Основы философии.

Вынесенные в эпиграф слова величайшего философа Нового времени написаны два столетия назад, но в них очень хорошо отражены как историческая сущность человека («сын своего времени»), так и историческая сущность самой философии («эпоха, постигнутая в мышлении»). Человек всегда был, есть и остаётся философом, пока у него сохраняется способность к мышлению, а философия останется суммарным отражением духовных исканий эпохи, показателем поставленных временем проблем. В силу этого она постоянно присутствует в обществе, но постоянно оказывается новой (что будет хорошо прослеживаться при рассмотрении философии разных эпох – от седой древности до наших дней, чему посвящена вторая часть настоящего пособия). Именно поэтому настоятельно рекомендуем не смотреть на философию, как на учебный предмет, который предстоит сдать, а следует видеть эту дисциплину как основу становящейся внутренней духовности, которая выступит определяющей константой будущей интеллигентности. Воспринять это в 18–20 лет трудно, но необходимо.

Вот как писал о юности, её страстях и исканиях, более двух тысячелетий назад, библейский Екклезиаст: «Веселись, юность, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радость во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за всё это Бог приведёт тебя на суд». В этих словах очень хорошо передаётся общий жизненный настрой юности, когда перед молодым человеком раскрыты широкие жизненные горизонты и возможности для будущего самовыражения. Однако действительность, в силу независящих от нас обстоятельств, оказывается не столь гостеприимной, как нам хотелось бы. Пир жизни, к которому призывал юность тысячелетия назад Екклезиаст, нередко оборачивается трагедией, к которой молодежь не всегда оказывается подготовленной. Судьба, писал Белинский в одном из своих писем друзьям, порой хочет дать нам оплеуху – мы же подставляем ей щёку, думая, что она хочет поцеловать нас.

Молодости свойствененны максимализм, приверженность принципу «Всё или ничего!», что нередко приводит к нежелательным результатам. Причина подобного явления в том, что жизнь общества – это определённая устойчивость, стабильность социального бытия. Её можно сравнить с водоёмом, сплошь занятым купающимися, причём каждый плавает на определённой социальной «глубине». Относительный простор наблюдается только на жизненном «мелководье»,куда никто не стремится попасть, особенно молодой человек, который ищет только самое-самое: невесту (жениха) – самую (-ого) красивую (-ого), одежду – самую модную, вуз – самый престижный и т. д. Такое стремление оправданно: оно выступает стимулом самосовершенствования, включает человека в социальное соревнование; но, с другой стороны, если эти стремления не подкреплены делами, усилиями, а выступают только затянувшейся «болезнью роста», то в рюкзаке бытия может в итоге оказаться много «оплеух», о которых писал Белинский.

Если в давно минувшие времена былинные богатыри перед своими подвигами отсиживались на печи тридцать лет и три года, то сегодня подобное «отсиживание» уже невозможно: наблюдается ускорение развития цивилизации, жизнь настоятельно выталкивает каждого из нас «в люди». Поэтому нужно смолоду быть готовым к такому «выталкиванию». Подобная социальная готовность обеспечивается всесторонними знаниями, трудолюбием, умеренностью, наблюдательностью, развитыми аналитическими способностями и др. Вот что говорил в одной из своих притч библейский царь Соломон (Х век до н. э.): «Приобретай мудрость, приобретай разум; не забывай этого, и не уклоняйся от слов уст моих... Главное – мудрость; приобретай мудрость, и всем имением своим приобретай мудрость». Для древних мудрость была тем, что сегодня мы называем словом «философия».

Человек живёт одновременно в двух сферах: сфере природно-климатических условий (природно-географическая среда, климатический пояс и т.п.) и в сфере социальной с её типом уклада общественной жизни, социально-политическими и духовными ценностями, общественными требованиями к каждому индивиду. Примером общественных требований в начальный период жизни (детство и юность) выступает школа с ее программами, правилами внутреннего распорядка и др. Впечатления от школы каждый из ее выпускников выносит разные, и не все при этом осознают, что школа одновременно явилась и первым соприкосновением вступающего в жизнь молодого гражданина с минимумом общественных требований, которые предъявляет общество к своему будущему члену. Окончил школу – значит, эти требования усвоил, к первым самостоятельным шагам в жизни готов. А потому не случайно документ о полученном среднем образовании назван Аттестатом зрелости. Будущий диплом – свидетельство того, что студент стал специалистом в определенной отрасли деятельности, превратился в равноправного члена социального общежития.

Этот новый статус бывшего «школьника-студента» оказывается чрезвычайно многогранным и насыщенным: выпускник высшего учебного заведения попадает в паутину законов, постановлений, указаний, плановых заданий, должностных инструкций, систему служебных, бытовых и семейных отношений и многого другого, от чего можно растеряться. Не случайно для молодого специалиста первые годы на производстве оказываются самыми трудными. Эти трудности обусловлены не только тем, что ещё слабо знаешь производство и все сопутствующие условия, а в основном тем, что недостаточно знаешь себя, свои возможности и способности. Как в своё время школа и вуз предъявляли к школьнику и студенту определённый кодекс требований, так и активная производственная или общественная деятельность предъявляют свой «кодекс». Но школьник и студент утверждают свой статус добросовестной учёбой, личным поведением, тогда как статус специалиста гораздо сложнее и ответственнее: он вплетён во всю паутину общественной жизни, где порой не всё от него зависит, его знаний и усилий, а «улица полна неожиданностей».

Отсюда и вытекает та множественность учебных дисциплин, которые осваивает студент: вуз обязан подготовить своего выпускника ко всем неожиданным поворотам в социальном статусе специалиста. Но даже «краснодипломного» студента жизнь заставляет доучиваться и переучиваться, поскольку никакая учебная программа не в состоянии предусмотреть всех жизненных ситуаций, которые встречаются на пути деятельного бытия. Приходится постоянно анализировать, оценивать, принимать нестандартные решения. И если через два – три года специалист почувствовал себя уверенным, довольным работой (а работа «довольна» им), значит, найдено достойное место в жизни, т.е. специалист утвердился в своей социальной нише. Если всё получилось с точностью до наоборот – значит, предстоит начинать жизнь с «белого листа». Такое бывает...

