обычном обществе. И Разум как способность решать задачи и выживать или выживать лучше других, какие бы ловушки жизнь не строила на твоем пути.

Но от понятия «образ мира шире образа мира моей общины» один шаг до иных Миров и Небес. Смотрите сами, в русском языке община называлась миром — «миром присудили», к примеру, — значит, и образ мира общины ощущается образом всего Мира. А мир, занимаемый нашей общиной, — всем Миром. Иностранец, странник — странный человек, возможно, и не человек совсем, может быть, гость из других Миров — ведь он и о Мире говорит совсем иначе. Не потому ли, что он говорит вообще не о Мире, не о нашем мире?

И вот рождается мысль, что для обладания истинной мудростью надо знать не только устройство нашего мира, но и устройство того, что им правит, а значит, устройство Мира Богов. Ведь правят нами оттуда. Значит, истинная мудрость у тех, кто знает устройство тех Миров. А кто это, как не Боги?!

Что в итоге? Человеку не сравняться с Богами, он не может обладать истинной мудростью, по крайней мере, пока живет в этом мире. И ему остается лишь любить мудрость — phileosophia…

Но это значит, что истинный философ не может быть профессионалом. По своей природе он мистик. Мистик в том древнем смысле, в каком это понимали Пифагор, Платон и Сократ, так покоренные идеей мистерий. Впрочем, для истинного философа вовсе не нужны ни Агры, ни Элевсин, ни Дельфы. Как Диоген, он может жить в бочке, в глиняном пифосе для зерна, который и станет его храмом. Главное — это превратить жизнь в мистерию, в праздник и порыв приобщения к Миру мудрости. В общем, философ может заниматься чем угодно, даже философией.

Но это исходное значение понятия «философ», как оно рождалось в Греции седьмого—пятого веков до нашей эры. В жизни философом зовут того, кто не просто мудр, а кто умеет либо рассуждать о жизни, либо применять определенные взгляды к тому, что происходит вокруг него. Чаще всего к невзгодам, которые философия помогает переносить легче. Но и к радостям тоже. Иными словами, для того, чтобы заслужить звание философа в быту, не нужно, да и недостаточно иметь философское образование. Нужно иметь мировоззрение определенного рода. А точнее, такое, которое позволяет тебе жить не так, как все. И не важно даже, чем это мировоззрение отличается от мировоззрения окружающих людей, главное — оно действенно, оно требует жить иначе и менять жизнь.

Если человек, зовущий себя философом, живет как все и относится к жизни как все, он — не философ. Он — профессиональный философ. Можно сказать, что в жизни всех философов есть мгновения, которые они живут философами, а есть времена, когда они живут как все. Хотя бы как все профессиональные философы. Но мгновения истинной философии видны и узнаются даже в книгах. Некоторые книги целиком написаны в состоянии мистического приобщения к мудрости, в некоторых есть лишь куски прозрений, а в остальных нет ничего, кроме знаний и профессионализма.

Вот в такой мир, в такое море мне придется погрузиться, чтобы понять, что такое сознание на взгляд философов. И сначала я должен буду распрощаться с профессиональной философией.

Почему распрощаться?

Подумайте сами: если среди нас есть кто-то, кто познал истинную мудрость, то может ли говорить истину тот, кто рассказывает о познавшем? Точнее, кто рассказывает о том, что познал тот? Может ли пересказ приближаться к прозрению?

Там, где нет прозревших истину, все профессиональные рассуждения истинны, если соответствуют каким-то условиям и требованиям к профессиональному рассуждению. Но эти же сами рассуждения становятся ложными, точнее, неистинными, если кто-то прозревает. Прозрение превращает обычные знания в ложь. Но оно не отменяет их. Вместе: обычное знание — профессиональное знание — прозрение — составляют луч, ведущий в определенном направлении. В направлении мудрости, истины, того Мира, откуда мы все когда-то пришли и куда однажды должны вернуться. Философ и профессиональный философ нужны друг другу и нам, потому что по отдельности они показывают лишь места, а вместе путь. Профессиональный философ — это еще не философ, но уже и не я, не человек привычки и быта. Оттолкнувшись от себя, от своего бытового понимания мудрости, начну с профессионалов, с моря профессиональной философии.

Что считают профессионалы философией, если оставить древние и забытые разговоры о Богах и мудрости?

Вообще-то к философии относили, а иногда относят и сейчас, множество наук. Когда-то философия была вообще всей наукой, которой располагали люди. Но с тех пор, как из нее ушли точные и естественные Науки, считается, что к ней относится и этика, и эстетика, и логика, и психология. Но мы все эти Науки оставим за бортом. Пусть они живут своей жизнью. На самом деле философия состоит лишь из двух частей. Из онтологии и гносеологии.

Онтология, или как ее называли в древности, первая философия, после Аристотеля превратилась в метафизику. Но это вряд ли верно. Онтология — от онтос — бытие, — это наука о том, что есть, то есть о Мире. И если понимать ее так, то, безусловно, главной ее частью является физика в том древнем значении, которое происходит от греческого фюзис — природа. Следовательно, исходно онтология — это и физика и мета-физика. Это знание устройства Мира.

Гносеология же — от гнозиса, способности познавать, — это наука о том, как человек познает этот мир. Или о том, как мир проливается в человека.

В сущности, можно сказать, что мудрость для древнего человека состояла из двух частей — знания мира и знания образа мира, то есть знания себя. Ведь ему приходилось решать задачи выживания в этом мире. Вот так и увязываются обе части: чтобы выжить в мире, нужно знать мир и уметь решать его как задачу. А для этого нужно знать, как я их решаю, и уметь учиться, то есть обучать себя решать их все лучше. Отсюда требуется понять, как устроено то, чем я решаю эти задачи.

Если вы приглядитесь, то поймете, что мое понимание и онтологии, и особенно гносеологии чуточку отличается от общепринятых определений, которые я еще приведу. Но не забывайте, у меня нет задачи написать еще одну книгу о философии. Мне некогда путаться в том, что философы профессионально запутали и без меня. Мне нужно решать свою задачу, а для нее подходит только такое понимание философии. Его-то я и буду выискивать во всех тех пирамидах книг, что написаны за последние тысячелетия.

Но прежде, чем перейти к этому, давайте отсечем лишнее. Решите, нужно ли нам знание устройства мира, если наш путь идет через самопознание? Наверное, да, но явно наука познания пока важнее. Поэтому я буду исходить из того, что моего жизненного опыта и бытового знания мира мне будет достаточно, пока не возникнет явной потребности в более глубоких знаниях. Поэтому я оставляю онтологию в стороне, и пока буду говорить только о познании.

Иными словами, мой вопрос к Философии таков: что знает о сознании философская теория познания, а точнее, та часть философии, которая изучает, как устроен человек?

Глава 3. Профессиональная философия.

В общем, то, что философия была и остается охотой за мудростью, кажется, до сих пор принимается всеми философами. Однако, профессионализм очень сильно застит им глаза, и временами они помнят о любви к мудрости не задумываясь. Для слишком многих философов эти слова имеют не больше значения, чем слово «психология» для психологов. Так мы лишь называем то, чем занимаемся, а занимаемся мы на самом-то деле… И далее следует описание занятий, которые принимаются за определение философии.

Это подмена. Либо надо признать, что вы занимаетесь не философией, а тем, чем занимаетесь, либо сохранить любовь к мудрости исходной и осознанной целью своей жизни и деятельности.

Но как только кто-то из философов, пусть смутно, возвращается к этому, философия начинает расплываться у него в глазах и ускользать из рук. Множество современных философов пишут о кризисе философии, о том, что философия потеряла свой предмет, а философы не знают, чем им заниматься и как восстановить былое уважение к своей Науке, которое частные Науки растащили, убегая от матери. Впрочем, почему современных? Этот вопрос стоит перед философами уже несколько веков.

Откуда такое сомнение в самих себе? Думаю, сама природа мудрости вселяет его в умы своих любителей. Мудрость исходно — народное понятие. Она — орудие выживания в этом мире, но в отличие от бытового ума, называемого здравым смыслом, она должна позволять решать задачи не только нашего мира, но и за его границей, то есть задачи переходов в иные Миры. А где они?

За границей того, что познано. Следовательно, место мудрости постоянно меняется, поскольку граница познанного отодвигается по мере познания. Из-за этого само понятие мудрости оказывается изменчивым и ускользающим. Невозможно определить мудрость, пока не определишь здравый смысл, то есть пока не опишешь весь познанный мир. Лишь тогда можно понять, где он кончается, и где начинаются места, ведомые лишь мудрецам.

Без онтологии, без описания бытия и сущего невозможно увидеть, где начинается мудрость. Но описание сущего делается независимо от нас — само наше сознание делает его, отображая действительность. Для этого не надо обладать умом и тем более мудростью, просто воспринимай. Мудрость появится тогда, когда ты изучишь то, что воспринято, поймешь, как воспринимаешь, и овладеешь этой своей способностью настолько, что сумеешь использовать ее, чтобы заглядывать за границу Мира. А вот это уже гносеология, наука познания. И она — начало, потому что бесполезно бесконечно накапливать объем образов, отображающих мир. Когда-то надо перейти в качественно иное состояние — в состояние человека, пытающегося понять.

Если смотреть с этой точки зрения, то вся философия есть познание. Но познание это двойственно — познание мира и познание себя. И познание себя — это, в сущности, есть отладка и настройка орудий познания. Нельзя надеяться на бесконечное познание, если не улучшать саму познающую способность. Вот поэтому многие философы сводят всю философию к теории познания. Это движение естественное для философии, а вовсе не мое навязывание вам определенного подхода.

Однако и на этом пути не все просто. Даже избирая считать теорию познания единственной настоящей философией, профессиональный философ не в силах вырваться из пут профессионализма, которые называются научной этикой. Этика, как мораль и нравственность, — это неуголовный кодекс поведения. Неуголовный кодекс отличается от уголовного только тем, что по уголовному кодексу тебя могут посадить или оштрафовать, а по неуголовному сразу убивают.

Этика, как и вся философия, — наука идеальная, а значит, абсолютная и черно-белая. И она, как и вся философия, имеет дело с Мирами. Но только не с теми, что шире нашего Мира, а наоборот, с теми, что уже и вкладываются в него, как в коробочку. Но Миры есть Миры, даже если это общины или сообщества. Что значит перейти из нашего Мира в Мир иной? Это значит умереть. А что значит, в таком случае, изгнать нарушившего нравственные правила из своего мира? Наказать смертью.

Научная этика не имеет к Науке никакого отношения. Разве что использует ее как сообщество, которое судит. Но судит, как и во все времена, по законам первобытного мышления, карая смертью. Не телесной, а вроде той гражданской смерти, когда пару веков назад человека прилюдно изгоняли из благородного сословия, ломая у него над головой шпагу. Вот и научная этика может себе позволить такое, если человек науки нарушает правила. Например, правило «не укради», точнее, не посягни на собственность другого. Я говорю не о другом человеке. Это еще как-то может быть прощено. Ученому недопустимо посягать на собственность другого научного сообщества! И если какая-то тема, принадлежавшая изначально Философии, была унесена психологами, философ должен уважать права собственности психологов и не лезть на их территорию. За это придется поплатиться.

И вот философы кричат и шумят, как обворованный курятник, что у них растащили весь их предмет, но не смеют в науке познания затрагивать те части, которые присвоила себе Психология. А в итоге философская теория познания становится какой-то неполной наукой, все пытающейся рассказать, как думают сами философы. И вообще что значит думать философски. Но при этом не пытаясь даже описать, а как устроена сама «думалка». Думание само по себе, без думающего устройства — вот что такое чистая философия! И никакого психологизма!

А что такое это самое думающее устройство, о котором нельзя говорить философам? Отнюдь не ум. Ум философы исконно считают своей вотчиной, потому что это понятие отвлеченное, а значит, философское. Думающее устройство — это то, что обеспечивает работу ума, — либо мозг, либо сознание.

Как я уже постарался показать раньше — если мы думаем мозгом, очищение невозможно. Разве что очищение сосудов от солей. Но тогда это телесное очищение и на нем все кончается. Но весь наш жизненный опыт говорит о том, что возможно еще какое-то очищение, кроме телесного. И я смею предположить, что это очищение сознания. Но в таком случае сознание должно существовать и существовать во взаимосвязи с мозгом, но вполне самостоятельно. А что думают об этом философы? Ведь это могло бы быть их собственной вотчиной, независимой от Психологии.

Однако вопрос о сознании оказывается удивительно непростым для современной Философии. Каким-то странным образом вся философия говорит о сознании и об осознавании, и о сознательном использовании или понимании чего-то, и о содержании сознания и при этом избегает говорить о том, что же такое сознание.

Из всех видов и направлений общедоступной философии, пожалуй, лишь Марксизм сделал сознание предметом своего напряженного изучения. Вся остальная философия к сознанию относится как к чему-то само собой разумеющемуся, а потому не стоящему целенаправленного внимания. Как пример приведу перечисления того, что изучает философия из главы «Структура философского знания» одного из самых профессиональных учебников — «Основ философии» В. Шаповалова. Это учебник постсоветский, то есть соответствующий не Марксизму, а мировой философии:

«Целесообразно рассмотреть структуру философского знания, прежде всего, с точки зрения традиционных, или классических, представлений. Такие представления задают определенный стандарт того, как в принципе должна быть структурирована философия. С этой точки зрения основными частями, или разделами, философского знания являются следующие:

— философская онтология, или учение о бытии;

— гносеология, или философское учение о познании;

— философская антропология, или философское учение о человеке;

— социальная философия;

— философия истории;

— этика, или философское учение о морали и нравственности, о добре и зле;

— эстетика, или философское учение о красоте, о прекрасном и безобразном, о смысле и предназначении искусства;

— история философии» (Шаповалов, с. 33–34).

Ну и как по-вашему, где здесь место разговору о сознании? Может быть, в онтологии или гносеологии? Вообще-то ответ должен быть в оглавлении. Как кажется, сознание — это настолько важная тема, что в «Основах философии» ей не может быть не посвящено хотя бы крошечной главки.

И действительно, есть у Шаповалова такие главы, как «Глобальное сознание». Но это, как понимаете, разговор не о сознании, а о глобалистике. Но даже такое название говорит, что для Шаповалова понятие «сознание» рабочее и, вероятно, важное. Ищу дальше и обнаруживаю целый раздел, к которому отнесена эта основа философии: «Проблематика языка, сознания, общения в философии XX века». Но это, оказывается, рассказ не о сознании, а о феноменологии. Иначе говоря о том, как понимал сознание Гуссерль.

Иными словами, стандарт того, как должна быть структурирована философия, предполагает, что разговор о сознании должен вестись лишь в рамках истории философии, как рассказ о тех школах, что поминали сознание. Но не в общем курсе.

Но я, как историк по первому образованию, прекрасно помню, что вся философия начиналась как разговор о сознании и материи. А нас крепко мучили философией, поскольку в мое время историк считался работником идеологического фронта. И даже если я все забыл, такое не забывается. В чем же дело?

А это не понять без рассказа о той философии, которая определила мировоззрение всех современных русских людей, то есть без рассказа о Диалектическом материализме.

Слой 2. СОВЕТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ О СОЗНАНИИ.

Глава 1. Диалектический материализм.

Диалектический материализм, он же Марксизм, возможно, единственная из философских школ, которая заявляет сознание своим предметом. Почти предметом. Или почти заявляет. Как еще можно понять, когда множество книг и словарей говорят: основной вопрос философии — вопрос об отношении сознания к бытию? Если это так, то сознание и бытие должны быть основами и предметом. Что еще?

Но если вы в это поверите, вы попались. Вы не умеете читать философию, а может, вообще не умеете читать, потому что проморгали в этих словах главное. Что? Угадайте. Просто перечитайте еще раз основную формулу Диалектического материализма и найдите в ней главное понятие. Нашли? Если нет, я подскажу. Вспомните слова Маркса: «Мое отношение к моей среде есть мое сознание». Вот вам и ответ. Марксизм много говорит и о бытии, и о сознании, но дело ему есть только до отношения. Вот оно-то и есть главный нерв, как говорится, всех марксистов.

Главное, как перестроить людей, как внедрить в их сознание определенное, нужное, требуемое отношение к бытию. И совершенно неважно, что такое сознание, ни с психологической, ни с философской точки зрения.

Диалектический материализм посвятил сознанию множество работ. Некоторые из них как, к примеру, вышедшая в 1990 году, то есть через пять лет после начала перестройки, работа Ф. Михайлова «Общественное сознание и самосознание индивида», прямо заявляли:

«Наш общий предмет исследования — понятие о сознании» (Михайлов Ф.Т., с. 8).

К этому времени советские философы уже вовсю изучают то, что говорит современная западная философия, хотя выводы предсказуемы:

«Можно считать достаточно обоснованным, что ни феноменологическое понимание сознания как предмета интроспективных описаний, ни исследовательский редукционизм так и не ответили на загадку…» (Там же, с. 157).

На какую загадку они не ответили, совершенно неважно. Они просто не могли не ответить на какую-то загадку, потому что Маркс уже давно дал единственно возможный ответ на все загадки. В отношении сознания все разговоры марксиста Михайлова сводятся к тому, чтобы еще раз доказать уже давно доказанное:

«Сознание (das Bewusstsein), — писал Маркс, — никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием (das bewusste Sein), а бытие людей есть реальный процесс их жизни» (Там же, с. 8).

Далее в рассуждениях Михайлова множество различных несуразностей, но я их даже не хочу разбирать, поскольку все они перекрываются главной. Заявив своим предметом «понятие о сознании», он, очевидно, не очень отдавал себе отчет в том, что такое «понятие». И этим болеет весь Диалектический материализм. Он исследует наполнение или содержание понятия, то, из чего понятие складывается, но при этом не дает и не определяет само понятие. Не считать же определением вот это «откровение»:

«Сознание, как и материя, есть философская категория или категория в прямом смысле этого слова» (Там же, с. 34).

Сознание для людей не есть философская категория. И при потере сознания я не теряю философскую категорию. Понятие сознания, как понятие особого рода, может относиться к тому виду понятий, которые философы называют философскими категориями. Но от этого ни сознание, ни понятие «сознание» не превращаются в действительности ни в какие философские категории. Они только могут так называться, а могут и не называться.

Но что разбирать бедного Михайлова, когда само исходное определение Маркса непродуманно. Вчитайтесь, и вы увидите, что с точки зрения чистого рассуждения оно само себя отрицает. Сказать, что сознание является осознанным бытием, означает сказать, что сознание является не сознанием, а бытием.

На деле Маркс говорит, что он будет заниматься тем бытием людей, которое осознанно и составляет осознанное содержание сознания. И его можно понять — он решает свои задачи. Но он рассуждает грязно, небрежно. И он не дает определения сознания. Собственно сознание его никогда не интересовало, как оно не интересует и его последователей.

Марксизм живуч. Уже почти двадцать лет, как компартия перестала править в России, а он все еще правит в философском сообществе. Во всяком случае, уже через годы после начала перестройки марксизм заявлял с кафедры философии МГУ устами своих преподавателей: «Марксистская философия— наука партийная. Научность и партийность являются ее неотъемлемыми атрибутами» (Коршунов, Диалектический материализм).

Но это были первые годы новой России, и можно было надеяться, что власти партии в философии вот-вот придет конец. Однако и в 2002 году выходят учебники, утверждающие, что соответствуют стандарту Российской Федерации на философское обучение, и при этом, в сущности, остаются все теми же учебниками Диамата, ведущими свою бесконечную битву. Битву Богов.

Битва же эта скрыта за словами об основном вопросе. Дело в том, что разговор о бытии и сознании был нужен Марксизму только затем, чтобы философски обосновать сражение Материализма против Идеализма. Вот это действительно основной вопрос Марксизма.

Я не знаю, можно ли понять Материализм, как его излагал Марксизм, но что такое Идеализм без разговора о сознании понять нельзя. Рассказывать о сознании в Диалектическом материализме — это рассказывать об Идеализме, точнее, борьбе с ним.

Борьба Марксизма с Идеализмом — это удивительная и странная вещь. Я не случайно привел цитату из сочинения аж 1988 года: марксистская Философия — Наука партийная. Иначе говоря, политическая, поскольку партии — это явление политической битвы за власть. И это значит, что Диалектический материализм — не совсем философия и уж точно не чисто философия. Это орудие борьбы, и в первую очередь, борьбы за власть. Соответственно, он не может не бороться. Он только это и умеет. А значит, он не может без врагов!

Во времена Маркса врагов у Марксизма не было. Просто мир жил себе, как хотел, и ничего не знал ни о Марксе, ни об Энгельсе. Но они хотели чего-то такого, что тут же сделало их врагами остального мира. Хотели они власти, иначе на них отозвались бы не те враги, которые отозвались, и с которыми по наследству продолжал бороться Ленин. Если бы они хотели найти истину, их, возможно, и вообще не заметили бы, или не очень заметили. Но они определенно хотели захватить власть, да еще и сразу во всем мире.

Это было не под силу отдельному человеку, нужно было сообщество, да еще и способное проникнуть в любую страну. Причем, сообщество, рвущееся к власти, но не очень в этом преуспевшее, чтобы можно было его возглавить. Таким сообществом была естественная Наука, уже два с половиной века бившаяся за право занять место основной опоры власти вместо Церкви. Ядром этого научно-политического движения были материалисты. Именно они устроили Великую французскую революцию 1789 года.

Чем был хорош естественнонаучный Материализм в качестве мозгового штаба партии? Эти люди умели думать, были полны честолюбия, отличались безжалостностью и не боялись крови. Думаю, что русский человек сказал бы про них, что они были бездушны, глядя на то, как они относились к чужой боли. Душу им заменяли идеи, большие идеи, ради которых можно резать как лягушек, так и людей и даже целые народы и страны. Да, научные материалисты были очень хороши, но их было мало, и они были слабы. Два с половиной века их существования в мире были достаточно большим сроком, чтобы убедиться в этом.

Материалистам нужно было придать тупую, бездумную, но огромную разрушительную силу, которой те могли бы управлять. И Маркс находит ее — вот в чем его историческая заслуга. Он придумывает Пролетариат. Думаю, до Маркса никто из пролетариев не ощущал себя пролетарием. Были различнейшие сословия общества — были крестьяне, рабочие, нищие, батраки, прислуга, воры и так далее. Но Маркс ищет, что может объединить этих людей в нужную ему разрушительную силу, и находит: недовольство и ненависть! Недовольство этими проклятыми богачами! И клокочущая ненависть, которую, к тому же, нетрудно растравить.

И там и тут безличность, но это и есть главное. Людям трудно убивать тех, кого они хорошо знают. Трудно просто взять и раздавить даже лягушку, которая смотрит тебе в глаза и хочет жить. Мы чувствуем, что этим как-то отрекаемся от собственной души. Но во имя Науки жертву можно увидеть как биомассу, приготовленную для исследований. Ведь от души отрекся не ты, а Наука. Ты же ни в чем не виноват. Главное — считать себя не мальчиком Вовой или Карлушей, а великим естествоиспытателем, ученым. Точно так же становится легче громить и уничтожать, если тебя нет, а есть революционная масса, которая просто сносит старый мир, как волна…

Если вспомнить Битву Богов, то Зевс и его команда молодых олимпийцев тоже находят такую тупую силу, чтобы победить титанов — сторонников Кроноса. Гекатонхейров. Обычно это имя переводят как Сторукие великаны. Но на самом деле мифы рассказывают, что они были еще и пятидесятиголовыми. Они отламывали от гор целые скалы и швыряли их в Богов, до тех пор, пока не свергли в Тартар.

Помните ли вы, что орудием пролетарской толпы был объявлен булыжник? История повторяется. Она всегда повторяется…

Диалектический материализм как известная нам философия рождается из марксизма-ленинизма уже тогда, когда отгремели бои. Он — идеология и философия советской власти. Но во времена советской власти не осталось тех врагов, с кем воевали Маркс и Ленин. Все это отошло в прошлое. А Диамат все воевал и воевал с ними. Когда читаешь учебники Диамата, все время ощущаешь себя как бы внутри русской поговорки: сердилась баба на базар… а базар-то и не знал. Диамат воюет с западной, буржуазной, идеалистической философией, а она живет себе и не замечает его войны. Да и как ее заметить, если он говорит не о ней, а о какой-то его собственной идеалистической философии, придуманной для удержания памяти о том, что у нас есть враги, а мы — пролетариат. По крайней мере, можем им однажды стать, сплотить ряды и показать всем этим буржуям! Еще раз!

Учебники Диамата всегда безлики. Их писали простые и безвестные бойцы идеологического фронта. Найти среди них философа с собственным лицом нельзя, потому что никого, кто мог бы затемнить лица творцов, к написанию таких учебников не допускали. Поэтому, выбирая издание для рассказа, я выбрал то, что издано попозже — в 1989 году. Тогда уже не было такого давления партии, и значит, нельзя оправдать что-то требованиями времени или угрозой жизни. Поздний Диамат — это действительный Диамат, как он вошел в само наше сознание.

Соблюдая требования научности, учебники Диалектического материализма обычно начинались с разговора о задачах, структуре, функциях, предмете и методе. Все это пустое пускание пыли в глаза. Понять или даже запомнить это нельзя, потому что все это не имеет отношения к действительности. Настоящий разговор всегда начинался с главы, посвященной «Основному вопросу философии». Собственно говоря, и сами составители учебников это не скрывали.

«Предмет философии, его отличие от предмета других наук осмысливается точнее, полнее и глубже, когда раскрывается основной вопрос философии, от решения которого зависит исследование всех других философских проблем» (Диалектический материализм. Учебник, с. 38).

А далее я выберу то, что составит краткий, но достаточный курс Диалектического материализма.

«В работе "Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии Ф. Энгельс впервые сформулировал "великий основной вопрос" всей и в особенности новейшей философии. В зависимости от того, как философы решают этот вопрос: принимают за первичное природу, материю или же мышление, сознание, они делятся на два больших лагеря. Те, которые утверждают, что дух, сознание, мышление существуют прежде природы, то есть являются первичным, составляют лагерь идеализма. Те же, кто исходным началом считает природу, примыкает к различным школам материализма. Материализм и идеализм — два основных направления в развитии философии» (Там же, с. 38).

Вот я сижу тут за книгами и ощущаю себя философом и ученым. И когда я так ощущаю себя, у меня рождается восклицание: да дались вам эти Идеализм с Материализмом! Почему вам нет дела до истины, до поиска и исследования?! Пусть найдется в итоге то, что действительно и есть! Но я одергиваю себя: куда ты лезешь?! Это же не философия, это политика, Война Богов. Им же нужно было как-то разделить нас и придумать врагов. Но давайте не забывать: для ученого истина — то, что есть в действительности, а не то, во что он верит. А вера — это признак религии, с которой и воевал Материализм нового времени.

Следовательно, когда марксист говорит нам, что основной вопрос философии — это отношение сознания к бытию, он спрашивает: ты на нашей стороне или на стороне Церкви? И тогда становится ясно, что, говоря о сознании, он говорит не о сознании и о духе, а в конечном итоге — о Боге и его отсутствии. И это проскальзывает повсюду:

«Но решение основного вопроса философии не сводится к ответу на вопрос, что первично и что вторично— материя или сознание. Оно требует выяснить природу и свойства материального и духовного, раскрыть гносеологические теоретико-познавательные корни материализма и идеализма. Материализм исходит из того, что мир существует независимо от сознания, объективно, никем не сотворен, существует вечно, а сознание — свойство материи» (Там же, с. 38–39).

Хорошо, мир, может быть, сотворен, а может, не сотворен, да и Бога нет, но почему из этого надо исходить, приступая к исследованию? А если он сотворен и Бог есть? Впрочем, я уже повторяюсь.

Главное вам, я надеюсь, ясно — Марксизм рождается в середине 19 века как революционное учение, то есть учение, нацеленное на переворот мира и захват власти. Исторически он ложится на то основание, которое было подготовлено борьбой за власть материалистов, создавших условия для первой революции во Франции. А они в то время еще определено боролись с Церковью, которая была опорой власти. Сила же Церкви была в том, что она управляла массами, вкладывая в их сознание определенный образ мира, который требовал и определенного поведения.

И вот сначала французские материалисты-просветители, потом немецкие диалектики, а затем русские революционеры разрушают это наркотическое состояние сознания и высвобождают умы народных масс для принятия новых идей, а значит, нового мировоззрения. И в нем главное — железно заложенное правило: никогда не прикасайся к этому позорному Идеализму, иначе мы объявим тебя чужим.

В итоге русские люди и не знали, что такое Идеализм. Книг «идеалистов» было не достать, да никто и не хотел: я не читал, но осуждаю! Узнать, что такое Идеализм, можно было все из тех же учебников Диамата. А он охотно рассказывал, что было два вида Идеализма — объективный и субъективный.

Объективный идеализм — это тот, который утверждает, что мир не зависит от человека, а в «качестве основы мира утверждается некое всеобщее духовное начало (идея, мировой разум, мировая воля и т. п.)» (с. 39).

В сущности — это все тот же Бог, но в философском выражении. Ко времени такой подачи Идеализма Религия уже давно перестала быть силой в России, и с ней напрямую не воюют, но предупреждают…

А вот другой Идеализм — Субъективный, гораздо хуже. Он говорит о том, что мир, который мы видим, на самом деле вовсе не такой. Ведь наши чувства — это всего лишь воспринимающие приборы. Точнее, сначала воспринимающие, а потом воссоздающие по воспринятым сигналам какие-то образы. Как они воспринимают? Насколько искажают? И как воссоздают? То ли вообще воссоздают? Невозможно спорить с тем, что мы видим не то, что есть в действительности. Но это еще не самое страшное!

Самое страшное, если мы вообще не воспринимаем никакого мира, а только творим его образы. И тогда весь мир — это наше воображение, плод созерцающего ума. Отличный повод разделить всех людей на два лагеря по принципу веры и сделать себе врагов для вечной битвы!

Диамат считает, что все эти бредни о воображаемом мире начали Беркли, Фихте, Мах и Авенариус. Но они ведь тоже жили давно — в XVII–XIX веках. Зато: «В настоящее время субъективный идеализм выступает в завуалированном виде и представлен такими направлениями буржуазной философии, как неопозитивизм, экзистенциализм, философская герменевтика, прагматизм и другие» (Там же, с. 40).

Это в 1989 году-то! Как все-таки ценен был епископ Беркли для марксистов. Не будь его, с кем бы они боролись, захватив власть?!

Но это все политика. А что же с сознанием-то? То, что Диамат понимал под сознанием Дух, это уже ясно. Но не мог же он этим исчерпывать свое понимание столь естественного и очевидного явления. Нет, не мог. В сущности, именно о сознании говорит Энгельс, используя слово мышление: «…Как относятся наши мысли об окружающем нас мире к самому этому миру? В состоянии ли наше мышление познавать действительный мир, можем ли мы в наших представлениях и понятиях о действительном мире, составлять верное отражение действительности?» (Маркс К., Энгельс Ф., т. 21, с. 283).

Как видите, вовсе не Ленин, а Энгельс вводит впервые понятие отражения. Но ведь он вводит его на немецком языке, то есть по звучанию это рефлекс. Его-то и переводит Ленин.

Однако, как бы там ни было, именно здесь была возможность для Энгельса стать просто одним из философов материалистов. А может, просто философом. Этого ему показалось мало, и родился Диамат. Но отбросим его политическую составляющую, и выделим лишь философское ядро. Что такое Диалектический материализм, как философия? Просто материализм, утверждающий, что исследует мир как познаваемый и естественно развивающийся, основой мира является материя, а сознание и все духовные проявления развиваются вместе с развитием материи. По мере того, как усложняются сочетания материальных единиц, рождаются и проявления этих сочетаний в виде того, что принято называть духом. На деле же все духовное есть сознание, а сознание есть проявление усложнения работы нервной системы живых существ.

Когда Диамат начинает говорить о сознании, он либо бредит, либо излагает то, что я только что сказал. Бредит он оттого, что сознание на деле его никогда не интересовало. То же, что продумано, — по существу, является в рамках Диамата не философией, а психологией и даже психофизиологией сознания:

«Особое внимание к философской разработке проблем сознания связано и с необходимостью осмысления достижений современной науки, вносящей значительный вклад в исследование различных аспектов физиологической основы сознания, психической деятельности человека. Наука помогает снимать покров таинственности с психических явлений, способствует утверждению материалистических взглядов.

"Сознание" можно определить как философскую категорию, выражающую целенаправленное отражение действительности человеком, включения в общественно-историческую деятельность и опирающимся на достижения культуры. Сознание — это свойство высокоорганизованной материи — человеческого мозга. Оно возникает как идеальная сторона трудовой деятельности и общения людей на определенном этапе развития мира и человеческого общества. Его основа — материальные процессы, происходящие в человеческом мозгу, целесообразная трудовая деятельность, членораздельная речь и общение.

Сознание — это прежде всего отражение материального мира. К. Маркс писал: "Идеальное есть не что иное как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней"» (Там же, с. 157–158).

Казалось бы, отсюда был всего лишь один шаг до того, чтобы задаться вопросом, а нет ли у сознания и у его образов и некой материальности? Не являются ли образы сознания, да и само оно некой тонкоматериальной средой или субстанцией? Будь материализм научным подходом, он бы, безусловно, попытался найти материальную основу всего, что идеалисты объявили идеальным. Это выглядит очень последовательным, вам не кажется? И если бы все силы советской Науки были брошены на такой поиск, возможно, мы бы уже давно имели колоссальный прорыв в науке и полную и окончательную победу над Идеализмом.

Почему-то Материализм с кровавой пеной у рта убеждает мир в том, что есть не только Идеализм, но и идеальное! Оно настолько нужно материалистам, что с необходимостью оказывается условием существования самого Материализма. Как странно…

Единственный ответ, который приходит мне на ум, — все та же Война Богов. Марксизму не нужно было уничтожение Идеализма. Ему даже не очень была нужна победа над Идеализмом. Ему была нужна постоянная победа над ним! То есть нескончаемая борьба между материалистами и идеалистами. И вообще любая борьба, лишь бы в ней мутилась водичка. «Объективный и субъективный идеализм на протяжении их развития в истории философии находятся в состоянии активного противоборства. Но, как образно заметил В. И. Ленин, когда один идеалист критикует другого идеалиста, от этого выигрывает материализм» (Там же, с. 43).

А кто выигрывает, когда материалист критикует идеалиста?

Диалектический материалист — это не материалист, это материалист, который верует в Идеализм. Нельзя посягать на убийство собственного Бога. Поэтому загадка сознания не должна была быть решена в Диалектическом материализме. Она должна была в нем решаться и только решаться.

Глава 2. Сознание и образы в Диамате.

Главный политический справочник эпохи победившего социализма, «Краткий философский словарь» 1954 года издания, как вы помните, предписывал понимать сознание как «высшую форму отражения объективной реальности, свойственную человеку» (Краткий филос. словарь / под ред. Розенталя и Юдина).

Чтобы плохо обучаемые дисциплине и порядку философы не нашли в этой «формуле» каких-то лазеек для вольнодумства, далее добавлялось уточнение, ставившее точку над i и в обсуждении:

«Сознание человека является функцией "того особенно сложного куска материи, который назывался мозгом человека " (Ленин)» (Там же).

Ленинская часть определения была безупречна, и остановись создатели Словаря на ней, никакой Новой России у нас не было бы. Но в действительности словарь завершал не Ленинскую, а Сталинскую эпоху, а Сталин как мыслитель был послабее Ленина и допускал высказывания уязвимые. Главное для него и авторов было в том, чтобы последнее слово было за Сталиным. Поэтому статья о сознании заканчивается такими словами:

«Новые, прогрессивные идеи, взгляды, теории, отражая интересы передовых, прогрессивных сил общества, помогают борьбе со старым, отживающим, облегчают движение общества вперед. "Без их организующей, мобилизующей и преобразующей работы невозможно разрешение назревших задач развития материальной жизни общества" (Сталин)» (Там же).

Статья о сознании оказывалась как бы подписанной Сталиным. Даже при всей случайности такой драматургии это значимо. Явно видно, что вся эта концовка — политическая демагогия, не имеющая отношения к философии. Задачей авторов было всего лишь притянуть хоть какие-то высказывания Сталина к философии. Этим и Сталин делался философом, и у философов отбиралась возможность спорить со Словарем.

Но нельзя просто вставить политическое заявление в Философский словарь. Его нужно обосновать и увязать с остальным содержанием. И его увязали прямо с высказыванием Ленина, поставив вслед за ним слова, которые готовили завершающее высказывание Сталина:

«Под общественным сознанием необходимо понимать совокупность общественных идей, теорий, взглядов, отражающих условия материальной жизни общества, способ производства материальных благ» (Там же).

Тут идеологи дали маху, надеясь, что имя божье, то есть вождя, прикроет их философские слабости. Проболтался тут Марксизм и позволил вечному врагу выжить.

Это перечисление «форм отражения», с точки зрения психолога, является ложным, потому что, в сущности, есть разные имена одного и того же. Идеи, теории, взгляды живут как образы. И это так очевидно, что любой более или менее образованный философ не мог не разглядеть за идеями Сталина идей Платона, которые в той же мере идеи, как и эйдосы, то есть — образы.

Конечно, Сталин тут брякнул «идеи» в значении «идейность», но слово вылетело и дало возможность для разночтения. То есть для того, чтобы философы вместо идейности заговорили об образах.

Естественно, официозные издания той эпохи сопротивлялись любому уклонению от основной формулы марксистского сознания. Энциклопедический словарь 1955 года просто останавливается на «Ленинском определении» и точка. Словарь «Философия от А до Я», завершавший советскую эпоху в 1986 году, добавил к этой формуле много слов, но об образах тоже заговорил лишь между делом. Так что у меня есть основания считать, что понятие о том, что сознание может существовать в образах, не поощрялось официальным Диаматом. Да и странно было бы, если бы поощрялось, если учесть, что Сталин тоже создал, так сказать, свое «золотое определение сознания». Насколько свое, судите сами:

«В противоположность идеализму, утверждающему, что реально существует лишь наше сознание, что материальный мир, бытие и природа существуют лишь в нашем сознании, в наших ощущениях, представлениях, понятиях, — марксистский философский материализм исходит из того, что материя, природа, бытие представляют объективную реальность, существующую вне и независимо от сознания, что материя первична, так как она является источником ощущений, представлений, сознания, а сознание вторично, производно, так как оно является отображением материи, достигшей в своем развитии высокой степени совершенства, а именно — продукт мозга, а мозг — орган мышления, что нельзя поэтому отделять мышление от материи, не желая впасть в грубую ошибку (Сталин)» (Там же).

Приведя эту цитату, авторы статьи об основном вопросе философии затем заявляют: «Это определение впервые в истории философии дало строго научный и неопровержимый критерий, позволяющий различать материалистическую философию от любой разновидности философского идеализма, какими бы ухищрениями последний ни пользовался для прикрытия своей сущности» (Там же).

Определение, конечно, не именно Сталинское, а общее, марксистское. Но это не важно. Важно предостережение, точнее угроза всем, кто собирается идеалистически ухищряться. А как философу говорить об образах или идеях, не ощущая, что он встал на зыбкую почву, — ведь его запросто могут заподозрить в Платонизме. А чем это отличается от Идеализма?..

И все же потребность в развитии, да и необходимость создавать новые идеи заставили множество ученых той поры — философов и психологов — говорить о том, что сознание не отражает, а отображает действительность. Это была очень естественная замена, поскольку слово отражение хорошо звучит в формуле, но на деле бессмысленно. Отображение же позволяет понимать, о чем говоришь. Кстати, если вы заметили, сам Сталин использовал в «золотой формуле» именно его.

Но как еще можно отображать, как не в образах?

Не знаю точно, но подозреваю, что первыми об этом заговорили психологи. Не вообще об образах, конечно, а об образах, как о некой материи, в которой и производится марксистское отражение.

Впрочем, понимание образности сознания нельзя считать заслугой советской Науки. Об этом слишком много говорили до них и помимо них. И я рассказываю об этом лишь для того, чтобы картина была полной. Поэтому заглянем в самый конец советской эпохи. В «Философском словаре от А до Я» 1986 года есть такие слова:

«Именно потому, что человек относится к объектам с пониманием, со знанием, способ его отношения к миру и называется сознанием. Без понимания, без знания, которое несет с собой общественно-историческая предметная деятельность и человеческая речь, нет и сознания.

Любой чувственный образ предмета, любое ощущение или представление, поскольку являются частью сознания, постольку они обладают определенными значением и смыслом».

Как кажется, это то же самое, что было и в главных определениях, разве что с использованием слова «образ». Но это только на первый взгляд. На самом деле это скрытое отхождение от догмы, своего рода саморазрушение Диамата. Я не говорю о бессмысленном звучании определения: сознание есть отношение с сознанием. Нет, гораздо важнее попытка определить сознание как понимание. И это сразу отсекает огромное количество проявлений сознания, потому что превращает сознание в сознательность и в способность сознавать. Дикое определение сознания через сознание в таком случае становится вот таким: Сознание есть способность человека осознавать то, на что направлено его внимание. Внимание здесь у меня появляется как замена непонятного слова «объекты». Раз мы «относимся к объектам с пониманием и сознанием», то что мы при этом делаем? Направляем внимание. Это безусловно.

Объекты не нужны в этом определении, точнее, они нужны лишь как описание условий, в которых производится исследование сознания. Мы как бы говорим себе: а вот если сознание направлено на какие-то объекты, скажем, человек относится к ним с пониманием, с сознанием, как сказал бы наш бытовой язык, то как можно описать само сознание и его состояние? И это получается мысленный эксперимент по наблюдению сознания через объекты, к которым имеется отношение.

И что показывают нам объекты с отношением? Что сознание может быть на них как-то направлено, это ощущается именно как сознательное отношение.

При этом сознание явно создает чувственные образы этих «объектов», и они «обладают определенным значением и смыслом». Но верно ли утверждать, что все такие образы наделяются значением и смыслом только потому, что «являются частью сознания»?

Думаю, тут составители Словаря затронули слишком сложный вопрос, который не решался их средствами. Ведь мы не знаем, что они понимают под значением и смыслом. Скорее всего, для них это что-то такое же крупное, как и «идея», если производить ее от идейности. Обладает ли обычный человек идеями? Если речь идет об идейности, то возможно, и не обладает. Живет себе по привычке, влачит существование. А если идеи — это образы? Тогда, конечно, он идеями обладает.

Вот так же и со смыслом и значением. Если это что-то подобное идейности, то можно сказать, что часть образов нашего сознания обладает ими, а часть — нет. К примеру, человек находится в полуобморочном состоянии. Его привезли в больницу. Он лежит с открытыми глазами, все видит, но толком не осознает окружающего, потому что оно не имеет для него никакого значения, главное — выжить. И все же, выздоровев, он помнит стены и койки приемного покоя.

Это значит, что сознание образы окружающего мира творит независимо от того, придает ли им значение сам человек. И в таком случае, авторы определения не правы. Они видят сознание как «высший уровень отражения, свойственный лишь историческому существу», и понимают под значением и смыслом лишь нечто такое же «общественно важное».

Но если забыть о привязанности Диамата к большим масштабам и поглядеть на их слова с точки зрения биологического выживания, то значимым и наполненным смыслом оказывается любой образ сознания, потому что сама его способность создавать образы внешнего мира развивается из необходимости в этом мире выжить. А это значимо. Или же я совсем не понимаю, что такое значимость.

Но при таком подходе определение Диамата опять разваливается, потому что при нем надо особо оговаривать, что такое смысл и значение. И станет ясно, что эти философы говорят не о человеке и не о значимом для него, а о рычагах воздействия на человека, о том значимом, что надо внедрить в его сознание или же нащупать там, затем сделать это смыслом его жизни и использовать для управления. Поскольку эту задачу надо скрывать, — хорошо получается только тайное управление, — то и определения Диамата оказываются невнятными из-за недоговоренностей. Вот такие сложности были при работе с классическим Диаматом. Но, может быть, он стал яснее после падения Коммунизма, когда спала угроза наказаний?

Глава 3. Новорусский Диамат.

Не стоит полагать, что после падения марксистского правления в России ушел и Диалектический материализм. Конечно, на обложках учебников эти слова больше не ставятся, а стоит что-то вроде «Основ философии» или просто «Философия». Какая? Чаще всего далее поясняется: утвержденная государственным стандартом на высшее образование. Это уже признак. Но гораздо более существенным является само содержание этих учебников. И тут есть безошибочный способ определить, какую именно философию вы держите в руках.

Ищите главное определение, а им для Диалектического материализма было определение Основного вопроса философии, поскольку именно по этой линии был разделен на два лагеря весь мир. Это даже не определение, а линия траншей, по одну сторону которой наши, а по другую враги. Причем, материалисты обязательно сознательные, а идеалисты могут и не знать, что они записаны во врагов. Да и Материализм в новорусское время стал скрытым, а значит, вы не во всех новых изданиях Диамата найдете определенно заявленную позицию, и даже сами слова об основном вопросе могут отсутствовать. Тогда ищите определение сознания. И если про него сказано, что оно — форма отражения, перед вами Диамат.

Конечно, это другой Диамат — потерявший самоуверенность и хамство. Поумневший и учащийся думать. И самое главное, за что теперь ему можно все простить, — стремящийся сохранить то лучшее, что было найдено за время социализма. А ведь это была целая огромная эпоха, вобравшая в себя усилия и жизни многих людей. Желание не утерять находки вызывают сочувствие. Но история справедлива. Диамат получил сейчас то же самое, что и проделал когда-то с русской философией. Чего же обижаться?!

И тем не менее, я не хотел бы отмахнуться от новорусского диалектического материализма только из-за прошлых грехов. А не выплеснуть бы ребенка вместе с водой. Поэтому я хочу сделать обзор новых учебников диалектического материализма, вышедших за последние годы. Конечно, не полный. Я взял в виде выборки всего несколько книг. Но вполне показательных.

Новорусские учебники Диамата научились пользоваться покровительственной окраской. Чтобы не быть голословным, приведу пример современного учебника Диалектического материализма, который к четвертому изданию сменил только название.