Всё написанное выше – это наше повседневное бытие, в котором мы буквально купаемся вне зависимости от того, желаем мы этого или нет. Но сложности нашего существования дополнительно обременены тем, что мы постоянно размышляем, анализируем, соотносим увиденное, услышанное с нашим «Я» – мыслями, чувствами, идеалами, планами и др. Гегель писал, что только животные – чистые физики, а человек по природе своей – метафизик, т. е. философ. Поток мышления водит нас по всей Вселенной и даже выше, мы с равным успехом можем анализировать бытие соседа по лестничной площадке или размышлять о духовном состоянии российского общества, задуматься о будущем всей цивилизации или судьбе своих детей, о смысле и назначении человеческого бытия вообще. В этих и подобных размышлениях мы в основном натыкаемся на вопросы, ответы на которые нам не найти ни с помощью реторт химика, ни с помощью серпуховского синхрофазотрона, ни оптических приборов, ни путем использования математических формул – никак!

Космология и космогония дают нам реальные представления о Вселенной и Земле, физика раскрыла строение атома, биология анализирует функционирование живой клетки, социология выявляет процессы общественной жизни, психология подбирается буквально к «душе» человека. Мировая цивилизация накопила гигантские знания о всех сторонах бытия, однако потребность в философии не отпала.

Размышляющему о жизни рядовому обитателю нашей планеты нет дела ни до миллионов и миллиардов лет существования Земли и всей Солнечной системы, ни до первой живой клетки первичного Мирового океана; он меряет жизнь своим временем, своими делами, своими проблемами, сугубо индивидуальным восприятием окружающей действительности. При элементарном владении положениями естествознания можно понять дерево, камень, воду, но какая формула поможет понять, почему сильный обижает слабого? Почему богатый третирует бедняка? Почему на уровне теории все хорошо знают, «что такое хорошо, и что такое плохо», а в практической жизни чаще всего поступают наоборот? Добро и зло – не открытие ХХI века, они идут рядом с человечеством сквозь все столетия и тысячелетия. Так, уже в древнеегипетской мифологии душа покойника во время взвешивания её Осирисом клялась в отсутствии за собой таких грехов, как причинение насилия кому-либо, воровства, прелюбодеяния, не была причиной слез другого и т.п., всего, в несовершении сорока двух тяжких поступков, помыслов, богохульств. Библейские заповеди Моисея появились значительно позже и, надо полагать, не без влияния морального кодекса египтян.

При столкновении с проблемами подобного рода от человека и требуется «мудрость», т.е. оценочное восприятие действительности разных уровней с опорой на весь багаж своих знаний, представлений, гуманистических устремлений. Греки способностью быть мудрыми наделяли только богов. По их понятиям лишь для богов доступно всё видимое и невидимое, поверхностное и сущностное, всё телесное и всё духовное. Люди же в своей практически-деятельной жизни имеют дело с вещами и фактами видимыми, воспринимаемыми нашими органами чувств. Но душа наша стремится увидеть, постичь невидимое, хочет заглянуть в глубь вещей, отыскать ответы на вопросы, как? что? почему? Для греков ответы на эти вопросы являлись только приближением к божественной мудрости, но не самой мудростью; отсюда появление определения искателей сущности невидимого как «любителей мудрости», т.е. философов. Традиция связывает это определение человека, размышляющего о невидимых сторонах бытия, с именем Пифагора, который так назвал себя, представляясь тирану (правителю) Поликрату (история отнесла Пифагора к одному из семи древнегреческих мудрецов).

В наше время термин «мудрость» утратил свой изначальный смысл; сегодня мудрецами стали называть любителей сознательно запутать вопросы, мастеров скрывать неблаговидные дела длинными пустыми рассуждениями, умельцев построения словесных заборов с целью ухода от ответственности и т.д. Но понятие «философия» подобного опошления избежало, а сама она продолжает оставаться общечеловеческой духовной ценностью, выступая одновременно наукой и мировоззрением, методологией познания, оказываясь компасом при соприкосновении с многогранными явлениями жизни.

К примеру, сегодня много разговоров, а порой и настоящих стонов слышится со всех сторон о неустроенности российской действительности. Без сомнения, общество, сознательно перешедшее к формированию нового общественного уклада, страдает массой недостатков, из которых главный – многовековая традиция жить под опекой «начальства», которое всё видело-предвидело, за всех всё решало и над всем «бдело». Семидесятилетний период строительства «коммунизма» довёл до «конца» диктаторскую политику российского самодержавия. Сейчас в России происходит встряска сознания, общество за десятилетия стремится совершить то, на что у других народов ушли столетия. Процесс бесповоротен. «Всё преходяще» – заявляет философия. Россия идет вперед, порывая с одной эпохой и формируя новую. Народные массы своей волей, сознательностью, чувством гражданской ответственности должны способствовать этому переходу, определяя направление движения, учась отличать зёрна от плевел в заявлениях политических лидеров, твёрдо веря в неодолимость нового и способствуя его проявлению. Философия в наибольшей степени должна помочь преодолению жизненного пессимизма.

Она, будучи, казалось бы, самой абстрактной наукой, в то же время выступает наукой очень жизненной, конкретной. Философия – теоретический слепок, каркас действительности, а потому и отношение к ней должно быть серьезным: её надо изучать. Предлагаемое пособие – это только введение в серьёзную философию. Но даже тем, которые отнесутся к философии только как к учебному предмету, оно поможет сдать экзамен на положительную оценку. Для тех, кого философия заинтересует, кто готов углубиться в поднимаемые философией проблемы, кто увидит в ней не «предмет», а целый пласт духовной культуры, развивающуюся картину исканий человеческого духа, для таких студентов в конце книги приведён список серьёзной учебной, исследовательской, справочной литературы, названы основополагающие труды (или извлечения из них) философов всех времён и народов, в которых раскрывается грандиозная картина развития человеческой мысли в поисках сущего.