Откровенных и простых парней в Диамате осталось немного. Даже такой выдающийся боец идеологического фронта как А. Г. Спиркин, сумевший стать академиком от философии, теперь в своем учебнике со скромным названием просто «Философия» сначала объясняет философское понятие «бытие», выводя из иудаистического понятия бытия и ссылаясь на книгу Бытия и обращения Иеговы к сынам израилевым, а потом долго и выспренно сетует на то, как эти нехорошие большевики заставляли плохо относиться к душе. Надо думать, что и он был в числе изнасилованных философов, превращенных большевиками в собственных идеологов. Странное значение обретает в таком случае это понятие идеолога — что-то вроде опущенного…

Как бы там ни было, в его «Философии» есть целый раздел «Душа, сознание и разум».

«Духовный мир человека являет собой нечто едино-цельное. Эта цельность испокон веков именуется душой. Будучи едино-цельным образованием, душа внутри себя есть нечто функционально дифференцированное. К душевным явлениям относится ум, воля, характер, темперамент, память, тончайший мир эмоций и др.

Как это ни абсурдно, но с приходом к власти большевиков душа оказалась под идеологическим подозрением. Она была цензурно поставлена под запрет. Не только философия, но даже психология оказались без души. Считалось, что это религиозно-идеалистическое понятие. Слово «душа» осталось лишь на бытовом уровне, а в науке ее заменили словами «психика», "сознание"» (Спиркин, Философия, с. 52).

Казалось бы, дальше мысль автора должна развиваться так: но это неверное отождествление, душа не является ни психикой, ни сознанием, и я это вам сейчас отчетливо покажу. Однако дальше, ни за что не поверите, не только сохраняется все, что наворотили «противные большевики», а еще в эту же кучу замешивается и разум. Итак, душу в Науке заменили словами «психика», «сознание».

«Человек владеет прекрасным даром— разумом с его пытливым полетом как в отдаленное прошлое, так и в грядущее, миром мечты и фантазии, творческим воображением, умением решать практические и теоретические проблемы, наконец, возможностью воплощать самые дерзновенные замыслы. Наше сознание обладает способностью понимать окружающий мир, процессы, происходящие в нем, свои мысли и действия, свое отношение к внешнему миру и к самому себе.

Над тайной своего сознания человек начал задумываться еще в глубокой древности. И с тех пор вокруг сущности сознания никогда не смолкали горячие споры» (Там же).

Как видите, весь этот яркий разговор о душе и иудаизме был лишь камуфляжем, которым прикрыто нечто. Я думаю, танк с древними звездами, потому что далее ставится вопрос. Он не назван, академики не дураки, — но вы уже догадались, что это за вопрос?

«Споры шли о сущности, возможности и о путях познания сознания. Одни исходили из познаваемости природы души, сознания, другие утверждали, что понять сознание — столь же тщетная попытка, как и стремление утопающего вытащить себя за волосы из болота или увидеть из окна самого себя идущим по улице.

Одни отстаивают мысль о первичности сознания по отношению к материи, рассматривая его как крохотную искру величественного пламени божественного разума.

Другие верят тому, что мир есть движущаяся материя, сознание является функцией мозга человека, а душа — это выдумка идеалистов и богословов» (Там же, с. 52–53).

Ну и что же Спиркин? Сейчас продолжит свою мысль словами: вера — это не наука, а значит, те, кто исходно верят во что-то, уже ошибаются? Как бы не так:

«…как понимать феномен души? В рамках учебника мы не можем вдаваться в тонкости этой проблемы, а ограничимся утверждением, что анализируя психику, сознание, мы, по существу, анализируем феномен души, тем самым продолжая традицию всей истории философско-психологической мысли» (Там же, с. 53).

Душа равна сознанию, сознание равно психике. Это может завершиться только одним — работой нервной системы и отражением. Соответственно, и традиция, о которой идет речь, — это не традиция Философии или Психологии Сознания, а Диалектический материализм.

«При рассмотрении души ни психология, ни философия не могут обойтись без рассмотрения связи духовного мира человека с его телесностью, прежде всего, с мозгом: духовное вообще не существует вне телесности» (Там же, с. 55).

Духовное не существует вне телесного?.. Зачем же он тогда размахивал Библией? Ради красного словца? Какая, в общем-то, для идеолога разница, чем зацепить сознание читателя…

«Какие факты говорят о том, что душа, сознание есть функция человеческого мозга? Душа, различные ее свойства, сознание развиваются с развитием именно человеческого мозга. Мозг первобытного человека был слабо развит и мог служить органом лишь относительного и примитивного сознания» (Там же, с. 55–56).

Вы уже узнаете мотивы? Нас медленно затягивает привычная трясина, где притаившийся охотник, как крокодил, чувствует себя увереннее жертвы. И вот основной вопрос в откровенно-замаскированном выражении: «Душа и проблема единства духовно-идеального и материального». Это целая глава о единстве, а не противостоянии Идеализма и Материализма. Правда, поются в ней все те же песни:

«И. М. Сеченов, И. П. Павлов, Н. Е. Введенский, А. А. Ухтомский и их последователи раскрыли рефлекторную природу психофизиологических процессов и дали возможность понять психику как систему активной деятельности, которая развивается под влиянием внешнего мира, как опережающее отражение. Рефлекторный процесс начинается с…» (Там же, с. 57).

С чего начинается рефлекторный процесс, даже не важно, главное, что идет он рефлекторно, то есть бездумно и неосознанно, и как бы ни начинал идеолог, приводит его всегда к тому же. Машина она и есть машина, хоть и биологическая.

«Сознание— одна из форм проявления нашей души, при этом очень существенная форма, преисполненная глубокого содержания. В жизни мы часто употребляем эти понятия как синонимы. Однако, понятие «душа» шире понятия «сознание». Например, чувства — это состояние души. Их нельзя отождествлять с сознанием.

Как синоним понятия «душа» мы можем употребить понятие "психика".

Как же можно определить сознание? Сознание — это высшая, свойственная только людям и связанная с речью функция мозга, заключающаяся в обобщенном и целенаправленном отражении действительности, в предварительном мыслительном построении действий и предвидении их результатов, в разумном регулировании и самоконтролировании поведения человека за счет рефлексии» (Там же, с. 60).

Я начал этот рассказ с такой видной фигуры как А. Г. Спиркин потому, что он своего рода корень всех тех обликов, которые принимает современный Диамат. Теперь можно разобрать по учебнику из трех основных философских школ России — Питерской, Новосибирской и Московской.

Сначала Петербуржцы. Они самые откровенные. Как, например, «Основы современной философии» под редакцией М. Н. Росенко. Первая же глава, посвященная предмету философии, заявляет:

«При самом общем взгляде на мир предметы и явления, которые он в себя включает, подразделяются на материальные и идеальные. Этот наиболее общий подход к определению их сущности составляет содержание основного вопроса философии» (Основы современной философии, с. 4).

В этих словах проявляется укоренившаяся, въевшаяся в самое сознание привычка смотреть определенным образом. Собственно говоря, учебник и сам объясняет, почему они не сомневаются ни в чем из своих слов, даже в том, что это самый общий подход:

«Философия формирует мировоззрение не только отдельных личностей, но и общества в целом, отражая в действиях определенных социальных сил его идеалы, устремления, цели и задачи» (Там же).

У «общества», то есть у властей, были определенные цели, и оно поставило перед Философией задачу «сформировать» мировоззрение людей нужным образом. Вообще-то я сказал тавтологию, то есть одно и то же разными словами: формировать — это и есть создавать образы. Философы внедряли в умы людей образы, которые заменяли действительность и люди начинали видеть их вместо мира. Так создается мировоззрение. Мир изменился, люди ушли в другие партии, а философы все еще видят эти образы вместо мира и видят без сомнений. И все еще воюют вместо того, чтобы исследовать. Тот, кто исследует, задается вопросами, а тот, кто воюет — дает ответы, которые у него уже готовы:

«Основной вопрос философии раскрывает соотношение между идеальными и материальными процессами, духом и природой, сознанием и материей. Обоснование его дает ответы на два вопроса: 1) что является первичным — сознание или материя и 2) познаваем ли мир» (Там же, с. 4–5).

Тем не менее, а нет ли в этом учебнике чего-то нового в отношении сознания. Тем более, что ему посвящен целый раздел. Начну с определения:

«Сознание предстает в качестве универсальной способности человека отражать и осмысливать реалии объективного мира, приобретать знания, преобразовывать, хранить и воспроизводить их вновь, обеспечивать регуляцию и ценностные ориентации людей, общаться и обмениваться опытом и передавать его от одного поколения к другому» (Росенко, с. 158).

Слова новые есть, а суть прежняя нейрологическая. Чуть ниже дано второе определение:

«Сознание — высший уровень духовной активности человека, идеальное отражение действительности, знание о чем-либо, целенаправленное воздействие человека на мир» (Там же).

Оригинально! Это я насчет: «сознание — целенаправленное воздействие человека на мир». Иногда даже не хочется верить в то, что пишут ученые. Так и хочется сказать: вы неправильно поняли, на самом деле он хотел сказать… Но еще раз пропущу и приведу дающееся еще ниже описание сознания: «Итак, в первом приближении выделяются три аспекта сознания: 1). Познавательные значения, рассматривающие его инструментально-функциональные возможности в человеческой жизни; сознание рассматривается как средство добывания знаний, осуществления практических действий, регуляции и оценки, общения и передачи опыта.

2). Феноменологические значения сознания, выражающие специфику строения его внутреннего мира — идеальных явлений (феноменов), актов и состояний, структур и процессов.

3). Значения направленности (интенциональности) сознания, характеризующие его «силовые» ресурсы, которые позволяют человеку адресоваться вовне — к внешнему миру его бытия, и вовнутрь — к внутреннему миру сознания» (Там же, с. 159).

Ну, за что мне это?! Почему я должен разгребать всю эту кашу?! Как говорилось во времена Диамата: инициатива у нас наказуема. Иначе говоря, тебе надо — вот и разгребай! И что же это значит? Что до меня это самое сознание никому не было нужно? Поэтому писали не ради того, чтобы понять, что такое сознание, а чтобы все сразу видели — тут цитадель Науки, ее сходу не разрушить и не взять!

Ну, скажите мне, как это «описание» отразилось в определениях, которые даны выше, или они живут сами по себе? Тогда между ними провалы, дыры, которые мне придется достраивать, чтобы повествование было слитным, а мысль последовательна. Но это значит — домысливать за авторов.

Пьяный философ приходит домой за полночь после кутежа на кафедре. Жена открывает и укоризненно смотрит прямо в душу:

— Совещание было вчера, день рождения заведующего позавчера, защиты обмывали неделю назад. Что сегодня?

— Э… Машенька, ты же у меня умница, придумай сама чего-нибудь!

Советские люди были умными, охотно придумывали. А сейчас читатель дурак, ему бы разжевать да в рот положить. А то ведь он глянет на такое: «познавательные значения, раскрывающие его инструментально-функциональные возможности в человеческой жизни; сознание рассматривается как средство добывания, значит, осуществления практических действий, регуляции и оценки, общения и передачи опыта», — глянет и скажет: о чем это, о каких значениях, как это все взаимосвязано, и вообще, что сказать-то хотят? И бросит читать. Кстати, как не читали Диамутъ в советское время, так и сейчас не читают.

Вот и я не буду. И не потому, что это все неверно, а потому что не рассчитано на чтение и понимание. Слишком дорого обойдется извлекать из этого понимание сознания, чтобы потом еще и решать, а можно ли его очищать. Очищать можно, но прямо у авторов. Это сочинение — очевидное подтверждение того, что сознание может быть мутным и загаженным, а значит, и доступным для замутнения. То, что замутняется, имеет природу, позволяющую и очищаться. По крайней мере, это так, если замутнение оказывается приобретенным свойством сознания. А чем еще как не приобретением иного состояния сознания является «формирование мировоззрения»?

Подготовленный на кафедре Новосибирского госуниверситета учебник «Философия» Н. Копылова, В. Крюкова, Г. Антипова начинается с разговора про мудрость:

«Мудрость. Слово философия впервые произнес великий мыслитель Древней Греции— Пифагор. К нему обратился один из его учеников со словами: "О, sophicos!", то есть «мудрец», и тогда Пифагор ответил: "Я не мудрец. Я лишь любитель мудрости. Все могут знать только боги. Я только стремлюсь к этому"» (Философия / под ред Копылова и др., с. 5).

Это красивый заход для учебника философии — начать разговор от мудрости, тем более, что далее следует предложение порассуждать, что же такое мудрость. Мир действительно меняется, если бывшие идеологи начинают рассуждать о душе, а профессиональные философы задаются вопросом, что же они любят.

Я не буду сейчас вдаваться в то, к какому ответу приходят авторы. Их рассуждения неоднозначны, а значит, уведут нас в сторону от главного. Лучше сразу посмотрим, что новенького у них в отношении сознания. Сознанию посвящена целая глава и несколько подглав. И начинают они тоже необычно:

«По утверждению Г. Спенсера, самое удивительное и прекрасное из того, что создала природа, — это человеческое сознание» (Там же, с. 122).

При чем здесь Спенсер? Не надейтесь, что далее он еще будет упомянут или же авторы стоят на позициях его Синтетической философии. Похоже, что это, как и у Спиркина, ради красного словца или для уловления душ. Дальше, как вы понимаете, все та же песня, но, как и все у новорусских диаматиков, хитренько замаскированная под что-то, наверное, под недиамат.

«Ряд современных философов полагают, что сознание — это философская категория, определяющая высшую форму отражения действительности, способ отношения человека к миру и самому себе, опосредованный общественно исторической деятельностью людей. Согласно данному определению сознание — это философская категория, определяющая высшую форму отражения объективной действительности» (Там же, с. 122).

Нравится? Я уж не говорю о том, что не понимаю, чем отличается второе определение от первого, хотя оно явно его поясняет… Что это за ряд неведомых философов тайнополагающих? А если не тайно, то почему бы их не назвать? И вообще, почему просто не заявить, что мы как философы считаем…?! Ведь дальше открыто рассказывается все о тех же отражении, деятельности мозга, Павлове и Сеченове. Ну да бог с ними, это у всех марксистов партийная болезнь, рецидив подпольной борьбы.

Но вот что стоит внимания, так это замаскированный отказ говорить о сознании. Вглядитесь, авторы не говорят о действительном сознании, они говорят о том, как философы определяют сознание. Для них сознание — это не сознание, а философская категория «сознание».

Что это дает? А то, что им больше не страшно ошибаться или выдать свое неведение. Их нельзя обвинить в том, что они не знают, что такое сознание, а что понимают под сознанием философы, они, так или иначе, знают. Тут их не поймаешь и не проверишь. Впрочем, они же не зря начали книгу с философского обоснования права философа на неведение: всё знают только боги. Философы же знают только философов. До нас им, похоже, дела нет. Соответственно, и весь остальной рассказ о категории «сознания» вторичен и безвкусен.

Последний учебник Диамата, который я хотел бы рассмотреть, издан философским факультетом МГУ в том же 2002 году. Авторы П. Алексеев и А. Панин. И тоже необычное неузнаваемое начало — претензия на то, что они хотели бы разрабатывать философию философии:

«В 1890 году в Варшаве была издана книга немецко-полъско-русского философа Генриха Егоровича Струве "Введение в философию", в которой обосновывалась необходимость формирования в рамках философии новой дисциплины — "философии философии". Главной ее задачей должно быть самопознание философии. <…> Мы рассмотрим некоторые проблемы, включаемые в наше время в "философию философии"» (Алексеев П.В., с. 3).

Иными словами, филфак МГУ отчетливо дает понять всем философам страны, на кого нужно равняться у научной кормушки. И что же говорят мудрецы из мудрецов о сознании?

Как и полагается учебникам Диамата, их книга содержит целый раздел, посвященный сознанию. И как полагается новорусским учебникам Диамата, разговор начинается скрыто, так что дает надежду:

«Человеческое сознание является сложным феноменом; оно многомерно, многоаспектно» (Там же, с. 254).

Это, что называется, ничего не сказали, но соломки подстелили:

«Многогранность сознания делает его объектом изучения множества наук, среди которых философия, психология, биофизика, информатика, кибернетика, юриспруденция, психиатрия. Вследствие объективной своей многосистемности сознание с большим трудом поддается общесистемному определению…» (Там же).

Не знаю, распознаете ли за этими мудреватыми словами, что же в действительности говорят, а точнее, скрывают авторы. А скрывают они свой позор. Посмотрите сами — учебник изначально заявил, что написан учителями учителей. Более того, любому профессиональному философу известно, что все последние века Философия бьется за то, чтобы быть основной Наукой, то есть определять предметы и содержание всех остальных Наук. И вдруг философы философии идут на поклон к частным Наукам, выклянчивая у них помощь в определении понятия сознания… Позор! Да потому и не поддается определению это понятие, что частные его определения не имеют возможности опереться на философское понимание!

Дальше авторы остаются верными своему подходу и не рискуют начать собственное рассуждение. Вместо этого они сбегают в обращение за помощью теперь к частным философам:

«Среди философско-гносеологических концепций сознания, разработанных в последние два десятилетия в нашей стране и обладающих в перспективе значительным потенциалом для осуществления синтеза разных философских, и даже разных мировоззренческих, направлений исследований сознания, выделяются две концепции: А. Г. Спиркина ("Сознание и самосознание". М., 1972) и А. В. Иванова ("Сознание и мышление". М., 1994). В трудах этих философов наиболее адекватно, на наш взгляд, охарактеризованы сущность и структура сознания (повторяем— в плане философской гносеологии)» (Там же, с. 255).

Что такое концепция Спиркина, мы уже знаем, и раз авторы считают, что она «наиболее адекватно» определяет сущность сознания, мы знаем и авторов. Да они и сами не скрывают:

«Под сознанием, по А. Г. Спиркину, имеется ввиду способность идеального (психического) отражения действительности…» (Там же).

На этом пути очищения нет. Но может быть что-то новое, иное сказал Иванов? Ведь авторы говорят о двух концепциях! Не обольщайтесь. Даже если Иванов и имеет свою концепцию, они сделали из него продолжение Спиркина. В книге это выглядит дико. Рассказ о Спиркине заканчивается определением сознания и сразу же делается переход к Иванову, впрочем, читайте:

«Из отмеченных А. Г. Спиркиным характерных признаков сознания вытекает следующее определение сознания: Сознание — это высшая, свойственная только человеку и связанная с речью функция мозга…

"Поле" сознания хорошо представлено А. В. Ивановым в виде круга, куда вписан крест, делящий его на четыре равные части (при этом подчеркивается, что такое разделение в значительной мере условно по отношению к реально существующему сознанию):

Организм. Тело. Психика. Сознание. Душа. Очищение.

Сектор (I) является сферой телесно-перцептивных способностей и получаемого на их основе знания. <…>

С сектором (II) соотносятся логико-понятийные компоненты сознания.

Сектор III можно связать с эмоциональной компонентой сознания. <…> И наконец, сектор (IV) может быть соотнесен, по А. В. Иванову, с ценностно-мотивационной (или ценностно-смысловой) компонентой единого «поля» нашего сознания» (Там же, с. 256–257).

Может быть соотнесен, а может и не быть соотнесен. Все это лишь пример того, что принято называть «структурой сознания», и относится не к сознанию, а к его содержанию. Очевидно, Спиркин недостаточно красочно описал эту структуру, и его украсили Ивановым с его схемами, которые странно пронумерованы, потому что соотносятся с разными полушариями мозга.

Заканчивается эта битва на поле сознания сначала признанием в правах парапсихологических взглядов и «гипотезы о волновой квантово-механической природе мозга» (Там же, с. 256), а затем полной капитуляцией:

«Объектом могут выступать не только материальные, но и духовные явления. Сознание индивида— объект для психолога» (Там же, с. 264).

Я, кстати, вполне согласен с тем, что для определения понятия сознания Философии нужны исследования психологов. Вот только психологи не понимают, что нужно исследовать, и ждут заказа от Философии. Тем более, взявшей на себя задачу определять основы… Иван кивает на Петра, а воз и ныне там.

В общем, неладно с сознанием и в современном Диамате. Плыву дальше.

Глава 4. Новая русская философия.

Как вы помните, я не берусь говорить обо всей философии и обо всех философах. Я говорю о том, что создает сейчас бытовое понимание сознания у современного русского человека. Естественно, в каждой стране происходит то же самое, хотя книги там и другие.

Единственное, что однозначно сходно, это легкость добывания этих книг. Бытовые понятия создаются тем, что легче всего доступно. Даже более того — что, можно сказать, само лезет в наше сознание.

Поэтому, говоря о философии, я разбираю пока лишь те сочинения, что свободно лежат на прилавках книжных магазинов и рекомендуются.

В качестве учебников. Возможно, что как раз те, где о сознании говорится иначе, вдумчиво и исследовательски, мне как раз и не попадаются. Но это ничего не меняет. Или они должны будут как-то отразиться в нашей культуре, или они не имеют отношения ни ко мне, ни к большинству читателей. По крайней мере, не обладающих способностью выискивать скрытые знания. Те же, кто такой способностью обладает, прорвутся и без моей помощи.

Итак, преобладает в Новой России все-таки философское направление, ранее называвшееся Диалектический материализм, а теперь я бы его назвал Простофилософия. Книг, изданых философами других направлений, раза в три меньше. Да и направлений этих всего два.

Одно из них хочет создать собственную русскую школу философии. Другое нацелено на западную философию и полностью повторяет в своих учебниках «структуру» западной философии.

Как пример западничества я уже приводил «Основы философии» В. Шаповалова 1998 года издания.

По какому признаку я отношу то или иное сочинение к западничеству? Даже если сам философ и не считает себя западником, все же есть два признака, позволяющие произвести разделение. Первый надежно отсекает философа от советской Философии — это отсутствие в его философии Основного вопроса. Второй — это прогрессорство. Западники — это не иностранцы в душе. Западники — это умные русские люди, думающие о судьбе России. Для того же Шаповалова «судьба отечества, его история и перспективы — одна из важнейших тем философских произведений» (Шаповалов, с. 20). Но думают они о том, каким путем вести Россию, а значит, внутренне они птенцы гнезда Петрова, прогрессоры. А прогресс — явление западное.

Путь рассуждений западников примерно таков: философ может воздействовать на умы людей, объединенных в государственное целое, внося понятие «исторического смысла» путем просвещения. При этом однозначно признается:

«Просветительская функция философии связана с ее воздействием на сознание людей» (Там же, с. 13).

А это значит, что все остальные рассуждения есть это самое воздействие на сознание. Судите сами:

«Таким образом, вопреки концепции классово-идеологической обусловленности, знание может быть независимым от идеологии» (Там же, с. 18).

«Главным посредствующим звеном влияния общества на характер знания является культура этого общества» (Там же, с. 19).

«Другое важное положение связано с пониманием сложности духовного мира человека. Духовному миру свойственна относительная автономия сфер духовной жизни. При всем стремлении к целостности духовный мир не представляет собой единого монолита, в котором невозможно выделить отдельные части. Разные сферы духа существуют в относительной независимости друг от друга» (Там же).

Этим рассуждением Шаповалов отрывает нас от Диамата и подводит к заполнению сознания иным содержанием. Это набор тем, то есть перечисление тех частей духовного мира человека, которые подбирает философ, чтобы через них образовывать свой народ.

Естественно, что классический философ начинает с общих положений и истории Философии. Русский философ — западник он или нет — включает и историю Русской философии. Но если он западник, то советский период Философии для него, скорее всего, не существует, выпадая вместе с Основным вопросом. С ним, как вы понимаете, выпадает и возможность дать оценку советской Науке о сознании. А дальше начинается главное, что и определяет западника — перечисление точек на карте философии, которые складываются в направление по которому идет Прогресс. А точки эти оказываются частями того мировоззрения, что является сегодня современной западной Философией.

И я понимаю западников в их стремлении не дать России отстать от того, что сегодня считается передовым фронтом Науки. Отсталых бьют. Более того, если исходить из государственных интересов или просто попытаться подумать пошире, то здоровое западничество — это наше спасение, если мы не хотим, чтобы нас окончательно растоптали и превратили в вырождающуюся колонию.

В этом смысле очищение и самопознание значительно уже и недальновиднее новой русской Философии. Замыкая человека на себя, они делают его уязвимее для внешних врагов и порабощения. Даже для убийства, как это было с Сократом. Для того, чтобы кто-то мог познавать себя, даже просто для того, чтобы были философы, нужно сильное и богатое государство, которое может позволить себе такую роскошь, как философы и философия. Профессиональная философия.

Так что я с безусловным уважением принимаю тот путь, который избрал в философии Виктор Федорович Шаповалов. Но о сознании он говорит только между делом и идеологически. Собственно философия сознания им утрачена, как она утрачена в общей западной Философии.

Конечно, Шаповалов, скорее, классический философ с западническим уклоном, чем чистый западник. Но, вероятно, Основы или Введения и пишут, в основном, философы, не утратившие связь с видением философии в целом. Откровенно западнические работы пишутся в виде монографий на избранные темы, то есть, посвящены отдельным вопросам западной мысли. Шаповалов же уделяет немалое внимание и истории русской философии, что на Западе не приветствуется. Так что, возможно, именно его учебник можно считать некой исходной попыткой нащупать собственно русский путь.

Думаю, к этому второму направлению, ищущему русский путь в философии, принадлежат и работы Г. Кириленко и Е. Шевцова. Их «Философия, справочник для студента», вообще чрезвычайно любопытная работа. У них даже есть раздел «Основной вопрос философии. Принципы классификации философских направлений». Но написан он как бы в легком недоумении и уж точно не диаматиками. Скорее, людьми, выросшими в культуре, где само собой разумелось, что мир делится на идеальное и материальное, и от этого теперь никак не избавишься, как от говора. К тому же и факты жизни подтверждают: действительно были философы, которые говорили об идеальном, и были говорившие о материальном. Были и такие, которые говорили об основном вопросе… Как это все не видеть, если научился видеть?

«В любой науке ее основной вопрос в основном совпадает с предметом. В философии дело обстоит несколько иначе. Каждый философ выделяет те вопросы, которые он считает основными для себя и для всей философии. Для Ф. Бекона главным был вопрос о расширении могущества человека над природой, для Гельвеция — вопрос о сущности счастья, для Руссо— вопрос о причинах социального неравенства, для Канта — вопрос о сущности человека, для Камю — вопрос о смысле жизни» (Кириленко, Шевцов, с. 28).

Это чудесное начало. Широкое и свободное по мысли. Теперь ожидается, что авторы скажут: а для нас основным вопросом является… Но культура есть культура. Вместо этого идет цитата из Энгельса:

«Ф. Энгельс в своей работе "Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии" сформулировал основной вопрос по-иному. "Великий и основной вопрос всей, в особенности новейшей философии, — писал Энгельс, — есть вопрос об отношении мышления к бытию"» (Там же).

Как вы помните, называвшие себя философами идеологи Диамата спутали мышление с сознанием — для них это было одно и то же. И это заложилось как культура. Наши авторы тоже прибиты гвоздиком к этой половичке и поэтому кружат и кружат вокруг одного места:

«Существует ли связь между приведенной формулировкой Энгельса и иными подходами к пониманию основного вопроса философии? На первый взгляд, взаимодействие материи и сознания и стремление выяснить смысл жизни или суть человеческого счастья далеки друг от друга. Однако, чтобы ответить, например, на три знаменитых кантовских основных вопроса, "что я могу знать?", "что я должен делать?", "на что я могу надеяться?", необходимо понять человеческую природу, суть человеческих потребностей, границы его возможностей, его отношение к двум наиболее общим "родам бытия" — к материи, олицетворяющей ограниченность человеческих возможностей, предел для человеческих мечтаний, неизбежную смерть, и к царству духа— царству свободы, области реализации всех человеческих возможностей, носителей гармонии, целесообразности, бессмертия» (Там же, с. 29).

Растерянность и неопределенность… Как Энгельсово мышление оказалось равно сознанию, а сознание — царству духа? Да, можем говорить и о Материи и Духе, и о том, что разрушает смерть, но мы либо притягиваем к этому «основной вопрос» Энгельса, либо делаем выбор, до чего нам дело — до духа и бессмертия или до основного вопроса. Почему я говорю, что это растерянность? Да потому, что ставя ТАКИЕ вопросы, не стоит так уж заботиться о профессиональной Философии, которая привычно играет в наукообразность. Ну почему нельзя начать этот разговор прямо с того, что волнует душу, а надо — как полагается, с цитаты?!

Далее авторы намекают, что и Энгельс не все уловил в основном вопросе, он, видите ли, «не обратил внимания на ценностный аспект основного вопроса» (Там же, с. 36). Черт знает, что они хотели сказать, главное, это, конечно, признаки не старой партийной школы, где классиков не критиковали. Но суть этого направления новой русской философии здесь:

«В современной философии больше полутонов, трудно выделить два основных противоборствующих лагеря, можно говорить лишь о сохранении определенных традиций философствования. Однако стремление к разрешению мыслительных оппозиций можно обнаружить и в философии ХХвека.

Одна группа философов исследует мир феноменов сознания, где объективное присутствует в виде устойчивых мыслительных форм. Другие противопоставляют индивидуальное «невыразимое» Я — «самость» миру культурных норм, стереотипов. Третьи исследуют стихию языка, где не материя противостоит сознанию, а лишь один фрагмент текста — другому.

Основной вопрос философии, так же, как и сама философия, эволюционирует, меняет форму, однако всегда остается…» (Там же, с. 33–34).

Это все довольно точно обрисовывает западную философию XX века, и, соответственно, русскую западническую философию. Иными словами, тут словно описано содержание учебника Шаповалова. Но где же сами авторы? Да все в той же растерянности.

Вот, к примеру, в разделе «Систематическая философия в России» у них есть глава «Философия сознания М. К. Мамардашвили». В свое время помянуть Мамардашвили в учебнике философии было бы подвигом. Теперь это может быть и осквернением памяти. Назвать главу «Философия сознания» и упомянуть сознание на трех страницах текста один раз, да и то в псевдонаучном смысле: «Обыденное сознание, как правило, считает деление во времени исторических, человеческих вещей само собой разумеющимся» (Там же, с. 358).

А обыденное сознание профессиональных философов считает само собой разумеющимся, что рассказывать надо не о том, что люди прочитают в названии, а о том, что сам философ понимает под своими словами. Вспомните — вначале они, говоря о «взаимодействии материи и сознания» забыли слово «сознание» и продолжили ту же мысль, как противопоставление материи и духа. Теперь они забыли, что обещали рассказать не о том, что поняли из Мамардашвили, а о его «философии сознания». Может, они вообще не замечают, когда их рука выводит это слово — сознание?

Нет, иногда они посвящают ему вполне осмысленные строки. Так в разделе «Познание: возможности и границы» у них отведено сознанию почти две страницы. Перескажу:

«Сознание и познание.

Человек отличается от любого другого живого существа уже тем, что способен осознавать бытие: способен в субъективной форме воспроизводить мир предметов, состояний, процессов, а также свое отличие от данных ему, находящихся перед ним объектов» (Там же, с. 433).

Весьма уязвимое и не очень продуманное заявление, попахивающее той самой «традицией философствования», которая не исследовала, а знала и вкладывала в сознание готовые формулы. Что такое «в субъективной форме воспроизводить мир «предметов»»? Отражать, что ли? На чем основывается уверенность, что животные этого не могут? Небрежность, селящая сомнения в исходных положениях рассуждения.

«Сходные на первый взгляд понятия «знание», «познание», «сознание» несут в себе существенные смысловые различия. Так, «знание» и «познание» различаются как результат и процесс; иногда понятие «знание» употребляется в более широком смысле, в его содержание входит и характеристика результата, и путь его достижения. <…>

Смысл понятия «сознание» заключен в самом слове: «сознание», то есть сопутствующее, сопровождающее знание. В сознании субъекту дан не только объект, но и он сам в противопоставленности объекту. В сознании в свернутом виде заключена и возможность самопознания, и познания особых процедур, связывающих субъект и объект.

Сознание — это мировоззренческое образование, имеющее различные аспекты, ступени, формы» (Там же, с. 433–434).

Так «мировоззренческое образование» (очень похоже на медицинское новообразование, почти злокачественную опухоль) или сопутствующее знание? Кстати, почему именно сопутствующее, а не совместное, скажем? Впрочем, какая разница, если это все, что они хотели сказать про сознание?! И звучит это так: Сознание? — Да это же очень просто! Это сопровождающее знание, просто поймите, что такое знание, и процедуры, связывающие субъект и объект. И все будет тип-топ!

Но если все же принять эти рассуждения, то они, безусловно, попытка понять сознание иначе, чем раньше. Это новое. Но вот как с помощью такого видения подобраться к очищению, я не знаю.

Возможно, единственным из современных учебников, уделившим сознанию, по крайней мере, полноценное внимание, является изданная в Ростове-на-Дону «Философия» под редакцией В. Кохановского. Собственно главы о сознании написаны Т. Мяташем.

Как заявляют авторы во Введении: «Содержание данного учебного пособия, форма его изложения строились таким образом, чтобы разрушить стереотип восприятия философии как свода готовых, устоявшихся истин, которые надлежит неукоснительно заучить, а затем, часто бездумно и некритически, воспроизвести» (Философия: учебное пособие для вузов / под ред. Кохановского, с. 4).

Далее, при определении предмета, сказано: «Философия изучает не объекты, не эмпирическую реальность, а то, как эта реальность «живет» в общественном сознании…» (Там же, с. 7).

«Широкое понятие» «общественное сознание», конечно, является сужением обычного понятия о сознании. Да и само такое определение, вероятно, сужает понятие философии до метафизики, то есть до того, что не касается природы. И все же такое заявление требует от авторов дать определение сознанию как среде, которая оказывается местом или миром философии. Поэтому сразу перейду к VI главе, точнее, разделу: «Человек и его сознание».

Начинается она с подглавки с названием «Проблема сознания в истории западной философии». Я думаю, тут имеется в виду не тот Запад, что западнее России. А тот, в который входит вся философия, развившаяся из античной, в противовес собственно Восточной философии. Это действительно исследование, поэтому я постараюсь просто пересказать его основные положения:

«Проблема сознания — одна из трудных и загадочных, ибо она сопутствует человеческому освоению мира, входит обязательной «добавкой» во все, что человек воспринимает как данность. Все его мысли, чувства, переживания, волнения проходят через то, что мы называем сознанием» (Там же, с. 229).

В сущности, идет постановка задачи и описание явления. До этого места безукоризненное описание, поскольку автор идет вместе с читателем. Во всяком случае, это воспринимается именно как созерцание явления, которое я вижу так же. Однако уже в следующем предложении отчетливо проявляется, что Мяташ «знает», что такое сознание, и это некая «готовая, устоявшаяся истина», которую нам, похоже, придется запомнить:

«Оно не существует как отдельный предмет, вещь, процесс, а потому познать, описать, определить сознание нельзя с помощью тех способов познания, которые применяются, например, в естествознании. Сознание нельзя «вытащить» из его содержательной связи с миром и человеком одновременно, потому что вне этой связи оно не существует» (Там же, с. 229).

Это уже определение, если не сознания, то одного из его свойств. И это определение утверждает: сознание существует только в его «содержательной связи с миром и человеком одновременно».

Что это значит, я не понимаю. Более того, Мяташ тут же противоречит сам себе. Если сознание нельзя извлечь из той среды, в которой оно пребывает, чтобы исследовать вне связей с миром и человеком, то «связь с миром и человеком» означает, что сознание существует отдельно от мира и человека, всего лишь находясь с ними в связи. Иначе говоря, сознание вполне самостоятельно в философском, а возможно и физическом смысле, хотя и связано с чем-то. Почему же его в таком случае нельзя извлечь? Возможно, автор оговорился и имел ввиду, что сознание есть свойство человека, почему оно и неотторжимо от него. И свойство это есть способность отражать мир, то есть идеальное явление, которое нельзя исследовать естественнонаучно? Почему же тогда эта мысль высказана так сложно?

Или Мяташ говорил не об идеальности сознания? Но тогда все приходит в противоречие и с утверждением о невозможности исследовать его теми «способами познания, которые применяются в естествознании». Вообще-то это утверждение некорректно даже с точки зрения философии. Никаких особых «способов познания» в естествознании нет. Познает человек, и все «способы познания» определяются его природой. Различаются приемы исследования, приводящие к познанию. И вот если мы будем иметь в виду именно естественнонаучные приемы, вроде приборных, то можно утверждать, что идеальное нельзя исследовать естественнонаучно.

Но тут появляется новое противоречие — автор не доказал и даже не заявил в качестве исходного основания, что считает сознание идеальным. Он оставил это на наше бытовое понимание, которое воспитано диалектическим материализмом, а значит, само все понимает. Но вот мое бытовое понимание допускает, что сознание материально. А раз такое сомнение возможно, значит, все рассуждение Мяташа зыбко! Оно позволило сомнению поселиться в нем исходно.

Впрочем, возможно, это только сложности начала, и мыслитель их преодолеет. Поэтому я кое-что пропущу, например, что «сознание — уникальная способность, присущая только человеку» (Там же). От него слишком попахивает Диаматом. И хочется задать вопрос: а что такое сознание? Например, то, которое теряют животные, когда их усыпляют? Но это все вводные замечания. Настоящее, мне кажется, начинается вот с этого места:

«В истории философии проблема сознания имеет два уровня своего решения.

Первый заключается в описании способов, каким вещи даны в сознании, существуют в нем. На философском языке — это описание феномена (греч. phainomenon— являющееся) сознания» (Там же, с.229–230).

Мудреное высказывание об «уровнях решения» проблемы сознания, наверное, можно читать так: философия пыталась понять, что такое сознание, двумя способами. Первый — когда философы описывали и изучали явления сознания. Если это так, то встает вопрос: а что себя являет в явлениях?

«Второй — ставит цель объяснить, как сознание возможно» (Там же).

Это явно путаница. Тут автор под сознанием понимает способность осознавать. Если я не прав и он действительно говорит о сознании, то тогда все его высказывание, как говорится, некорректно с философской точки зрения, потому что открывает возможность для дурной бесконечности вопросов такого же рода: Как возможно бытие? Как возможен мир? Как возможна философия? Как возможен Мяташ? Вопросы такие возможны, но без уточнений о том, что же в действительности хочет узнать вопрошающий, они превращаются в умничание.

Впрочем, далее следует пояснение:

«Вплоть до ХХвека философия занималась лишь описанием способа существования вещей в сознании, для чего проделывала процедуру «растягивания» акта сознания в пространстве и времени, выделяя такие его «шаги», как ощущение, восприятие, представление и т. д. В нашем столетии философы дерзнули задать вопросы: как возможны эти «шаги», почему они могут мгновенно сворачиваться в образ, осуществляя при этом связь человека с самим собой и миром? Ответить на эти вопросы значит объяснить феномен сознания.

В последнее время стало ясно, что сознание — это вершина айсберга, то есть незначительная часть того целого состояния, большая часть которого скрыта от взора самого сознания. Как проникнуть в глубины этого состояния, если содержание этих глубин не представлено в опыте сознания?» (Там же, с. 230).

Какие противоречивые чувства вызывают у меня эти строки. С одной стороны, я прямо чувствую, что автор бьется о те же стены, что и я, и мне чрезвычайно близок его поиск. Но с другой, у меня постоянно возникает вопрос: чему же учат этих бедных философов? Разве ни в одном университете страны не читают курс философского рассуждения, и разве нет у них практикумов, где они отрабатывают это искусство? Да и какое, собственно говоря, искусство-то?! Просто последовательно излагать свою мысль, опираясь только на те слова, за которыми имеются понятия, понятные и тебе и твоему читателю. Там, где ты говоришь о непонятном тебе, — называть это неведомым, а там, где ты ощущаешь, что слушатель не понимает или не знает используемого тобой слова, объяснять ему, что ты подразумеваешь под ним. Зачем объяснять? Да чтобы слушатель, понимая каждое составляющее твоего рассуждения, мог судить о том, верно ли оно целиком. И так вместе двигаться в поисках истины…

Ладно, опустим множество мелочей, но что такое «состояние», которое оказывается основной частью айсберга, вершиной которого является сознание? Это деньги? Или состояние сознания? Что, какое непонятное для себя «нечто» заменил автор этим словом и заменил так, чтобы мы проглотили и не заметили, вместо того, чтобы понять, что это неведомое, и оно и есть цель и предмет поиска.

Но цель и предмет поиска, оказывается, не «состояние», а сознание, которое само неведомо. И вот перед нами расписка в несостоятельности, потому что поиск неведомого через неведомое невозможен. По крайней мере, с нашей способностью к познанию. Да еще если мы играем в философов вместо того, чтобы искать и исследовать.

Так о чем все-таки он хотел сказать, как о «целом состоянии», частью которого является сознание? О душе? Или просто о человеке? Ну хоть бы какое-то имя, чтобы застолбить участок. Ведь не могу же я потом сказать людям, что сознание есть часть состояния?!

Ладно, я, конечно, ругаюсь. Но все-таки это лучшая работа из всех, что мне попались в учебниках. И если не требовать от автора абсолютности, то это действительно хорошая работа. В ней сделана попытка самого первого описания явления. Естественно, первое описание не может быть совершенно точным. Значит, должны последовать уточнения, в том числе и уточнения языка и понятий. Я надеюсь.

Что еще можно сказать про исследование Мяташа? Далее в нем даются небольшие очерки истории понимания сознания в античной и христианской философии. И собственно философия сознания. Это само по себе здорово, хотя я опять готов цепляться к словам. Я приведу лишь еще одну выдержку из этой части работы, которая, мне кажется, объясняет, почему Мяташ выражается так сложно:

«В силу того, что сознание — предмет неуловимый, «вещь» нематериальная, описывать его чрезвычайно трудно, так же как и рассуждать о нем. Его реальность прячется, ускользает. В обыденном языке мало слов, изначально относящихся к действиям сознания. Поэтому некоторые исследователи, например, Ортега-и-Гассет, говорят не о понятии сознания, а о метафоре сознания. Метафора— оборот речи, в котором слова употребляются в их переносном значении» (Там же, с. 230).

Ортега-и-Гассет может быть сколько угодно знаменит, но это не делает его слова истинными или обязательными. Впрочем, возможно, он прав, если описал словом «метафора» то, как философы говорят о сознании. Даже то, что явление идеально, не делает его недоступным описанию или рассуждению. Никто еще не доказал, что сознание действительно идеально. Это мнение Диамата, спутавшего сознание с мышлением. Это раз. Во-вторых, ни один философ не говорит, что трудно рассуждать, к примеру, о логике. А она уж точно идеальна, потому что искусственно создана людьми как способ говорить о правильном мышлении.

Сознание до тех пор трудно для описания, пока мы говорим не о нем, а о чем-то ином, используя слово «сознание» в переносном значении. Как метафору.

Нет, я не хочу прощаться с этой работой и еще вернусь к ней однажды. Но пока у меня больше нет сил сдерживаться и не ругаться из-за метафорического языка Философии. Я прошу прощения у Т. П. Мяташа за свои придирки и прямо говорю, что ругаюсь только потому, что эта работа дает возможность ругаться. В большинстве остальных просто нет ничего, что стоит даже ругани.

Могу сказать, что с этой работы для меня начинается новая русская философия сознания. Точнее, одна из школ философии сознания, потому что есть и другие.

Глава 5. Новые философские словари в России.

Я хочу закончить разговор о советской Философии обзором последних словарей, потому что словари всегда подводят итоги какого-то периода в развитии Науки. И раз на рубеже третьего тысячелетия ученые вдруг начали обильно создавать философские словари, значит, это и рубеж научный, даже если Науку понимать не как поиск истины. Во всяком случае, обзор психологических словарей и разных учебников уже достаточно определенно показал, что творится у нас в научном сообществе. Кратко говоря: по-старому жить невозможно, а по-новому еще не умеем. В итоге — стараемся. Старательность воспринимается как хорошее качество, но это только потому, что никто не задумывался о ней, как и о сознании.

Старательность не хороша. Она так оценивается лишь у ребенка, когда взрослые хотят его поощрить. На деле же старательность плохая оценка, потому что означает, что человек не умеет делать дело и не знает того, за что взялся. Вот и большинство попыток говорить о сознании в лучшем случае выполнены людьми старательными, в худшем — почувствовавшими не то, что наша Наука сейчас буксует, а то, что есть рынок и можно на нем заработать. Легко и быстро.

Ведь словарь и учебник — это самые раскупаемые книги. К тому же они выглядят обманчиво легкими. Как кажется, их можно написать не с той глубиной, что исследование по отдельной теме. Это иллюзия. В одном из писем Чехов извиняется за то, что пишет длинно, поскольку у него нет времени писать кратко. Краткость словарей и общих курсов или Введений — именно такая обманчивая краткость большей глубины, требующая не проскакивать над сложными местами на словесном искусстве, «как фанера над Парижем», а отвечать за каждое свое слово.

В общем, как после любой революции, у нас время, когда к власти приходят новые люди, и многие из них только что с фронта, поэтому они ожидают к себе снисхождения… Как вы догадываетесь, в новых русских философских словарях происходит все то же самое.

Некоторые из них, как, например, «Философско-энциклопедический словарь. Человек» (2000 г.) под редакцией И. Фролова, не стесняются заявить про себя: «Вниманию читателей предлагается в некотором роде уникальное для нашей страны издание». При этом в нем нет ни сознания, ни осознавания, хотя есть бессознательное. Открывающая его выспренная и высокопарная статья И. Фролова и В. Борзенкова замахивается на «сущностное определение человека» и с очевидностью претендует на то, чтобы быть своеобразным итогом современной антропологии. Но слово сознание они явно употребляют, не замечая его. Даже когда заявляется собственная мировоззренческая позиция авторов, надо полагать, они не заметили, что упомянули сознание:

«Крупнейшим открытием ХIХвека стала идея К. Маркса о том, что антропология должна быть переосмыслена через проблему социальности, что человеческая природа исторична. Марксизм связывает понимание сущности человека с общественными условиями его функционирования и развития, сознательной деятельностью…» (Фролов, Борзенков // Человек, с. 8).