В заключение предисловия скажем несколько слов в обоснование структуры предлагаемого пособия. Рассмотрением истории развития философской мысли пособие завершается, а не открывается. Многолетний опыт преподавания философии показал, что только при четком представлении об общетеоретическом каркасе философии, её предмете, категориальном аппарате, рассматриваемых в курсе философии проблемах можно уловить тонкости развития философской мысли прошлого, увидеть ход возведения цельного здания самой общечеловеческой науки от её фундамента до современного состояния. В противном случае студенты запоминают имена, моменты биографии мыслителей прошлого, но не усваивают картину нарастания человеческой мудрости. История философии – это духовная история человечества и самого человека, история биения его неспокойного духа. Хотя блаженна «жизнь, пока живешь без дум» (Софокл), но «мы рождены, чтоб чувствовать, страдать» (Пушкин). Поэтому не следует страшиться «темноты» философии. Она за века заслужила уважительное отношение к себе, а автор стремился к тому, чтобы даже, казалось бы, тёмное изложить ясно.

Часть первая. Философия и её основные проблемы.

Тема 1. Философия как мировоззрение и обобщённая картина бытия.

От мифологических представлений – к абстрактному мышлению. Практика как решающее условие становления теоретического мышления.

Если для студента философия является одной из изучаемых дисциплин (причём она обязательна во всех высших учебных заведениях мира), то в период своего зарождения она выступала как общее название имеющихся знаний. Зарождение философии исследователи относят к середине первого тысячелетия до н.э., когда она стала постепенно вытеснять религиозно-мифологические представления, сквозь призму которых древний человек многие тысячелетия видел себя, природу, весь окружающий мир. В мифологии переплетались реальные знания, древнейшие предания, фантастические представления, перемешанные с религиозными представлениями – ранним политеизмом (многобожием). И, тем не менее, для древних мифология была не только религией со всеми сопутствующими обрядами и ритуалами, но и своеобразной формой знания. Она вносила «ясность» в окружающий человека мир, давала ему уверенность в успехе материально-производственной деятельности. Человек был твердо убежден, что успех будет непременно, если он будет поступать так, как повелевает поступать тот или иной бог (в древних мифах боги имели ограниченную «специализацию»: боги морей, лесов, полей, виноделия, торговли, войны и т.д., а общее число богов приближалось к числу видов деятельности и форм окружающей природы).

Для древних мифические силы были таинственными, непредсказуемыми, загадочными, властными, добрыми и коварными одновременно, но постоянно присутствовавшими рядом, а потому способными как помочь, так и навредить. К примеру, для древних греков (а именно их мифология изучена наиболее обстоятельно), в жизни которых большую роль играло мореходство, было важно не только построить устойчивый на морских волнах корабль, но и задобрить владыку морей Посейдона (брата всемогущего Зевса). Его задабривали жертвой; ему отдавалось то, что было дорого самому греку в его земной жизни: первоначально это были самые прекрасные из пленниц, которых живыми сбрасывали с утесов; позже нашли, что владыке морей будет достаточно и упитанного вола. Море, как это известно даже начинающему школьнику, способно принять все то, чей удельный вес тяжелее воды. Лишь после подобного жертвенного ритуала отважный мореход пускался в плавание: жертва богом принята. Посейдон умилостивлен. Миф успокаивал грека, вселял уверенность не только в успехе какого-либо начинания, но и порождал чувство единения с единым материально-божественным миром. Можно сказать, что для древних мифы были такой же жизненной потребностью, как потребность в одежде или пище.

В первом тысячелетии до н.э. в результате расширения материально-практической деятельности, роста географических знаний (те же греки имели представление о всём регионе Средиземноморья, а их поселения были в Италии, на Сицилии, в Малой Азии, в Крыму. Мифические Геракл и Ясон плавали по Черному морю, похититель огня Прометей был прикован Зевсом к утёсам Кавказских гор), осваивая новые регионы вне Пелопоннеса (Балканского полуострова), греки столкнулись с новыми народами, верованиями, новой природой, новыми расами, причём многое не укладывалось в традиционные религиозно-мифологические представления о закономерностях бытия. К примеру, древние египтяне, с которыми греки вошли в соприкосновение в VII–VI вв., не имели никакого представления о Зевсе (тогда как грек не начинал ни одного серьёзного разговора без слов «Клянусь всемогущим Зевсом!») и поклонялись целому пантеону своих богов; при этом успешно жили, развивались, имели самую высокую цивилизацию на африканском континенте. Новый мир, новые закономерности, новая духовность, новые верования подтачивали мифологию, заставляли искать иные причины, иные истоки всеобщей закономерности открывающегося мира.

Само время, новый уровень общественно-исторической практики потребовали знания мира скрытого, неведомого, но закономерного; частное, эмпирическое знание вещей, предметов у тех же греков уже было (иначе как объяснить монументальные архитектурные сооружения, высокоразвитое сельскохозяйственное производство, ремесла, ткачество и др.). Вызревала задача все объяснить, проникнуть в первоосновы видимого и невидимого миров, уловить неуловимые корни «психеи» (духовный мир человека). Предстояло овладеть мудростью (умением постигать невидимое). Именно мудрость считалась подлинным знанием. В глазах греков приблизившийся к познанию невидимого, не воспринимаемого органами чувств был не просто знающим человеком, а считался мудрецом, философом («филио» – любить, «софиа» – мудрость). Древнегреческие мудрецы пользовались большим уважением в обществе как овладевшие доступным только богам. Следовательно, человек от эмпирического освоения мира через философию начал переходить к его абстрактно-теоретическому осмыслению.