Надо полагать, что о сознании новые русские антропологи говорят бессознательно, потому что, когда они перечисляют свойства, определяющие сущность человека, сознание не упоминается:

«Лишь человек обладает традицией, памятью, высшими эмоциями, способностью думать, утверждать, отрицать, считать, планировать, рисовать, фантазировать. Только он может знать о своей смерти, любить в подлинном смысле этого слова, лгать, обещать, удивляться, молиться, грустить, презирать, быть надменным, зазнаваться, плакать и смеяться, обладать юмором, быть ироничным, играть роль, познавать, опредмечивать свои замыслы и идеи, воспроизводить существующее, известное ему, и создавать нечто новое, не существовавшее ранее в условиях данной ему действительности» (Там же, с. 6).

Весь этот бред можно было бы просто опустить, но он слишком показателен для отношения спекулянтов всех стран, объединяющихся вокруг рынка по имени человек.

Ладно, оставим. Это пример словаря, лишь претендующего на то, чтобы быть философским или энциклопедическим. Это бессознательно-энциклопедический словарь.

Если же говорить о собственно философских словарях, то в них по большей части царит та же самая растерянность, как только дело касается сознания. Словарь Г. Кириленко и Е. Шевцова я разбирать не буду, — он повторяет их книгу, которую я разбирал в предыдущей главе. Но это явно новый словарь, ищущий, как можно жить без диалектико-материалистической культуры.

Естественно, культура эта, которую можно назвать культурой советского философского мышления, по-прежнему жива и в наших словарях. Я повторю, что не ратую за то, чтобы она исчезла, я как раз, скорее, за то, чтобы она выжила в той части, где Диамат действительно точнее других школ описывает действительность. Поэтому я читаю такие словари, в первую очередь, с вопросом: думают авторы или повторяют старое? К примеру, я читаю «Современный философский словарь» под редакцией В. Кемерова (1996):

«Сознание — способность человека оперировать образами социальных взаимодействий, действий с предметами, природных и культурных связей, отделенными от непосредственных контактов с людьми и актов деятельности, рассматривать эти образы в качестве условий, средств, ориентиров своего поведения».

Да-а… Будто американский ученый приехал к папуасам и еще не научился выражаться на нашем языке. Наверное, по-американски он думать умеет, но у меня возникает вопрос: связана ли способность думать с языком, на котором ученый пытается излагать свои мысли? Если он сейчас еще и завернет к отражению, то мне станет окончательно скучно:

«Понятие сознания уже понятия психики; психика трактуется как средство взаимодействия живого существа (в том числе и человеческого индивида) с непосредственной средой, как отражение им жизненного процесса…».

Непосредственная среда как отражение жизненного процесса!.. Да я даже начинаю восхищаться этим безымянным художником. Вот кто, к примеру, придумал эти ходячие словечки: С точки зрения банальной эрудиции!.. — и как там дальше? Ведь тоже гений был.

Что стоит отметить — это то, что сознание определяется здесь через образы. Я уже рассказывал, что в думающей советской Психологии теория образов оказалось той отдушиной, куда мысль исследователей сбегала от догмы. Возможность дал сам Сталин, бездумно, бессознательно заговоривший об идеях, что и повторил Краткий философский словарь. Иными словами, теория образов — это оборотная сторона советской Психологии, ну и в каком-то смысле диалектического понимания сознания. Ясно и то, что разговор об образах — это не разговор о сознании, а разговор о его содержании, если образы понимаются феноменологически, то есть как явления, или разговор о его устройстве, если они понимаются психологически. В любом случае, просто поменять отражение и образы местами — это не поиск, а, скорее всего, растерянность.

Так же с образов начинает рассказ и называющий себя энциклопедическим Философский словарь под редакцией Е. Губской, Г. Кораблева, В. Лутченко (1997):

«Сознание — в психологии совокупность чувственных и умственных образов, для которой в нормальных условиях характерно в той или иной мере отчетливое знание ("сопутствующее знание", "осознание") того, что я являюсь тем, кто переживает эти образы (отсюда содержание сознания = переживание)».

Вообще-то это плохой тон для философа — начинать с частной науки. Тем более, что такой зачин означает то, что авторы считают понятие «сознание» психологическим термином. Иначе говоря, их начало должно бы звучать так: термин «сознание» применяется в психологии, и там он означает…

Все та же растерянность и неуверенность в себе.

Да и сама статья подобна студенческому реферату. Какая-то старательная девочка, умненькая, кстати, выписала из доступных ей источников все, что складывалось в ее уме в образ сознания. Неплохо, кстати, выписала, но лучше это же самое поглядеть по источникам.

Вот так не очень богато и ярко у нас со словарями. Слава богу, в главном философском словаре России — «Новой философской энциклопедии» писать о сознании доверили хорошему думающему философу Владиславу Александровичу Лекторскому, который сознанием занимается давно и вполне осознанно. Так что я не буду подробно пересказывать его статью, поскольку хотел бы вынести рассказ о нем в раздел школы философии сознания. Кратко же могу сказать, что кратко это не перескажешь. Однако все вовсе не безнадежно в нашей философии. Просто надо уметь находить настоящие работы. А в чем сложность?

Настоящие работы пишут настоящие философы. А им, в общем-то, все равно, как живут их труды. Они пишут для себя, они даже не пишут, они так живут.

Людям, которые создают словари и Введения, надо поклониться. Это ведь огромная жертва — писать для других вместо того, чтобы жить для себя. Но при этом не надо забывать и того, что Введения и Словари дают весьма ущербный образ философии и понятия «сознание» просто в силу того, что в них не хватает места для хорошего разговора.

А при этом именно это ущербное понимание и становится той культурой, что оседает в нашем сознании. И уж если говорить об очищении сознания, то, похоже, в первую очередь его надо очистить от того, что насорили в нем общедоступные учебники. На сегодняшний день в России нет ни одной простой книги по философии, которая однозначно вспомнилась бы как то, что верно говорит о сознании.

Что ж, значит, здесь искать нечего. Будем искать в сложных книгах. Выбор ведь какой: либо сдаться и отказаться от сознания, либо собраться с силами и преодолеть и настоящую, глубокую философию.

Подозреваю, что она окажется проще простых книг. Мы ее боимся не читавши, заранее, потому что нас запугали философией еще в школе. Попробуем?

Но сначала общая западная Философия. Размышления западных философов о философии и о месте такого предмета, как сознание, в этой философии.

Слой 3. ОБЩЕДОСТУПНАЯ СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Хочу сразу внести ясность. Поскольку я движусь по слоям сознания, от поверхностных вглубь, то в этой части Моря Сознания речь пойдет не о всей западной философии и не о той, что называется философией сознания. Здесь я намерен рассказать все о том же ее слое, что может быть назван общедоступной философией. Она ведь тоже иногда говорит о сознании.

Слой этот особенно важен, потому что его составляют именно те западные работы, которые переводились на русский и оказывались общедоступными. Тут уместен вопрос: а что заставляло русских философов выбирать для перевода именно эти работы? Ведь этот выбор создавал определенное представление о том, что такое современная западная философия?

Конечно, можно посчитать, что главной причиной того или иного выбора была значимость работ. Значимость для чего? Если речь идет о науке как поиске истины, то для познания действительности? А если речь идет о сообществе? То для того, наверное, чтобы установить дружбу с кем-то из зарубежных ученых? С кем? Не с тем же, кто ничего не значит в их научном сообществе? Значит, мы, читая предложенные нам переводчиками книги, вполне можем оказаться изучающими не философию, а пути, которыми правильный философ должен пробираться в соседние научные сообщества. А как с помощью такой науки делать самопознание?

На это могут возразить: конечно, в Науке принято публиковать работы нужных людей, нужных в политическом смысле, но при этом перевод-то остается переводом. Используй его, для чего хочешь! Обман. Перевод — это понимание. Если ты не ставил себе целью перевести работу, поняв, что хотел в действительности сказать автор, к примеру, о сознании, то за тебя эту часть понимания совершит твоя культура. Она сама, без твоего участия, распознает в словах другого человека то, что принято в них распознавать, потому что для культуры все это само собой разумеется. Но разве можно считать то, что разумелось без тебя, пониманием?

Вот такие беды поджидают нас в коварном море философии, когда она говорит о сознании. Поэтому я намерен в этой части книги идти последовательно от простого и поверхностного ко все более сложному и глубокому. Без общего представления о западной философии и о том, чем она живет, не понять и отдельных мыслителей.

Итак, переходя к этой части исследования, я решил начать как обычно — с самого общего представления о том, что же такое западная философия. И чтобы облегчить этот труд — просто воспользовался знаниями других людей, философов, конечно. Ведь как, казалось бы, просто — берешь с полки словарь и читаешь: ко времени выхода нашего словаря западная философия в целом представляла собой то-то и то-то. При этом ее можно разделить на такие-то школы и направления. Подробнее читайте о каждом из них в особых статьях…

Куда там! В словарях теперь так просто не пишут. Прочитай-ка, дружок, весь словарь, состоящий порой из кучи невнятицы, отбрось все, что узнается тобой как не западное, а что останется, сложится у тебя в нужный образ. Никакой обобщающей статьи «Западная философия» в современных философских словарях найти нельзя.

Я понимаю, для проевшего зубы на философских тонкостях зубра, вероятно, выражение «западная философия» даже не имеет смысла. Но почему оно имеет смысл для меня, и имело смысл еще век назад? Да и это не важно; важно, а для кого вы, ребята, пишете свои справочники? Для себя или для тех, кто имеет потребность справляться, поскольку чего-то не знает? Почему современный философ не хочет знать своего читателя? Может, он прячется, чтобы его не разглядели?

Как бы то ни было, философы бывают разные. Некоторые из них пишут о сознании так, что их невозможно читать, но есть и такие, которые пишут красиво и ясно. У них, кстати, нет никаких сложностей с выражением «современная западная философия». Так вот, один из таких философов, кто мне нравится, В. Целищев, не мудрствуя лукаво, пишет в 1997 году:

«Известно, что по большому счету современная западная философия разделена на два направления — "аналитическую философию" и "континентальную философию".

Методы, стиль, предмет исследования и многое другое, что составляет суть философских исследований, понимаются представителями этих двух направлений столь различно, что в некотором смысле между ними разверзлась пропасть, усугубляемая их "географической отдаленностью", — аналитическая философия исповедуется в Великобритании и США, а "континентальная" — в Германии, Франции и Италии» (Целищев. Предисловие переводчика // Рорти, с. XI).

Соответственно, можно было бы даже разделить всю западную философию не на два, а на два и три направления в соответствии с перечисленными странами. И это уже возможный способ разговора. Но Целищев дает это разделение в «Предисловии переводчика» к книге американского философа Рорти «Философия и зеркало природы». Сам же Рорти, в чьем знании того, что сегодня представляет из себя западная философия, усомниться невозможно, дает другое деление в своем предисловии, написанном именно для русских читателей:

«Во времена коммунистического режима русские философы пропустили массу восхитительных, новых, ярких переходных философских проблем. Одни из них зарождались в рамках феноменологической традиции (например, об ощущении внутреннего времени). Другие возникли в рамках Хайдеггеровской традиции (например, о соотношении между первым и вторым разделениями Sеinи Zeit). Много проблем поднималось в рамках традиции ХХвека, которой следовало наибольшее число философов, наиболее динамичной и восторгавшейся по собственному поводу, — англофильской аналитической традиции» (Рорти, с. XVIII).

Иными словами, Рорти однозначно говорит о трех философиях, царивших на Западе в прошлом веке, — аналитической, феноменологии и экзистенциализме. Сейчас, правда, поговаривают о новом направлении, отменившем все прочие — о послефилософской философии. Но поскольку она вряд ли въелась в ваше сознание, а моего не коснулась совсем, то я ее рассматривать не буду. А остальным посвящу по рассказу, выявляя, как они видели и понимали сознание.

Правда, доверия к мнению американца у меня нет. Американец видит только то, что ему нужно для выживания в американском мире. Поэтому я допускаю, что в Европе могли быть и другие направления философии.

Ну и последнее предварительное замечание. Рубежом рождения этой новой Западноевропейской философии я считаю 17–20 годы двадцатого века, то есть время победы научной революции. Думаю, по ходу это станет очевиднее.

Прежде чем перейти к рассказу об отдельных школах, надо сказать еще о некоторых общих чертах западной философии.

Деление ее на аналитическую и континентальную, которое можно разворачивать во множество отдельных школ и подшкол, на самом деле вовсе не случайно. На самом деле даже два этих направления, при всем кажущемся различии, являются одной и той же «современной западной философией».

И это не повтор названия главы, где главное — это указания на время и место. Иными словами, когда я задаюсь вопросом: что там сегодня на Западе? — я отвечаю: современная западная философия. За этим нет содержания. Я всего лишь обозначил предмет разговора. Ну, чтобы, к примеру, не спутать ее с восточной.

Когда же я пытаюсь посмотреть на нее с точки зрения содержания, то я вижу, что на рубеже двадцатого века по всему Западному миру, от России до Америки, назревает недовольство прежней философией, которую сами же философы начинают дружно именовать Метафизикой и осуждать. Первые ростки новой, как им кажется, философии появляются как раз в начале века, а примерно с двадцатых годов эта новая философия побеждает окончательно. Вот именно ее-то я и назвал единой современной западной философией. Уже в двадцатых годах она принимается делиться на направления и школы, у каждого из которых теперь свое звучное и модное имя.

При этом с тридцатых годов, когда европейские еврейские ученые бегут от нацизма в США, между американской и европейской философиями воздвигается «атлантическая стена». То бишь препятствие. Америка «комплексует» оттого, что она полностью зависима от европейских мозгов, что не соответствует ее имперскому самоощущению, и старается это компенсировать показной самостоятельностью. В итоге даже говорить о единстве западной философии становится неприлично. И современная западная философия как единое явление умирает.

Между тем у современной западной философии, как некоего ядра всех современных школ философии, действительно есть общие черты, хотя и нет общей истории. В действительности, аналитическая и континентальная философии рождаются одновременно, но никогда не объединяются, существуют параллельно и не понимают друг друга. К тому же тогда, когда они существуют в чистом виде, их еще не признают в качестве единственных и полноценных философий, а когда это признание приходит, сами их создатели уже меняются и уходят на другую ступень развития, как бы отрицая то, с чего начинали. Речь идет о Бертране Расселе и Эдмунде Гуссерле. Именно они и создали тот философский мир, в котором живет запад сегодня.

Феноменология и аналитическая философия — это разные школы философии, но у них был общий корень. Он, конечно, тоже философский, но я бы говорил о нем как о мировоззренческом. Мировоззрение и философию подчас трудно разделить. Но если говорить о профессиональной философской деятельности и о том, что двигало философами, что заставляло их заниматься этим, о позыве, то разница становится понятной. Что-то заставляло крупнейших мыслителей Европы рубежа двадцатого века начать поиск новых путей. И как ни странно, эти пути оказались поразительно сходны. Показателем является хотя бы то, что американцы, несмотря ни на что, признают феноменологию и вырастающие из нее экзистенциализм и герменевтику.

Я говорю сейчас об американцах как психолог. Их мировоззрение патологично, потому что исходит из установки насаждать свое по всему миру, чтобы превратить его в единый рынок и чувствовать себя там хозяевами. В итоге они просто не видят ничего, чего нет в их собственном мировоззрении. Им такие вещи нечем видеть, нет узнавания!

А феноменологию они видят и уважают. Значит, узнают. А как может ее узнавать аналитический философ, если в аналитической философии нет сходных образов? Ведь не будет же он действительно изучать что-то такое, что незнакомо рынку основных покупателей, а значит, нельзя продать. Это противоречило бы всему, начиная с прагматизма, который так и остался единственной настоящей философией Америки. И это тоже не к слову пришлось. В основании прагматизма, созданного Пирсом и развитого Джеймсом и Дьюи, было то же самое, что позволило узнать феноменологию, а до нее саму аналитическую философию. Узнать и принять.

Так что же было общего в исходном подходе западных философов-революционеров? Несколько вещей, о которых надо рассказывать в некой последовательности. Я бы начал ее с общего недовольства метафизикой. Это еще очень неточное и приблизительное объяснение. Но его стоит понять.

Вообще-то слово «метафизика» только затемняет понимание, если следовать за философами. Они и сами-то с ним запутались, вкладывая в него множество особых, профессионально-философских значений. Скорее всего, именно эти сложности и породили недовольство метафизикой. А что она такое?

Вся философия рождается в Греции, примерно в VII веке до нашей эры, как особое отношение к знаниям. Предположительно, Пифагор первым заговорил о ней, как о любви к мудрости, то есть дал имя философия.

Та начальная философия по преимуществу занималась знаниями об устройстве мира, то есть о природе, фюзисе, по-гречески. В итоге начальная философия получила имя физики.

Но если выйти из самого понятия философии и поглядеть на него же снаружи, то станет ясно, что любое знание о природе двойственно, потому что оно невозможно без человека. Без него природа будет, а знание — нет. Следовательно, должно или может быть две философии. Одна направленная на природу, а другая на человека или на сами знания. Вопрос-то важный — если мы не знаем, как мы знаем, что такое знание и как познавать, то как мы можем быть уверены, что говорим о природе, а не придумываем сказки?!

Как только такая мысль появляется, люди мгновенно делятся на два лагеря: одним по-прежнему есть дело до внешнего мира, до природы или физики, а вторые начинают познавать себя. И уже в первый или ранний период греческой философии это деление очевидно. Гераклит, который вроде бы изучал физику, при этом отчетливо заявляет: я познал себя. Вероятно, это можно понимать как утверждение того, что его понимание природы истинно, ведь познав себя, ты обретаешь возможность убрать помехи из познающего инструмента — своей познавательной способности.

Однако тот первый период оставил нам слишком мало свидетельств. Зато определенно известно, что физика сохраняется как важнейшая струя всей философии постоянно. А вот интерес к познанию познания, то есть гносеологии или эпистемологии, как это предпочитают говорить на Западе, проявляется волнами.

Первой действительной волной познания познавательной способности оказались софисты. Отношение к ним плохое, но это только потому, что Сократ и Платон постарались показать их в плохом свете. На деле же софисты были профессионалами второй философии. Профессионалами в том смысле, что зарабатывали на жизнь, обучая людей думать. На деле это обучение сводилось к тому, чтобы ловко использовать сложности мышления и договоры со слушателями. Но из софистики родился Сократ, философию которого можно считать вершиной и завершением этой школы.

Сократ довел изучение понятий и устройства сознания, содержащего понятия, до совершенства, превратив в самопознание. Платон сумел это показать, но сам вряд ли понял. Видно это из того, что Сократ уходит из жизни философски, а Платон мечется, пытается вмешиваться в политику, строить государства. Его жизнь показывает, что он был Платоном, то есть платоником, а не сократиком. И в этом смысле шел своим путем. Но это сейчас не важно.

Важнее то, что ученик Платона Аристотель попытался объединить все ветви философии в своих сочинениях. В итоге он сначала описал ту философию, что называлась физикой. А потом приписал еще несколько глав или книг, которые стояли в его сочинениях после первых. Их и назвали «После физики», по гречески — Мета-физика.

Совершенно не имеет значения, что в действительности там было у Аристотеля. Сработало само деление на Физику и Метафизику. Оно как бы требовало теперь относить все науки либо туда, либо сюда, либо к физике, знаниям о природе, либо к тому, что к природе не относится.

Далее начался развал философии, точнее, из нее начали уходить самостоятельные науки. И это были, в первую очередь, науки о природе. Уходя и заявляя себя самостоятельными науками, они вместе с тем отбирали у философии право считать их своими предметами. И родился анекдот: теперь философией стало считаться все остальное. Все, что не является науками о природе, остается философии и может быть названо Метафизикой.

Началась путаница, метания и страдания: предмет утрачен, новый постоянно уменьшается, как стареющая луна, а вместе с тем и меняется, так что никак не удается его определить раз и навсегда. Ведь Науки-то все продолжают уходить и выделяться! В средневековье это еще как-то было терпимо, но с нового времени, когда Наука обрела силу и затеяла битву за власть в мире, положение дел стало катастрофическим. Надо было как-то выживать, а старая философия, отдавшая власть и силу собственным детям, оказалась в положении короля Лира.

Она мешала, как соринка в глазу. Убить ее совсем не получалось, потому что в ней была действительная потребность, но и допустить ее существование как некой силы Наука не могла. Философия как Мета-физика всегда была наукой о сознании, а значит, наукой о Духе. Том самом Духе, который был второй и равноправной половиной понятия Бытие вместе с Природой. Наука избрала править от лица Природы, значит, все опоры Духа в мире должны были быть вышиблены, а ими оказались Религия и Метафизика. Борьба против Метафизики была вовсе не борьбой за истину, как и борьба против Религии, она всегда была политикой, борьбой за власть. Причем, простую, конкретную, как говорится, власть, вроде той власти над нефтью, ради которой Америка благодетельствует мир своей «демократией». Именно поэтому вопрос о Материализме и Идеализме и борьба с Религией разгорались всегда в умах революционеров, а не философов. Философов тут просто использовали.

Революция 1917-20 годов была не просто политической, то есть ради власти. Это была Научная революция, где власть захватывала Наука. И она ее захватила во всем мире. Философия, если хотела выжить в новом мире, должна была присягнуть на верность новой госпоже, и присягнуть на крови. Меньшего революционеры не принимали. И она пожертвовала Метафизикой, отрекшись от нее. Метафизика — это не только имя. За ней стоит Божество. И людям вовсе не так просто убить Бога. Отречься — это да. Но кто при этом был убит? И если Бог не хочет уйти из мира, он найдет способы проявиться в нем, даже в том учении, которое от него отреклось. Пути божьи неисповедимы и парадоксальны для нашего ума. Но мы точно можем знать себя и что творим. А что и как творили, рождая современную западную Философию?

Внешне все начиналось с простого и понятного вопроса. Возможно, он был философским, а может, научным. В любом случае, о нем кричали давно, но к концу XIX века возмущение из-за него стало общим местом всех тогдашних философов. Я приведу его в постановке Владимира Соловьева. Он задал этот вопрос в одной из своих последних работ — в «Теоретической философии» 1897 года. Иначе говоря, как раз как бы завершая весь предыдущий период философии. Буквально в ближайшие годы после него появляются первые работы Гуссерля и Рассела.

«Итак, существенная особенность философского умозрения состоит в стремлении к безусловной достоверности, испытанной свободным и последовательным (до конца идущим) мышлением. Частные науки, как издавна замечено философами, довольствуются достоверностью относительного, принимая без проверки те или другие предположения. Никакой физик не побуждается своими занятиями ставить и решать вопрос о подлинной сущности вещества и о достоверности пространства, движения, внешнего мира вообще, в смысле бытия реального: он предполагает эту достоверность в силу общего мнения, которого частные ошибки он поправляет, не подвергая однако генеральной ревизии. <…>

Поэтому достоверность, достигаемая частными науками, непременно есть лишь условная, относительная и ограниченная. Философия, как дело свободной мысли, по существу своему не может связать себя такими пределами и стремится изначала к достоверности безусловной или абсолютной.

В этом она сходится с религией, которая также дорожит безусловною достоверностью утверждаемой ею истины; но религия полагает эту безусловность не в форму мышления, а в содержание веры» (Соловьев, Собрание сочинений, т. 9, с. 94).