Ранние следы зарождения философских представлений о мире мы встречаем в Др. Египте, Др. Китае, Др. Индии, в клинописи вавилонян, но наиболее значительные философские концепции оставили нам философы Др. Греции (VII–IV вв. до н.э.). Этот маленький народ, как выразился К. Маркс, заложил семена всех будущих наук и всех философских теорий. Такая высокая оценка объясняется тем, что древнегреческие мудрецы пытались понять и объяснить всё: богов, космос, человека, человеческую духовность, процесс познания мышления, посмертное бытие. Немало усилий они потратили на то, чтобы понять законы общественной жизни. Как можно видеть, они стихийно подходили к вопросу о противоречивости явлений общественной жизни, пытались вскрыть корни негативных явлений бытия. Теоретические замыслы первых мыслителей древности были грандиозны, их вера в силу человеческого разума была абсолютной, – но здесь мы их можем понять и извинить. Как дети, освоившие углы детской комнаты, полагают, что они уже знают все, так и первые мыслители древности были своего рода детьми человеческой мудрости, открывающими двери мировой цивилизации. В идеях древних мыслителей было много наивного, непозволительного сегодня даже для школьника начальных классов, но это была наивность самой эпохи, однако для того времени гениальная.

Деление первой мудрости на «физику» и «метафизику».

Как уже говорилось ранее, древние словом «философия» называли всю сумму знаний, будь то сведения о мире чувственном или представления о невидимых первоосновах бытия (будь то духовный мир человека или неведомые пружины природно-чувственного мира). Но период зарождения философского мышления (середина первого тысячелетия до н.э.) назван «осевым временем истории» (определение А. Камю), когда почти единовременно люди от эмпирических знаний стали подниматься к обобщениям, к поискам невидимо-сущего, которое помогло бы понять на основе общих принципов видимые частности бытия. Этот рост запросов сознания совпадает с утверждением в регионах ранних цивилизаций рабовладельческих общественных отношений, резко ускоривших общественное развитие.

Совокупным следствием этого перелома явилось то, что усложнялись не только общественные отношения, но одновременно усложнялся и сам человек, его запросы и интересы. Знания становились общепризнанной ценностью, носители «мудрости» пользовались большим авторитетом. Расширялась материально-практическая деятельность, наблюдалось наращивание общественных противоречий, усложнялись сами общественные отношения. Все это требовало объяснения. В «осевое время» рушились традиционные представления о бытии, укладе общественной жизни, о человеке, мифологическая космология. Новый этап активной жизнедеятельности способствовал росту знаний и стремлению к получению знаний. Первыми почувствовали это «мудрецы» Др. Греции. «Очень много должны знать мужи философы» (Гераклит, рубеж VI–V вв. до н.э.).

Первые философы пытались объяснить всё, но стихийно чувствовали невозможность реализации подобного замысла. Под влиянием практики они все более убеждались, что мир – это не просто сумма бытия, но также и в том, что каждая форма многокачественна, многогранна, когда анализ одного явления незаметно прокладывает мост к другому. К примеру, даже пытаясь понять, что такое рыба, мысль пойдет дальше: почему она, как живое, дышит водой, а наземные животные в воде погибают? Тогда что же такое воздух? Если он для животных носитель жизни, то почему для той же рыбы он оказывается носителем смерти? Такое спонтанное движение мысли от явления к явлению в психологии зовется ассоциативным мышлением, оно заставляло первых философов знать «очень много». Аристотель, древнегреческий мыслитель рубежа IV–III вв., оказался последним «философом» в устоявшемся в тот период смысле этого слова – он ещё как-то охватил, проанализировал всё, что познали и отразили его предшественники и чем владели его современники. Он вошел в историю развития философской мысли как энциклопедист своего времени, как «самая универсальная голова древности» (Маркс).

После смерти Аристотеля его ученики, группируя и приводя в порядок оставленное учителем теоретическое наследие, столкнулись с трудностями его систематизации, поскольку Аристотель действительно писал и высказывался обо всём. Выход из затруднения был найден: та часть наследия, в которой описывались природа, естественные явления различного уровня – начиная от космоса и до описания камней и минералов, была названа «физикой» («физис» по-гречески – природа). Всё, что не вошло в «физику» (и, скажем мы, самое значительное), было названо «метафизикой» (следующее вслед за физикой, стоящее над физикой). Метафизика Аристотеля – это работы о законах и формах мышления, о духовно-душевных явлениях, о принципах поэтического творчества, о правилах риторики (в Др. Греции искусство пользования словом очень высоко ценилось), аристотелевская картина мироздания и др.

Это деление изначальной мудрости на два блока теоретического мышления прочно вошло после Аристотеля в практику. Физика и метафизика – это картины двух миров: картина мира видимой природы и её постигаемых закономерностей, получившая позже название естествознания (постижение «естества»), и картина мира невидимого, понять, постичь который можно только путём мыслительных усилий, поскольку в чувственном опыте «метафизический» мир не присутствует. Метафизические вопросы – это те, что сегодня зовутся философскими вопросами. Но, и это будет показано во второй части пособия, определение философии как «метафизики» продержалось в философской культуре примерно два тысячелетия, хотя сами авторы «метафизических» теорий называли себя философами.

После разделения ранней «мудрости» на физику и метафизику (читай естествознание и собственно философию) перед философией круг проблем сузился, но сами поднимаемые проблемы становились более основательными, глубокими: перед древними «метафизиками» вставала задача отыскать причину всех причин, уяснить причину уже постигнутых причин, определить человеческую сущность и назначение человека вообще. Древний философ бросил вызов всему Космосу и поставил целью получить исчерпывающие ответы на поставленные вопросы бытия.

Философия как мировоззрение. Причины формирования основных философских направлений.