Можно считать, что Владимир Соловьев оказался идеологом философской революции, вложившей достоверность в «форму мышления». Хотя я сомневаюсь, что Гуссерль или Рассел его читали. Это было общим веянием эпохи. И я вовсе не оговорился, называя требование достоверности то ли философским, то ли научным. Хоть Соловьев и прав, утверждая, что Науки довольствуются приблизительной достоверностью своих построений, при этом выглядят их построения абсолютно точными и в силу этого неопровержимыми, а значит, истинными. Почему? Да потому что они ограничили себя только тем, что описывается математически. И в рамках математики все точно. Вот если пространства, движения или вещества нет в том смысле, как это понимается, то все рушится, потому что это исходные утверждения или основания расчетов. В основаниях Науки могут быть слабости. Но в дальнейших расчетах все точно. Кстати, Наука и уперлась сейчас в то, что Ньютоновские основания поплыли. Возможно, что все, что Наука создала — всего лишь частный случай в рамках какого-то кусочка мира. Выход за его рамки — крах не научного мировоззрения, а научной цивилизации. Но это сейчас неважно.

Важно то, что Философия оказалась постоянно посягающей на те основания, которые наука утвердила на глазок. Просто, как в Диамате, — Материализм единственно правильное учение, а кто не с нами, тот враг, а не философ. А значит, враг и тот, кто позволяет это философам — сама Философия. Нужно было срочно что-то сделать, чтобы выжить в новом мире. Выжить, конечно, не телесно, а в качестве уважаемого человека, мыслителя, философа, в конце концов.

И вот из вопроса о достоверности знания рождается мысль, которая уже звучит у Соловьева — о том, что философское, а вовсе не научное, знание не достоверно, а значит, и не точно. Перечитайте еще раз слова Соловьева о «стремлении философского умозрения к безусловной достоверности». Стремящийся не имеет! Философия на рубеже веков вдруг осознала, что не вправе ничего предписывать Науке, поскольку сама не владеет точным языком.

А он и не может быть точным, пока речь идет о сущностях. Сущность — это жизнь, она текуча. И тут свидетельство может быть только на уровне переживания и доверия к нему и к слову другого. Либо ты видишь это в себе и не нуждаешься ни в какой достоверности, либо ты знаешь другого как мистика и доверяешь ему. Но люди не любят доверять. Не доверяли ни Сократу, ни Христу.

Более того, в недоверии Богу есть великий соблазн, позволяющий заявить: вот видишь, я не доверяю тебе, значит, никакой точной науки на доверии создать нельзя! Я тебя уничтожил всего лишь таким малым усилием, как созданием примера недоверия лично из себя. Вообще-то цена научного недоверия — отречение, но что это в сравнении с научной славой и властью над миром!

И вот достоверность из доверия превращается в точность. А символ точности — математика. Философия должна либо умереть, либо овладеть математикой, точнее, вернуть себе математику. Ведь были времена — от Пифагора до Платона — когда математика была орудием исключительно философским. Сейчас математика не очень подходит для философии, но попытка стоит того. И Аналитическая школа пошла именно этим путем.

Соловьев, правда, был мощнее Рассела как философ. Поэтому он говорил философичнее, то есть точнее: достоверность нужно вложить в «форму мышления». А что это за форма, уже не так важно. Главное, что формы, в отличие от сущностей, могут быть превращены в знаки, знаки же становятся словами и предложениями. Так рождается точный язык описания мира. Не способ жить в мире, а способ его описывать, что означает, познавать. Познавать опять же не мир, а познавательную способность. Мир познается проживанием.

Жизнь и показала, что Соловьев был прав. Аналитическая философия сначала бурно развивала математику, потом скатилась от математики к математической логике, потом к предложениям обычного языка, а сейчас и вовсе погрустнела и пытается успокоиться в родном и безотказном прагматизме.

Гуссерль, кстати, тоже начал с математики, а потом перешел к логике. Феноменология именно из нее и рождается. Потом Хайдеггер, лучший и любимый ученик Гуссерля, уйдет из феноменологии в экзистенциализм, точнее, в науку о бытии, потому что нельзя жить в одних лишь формах, когда-то надо просто жить. Но тем не менее, логика оказалась тем третьим общим местом — после отрицания метафизики и вопроса о достоверности знания, — что объединило западную философию в начале XX века.

Вот из тех видов логики, которые развивали Гуссерль и Рассел, и развилось все современное западное мировоззрение и его различия. Соответственно, вся современная западная философия исходно оказалась посвященной вопросу о достоверности знания, а значит, вопросу о том, что такое сознание человека. Но это до сих пор далеко не очевидно для самих философов, потому что «сознание» принадлежало как понятие метафизике и ее разделу, называвшемуся психологией. Их надо было заменить на что-то приемлемое в глазах Науки. На «ум», что ли, или «внутренний мир человека».

Нет точного имени, нет и точного понимания. Впрочем, давайте посмотрим.

Часть 1. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Глава 1. Вернуть царице престол.

Советские философские словари, очевидно, преследуя какие-то скрытые цели, об аналитической философии говорили невнятно, а Бертрана Рассела (1872–1970) представляли, скорее, общественным деятелем, чем философом. Еще с 1986 года Философский словарь под редакцией И. Фролова считал первой работой Рассела изданное в 1915 году «Наше познание внешнего мира». С аналитической философией его вообще не связывали. Сам Рассел о начале своей философии рассказывает так: «К концу 1898 года Мур и я восстали против Канта и Гегеля. Мур начал бунт, я верно за ним последовал. Думаю, что первым опубликованным разъяснением новой философии стала статья Мура <…> "Природа суждения"» (Рассел, Мое философское развитие, с. 11).

Об Эдварде Муре (1873–1958), с которым Рассел работал в Англии в Кембриджском университете, я пока рассказывать не хочу, поскольку у меня нет задачи написать историю аналитической философии. Все, что мне нужно, — показать то, что позволит понять, как аналитическая философия видит сознание.

Что же касается Рассела, то, как видите, он сам считает, что новая философия, позднее получившая название аналитической, начиналась в 1898 году с вопросов о природе нашей способности суждения. Однако, хоть Рассел и совершенно прав, на самом деле это были лишь поиски отдельных философов. Философия как сообщество и общественное явление, родится значительно позже. Хронологически где-то в период с 1915 по 1922 год. Но хронология ничего не объясняет. Важнее понять это содержательно.

А содержательно она родится после тех работ, которые делают ее философией в профессиональном смысле слова. Иными словами, которые позволяют людям распознать ее как философию, в которую можно войти, которой можно овладеть и которую можно использовать. Это всяческие Введения, Основания и Учебники. В сущности, это всегда работы, кажущиеся разъяснениями тех открытий, что сделаны выдающимися, и в силу этого непонятными другим, умами. На деле же это более или менее удачные попытки самому понять, что же ты сказал, делая свое открытие.

Собственно, открытие было сделано Расселом в 1902 году совместно с Альфредом Уайтхедом (1861–1947). И это было открытие способа, как сделать философию точной Наукой, которую признают равной среди равных. Они придумали, как вернуть Философии математику!

«На протяжении всего периода от 1900 до 1910 года Уайтхед и я отдавали большую часть времени тому, что в конце концов стало "Principia Mathematica".

<…> Моя книга "Принципы математики", которую я завершил 23 мая 1902 года, была слабым и весьма незрелым наброском будущего труда, но отличалась, однако, от него тем, что содержала дискуссии с другими философскими концепциями математики.

Наши проблемы были двух родов: философские и математические. Вообще говоря, Уайтхед оставил философские проблемы мне. <… >

Главная цель «PrincipiaMathematica» состояла в доказательстве того, что вся чистая математика следует из чисто логических предпосылок и пользуется только теми понятиями, которые определимы в логических терминах» (Там же, с. 20).

Американский историк философии Барри Страуд писал об этом так:

«Аналитическая философия всегда рассматривалась главным образом как негативная, критическая философия, как радикальный разрыв с одурманивающей метафизической традицией. Если это и верно, то только по отношению к некоторым чертам аналитической философии в средней период ее развития.

Но только отчасти можно отнести это положение к работам Бертрана Рассела 1900–1918 годов, с которых аналитическая философия и начиналась. Рассел определенно считал, что отверг господствующую философию своего времени и большинство метафизических систем прошлого. Но в основном его критика была неверной именно в силу той роли, которую он на себя взял.

Метафизика дала неправильное объяснение мира, и Рассел полагал, что ему удалось выяснить, почему это произошло. Но он не отвергал саму задачу законченного объяснения мира и приближения к тому, что называл "окончательной метафизической истиной". Напротив, Рассел искал средства, необходимые для ее правильного решения.

Основанием для Расселовского разрыва с прошлым стала логика. Даже поэтому такой разрыв не мог быть окончательным. Рассел полагал, что любая здравая философия всегда должна начинаться с объяснения предложений, то есть того, что может быть истинным или ложным, а это вопрос логики. Он показал, что вся Лейбницевская метафизическая теория монад была выведена из логической доктрины предложений и истины.

То, что было новым у Рассела — это вид логики, которую следовало разработать для метафизического употребления» (Страуд, с. 160).

Разбирая эти свидетельства, прежде всего, хочу отметить периодизацию и оценку аналитической философии Рассела, которая сделана Страудом. Во-первых, у него довольно явно звучит, что философия Рассела — это еще не совсем то, что называют аналитической философией. Он еще не расстался с Метафизикой. И это верно, он ведь еще философ-метафизик, лишь исследующий слабости взрастившей его школы. Во-вторых, у Страуда четко поставлена граница первого периода аналитической философии, когда ее, в сущности, еще нет, но идет становление: 1900–1918 годы. Аналитическая философия творилась до 1918 года, а родилась после 1922 года. Она — детище научной революции и всемирного интернационала ученых.

Что еще нужно добавить, так это то, что в основу своей логики Рассел положил логические разработки Пеано и Фреге. Они назывались «кванторной логикой». Что это такое, не столь важно. Важнее, что логика эта математизированная. Но с мировоззренческой точки зрения, пожалуй, гораздо важнее то, что Страуд подметил у Рассела странные отношения с метафизикой. Думаю, он их не совсем понял. «Он не отвергал саму задачу закономерного объяснения мира»… «Напротив, Рассел искал средства, необходимые для ее правильного решения». Страуд говорит эти слова, а потом подводит к «Principia Mathematica» и не видит связи: а что такое «Principia Mathematica» в истории науки?

Для человека, мало-мальски знакомого с историей и математикой, — это то, с чего начиналось триумфальное шествие Науки по миру. Сейчас это называется Ньютоновской картиной мира, потому что в 1687 году стало основанием всей физической Механики. Тогда Ньютон написал «Математические начала натуральной философии». «Principia Mathematica»… С тех пор математика стала особенно почитаемой Наукой. А Физика — царицей Наук. Что же хочет сделать Рассел? Не отобрать ли престол у Физики для Философии, создав новую, теперь философскую Механику мира? На немалое дело замахивался Бертран Рассел. Вот только философское ли оно?

Что я имею в виду? Вдумайтесь сами. Ньютон называет свое сочинение «Математическими началами естественной философии», но мы прекрасно знаем, что это были основания не философии, а Физики. Но Ньютон еще мог считать это философией, потому что не знал, чем закончится его усилие. А Рассел знал, что благодаря этому труду Физика стала образцовой Наукой, которой стремились подражать все остальные, а Ньютон был признан величайшим гением современности. Гений — это как Звезда героя. Гениями не рождаются и не становятся, ими награждаются от имени общественного мнения.

Иными словами, «математические принципы» — это очевиднейшее орудие захвата власти в мире и обретения в нем достойного места. Лично для себя. Если это и философия, то философия жизни и, скорее всего, весьма прагматичная. Другой вопрос: позволяет ли это орудие и к истине приближаться? Но это действительно другой вопрос. Что же касается Математики, то она заслуживает небольшого отступления.

Каким-то необъяснимым образом Математика получила имя Науки. Математика не обладает никакими признаками Науки, кроме одного — вокруг нее собирается сообщество людей, именующих себя учеными. Люди эти действительно ученые, но математика от этого Наукой не становится. Как, к примеру, не становится Наукой плавание под водой или экстремальные виды спорта, хотя им тоже надо много учиться.

Наукой является Физика, которая использует математику как некое орудие. Вот на этом примере можно будет понять мое утверждение. Физика — это образцовая Наука, потому что она изучает часть мира, отобранную у Философии. В этом смысле у нее есть действительный предмет. У математики же нет иного предмета, кроме себя самой. Как, к примеру, у формальной логики, из-за чего Рассел и сближает их.

Что же при этом в действительности делает Физика? Ускоряет частицы, создает бомбы, исследует космос? Все это заблуждения, деревья, за которыми не видно леса. Суть всех отдельных действий Физики в том самом, что назвали именем Ньютона, — в создании физической или Ньютоновской картины мира. Иными словами, Физика занимается лишь одним — она описывает мир, стараясь сделать это описание как можно точнее. Когда это удается, когда удается описать закономерно повторяющееся взаимодействие частей мира, это описание передается технологии, и она воплощает его в технэ — рукотворном искусстве или ремесле, как переводится это греческое слово. Иными словами, в низшем искусстве, поскольку высшее — это живописание мысленными образами, рождающееся из созерцания, то есть теории.

Вот и вся Физика— в ней всего две части: искусство созерцать определенные части мира и искусство записывать свое созерцание, чтобы сделать его общедоступным. Все естественнонаучные способы исследования — ничто более, чем современный способ вести созерцание. А вот запись — это больное место. Она нуждается в инструменте, и инструмента действительно хорошего нет до сих пор. Изначально Физика, как и вся Философия, описывала мир на обычном языке. Он хорош тем, что им можно описать все, что способен созерцать человек. Но зато не все, описанное обычным языком, можно передать технэ, то есть воплотить в технику. Ведь технике нужен очень точный язык.

Именно этот язык и приспособил для физики Ньютон, увязав математику с физическими задачами. Математика обладает той степенью точности, которая нужна для воплощения образов в технику. И это однозначно показывает, что она такое. Математика — это язык, всего лишь один из множества доступных нам языков, приспособленный для определенного вида описания мира. Математика как язык хороша там, где есть количества, меры, взаимодействия и пространства. Это ее плюс. И это то, что Физика выиграла, основав себя на математике. Но в итоге ей пришлось отсечь себя от множества вещей, которые не поддавались математическому описанию, но существовали в обычном языке. Обретя математику, Физика превратилась в ограниченно-непререкаемую Науку. В рамках математики она точна, покуда математика поддерживает у нас иллюзию своей точности, но она больше не в состоянии говорить о чем-то за рамками Математики.

А за рамками Математики весь настоящий мир, поскольку Математика вообще не имеет к нему отношения. Это чисто умозрительная, идеальная, как говорится, Наука. И кстати, очень страдающая из-за того, что физики, ограниченные математическим аппаратом, больше не в состоянии ей предлагать новые предположения об устройстве мира. Математика развивается как способы описания пространств и взаимодействий, но как развиваться, если физики не находят новых пространств и новых взаимодействий?

Что-то не так было с решением Физики ограничить себя математическим языком. В этом была явная слабость, и хуже того — ловушка, ведущая к.

Загниванию, именно это и почувствовали Рассел и прочие творцы аналитической философии. Физике нужно было вернуть тот полет воображения, который давал обычный язык, но сохранить предельную точность описаний. Математика должна была быть заменена на строгий, то есть формальный, но живой язык. Вот откуда появилась мечта о логике как строгой науке. О логике очень формальной, буквально математической, но проверяемой бытовым языком. Именно вокруг этой задачи и будет вертеться весь аналитический поиск двадцатого века.

К 1910 году Рассел, а кстати, и Гуссерль одновременно с ним, впервые оказались способны доступно изложить свои прозрения на языке, понятном только логикам. Это значит, что примерно с этого времени они берут установку на создание философий в том смысле, в каком их школы понимаются сейчас. Мы уже видим, что это заняло у Рассела около 7–8 лет. Так же и Гуссерля.

В 1910 году Рассел пишет, а в 1912-ом издает первое введение в новую философию, что означало, что он почувствовал себя готовым к битве за мир. Называлась эта небольшая работа «Проблемы философии». Как пишет переводивший ее В. Целищев:

«Не следует, правда, считать эту книгу просто элементарным введением в философию, поскольку в ней нашли отражение многие сложные темы, трактовка которых Расселом оказала огромное влияние на следующее формирование логического эмпиризма и всей неопозитивистской философии» (Целищев. Предисловие переводчика // Рассел, Проблемы философии, с. 3).

Иными словами, аналитическая философия как философия вырастает из этой работы, а не из «Принципов математики». Психологическую разницу вы, я надеюсь, уже видите: Из «Принципов математики» вырастает не философия, а сообщество с именем Аналитическая философия.

Что же было в этом Введении? Не могу рассказывать о нем подробно, но обращу внимание на две примечательные вещи, с которых оно, кстати, и начинается. Первая — это название первой главы: «Явление и действительность».

Поразительное сходство с феноменологией, которая тоже наука о явлениях. Но есть и разница.

В то же время, в 1913 году, в России выходит работа Густава Густавовича Шпета, посвященная Гуссерлю. Она называется «Явление и смысл». Вот и принципиальная разница. Феноменология связывает явления со смыслом. А аналитическая философия, условно говоря, с действительностью. Почему «условно говоря»?

Вспомните, Целищев называет другое имя философии Рассела — логический эмпиризм. Это значит, что речь идет не совсем о действительности, а о его познании, которое дано нам в опыте. Что такое «опыт» и «факт» аналитической философии — это еще тот разговор, но то, что она идет грудь в грудь с феноменологией — очевидно.

Рассел начинает все свои рассуждения другой важной мыслью, ее мы с вами уже читали у Владимира Соловьева, которого Рассел точно продолжает:

«Существует ли в мире знание столь достоверное, что никакой разумный человек не мог бы подвергнуть его сомнению?

Поначалу этот вопрос может показаться весьма легким, но на самом деле это один из самых трудных вопросов, которые только можно вообразить. Когда мы осознаем трудности, которые встают на пути прямого и убедительного ответа на этот вопрос, мы приступаем к изучению философии — потому что философия есть просто попытка ответить на такие фундаментальные вопросы не беззаботно и догматически, как это часто делается в обыденной жизни, да и в науке, но критически, после исследования всего того, что озадачивает в таких вопросах, и после осознания всей неясности и путаницы, которые сопутствуют нашим обыденным представлениям» (Рассел, Проблемы, с. 5).

Жизнь, причем, часто устами последователей Рассела, показала, что где-то в самых основаниях аналитической философии была заложена ошибка. Я думаю, что она скрывается в самой первой строке: Существует ли в мире знание столь достоверное, что никакой разумный человек не мог бы подвергнуть его сомнению?'Нисколько не исказив Рассела, добавлю: разумному сомнению.

Если бы, написав слова «Явление и действительность», Рассел и поставил себе задачу говорить о взаимоотношениях действительности и ее явлений в нашем сознании, он в этой первой строке задавался бы вопросом о том, насколько явления соответствуют действительности, насколько точно наше познание действительности, если мы созерцаем явления. Но он занят другим, как мы говорили, он занят пока захватом мира, точнее, мира людей, и поэтому ему есть дело, скорее, до общественного мнения, чем до действительности. Он занят убедительностью, а не достоверностью. Отсюда и задача: создать способ описания, который нельзя оспорить подвергнуть сомнению, — имеющимися у нас средствами разума.

Значит, вся эта новая софистика будет посвящена способам доказывать свое мнение, способам обосновывать как правильное то, что хочет сильный. Именно так и завершилось развитие аналитической философии в современном мире. Именно она дает уверенность современным англо-американским идеологам Имперского мировоззрения. Думаю, дальше тяга аналитической философии к логистическим играм будет очевидна. Соответственно, станет понятным и их отношение к сознанию.

Глава 2. Сознание в переводах аналитической философии.

После того, как Рассел, Мур и Уайтхед заложили основы новой философии, она развивалась, смещаясь от математики и матлогики в сторону философии языка и, как это пишут наши философы, в сторону философии сознания. Это выглядит обнадеживающим. Тем более, что и среди переведенных на русский язык книг аналитиков постоянно мелькают работы, содержащие в названии слово сознание.

Поскольку мы в России знакомимся с аналитической философией в переводах и благодаря рассказам о ней наших профессиональных философов, у нас складывается впечатление, что аналитическая философия много и естественно занималась сознанием и, наверное, нашла ответы.

Наши профессионалы, издавая работы аналитических философов, сумели убедить и читателей и себя, что в 80-ые годы прошлого века в аналитической философии произошла «трансформация от философии языка к философии сознания» (Петров, с. 17). Даже статьи с таким названием писали.

Как вы уже догадываетесь, нас обманули, и с философией сознания не все ладно.

Вообще-то рассказ о том, как наши философы не поняли аналитиков, можно было бы и опустить. Но из него можно извлечь урок, который мне кажется очень полезным. К тому же, он так или иначе поможет говорить о науке толкования текстов — герменевтике, еще ждущей своей очереди. Урок этот связан с начальным умением понимать текст.

Если честно, я считаю русских переводчиков философии лучшими в мире. Перевод — это все-таки не создание литературного произведения, а понимание. Особенно в случае с философским сочинением. В России переводами занимаются интеллигенты. Самые интеллигентные люди идут в переводчики. Наверное, это вызвано желанием воплотить самую суть интеллигентности. А она в понимании, в потребности и способности понимать других. Интеллигент — это понимающий. Соответственно, тот, кто хочет понимать других, идет туда, где это нужно и возможно. Например, в переводчики.

И все же даже самые лучшие переводчики не свободны от своей личности и своей культуры. Понимая другого, ты должен либо стать им, либо понять его с какой-то точки зрения, то есть понять как русский человек, или как философ-материалист, или как просветитель. В итоге — при всем старании наши переводчики не воссоздают то, что переводят, на русском языке, а понимают его так, как позволяет им их личность. И это значит, что, читая перевод, ты должен или довериться переводчику, или понять сначала его, а потом сквозь его понимание понять автора.

Мысль изреченная есть ложь, и авторов никто и никогда не понимал. Понимание на деле оказывается лишь использованием для своих нужд. Вот и я искренне признаюсь, что не столько пытаюсь понять аналитическую или другие философии, сколько пытаюсь понять, есть ли у них что-то полезное для очищения и самопознания. Но поскольку я их читаю в переводах и с пояснениями русских переводчиков, я вынужден сначала разобраться с переводами.

И вот я, к примеру, беру изданные в 1987 году в России в сборнике «Философия, логика, язык» работы ведущих аналитиков и читаю во вступительной статье В. Петрова, разбирающего философию языка Джона Сёрла (Searle):

«Взятые по отдельности, эти тезисы не вызывают больших возражений. Но в совокупности они, на наш взгляд, дают ошибочную картину того, как язык действительно связан с сознанием.

Следуя Серлю, интенциональные состояния спонтанно, имманентно продуцируют сами из себя лингвистические акты, язык в целом.

Но материалистические традиции и данные современной психологии убедительно говорят о необходимости более широкого представления связи "языка и сознания" — в рамках человеческой деятельности, обязательно включающей материальную практику. "Сознание… с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди" (Маркс)» (Там же, с. 14).

Нужно ли доказывать, что это пишет профессиональный философ-диаматик? А что это значит для понимания работы Сёрла? Мы уже видели, что Диамат никогда не говорил о сознании как таковом. Значит, и сейчас он говорит о том, что пишет Сёрл, соотнося со своим понятием сознания. Могу забежать вперед и сказать, что и у Сёрла никакого действительного понятия сознания нет. Он и пишет-то не о сознании, а об уме. И вот один слепой объясняет нам живопись другого…

С точки зрения той потребности, что есть у нас, Петров совсем не понял Сёрла и, должно быть, внес искажения в его понимание. Ну а поскольку он сам не переводил, это должны были сделать переводчики, которые, вероятнее всего, подбирались из той же команды. Какие искажения — неизвестно. Переводчики безмолвствуют и предоставляют говорить своим переводам. Надо быть внимательным и надеяться, что искажения не велики.

Но сначала я хочу понять, каково мировоззрение переводившей аналитиков команды. Что они могли знать и думать об этих философах. И я предполагаю, что они должны быть из той же среды, что и возглавляющий их В. Петров. И я ищу в его предварительной статье те места, которые выдают культуру и мировоззрение этой команды. Естественно, связанные с сознанием. И нахожу:

«В предшествующем периоде — 60—70-е годы — в зарубежной философии языка преобладала та точка зрения, в соответствии с которой природу языка можно уяснить, изучая все, кроме сознания индивида, сферы ментального.

Сейчас этот запрет снят. Возможно, что решающим обстоятельством такой переориентации явились не чисто научные, а практические соображения, связанные с развитием вычислительной техники, систем с элементами искусственного интеллекта.

Дело в том, что трудности с машинным переводом естественного языка, переход от баз данных к базам знаний, проблемы создания естественноязыкового интерфейса потребовали изменений и в подходах к изучению языка. Неудовлетворительными с практической точки зрения были признаны не только бихевиористская теория языка, но и более поздние модели, учитывающие аспекты употребления.

Сейчас общепринятым становится подход, считающий, что успешное моделирование языка возможно только в более широком контексте моделирования сознания» (Там же, с. 12).

Моделирование сознания! Вот теперь все более или менее проявляется. Тогда, в 80-е, наши философы еще очень плохо знали, что такое компьютер и программирование. Персональных компьютеров еще не было, а говорить уверенно о больших машинах мог только тот, кто на них работал. Но уж никак не философ. Поэтому философы вынуждены были петь с чужих слов. Все упоминания о «машинном переводе» означают, что речь идет о так называемой «семиотической школе», которая у нас в России попыталась штурмовать эту вершину еще в шестидесятые годы. Тогда же, испытав первую горечь неудач, молодые, но талантливые реформаторы, затаили ненависть к математике, ведшей себя действительно высокомерно, и сбежали в мифологию и этнологию. Иными словами, от матлогики ушли в естественные языки.

Это были выдающиеся люди и выдающиеся умы. Остальные философы были так напуганы их неудачами, что сами даже не пытались заглядывать в темы, связанные с кибернетикой, информатикой и программированием.

Сейчас, когда компьютер стал значительно понятнее, я могу уверенно сказать, что эти слова Петрова требуют даже не двойного, а тройного понимания. Во-первых, он сам говорит что-то не очень для себя понятное, вычитанное из популярных изданий, как, например, слова о «переходе от баз данных к базам знаний и проблемах создания естественноязыкового интерфейса».

Во-вторых, он повторяет мысли наших ведущих семиотиков, мучавшихся с машинным переводом и оправдывавшихся за неудачи.

А в-третьих, повторяя семиотов, он повторяет и их попытки переводить и понимать американцев. Так рождается: «Сейчас общепринятым становится подход, считающий, что успешное моделирование языка возможно только в более широком контексте моделирования сознания».

В ту пору, когда рождались эти слова, как раз происходил бурный отрыв американцев в компьютеростроении. Мы пытались не отстать, а для этого нам нужно было знать, что они делают и как это у них понимается. Перевод подобных работ был госзаказом, и наши интеллигенты пытались «мыслить по-американски», не очень-то понимая американцев. Человек, более или менее знакомый с программированием и теорией искусственного интеллекта, никогда бы не написал, что идет моделирование сознания. У американцев, которые и диктовали тогда моду, просто нет такого речевого оборота. Они, говоря об искусственном интеллекте, говорят об уме, обозначая его словом «mind» и никогда consciousness, то есть собственно сознание.

А вот теперь можно заглянуть и в книгу, которая пообещала нам показать движение аналитической философии от языка к сознанию. Честно признаюсь, если только в книге есть предметный указатель, я заглядываю в него прежде оглавления. Но в сборнике «Философия, логика, язык» в предметном указателе нет слова сознание. Такое понятие не используется самими авторами в текстовой ткани. Правда, есть статья Дж. Остина с названием «Чужое сознание». За название, как за любое имя, надо нести ответственность. Как мог Остин, говорящий как раз о точности языка, дать такое название своей работе и при этом не использовать понятие «сознание» внутри?

А очень, очень просто. Он никогда не давал ей такого названия! Статья, которую наши переводчики перевели как «Чужое сознание», названа самим.

Остином «OtherMinds» «Другие умы». Перевод «Чужое сознание» лучше. Почему? Да потому что он звучит по-русски. Другие умы — не очень впускают в себя, а вот чужое сознание — это что-то, во что можно войти. А Остин говорит именно об этом, о внутреннем мире. Переводчик перевел очень хорошо. Но он не понял и исказил Остина. Почему? Да потому, что он даже не подозревал, что имеется запрос на разграничение и понимание этих понятий. Ни он сам, ни издатели, ни философская среда России того времени не нуждалась в большей точности перевода, потому что понимала сознание так, как было заложено в нашей философской культуре. А в ней содержание ума было содержанием сознания. А значит, ум был равен сознанию.

То, что такая связь есть и ошибка вовсе не случайна, очевидно. Но вот вправе ли мы так поверхностно думать о сознании, это вопрос личный для каждого из философов.

Что же касается ошибки в переводе и понимании, когда английское понятие «Mind» переводилось русским словом «сознание», то она вовсе не единична.

Примеров подобных переводов множество. Так А. Золкин переводит название книги Д. Армстронга «Materialist Theory of the Mind» как «Материалистическая теория сознания» (Аналитическая философия, М.: МГУ, 1993).

То же самое относится и к переводу книги X. Патнэма «Mindsand Machines», которая у нас звучит как «Сознание и машины». Думаю, что и его «Философия сознания» есть на самом деле «философия ума». Во всяком случае переводчики «Философии и зеркала природы» используют именно это словосочетание. Другая работа Патнэма «Mind, Language and Reality» у нас переводится как «Сознание, язык и реальность».

Тот же Петров, рассказывая об Остине, пишет:

«Так, Дж. Остин… предлагает различать по крайней мере две основные модели употребления выражения "Я знаю". Первая модель описывает ситуации с внешними объектами ("Язнаю, что это щегол"), вторая— характеристики «чужого» сознания ("Язнаю, что этот человек раздражен")» (Там же, с. 15).

А теперь посмотрим, что же в действительности пишет Остин.

«Дж. Уисдом правильно отмечает сложности, возникающие при рассмотрении таких вопросов, как How do weknow that another mani sangry? 'Откуда мы можем знать, что другой человек рассержен? Он приводит и ряд других форм того же вопроса: Dowe(ever) know? 'Знаем ли мы (когда-нибудь) что-нибудь на самом деле? Canweknow? 'Можем ли мы знать что-нибудь? How can we know the thoughts, feelings, sensations, mind of another creature? 'Как мы можем знать мысли, чувства, ощущения, желания других людей? и т. д.» (Остин, с. 48).

Если вы вглядитесь в перевод последнего предложения, которое Петров и понимает как «характеристику чужого сознания», то увидите, что и переводчик испытывал с ним трудности. Дословный его перевод должен бы быть таким: Как можем мы знать мысли, чувства, ощущения, ум другого существа? Такой перевод «не звучит» и переводчик идет на отступление от дословности, пытаясь заменить его пониманием: мысли, чувства, ощущения, желания других людей.

Вероятно, наиболее правильным было бы перевести так: как можно знать, что на уме у другого. Или: чужая душа потемки. Как вы видите, слово «душа» тут «звучит» лучше всего. Но еще лучше оно показывает условность такого оборота. Речь идет не о душе, но зато любой русский поймет, что хотел сказать Остин. При одном условии: если Остин просто говорил, а не работал над точностью своих высказываний, поскольку был занят математической логикой языка и сознания.

Да, в общих чертах, Остин и все аналитики говорят о сознании. Но стоит только перевести их так, как возникает вопрос: а что они говорят? В данном случае хороший перевод уничтожил философию.

Хуже того, переводы всех философских работ, в которых упоминалось сознание или сознание появилось как перевод каких-то иноязычных словосочетаний, оказываются на деле искажениями и не знакомят, а наоборот, мешают понять исходные работы. Почему это происходит? Ответ, я думаю, очевиден: не имея собственного определенного понятия сознания, переводчик и не может понять, что же хотел сказать иноязычный автор о сознании. В итоге, я подозреваю, все, что знают русские люди об англо-американской философии сознания, оказывается обманом и самообманом. Такой философии не существовало совсем. По крайней мере, в рамках общей Философии.

Пожалуй, единственный способ перевода таких работ, который допустим — это дословный перевод с пояснениями и соображениями переводчика, вынесенными за текст. Впрочем, еще вернее поможет, если мы все-таки поймем, что такое сознание, и как оно соотносится со всеми остальными словами, которыми мы его заменяем. Поэтому я бы хотел еще раз заглянуть в аналитическую философию и попробовать вытащить из переводов представления о том, как же сами аналитики видели и понимали сознание.

Глава 3. Сознание аналитической философии.

Надо отдать должное аналитическим философам — они постоянно и искренне исследовали историю философии как историю развития мысли. Им почему-то было очень важно понять, из чего родились их взгляды и являются ли они естественным движением дальше. Наверное, это связано с их позитивистской настроенностью на победу. Не знаю, но как они видели свои истоки, покажу.

Как вы помните, Рассел начинает свое Введение («Проблемы философии») с вопроса о достоверности знаний. Вопрос этот возникает в философии после того, как Декарт заглядывает в себя и, не найдя ничего более устойчивого для основания рассуждений, заявляет: я мыслю, значит, я существую. Cogito ergo sum.

Каким-то образом Философия посчитала, что Декарт говорил о сознании, противопоставляя его внешнему миру. Марксистская формула «бытия и сознания» рождается именно отсюда. Если вы не забыли, Марксизм путал сознание с мышлением. Аналитическая философия видела ту эпоху примерно так:

«После нескольких столетий стерильной традиции, резонерства и фанатизма в философии в эпоху Возрождения родилось изобилие безымянных еретических, часто противоречивых понятий, кристаллизуясь в общие и окончательные проблемы. Новая точка зрения на жизнь бросала вызов человеческому уму, видя смысл в сбивающем с толку мире, и во владение вступил картезианский век "естественной и умственной философии".

У этой эпохи была могущественная и революционная идея: разделение всей реальности на внутренний опыт и внешний мир, субъект и объект, личную реальность и публичную истину» (Лангер, с. 16).

Далее у пишущей это американского философа Сьюзен Лангер идут слова, которые вначале могут показаться сложными. Но они столь важны, что их стоит понять. И сложность эта не случайна, она показывает то, как сложно понимают философы эту тему.

«Сам язык того, что является теперь традиционной эпистемологией (то есть гносеологией или наукой о познании — АШ), выдает это базовое понятие.

Когда мы говорим о «данном», "чувственных данных", «феномене» или "других "я"", мы считаем само собой разумеющейся непосредственность внутреннего опыта и непрерывность внешнего мира. Наши фундаментальные вопросы облекаются в такие термины: "Что в действительности дано уму? Что из чувственных данных гарантирует истину? Что лежит по ту сторону наблюдаемого порядка феноменов? Каково отношение ума к мозгу? Как мы можем познать другие "я"?".

Все это знакомые проблемы нашего времени. Ответы на них разрабатывались в целые системы мысли: эмпиризм, идеализм, реализм, феноменология, экзистенциальная философия и логический позитивизм» (Там же, с. 16).

Логическим позитивизмом Лангер, пишущая это в 1940—41 годах, называет философию Рассела или все начало аналитической философии.

Уже в этих строчках, в самом подборе вопросов вы можете заметить нечто, что связано с пониманием. Лангер понимает сознание, как философ определенного направления или как нужно его понимать, чтобы эта философия состоялась. Чтобы сделать свои слова яснее, приведу пример подобного понимания, взятый из беседы с видным аналитиком Доналдом Дэвидсоном. Это самое начало 90-х годов прошлого века.

Сначала Дэвидсон связывает себя с прагматизмом Дьюи и отгораживается от эмпириков и позиции другого аналитика Уилларда Куайна:

«Куайн хочет начать с того, что непосредственно дано индивиду. Он полагает, что нужно начинать с показаний наших органов чувств и строить из них все остальное, — именно эта идея является общей для Декарта и эмпириков.

Ну, когда я говорю и о "картезианской позиции", то это метафора, а не истолкование Декарта. Существует способ философствования, при котором вы предполагаете, что что-то дано нам непосредственно. Это нечто есть либо чистый опыт, чувственные впечатления, либо возбуждение нервных окончаний — в данном случае здесь нет разницы. На этой базе мы создаем картину внешнего мира и других людей. Я предпочитаю называть такую картину эмпирической или картезианской потому, что мы можем выработать такую картину мира каждый сам по себе и способны это сделать даже в том случае, когда других людей в мире нет.

Моя же точка зрения заключается в том, что до тех пор, пока мы не знаем, что происходит в сознании других людей, нет смысла утверждать, что у нас есть понятие объективности, понятие о чем-то, что существует в мире совершенно независимо от нас. Эмпирики движутся в совершенно противоположном направлении, поскольку с их точки зрения первое, что они знают, находится в их собственном сознании, затем случайно они обнаруживают то, что находится во внешнем мире, и еще более случайно открывают то, что имеется в сознании других людей.

Я думаю совершенно иначе. Сначала мы раскрываем то, что находится в сознании других людей, а затем уже переходим ко всему остальному. В действительности, конечно, все это происходит одновременно» (Пост-аналитические перспективы. Д. Дэвидсон //Американский философ, с. 62–63).

Я привел эту довольно длинную цитату, поскольку она очень хорошо показывает, и что было главным в картезианстве для аналитической философии, и как они к нему относились. Но еще важнее для меня показать, что, говоря о сознании, они имеют в виду нечто иное, по крайней мере, не совсем обязательно сознание в строгом смысле этого понятия. Это особенно заметно в ответе Дэвидсона на следующий вопрос:

«Как могли бы Вы определить понятие сознания в контексте абсолютной первичности интерсубъективности?

Сознание есть нечто большее, чем мозг, и с определенной точки зрения мы могли бы определить людей как существ имеющих мысли» (Там же, с. 64).

Это интервью, поэтому простим странности такого «определения». Главное, что из него можно понять, как Дэвидсон понимает сознание. В сущности — это способность иметь мысли, а не мозг. Какое странное определение!

Оно, безусловно, несет в себе отголосок борьбы с бихевиористскими упрощениями. Но это не главное. Важнее промелькнувший ранее намек на готовность Дэвидсона бороться с аналитиками. И он борется не только с Куайном, но и с целой традицией, угнездившейся в аналитической философии, видеть сознание материалистически. Точнее, ум — mind, в оригинале.

Традиция эта превращает всю борьбу советского Диамата с буржуазным Идеализмом в анекдот. Именно в советское время почти весь Запад бился против Идеализма от лица Материализма. Железный занавес нужен был нам не затем, чтобы не впустить разлагающие идеи буржуев, а затем, чтобы никто не узнал, что врага больше нет.

На деле, материализм аналитической философии вырастает из Позитивизма с подачи самого Рассела. Он много рассуждает о материализме и идеализме уже в своем «Введении» 1910 года. Для многих аналитиков это исследование завершилось тем, что ум, как это у них звучит, превращался в мозг, точнее, в работу мозга, конечно. Во что-то вроде неврологии. И опять же Рассел и Уайтхед имели отношение к тому, чтобы дать основания для этой традиции.

Во Введении, то есть в «Проблемах философии», Рассел, начав поиск достоверности знания, пропускает Декарта и сразу обращается к Беркли, как к противнику эмпиризма.

«Философом, который впервые привел соображения в пользу того, чтобы не считать непосредственные объекты наших чувств существующими независимо от нас, был епископ Беркли (1685–1753). Его "Три диалога между Гиласом и Филонусом" имели цель доказать, что не существует такой вещи, как материя, и что мир есть ни что иное как умы и их идеи.

Гилас до сих пор верил в существование материи, но не может противостоять Филонусу, который безжалостно погружает его в противоречия и парадоксы, и отрицание Филонусом материи в конце диалога кажется заключением просто здравого смысла. Используемые при этом аргументы обладают весьма разной ценностью: некоторые из них важны и основательны, другие же представляют собой путаницу понятий и уловки. Но за Беркли остается заслуга демонстрации того, что возможно отрицать существование материи, не впадая при этом в абсурд, и что, если существуют независимые от нас вещи, они не могут быть непосредственными объектами наших чувств.

Существуют два отдельных вопроса, которые важно различать, когда мы задаем вопрос, существует ли материя. Мы обычно имеем в виду под «материей» нечто, что противоположно «уму», нечто, занимающее пространство и абсолютно не способное к какому-либо мышлению или сознанию.

В основном именно в этом смысле Беркли отрицает материю, то есть он не отрицает, что чувственные данные, которые мы обычно считаем признаком существования стола, на самом деле являются признаками существования чего-то независимого от нас, но он отрицает, что это нечто является нементальным, что это не ум или не идеи, возникшее в некотором уме» (Тассел, Проблемы философии, с. 8–9).

Иными словами, Беркли не утверждает, что нет никакого настоящего мира, а все, что мы видим — это наше воображение или своеобразный сон. Скорее, он ставит вопрос о том, что является той первичной средой, из которой создан мир. Не есть ли это сознание Бога, видящего мир вещественным и материальным.

Самого же Рассела тут занимает не это. Главным для него является вопрос, который он кратко повторит в главной книге своей философии — в «Человеческом познании»:

«Проблема отношения между сознанием и материей, относящаяся к области философии, касается перехода от явлений в мозгу к ощущению и от воления к другим явлениям в мозгу. Это, таким образом, двойная проблема: как материя воздействует на сознание в ощущении и как сознание воздействует на материю в волении?» (Рассел, Человеческое познание, с. 49).

Отсюда уже ясно видно, что он избирает считать материю существующей, и при этом сознание для него жестко связано с мозгом. Собственно говоря, понимая сознание как ум, он ум понимает как работу мозга. Отсюда и рождается материализм аналитической философии.

Однако он не останавливается на этом. Ведь сознание было основой Метафизики, а Позитивизм, как и Материализм, вырастают из отрицания сознания как такового. Сказавши А, логически мыслящий Рассел должен был дойти и до Б. Действительно, в «Истории Западной философии» в главе, посвященной Джеймсу, есть любопытные размышления Рассела:

«Доктрина радикального эмпиризма Джеймса была впервые провозглашена в 1904 году в очерке под названием "Существует ли сознание?". Основная цель этого очерка— отрицание отношения субъекта к объекту как основного принципа» (Рассел, История Западной философии, с. 736).

Джеймс действительно говорит в этой статье о сознании, я еще расскажу о ней подробнее. Но при этом, отказывая сознанию в бытии, он признает сознательность. Так что дальнейшее придется читать, понимая, что Джеймс и Рассел говорят об уме и при этом о способности быть сознательным, сознавать.

«Что касается меня, то я убежден, что в этом вопросе Джеймс частично прав <…>

Сознание, говорит он, — "это название несуществующей вещи, оно не имеет права занимать место среди основных принципов. Те, кто еще остается верным ему, цепляются просто за эхо, за слабый отзвук, оставляемый исчезающим понятием «души» в воздухе философии". Не имеется, продолжает он, "никакого первичного вещества или качества бытия, кроме того, из которого сделаны материальные объекты и из которого составлены наши мысли о них".

Он поясняет, что вовсе не отрицает, что наши мысли представляют собой некоторую функцию познания и что эта функция может быть названа «быть сознательным» (being conscious). To, что он действительно отрицает, это, грубо говоря, взгляд на сознание как на «вещь». Он утверждает, что имеется "только одно первичное вещество или материал, из которого состоит все в мире". Это вещество он называет "чистый опыт". Познание, говорит он, — это частный вид отношений между двумя порциями чистого опыта. Отношения между субъектом и объектом есть производное: "Я верю, что опыт не имеет внутренней двойственности". Данная неделимая порция опыта может быть в одних условиях познающим субъектом, в других — чем-то познаваемым.

Он определяет "чистый опыт" как "непосредственный жизненный поток, представляющий материал для нашего последующего отражения".

Можно видеть, что это учение упраздняет различия между умом и материей» (Там же, с. 736).

Вот так заканчивает этот рассказ Рассел, показывая, что речь шла все-таки об уме. Честно признаюсь, я совсем не понимаю, кто здесь чего не понял: я ли Рассела, Рассел ли Джеймса, Джеймс ли того, что хотел сказать. Пока же складывается впечатление, что Джеймс ратует за материализм, но с позиций Беркли. Ведь «опыт» — это то, как человек воспринимает внешний мир и познает его. Иначе говоря, опыт — это исключительно содержание сознания. И если первичное вещество мира опыт, то мир — это то, что мыслит о нем Бог. Вряд ли Рассел хотел сказать это. Просто он запутался. Но его упоминание мыслей как функции познания поможет разобраться.

В 1925 году соавтор Рассела Уайтхед выпустил книгу «Наука и современный мир». В ней есть место, посвященное той же самой работе Джеймса:

«Без сомнения, Декарт сумел выразить в прозрачной и четкой форме идеи, которые уже витали в головах людей того времени. Подобно этому, приписывая Уильяму Джемсу торжественное открытие новой фазы в философии, мы оставляем в стороне интеллектуальные влияния рассматриваемого периода. Но даже с учетом этого будет вполне уместным противопоставление его очерка". Существует ли сознание, опубликованного с 1904 году, "Рассуждению о методе" Декарта, вышедшему в свет в 1637 году.

Джемс очистил сцену от старого реквизита, а может быть, он просто изменил ее освещение. Обратите внимание на следующие два предложения из его очерка:

"Решительное отрицание существования «сознания» выглядит таким абсурдным перед лицом сознания — ибо существование «мыслей» является несомненным, — что я боюсь, как бы некоторые читатели не отложили в сторону данную работу. Позвольте мне сразу же объяснить, что я выступаю против того, чтобы этим словом обозначалась некая сущность, и настаиваю на том, чтобы употреблять его для обозначения функции".

Научному материализму и картезианскому «эго» в одно и то же время был брошен вызов со стороны науки и со стороны философии, которую представлял Уильям Джемс и его предшественники в области психологии; этот двойной вызов знаменовал собой конец периода, который продолжался около 250 лет.

Конечно, понятия «материя» и «сознание» выражали что-то настолько очевидное для обыденного опыта, что любая философия должна была обозначать этими понятиями некоторые явления. Суть дела сводилась к тому, что начиная с ХVIIвека, они использовались таким образом, который сейчас был поставлен под сомнение.