Ранние представления о назначении философии с незначительными изменениями и дополнениями, изменениями в акцентах перешли в современное философское мышление, поскольку не утратили своей актуальности поднимаемые древними «метафизиками» вопросы, и современное человечество пытается уяснить коренные основы мироздания, степень привязанности к этим «основам» человека: исключительное ли он существо во всей громаде мироздания или же выступает всего лишь частичкой всеобщего мирового Разума? Не обманываемся ли мы, считая смерть концом личностного бытия? В поисках ответов на эти и подобные вопросы можно обратиться к данным естествознания, но все равно дилемма «человек – Вселенная» не станет разрешимее.

Да, наша Земля – исключительная планета, но только в пределах Солнечной системы; однако уже в пределах известной астрофизикам части Галактики Земля превращается в песчинку, а наше Солнце – в рядовую звезду средней величины, притом уже изрядно «постаревшую». В итоге в нашем сознании возникает в полном смысле слова чисто «метафизический» вопрос: кто же и что же есть мы, все земное человечество? Каждый человек смертен, но смертно ли все человечество? Может ли когда-либо обезлюдить вся планета, которой сегодня мы так все восхищаемся? На этих принципиальных для человека вопросах естествознание встречается с философией. Если человечество – исключительное явление Вселенной и люди в полном смысле слова «сироты» в бесконечности времени и пространства, то это не должно наполнять нас гордостью. Здесь, скорее, явится состояние тревоги: в этом случае сегодняшнее многомиллиардное человечество – случайное явление, результат случайного изменения спина атома какой-либо единственной молекулы. А поскольку мы оказываемся в этом случае случайным элементом Земли, то и гибель всего живого на Земле может произойти от подобного же изменения спина какого-либо атома, но уже в другой молекуле.

Если же, наоборот, появление жизни на Земле (в том числе и человека) – явление закономерное, то это должно с неизбежностью повториться в иных мирах, иных измерениях. Мы перестаем быть «сиротами», но из этого вовсе не следует вывод, что мы во что бы то ни стало должны искать контактов и сближения с «братьями по разуму», поскольку мы с ними «одной крови». Далекий собрат не может быть с нами «одной крови». Далекий собрат может оказаться разумным, высокоразвитым, деятельным, явиться творцом мощной цивилизации, но вся его биофизиология будет для нас новой. Мы, земляне, отличаемся от гипотетических «братьев» на 100%: в нас всё земное – сложившаяся биофизиология, отражающая свойства земной материи, которые уникальны, т.е. неповторимы, и отражают специфику положения нашей Земли, всей Солнечной системы в определенной части Галактики.

В физике есть понятие «антиматерия», в случае соприкосновения с которой земной материи произойдет аннигиляция – взрыв, взаимное превращение этих «материй» в энергию. Но в действительном, «вселенском» мире никакой антиматерии нет, есть такая же материя, только её атомы имеют противоположные земным атомам заряды. Астрофизики теоретически допускают, что во Вселенной имеются целые «антимиры», соприкосновение с которыми определенной части вещества Вселенной приведет к превращению миллиардов тонн вещества в энергию. Поэтому только земное человечество является «братьями по разуму», а остальная часть Вселенной, даже если она где-то и заселена разумными существами, пусть для человечества навсегда останется «закрытой книгой», которую не следует открывать даже нашим далеким сверхразумным потомкам.

Как можно видеть, положения естествознания в области космологии только увеличивают напряженность человеческих проблем. Вопросы – как? что? почему? куда? естественными науками не снимаются. Науки постигают закономерное, всеобщее, сущностное только в ходе наблюдений, анализа, эксперимента, теоретического обобщения полученной фактологии. Они строят идеальный каркас мира налично-данного. Но будут ли «налично-данными» добро, честь, совесть, смысл человеческого бытия? Что движет стремлениями человека? Почему человек, зная о своей приговоренности к смерти, стремится жить? Рядом с этими вопросами стоят и вопросы немного пошире: есть ли у мира начало, и каков будет его конец, если такое «начало» было? Почему человек извечно стремится постичь «потустороннее»?

Такой обобщенный подход к человеческому и естественно-природному бытию называется мировоззрением (от «зреть на мир»). Но в каких мирах живет человек? С ответом на этот, казалось бы, ясный вопрос спешить не надо.

Человека образно можно рассматривать как вершину гигантской пирамиды разных уровней бытия. Какова же эта «пирамида»?

Пусть наш Иван Петрович будет жителем данного села, что будет выступать для него первым уровнем бытия; он же является частью населения данного административного района – здесь мы вступаем во второй уровень бытия; развивая этот пример дальше, мы увидим, как наш Иван Петрович превращается в жителя области, края, России, континента, планеты Земля – и, вообще, становится частью Космоса. Такова географически-пространственная подошва, на которую поставлен каждый индивид.

Но человек живет не только в природной среде, рядом с остальным животным миром. Для него главным выступает среда социальная: семейное окружение, социальный статус (учащийся, студент, рабочий, инженер, губернатор области и т.д.), характер жизнедеятельности, социальная и духовная комфортность общежития. И все это и многое, не перечисленное здесь, наш Иван Петрович оценивает, характеризует, на все «зрит». Следовательно, мировоззрение оказывается не только многоярусным, но и многовекторным, т.к. каждому человеку приходится одновременно многое видеть, многое оценивать, затрагивающее где прямо, где опосредованно наше индивидуальное бытие. Но что же оказывается определяющим элементом мировоззрения, накладывающим свой колорит на все остальные стороны, грани, оттенки мыслей и чувственных переживаний?

Определяющим моментом мировоззрения индивида (равно как и остальных миллионов и миллиардов людей) является отношение человека к миру в целом, ответ на вопрос о том, какова его природа. Появился ли он когда-то по воле каких-либо сил или он существует от века. Ответ на этот основной мировоззренческий вопрос, т.е. о природе первобытия, определяет ответы на остальные вопросы бытия. Эта проблема встала уже перед первыми философами, и от них пошло деление философии на два основных направления: философский материализм и философский идеализм. Как будет показано ниже, эти направления взаимно исключают друг друга, приводят к противоположным мировоззренческим выводам, но для их появления имеются определенные объективные основания.

Ещё задолго до появления философии в сознании первобытных людей природа воспринималась антропоморфно (за это говорят ранние религиозные верования): человек видел в природе присутствие, проявление в ней человеческих признаков, особенно на уровне живой природы, где всё бегает, прыгает, пищит и размножается, растет и умирает. В моменты охоты человек мог наблюдать и хитрые уловки, и готовность жертвы к борьбе в случае опасности. Наблюдения над живой природой приводили человека к мысли о похожести, даже единстве человека с природой, поскольку и лес может шуметь, а водопад реветь, дерево при рубке испускает сок, а человек при ранении – кровь. К таким же выводам приводила человека и ранняя мифология: боги господствуют над всем, начиная от грозных небесных явлений до самых незначительных вещей и элементов окружающего бытия. К периоду становления философского мышления это воспринимаемое стихийно единство мира, но с признанием наличия определенных отличий человека от остального мира нашло свое отражение в понятиях «космос» и «микрокосм». Понятие «космос» в изначальном смысле перешло в современное мышление, а «микрокосмом» (малым космосом) древние мыслители называли человека.

Космос в глазах древних был великим и таинственным: они считали относительно понятой и ясной землю; но небо с его планетами и звездами было великой тайной, даже своих богов они «поселили» на священном Олимпе (гора средней высоты). В космосе присутствует что-то устойчивое, повторяющееся: обращение планет, повторение времен года, устойчивый небосвод с его неподвижными звездами. Но совсем другое явление представляет собой «микрокосм»: в своей телесности он в основном повторяет остальную природу, но одновременно он – явление духовное, обладает способностью мыслить, чувствовать, страдать и радоваться, приобщен к постижению Гиперборейских долин (так греки называли посмертное обиталище «человеческих теней» после смерти самого человека). Кроме того человек своей волей, сознанием, интересами регулирует свое поведение и деятельность, реализует смыслосодержащие целевые установки. В итоге человеческая духовность оказывается стеной между «космосом» и «микрокосмом». Есть ли что-либо подобное в большом космосе, если малый космос так похож на него в своей телесности? Для греков решение этой дилеммы оказалось путем решения основного мировоззренческого вопроса: что на что походит – космос на микрокосм или, наоборот, микрокосм на великий космос? Как будет показано ниже, эта фраза – не пустая игра словами.

Если подходить к природе с позиций древнего антропоморфизма, то мы должны будем признать наличие в ней своей особой духовности, которая играет в природе такую же роль, как человеческая духовность в жизни самого человека. Но поскольку материальные составляющие природы и человека несравнимы, то и природная духовность намного превосходит духовные способности человека; она – мировая «психея», душа Космоса, его первооснова, дающая космосу бытие, жизнь, движение. В итоге мы получаем идеалистическое мировоззрение, которое в философии определяется кратко как философский идеализм.

Однако правомочен и обратный путь рассмотрения соотношения «космос – микрокосм»: рассматривать человека исключительно по аналогии со всеми видимыми признаками природы. Перед глазами, в повседневной жизни, практической деятельности мы встречаемся только с материально-наличной реальностью (камни, деревья, рыбы, звери, птицы и многие другие представители форм живой и неживой природы). Никакого наличия чего-то особенного мы не обнаруживаем: перед глазами встает только материальное, вещественное. Кроме того, осваивая, переделывая элементы природы, мы подчиняем её своей воле. Отсюда можно сделать вывод обобщающего порядка: человек во всем походит на природу, и его духовность выступает как естественно-природный признак. В силу этого духовность оказывается всего-навсего также признаком природным, а не представляющим из себя что-то исключительное. Она – обычный вид природы, только очень «тонкий». В итоге мы получаем материалистическое мировоззрение, определяемое как философский материализм. На появление этих философских направлений оказали также влияние гносеологические причины, когда человек в ходе познания примешивает к познанному плоды своей фантазии. В итоге явление приобретает признаки, которых в нем действительно нет. Необходимо также назвать и корни социальные, когда для правящих классов идеалистическое мировоззрение оказывается предпочтительнее, поскольку оно стоит близко к мировоззрению религиозному, а последнее, что нередко было в истории, рассматривалось как основа стабильности и порядка. Таковы истоки появления основных философских направлений.

Кроме материализма и идеализма есть ещё «промежуточные» линии в философии, основные из них – дуализм и пантеизм. Дуализм признаёт единовременное наличие двух первооснов мира, инертной материи и активной формы, соединение которых даёт материально-жизненное бытие. Основоположником этого философского направления явился Аристотель. Пантеизм зародился в эпоху позднего средневековья, когда под напором практики и набиравшего силу естествознания разлагалась религиозная картина мира. Философы-пантеисты, отрицая Бога как персону, как личность, одновременно признавали Его как всемирную духовную сущность, растворённую во всей природе: Бог везде и одновременно нигде. Это направление развивали кардинал римской курии Николай Кузанский, сбежавший из католического монастыря юный послушник Джордано Бруно, амстердамский шлифовщик оптических стёкол Бенедикт Спиноза. Об этих и других философах речь пойдёт во второй части пособия.

Место метода в философии. Предпосылки появления метафизического и диалектического методов мышления.

Слово «метод» прочно вошло в лексику всех языков, поскольку человек постоянно ставит перед собой вопрос «Что делать?», а следом за ним с неизбежностью возникает второй: «Как делать?» Материально-практическая деятельность человека развивалась тысячелетия, человек просто был вынужден овладевать приемами выполнения того или иного дела. Если дикарь был своего рода универсалом в выполнении всех видов первобытнообщинного труда, то усложнение общественной жизни привело к появлению ремесел, профессионализму в какой-либо определенной отрасли деятельности: ткач, портной, оружейник, ювелир, строитель и т.д. – всё это было ответом на вопрос «как делать?». Отличие профессионала от остальных людей заключается в том, что профессионал владеет методами превращения исходного сырья в нужную вещь, реализуя тем самым поставленные цели. В материально-практической деятельности метод – это умение пользоваться соответствующими орудиями труда, будь то лопата, скальпель хирурга или приборная панель самолета.