Джемс отрицал, что сознание является сущностью, и утверждал, что оно является функцией. Различие между сущностью и функцией является очень важным для понимания того вызова, который был брошен Джемсом старому способу мышления.

В трактате Джемса вопрос о характере сознания обсуждается достаточно подробно. Но Джемс не сумел дать однозначной трактовки понятия «сущность», которое он отказался применять в отношении сознания. В отрывке, непосредственно следующим за тем, который я уже цитировал, он заявляет:

"Яимею в виду, что нет особого вещества или качества бытия, противоположного тому веществу, из которого сделаны материальные объекты; но существует функция опыта, которая проявляется в мыслях и для обозначения которой было использовано это качество бытия. Эта функция есть познавание.

"Сознание" было необходимо для того, чтобы объяснить факт, почему вещи не только существуют, но и являются нам, познаются нами".

Таким образом, Джемс отрицает, что сознание является "веществом"» (Уайтхед, с. 203–204).

Любопытное рассуждение, и что удивительно, не только сам Джеймс что-то лепечет про сознание как вещество, но и Рассел с Уайтхедом принимают это как естественный способ говорить о сознании. С какого крюка сорвался Джеймс, я не знаю, но аналитики, наверное, не поняли, что развязали возможность обсуждать, является ли сознание каким-то видом вещества. Иначе говоря, материально ли сознание. Почему не поняли? Думаю, потому, что очень захвачены были противоположным — возможностью увидеть сознание, а это для них работа ума, как функцию мозга. Как вы понимаете, отсюда один шаг до той философии, которая обеспечила бурное развитие американского программирования с его математизацией логических функций железного мозга.

Функциональное понимание сознания удержалось в аналитической философии до нашего времени и сохранилось даже у так называемых постаналитических философов. Один из них, Хилари Патнэм, в 1981 году разбирает ту же «проблему, связанную с отношением между сознанием и материальным телом», в главе «Сознание и тело» своей известной книги «Разум, истина и история».

Исходный посыл его рассуждения: Ньютон спас мир, потому что ввел наглядную причинность в его законы:

«Тот способ, благодаря которому мир оказывается каузально (причинно — АШ) замкнутым, лучше всего поддается выражению в терминах физики Ньютона: тело движется лишь постольку, поскольку на него воздействует какая-то сила» (Патнэм, Разум, истина и история, с. 103).

Еще во времена Аристотеля считалось, что единственным источником движения является душа. Упрощение мира до параллелограмма сил — это ярко выраженный прагматизм. С ним жить легче, и он требует отбрасывать все лишнее, как бритва Оккама. Все, что можно объяснить механически, объясним механически. Остальное можно не замечать, в нашем мире оно все равно лишнее.

«Необходимо отдавать себе отчет о том, насколько эта физика, подчеркивающая значение числа и точных алгоритмов вычисления, отличается от по существу своему количественного мышления средних веков. В средневековом мышлении практически любая вещь была способна «повлиять» на что угодно.

Если придерживаться подобного склада мышления, то нет ничего удивительного в том, что сознание может «воздействовать» на тело» (Там же, с. 103).

А далее Патнэм, точно заметив странность в разговоре о вещественности сознания, дает ему объяснение:

«Печально известная форма интеракционизма, предложенная Декартом, сводящаяся к предположению, что сознание может оказывать воздействие на материю, <…> была значительно менее безумной, нежели она могла бы показаться на первый взгляд.

По сути дела она представляла собой пережиток ряда средневековых учений. Согласно более ранним представлениям, сознание воздействует на «дух», который, в свою очередь, воздействует на «материю», при этом дух вовсе не считался исключительно нематериальной сущностью.

"Дух" относился к той опосредующей разновидности материи, которая средневековых философов заставляла постулировать их склонность вводить посредников между любыми двумя смежными терминами в ряду видов бытия. «Дух» чем-то напоминал газ, обладающий очень невысокой атмосферой давления.

Как только «дух» был отброшен, а сознание стали мыслить как совершенно нематериальную сущность, воздействие сознания пусть даже на весьма эфемерную материю в виде шишковидной железы стало казаться довольно-таки странным. Подобного рода взаимодействие невозможно было себе мысленно представить.

Наиболее бесхитростная версия интеракционизма понимает сознание как своего рода призрак, способный вселяться в различные тела (при этом его способность мыслить, чувствовать, предаваться воспоминаниям и демонстрировать признаки тождества личности остается неизменной) <…>

Эта версия, которая, по сути дела, представляет собой не что иное, как суеверие, уязвима для возражения, согласно которому существует громадное количество данных, некоторые из которых были известны уже в ХVIIвеке, свидетельствующих о том, что исполнение функций мышления, чувств и памяти в обязательном порядке требует участия мозга» (Там же, с. 104–105).

В чем Патнэм совершенно прав, — и это подтверждается моими многолетними этнографическими изысканиями, — эти суеверия все еще живы в народе и уходят корнями в средневековье, если не глубже. Но вот что он пропустил — это то, что Наука не исследовала их, а отменила, как мнение политических врагов. Возможно, она была и права.

Но что такое сознание как функция мозга? Патнэм создает предельно наглядный образ, который можно считать сутью всего понимания сознания аналитической философией.

«Функционалист считает, что мозг обладает свойствами, которые в известном смысле не являются физическими.

Итак, что оке, собственно говоря, я имею в виду, когда рассуждаю о том, что мозг имеет не-физические свойства? Я имею в виду такие свойства, которые поддаются определению при помощи терминов, не содержащих ссылок на физический или химический состав мозга.

Если вам кажется странным, что физическая система обладает свойствами, которые не являются физическими, давайте рассмотрим вычислительную машину. Вычислительная машина имеет самые разнообразные физические качества. Например, она обладает определенным весом: она содержит массу микросхем, по которым циркулируют сигналы и т. д. <…> Кроме того, она имеет еще и функциональные свойства: например, в нее заложена определенная программа.

Свойство последнего типа является не-физическим в том смысле, что оно может быть реализовано системой совершенно независимо от того, что собой представляет ее метафизическое или же онтологическое строение.

Бестелесный дух мог бы действовать по определенной программе, мозг мог бы действовать по определенной программе, машина могла бы действовать по определенной программе, и функциональная организация этих трех сущностей — бестелесного духа, мозга и машины — могла быть полностью одинаковой несмотря на то, что материал, из которого они состоят, целиком и полностью различен. <…>

Предположение функционализма заключается в том, что наиболее убедительная «монистическая» теория ХХвека, теория, которая позволяет не рассматривать сознание и материю как два различных типа субстанций или же как два отдельных царства бытия, утверждает, что психические свойства тождественны функциональным свойствам» (Патнэм, с. 107—08).

Я думаю, этот образ дает очень яркое представление, как понимают сознание современные аналитические философы. Даже при всей пестроте их взглядов, эта основа, так или иначе, принимается всеми.

При этом надо учесть, что образ Патнэма всего лишь метафора, то есть иносказание, к тому же построенное на аналогии, то есть на предположении, что у человека все так же, как у машины. Отбрасывая все слабости такого подхода, скажу лишь то, что на деле Патнэм и другие аналитики постоянно уклоняются от того, чтобы сказать, что же такое сознание. Они даже отказали ему в существовании, лишь бы не мучиться с этим вечным вопросом философии.

Я готов принять и это, если это позволит мне понять, как очищать сознание. Программы содержат сбои и ошибки. Их можно было бы рассматривать как нечистоту. Но программы отнюдь не функции, как считал Патнэм, это вполне определенные вещи, которые можно править. И они записаны на такой же вполне материальный носитель, который может и загрязняться и повреждаться.

А что является носителем функций, о которых говорит Патнэм? Мозг? Но это мы уже проходили. Мозг, безусловно, управляет телом с помощью «программ сознания», но что является его носителем памяти? Ни физиология, ни нейропсихология его так и не нашли.

Что же касается аналитической философии, вся она, как вы видели, сводится к удивлению, которое звучит в вопросе Ричарда Рорти по отношению к Декарту:

«…как он смог придать термину «penser» расширительный смысл «сознания», в то же время рассматривая ее (мысль) как имя отдельной субстанции» (Рорти, с. 41–42).

Penser — по-французски — думать. Может быть, Декарт и не придавал ему значения «сознания»? Может быть, стоит задаться вопросом: как мы смогли вычитать сознание там, где речь идет о думать?

Часть 2. ОБЩЕДОСТУПНАЯ КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Глава 1. Феноменология Гуссерля.

Рассказ об аналитической философии ввел множество понятий, которые облегчают понимание феноменологии. И, прежде всего, это понятие той цели, которая двигала такими вроде бы разными учеными, как Рассел и Гуссерль. Я попытался показать, что за всей искренностью философов как исследователей на рубеже XX века скрывается задача превратить Философию из «метафизики» в одну из равноправных Наук рвущегося к власти научного сообщества. Для этого философии нужно было придать вид Науки столь же точной, как и Физика. Рассел, как вы помните, начинает эту битву с математики, а потом переходит к логике.

Эдмунд Гуссерль (1859–1938), как это ни поразительно, проделал в точности тот же путь на несколько лет раньше Рассела, но в рамках континентальной философии. Уже одно это совпадение жизненных путей, но в еще большей степени то, как были приняты в мире обе эти философии, говорит, что это был не совсем личный выбор. Как настоящие герои, Гуссерль и Рассел оказались способными слышать зов времени. Иногда времени нужны победители драконов или великанобойцы, а иногда философы. В этом смысле философия, как я вижу, была внешним выражением того, что они делали. А делали они научную революцию, обеспечивая Науку орудиями познания настолько точными, что познание стало доступно для превращения в технологию.

До 1884 года Гуссерль был ассистентом известного математика Вейерш-трасса. Заинтересовавшись философскими основаниями математики, он решил изучить философию и пошел учиться к знаменитому философу и психологу Францу Брентано (1838–1917).

«Первым большим произведением Гуссерля была "Философия арифметики" (1891). В то время в университетах Европы господствовал крайний эмпиризм с субъективистским уклоном, претендовавший на роль философии науки. Ведущими философскими направлениями были позитивизм и неокантианство. Ф. Брентано тоже придерживался эмпиризма. Его главный труд назывался "Психология с эмпирической точки зрения" (1874).

В духе концепции своего учителя молодой Гуссерль попытался в своей первой работе подвести эмпирическую основу под арифметику и тем самым под всю математику, поскольку арифметика является фундаментом всех остальных математических дисциплин.

Позже Гуссерль признал эту свою попытку неудачной» (Слинин Я., Эдмунд Гуссерль и его «Картезианские размышления», с. 292).

Историк философии, который написал эти строки, возможно, сам не заметил, что в его словах скрывался намек на то, что же в действительности задумал Гуссерль. Эмпиризм, то есть опытный подход в науке, претендовал на роль «философии науки». Вот под нее-то и попытался Гуссерль подвести математическую основу.

Признал же он свою попытку неудачной во многом из-за критики известного логика Готлиба Фреге. Как вы помните, Рассел выводил свои математические принципы из логик того же Фреге и Пеано.

После этого Гуссерль «поставил перед собой цель найти абсолютную аподиктическую основу как научного, так и вненаучного знания. Эту цель он неуклонно преследовал всю свою жизнь, но достиг ее отнюдь не сразу. Только в конце своей философской эволюции на этапе трансцендентальной феноменологии Гуссерль посчитал свою цель достигнутой» (Так же, с. 293).

Вообще-то жизнь Гуссерля разбивают на три творческих этапа. Первый — философия математики — завершается к 1900-му году. Тогда он публикует свои «Логические исследования». Это начало второго этапа. Третий этап открывается в 1913 году «Идеями чистой феноменологии». Правда, иногда выделяют и другие этапы.

Гуссерль далеко не прост для понимания. Его не просто понимать даже профессиональным философам. Так, известнейший американский логик Куайн, опубликовавший свою «Систему логики» еще при жизни Гуссерля в 1934 году, так отозвался о нем:

«Феноменологическая традиция никогда не привлекала меня. Я с трудом прочитал «Логические исследования» Гуссерля, но так и не смог понять его правил игры. Там многое обусловлено интроспекцией и термины его кажутся мне слишком неопределенными» (Боррадори. Логика XX века: Куайн // Американский философ, с. 45).

Так что не расстраивайтесь, если феноменологию мы поймем не до конца. Во всяком случае, это признание Куайна сильно облегчает мое самочувствие, хотя я и понимаю, что его «непонимание» Гуссерля совсем иного качества, чем мое непонимание или непонимание неподготовленного читателя. Тем не менее, я ставлю себе задачу понять в самом общем виде, что такое сознание в феноменологии. Тем более, что Гуссерль использовал понятие «чистого сознания».

Но прежде чем перейти к разговору о его понимании сознания, должен сделать оговорку. Работа с Брентано наложила на Гуссерля отпечаток. В первую очередь, отпечаток этот, ставший его культурой, выражался в усвоении определенных психологических понятий. Ощущая свою зависимость от психологии, Гуссерль постоянно боролся с психологизмом, и его «чистое сознание» — это способ описывать сознание философски, в отличие от правившего тогда психологического способа описывать сознание. Иными словами, философия сознания Гуссерля так до конца и останется не-психологией сознания. Думаю, в этом отрицании заметна зависимость.

На деле зависимость эта выражалась, к примеру, вот в таких высказываниях:

«Только выяснив, в чем состоит своеобразие синтеза (связывания одного сознания с другим — АШ), можно ожидать плодов от определения cogito, интенционального переживания как «сознания-о», а следовательно, и от выдающегося открытия Франца Брентано, согласно которому интенциональность является основной дескриптивной характеристикой психических феноменов» (Гуссерль, Картезианские размышления, с. 373).

Брентано высказал эту мысль в своей «Опытной психологии». И это значит, что он понимал «психические явления» строго в соответствии с тем, как их понимает Психология. Соответственно, и Гуссерль непроизвольно понимает сознание как «психическое явление» в психологическом смысле. Нет никаких оснований считать, что для него психическое не психическое психологии, а, например, просто проявление душевной жизни. Все-таки смыслом жизни Гуссерля была Наука.

Именно так восприняли феноменологию европейские философы, современники Гуссерля, — «функционеры человечества», Философией призванные дать основания наукам, как говорит об этом Гуссерль в «Кризисе европейских наук…» В «Логических исследованиях» еще почти не использовалось понятие «феноменология». Гуссерль тогда называл свое учение «дескриптивной», то есть описательной психологией, очевидно, следуя Дильтею, с которым потом спорил. И при этом современники называли ту пору «феноменологической весной».

А вот когда у Гуссерля вызрела действительная феноменология, по крайней мере, как он это считал, его не приняли. А вызрела она после «Идей чистой феноменологии» 1913 года. Один из современников, а позднее, издатель и комментатор Гуссерля Роман Ингарден так описывает свои впечатления от этой книги:

«На семинаре 1913/1914 годов мы читали их вместе с Гуссерлем и слышали его комментарии к этой книге. И там, на семинаре, возникло определенное удивление. Это было не то, что мы ожидали.

Вдруг мы читаем такие положения: "Если мы вычеркиваем чистое сознание, то мы вычеркиваем мир" (!); "Если нет чистого сознания, то нет и мира" (!). Гуссерль многие годы учил нас: назад, к вещам, к конкретному, не к абстрактному, не к теориям и т. д.! Ближе к конкретному! — Таков был лозунг.

Вместо этого в "Идеях I" мы встречаем обширные анализы сознания, анализы внешнего, трансцендентного восприятия, основанные на рассуждениях о том, что является реальной частью сознания, а что не является таковой. Затем мы встречаем требование проведения "феноменологической редукции" до того, как мы приступим к анализу сущности "самих вещей", а к "самим вещам" следует подходить только окольным путем, а именно путем анализа сознания» (Цит. по В. Куренной. «От редактора» // Гуссерль. Идеи чистой феноменологии и феноменологической философии, т. 1, с. 8).

Из-за этих самых «вещей» и способов, как к ним подходить, впоследствии порвет с Гуссерлем и Хайдеггер. Но что, собственно, возмутило здесь учеников и соратников?

Когда я читаю эти сетования Ингардена, мне слышится за ними: зачем потребовалась вся эта возня с сознанием, разве для нашей цели недостаточно было логики?! И я полагаю, что первое поколение учеников вообще не поняло Гуссерля, потому что они и не пытались понять его. Им было достаточно того, что в его Логике они узнали подходящее оружие для той борьбы, которой была в начале двадцатого века охвачена вся научная Европа.

Шел поспешный передел мира. Германия отвоевывала колонии у старых колониальных держав, все они вместе рвали на куски Африку, Китай, сражались из-за центральной Азии с Россией. И это общее психологическое настроение Европейских мозгов непроизвольно переносилось на все, что узнавалось, так или иначе, как мир. Мир Науки, как ни иллюзорно это понятие, дает очень вещественный выход в деньгах и власти. Он должен быть поделен так же определенно, как и весь остальной мир. Иначе мозги людей той эпохи просто не работали.

А между тем сам Гуссерль, очевидно, был обижен неприятием феноменологии. Ведь уже в 1911 году он объяснял, почему нельзя сразу начинать ни с каких анализов, и вообще не стоит сразу рваться в бой, когда дело касается истины. В статье «Философия как строгая наука» он, как ему казалось, подготовил возможность понять необходимость отступить от логики к иному подходу. Если учесть, что для него его «Логические исследования» были психологией, то обращение к психологам оказывается исследованием причин, по которым предыдущий этап феноменологии показался Гуссерлю не совсем удачным.

Хотя сам язык Гуссерля и создает порой ощущение немецкой переусложненности, но именно это рассуждение оказывается одним из самых простых и понятных.

«Психологи думают, что всем своим психологическим познанием они обязаны опыту, то есть тем наивным воспоминаниям или чувствованиям в воспоминаниях, которые с помощью методических средств эксперимента должны сделаться основными для опытных заключений» (Гуссерль, Философия как строгая наука, с. 693).

Нам неважно, какими словами говорит Гуссерль о работе психологов. Тогда говорили так. Главное, что он хочет сказать, что все, что имеет психолог, делится на две части — материал и орудия его обработки. Все, что сначала собрано с помощью каких-то видов наблюдения, потом должно быть обработано и осмыслено, чтобы можно было сделать выводы.

«Однако описание данностей наивного опыта и идущие с ним рука об руку их имманентный анализ и логическое постижение совершаются при помощи некоторого запаса понятий, научная ценность которых имеет решающее значение для всех дальнейших методических шагов» (Там же).

Иными словами, какой бы наукой вы ни занимались, ваша работа будет разделена на три части или шага:

1. Наблюдение.

2. Описание наблюдаемого.

3. Понимание описанного с помощью запаса понятий.

Соответственно, нельзя считать, что главным является сам материал науки. Материал есть всегда, но только описание и понимание превращает его в науку.

«Эти понятия, как легко показывает нам некоторое размышление, уже по самой природе экспериментальной постановки вопроса и метода остаются совершенно нетронутыми при дальнейшем движении исследования и переходят вместе с тем в конечные результаты, то есть в те научные опытные суждения, которые как раз и являлись целью исследования» (Там же).

Нечто подобное я и пытаюсь показать как присутствие культуры или психологии исследователя в том, как он «понимает» другого исследователя. Но пока речь идет о понимании одним человеком другого человека, для всех достаточно очевидно, что мы понимаем друг друга неверно. И что виной этому не только то, что другой говорит невнятно, но и то, что я иногда не готов его понять — у меня нечем его понимать, нет подготовки. А иногда то, что я слышу, — не то, что он говорит, а то, что я хочу услышать или что могу услышать. Как говорится, зацепился за первое знакомое слово и домыслил за человека что-то свое.

С пониманием людей все очевидно. А вот посчитать, что ученый-естественник искажает результаты наблюдения, нам очень трудно. Ведь он же наблюдает через приборы, а приборы не врут, потому что не умеют! Но никто и не говорит, что ученый намеренно искажает истину. Нет, он врет непроизвольно, просто потому, что осмысляет наблюдаемое неподходящими понятиями. Эти приборы значительно отстают от железных. И как пример, вспомните, как русские философы, воспитанные в культуре диалектического материализма, переводят аналитическую философию. Они глядят на английское слово mind, и их очки нисколько не искажают это слово, разве что увеличивают. И даже такой инструмент, как знание английского языка, говорит им: mind — это ум. Но знание языка — это не более чем очки, только внутренние. Главное — не прочитать, а понять.

И вот включаются понятия, которыми ученый понимает то, что видит глазами, и они говорят: ты видишь слово «ум», но оно означает «сознание». Как нам сейчас проверить, что и вся остальная Наука является описанием действительности, описанием вещей, а не метафорой, иносказанием?

Именно об этом заговорил Гуссерль в феноменологии сознания, и именно это не было принято расцветшим вокруг него сообществом. А ведь все, что он хотел, — действительно убедиться, что мы делаем то, о чем говорим, иными словами, что наши понятия в состоянии соответствовать не нашим скрытым целям, а действительности: «здесь-то и есть как раз место феноменологическому анализу сущности».

Феноменологический анализ был анализом в полном смысле слова — отделением или отсечением лишнего. Гуссерль назвал его феноменологической редукцией. На русский язык это сложное наукообразное выражение можно перевести как очищение сознания.

Но что это за очищение, еще надо понять.

Глава 2. Как явления сознания превращаются, в феномены.

Честно говоря, мне не очень понятно, почему для учеников Гуссерля было неожиданностью то, что он обратился к сознанию в 1913 году. Гуссерль читал лекции, где его и слушали эти ученики. И зимний семестр 1910—11 годов он начинает совершенно однозначно:

«В этом семестре мы намерены заниматься основными проблемами всеобщей феноменологии, в общих чертах мы намерены изучать основные составляющие сознания вообще» (Гуссерль, Из лекций // Метафизические исследования, с. 192–193).

Эта работа мне очень нравится, потому что Гуссерль в ней говорит еще очень психологическим языком, хотя и вовсю отрекается от психологии. По сути, он просто раз за разом пытается описать то, что осознает, как только направляет внимание на себя самого. С чего начать описание самого себя?

«Я начну с описания различных установок, в которых опыт и познание могут иметь место, и прежде всего с естественной установки, в которой мы все живем» (Там же, с. 193), — говорит Гуссерль.

Это очень, очень плохое начало. Оно как бы рассчитано на то, чтобы сразу заставить слушателя запутаться. Возможно, Гуссерлю нравилось, что его слушатели всегда отставали от него и подолгу разбирались со сказанным, и тем давали ему фору во времени, чтобы все обдумать и сказать еще умнее. Не знаю. Впрочем, сам он писал про себя: «К сожалению, у меня нет дара понятно писать и описывать» (Цит. по: Куренной. «От Редактора» // Гуссерль. Идеи, с. 6). Оправдание слабое и напрашивающееся на вопрос: какую же цель ты преследовал, начиная писать? Зачем тебе писать неясно?

В данном случае он начинает говорить, как о чем-то всем понятном, о каких-то установках. При этом, мало того, что они бывают разные, так и я, оказывается, живу в них, потому что «естественная установка», очевидно, должна быть присуща всем живым существам. Объяснением, что такое «установка», repp Гуссерль себя не утруждает. Он вообще не часто утруждает себя объяснениями слов, которые использует, как бы предполагая, что его будут читать только хорошо образованные люди, разделяющие ценности немецкого общества начала XX века. Что ещ