Предмет исследования философа – всё бытие, форма «действия» – мышление, но как рассматривать бытие? Как у деятеля-практика метод диктуется, навязывается предметом и задачей, так и для философа метод восприятия бытия диктуется тем, как он воспринимает это бытие, обрабатывает полученное восприятие своим мышлением. Так что метод философского мышления по форме субъективен (им пользуется человек – субъект), но содержание самого мыслительного процесса определяется объектом, т. е. тем, что находится вне сознания. Поскольку философ воспринимает элементы бытия для того, чтобы проникнуть в невидимое, сущностное, то в мышлении обязательно присутствуют знания, но знания частные, узкие по отношению к данному объекту, опираясь на которые, философ надеется получить широкие обобщения.

Метод в философском мышлении – явление историческое. Мышление философа в широком смысле слова отражает конкретно-историческую эпоху своего времени, уровень знания общественных и природных явлений, имевших распространение в данное время, логику развития самого познания. Мышление человечества об окружающем его мире можно сравнить с индивидуальным развитием мышления ребенка в процессе его роста. В младенчестве его мир – это набор окружающих его вещей и животных, среди которых наш карапуз хорошо ориентируется, ему всё ясно в этом небольшом мирке. Но в ходе индивидуального развития, когда недавний ребенок становится юношей, затем превращается в мужчину, он теперь видит перед собой совершенно новый мир, в котором даже ясные когда-то вещи приобретают новые очертания, признаки, ценностное содержание. Этот простой для понимания пример позволяет нам сделать ясным вывод о том, что индивидуальное сознание за десятилетия своего развития в спрессованном виде отразило тысячелетия развития мышления всего человечества и растущую глубину восприятия самого окружающего мира.

Для первых мыслителей мир выступал набором вещей, предметов, устоявшихся отношений. Умирающее возрождалось вновь в том же виде (семя дерева вновь повторит себя в новом дереве, пара скакунов принесет такое же потомство, сын осваивает ремесло своего отца и так же скоро будет мастером своего дела). В общественной жизни мыслители видели такой же круговорот: со смертью правителя-тирана на его место приходит такой же молодой правитель-тиран, люди живут заветами дедов и прадедов, повторяются сезонные работы и т.д. Мир оказывается какой-то от века заведенной машиной, когда его кажущееся течение всего-навсего только повторяет уже бывшее.

В таком же виде предстоял мир и перед глазами ранних философов: есть то, что было, – будет то, что есть. Подобный метод мышления о мире, когда он кажется меняющимся в частностях, но повторяющимся в основных своих характеристиках, получил в философии название метафизического метода мышления. Как видим, в философию вернулся старый термин, но в новом, узкоспециализированном смысле слова: в девятнадцатом веке метафизикой стали называть не древнюю «мудрость», а окостенелый подход к бытию, когда оно в глазах мыслителя рисуется как вечное и неизменное, когда оно выступает в лучшем случае только повторением уже бывшего ранее, но ничего принципиально нового не появится и появиться не может. Метафизическое восприятие мира оказалось удобным для религиозного мышления: какое и что может появиться как новое, если всё уже создано Богом, создано сразу и навсегда, до скончания веков! Следовательно, метафизический метод мышления – это такое представление о мире, когда он рисуется простым набором изолированных друг от друга видов бытия, где возможны лишь повторения уже бывшего ранее; источник самого движения и частичных изменений остается за бортом внимания.

Подобное восприятие мира было естественным для мышления того периода, когда реальные знания природы, общественных явлений были очень низкими. Люди знали реальность на уровне чувственного опыта (чувственный опыт – это знания, полученные в ходе соприкосновения с вещами окружающего мира в ходе материально-практической деятельности, наблюдений над явлениями природы), но они были ещё не в состоянии «заглянуть за вещь», увидеть, уловить невидимое на уровне знаний, получаемых от живого опыта: при конкретном соприкосновении с объектами трудно постичь причинность, закономерность, взаимопереходы одного во второе и т.д. Хорошей иллюстрацией применения метафизического метода мышления в естествознании является построенная гениальным ботаником К. Линнеем «лестница живых существ», когда он описал, систематизировал всё известное ему царство растительного мира по уровню сложности каждого представителя царства растений, дал всем видам латинские названия. Получилась единая картина, но разорванная на изолированные виды и подвиды растительных форм, существующих «от века»: всё царство растительного мира изначально сотворено в том виде, каким оно выглядит сегодня, и каким оно останется навсегда.

Но время шло, ритм истории ускорялся. В Европе рушилось пришедшее из средневековья теологическое мировоззрение. Началось новое освоение земного шара, Коперник «остановил Солнце и сдвинул Землю» (слова на надгробии его могилы в Кракове), Колумб, Магеллан, Васко да Гама подтвердили идею о шарообразности Земли. Настоящим триумфом естествознания стала первая половина ХIХ века, когда канто-лапласовская гипотеза происхождения Солнечной системы получила подтверждение в естествознании. Застывшего косного мира больше не стало: Шванн, Шлейден, Майер, Дарвин, Менделеев своими открытиями закономерностей живой и неживой природы нарисовали новую картину обозримого бытия. Материальный мир словно ожил, оказался наполненным связями, переходами, движением. Эта новая картина мира сразу была «переведена» на язык философии, которая теперь оказалась в состоянии подтвердить высказанную ещё Гераклитом идею общего движения бытия, когда всё проходит – «панта реи».

Этот новый метод мышления о бытии, всех его составляющих явлениях получил название диалектического метода мышления. Верно, само слово не является новым, оно пришло из древнегреческой философии, где диалектикой называли умение убедительно спорить, отстаивать свою концепцию в объяснении каких-либо явлений действительности. Понятием «диалектика» многократно пользовались философы во все времена, хотя порой вкладывали в него произвольный смысл. Конец разночтениям положил немецкий философ Гегель, который в начале ХIХ века развил грандиозную систему диалектического идеализма. С середины того же столетия началось торжество материалистического диалектического метода. Мыслить диалектически – это видеть мир, явления, все стороны реальности в связях, в их развитии, во взаимных переходах одного явления во второе и т.д. Под давлением успехов практики, эффективности использования диалектического метода мышления в естествознании новый метод мышления быстро вытеснил метафизическое мышление из всех сфер познания.

Вся человеческая практика последних двух столетий подтверждает истинность диалектического метода мышления, поскольку оно позволяет более полно увидеть развертывающуюся перед нашим взором картину бытия и отражающего его закономерности человеческого разума. Философия за столетия своего развития разработала и отшлифовала общую методологию диалектического рассмотрения различных сторон бытия, т.е. основные принципы диалектического мышления.

Мыслить диалектически это:

– видеть вещи и явления в движении и развитии, в их «живой жизни», постоянно учитывать это в познавательно-практической деятельности;

– рассматривать явления только с учетом их связей с другими явлениями, могущими оказывать воздействие на их сущность, признаки;

– при анализе явлений обращать внимание на основное, определяющее, учитывать это в практической деятельности и познании;

– видеть нарождение нового в развивающемся явлении, помнить о неодолимости нового, поскольку оно неизбежно проявится в будущем;

– постоянно помнить подвижность, жизнь вещей и явлений, возможное превращение основного в неосновное под влиянием меняющихся внешних воздействий.

Кроме того, диалектика обязывает рассматривать все явления конкретно-исторически, то есть в природе нет «дерева вообще», а есть только конкретные породы деревьев в конкретном месте, конкретного возраста; в такой же мере нет «человека вообще», а есть только конкретные иваны и джоны с их конкретным социальным статусом, – одним словом, диалектическое мышление не признает ценности за общими рассуждениями, а велит вести сущностные поиски, искать сущностные ответы.

Вне всякого сомнения, стихийно все люди в своей жизни и материально-практической деятельности близко стоят к подобному методу мышления и действий. Но гораздо рациональнее использовать диалектическое мышление осознанно, особенно при рассмотрении явлений общественной жизни, когда обилие фактов, событий, информации, назойливая реклама загораживают сущность того или иного явления, мешают увидеть тенденцию развития, понять причинно-следственные связи и многое другое. Только диалектика ограждает наше мышление от крайностей, помогает разглядеть за случайным закономерное, за единичным фактом – общую тенденцию, уловить сущность за калейдоскопом событий. Эти стороны диалектики целесообразно сохранить в памяти как можно дольше, а лучше – на всю сознательную жизнь.

Философия как цельная картина бытия. Предмет философии как науки.

Понятие «бытие» стало входить в философию с VI в. до н.э., когда древнегреческий философ Парменид в своей поэме «О природе» поставил цель, пожалуй впервые в истории философской мысли, нарисовать целостную картину окружающего нас мира, которая бы включала в себя всё, от звездного неба до земли, от образов мифологических представлений до человека. Всё это есть, оно было и будет всегда. Мир во всех его проявлениях есть определенная цельность, устойчивость, поскольку всё есть единое бытие.

«Быть, а также не быть. Рождаться, а также и гибнуть,
Место на место менять, обменивать цвет и окраску.
Есть же последний предел, и все бытие отовсюду
Замкнуто, массе равно вполне совершенного шара,
С правильным центром внутри».

Парменидовский подход к бытию в этом отрывке из его поэмы вырисовывается довольно отчетливо: бытие – это застывшая цельность с перемещениями внутри себя, когда на место одной формы приходит вторая, оттесняя первую на периферию шара, причем позже эта оттесненная часть вновь будет приближаться к центру, и, так до бесконечности. В этой картине движущегося бытия неподвижным остается только его центр – Земля. Подобная картина бытия в своей мировоззренческой части является материалистической, но в методологии мышления – метафизической: всё в итоге оказывается наличием того же самого, хотя в какой-то степени и подвижного. Гераклитовского «все течет» мы здесь не наблюдаем. Но даже если что-то и «утекает», то оно вскоре вновь возвратится в своем исходном виде.

В современном философском мышлении бытие также понимается как единство, как цельность форм, но форм меняющихся, отличных и связанных единовременно, а само бытие можно представить как структурно-иерархическую пирамиду. Как в свое время для Парменида, так и для современного философского мышления «бытие» выступает центральным понятием, поскольку отраженная в этом понятии картина конкретного бытия определяет все последующие положения философской теории.

Исходная форма бытия. Под понятием «исходная форма бытия» подразумевается то, откуда все пошло (если такое «откуда» было). Нам, землянам, можно уверенно говорить, что все из Космоса, от Космоса. Его мы признаем как безусловное начало всего существующего на Земле, как источник всех остальных видов бытия, в том числе и бытия духовного. Человека неживая природа буквально окружает со всех сторон. Земля, вода, воздух, богатство минерального мира и многое другое – всё это предстает перед нами как неживое бытие. Но здесь, за бортом нашего внимания, осталась небольшая «малость» – остальная Вселенная. Однако даже если она в какой-либо своей части развилась до разумных форм, то это все равно составит лишь какую-то ничтожную долю процента от остальной неживой массы (как, впрочем, и на Земле).

Неживая природа проста в своих исходных элементах. Современная наука знает 109 из них. Считается, что таблица элементов Д. И. Менделеева близка к завершению. Наличие определенных из них обнаружено и в Космосе. В своих разнообразных сочетаниях они образуют всё многообразие материального вещества, от «вселенских» водорода и гелия до каскада трансурановых элементов. Исходя из этого, естествознание, а вслед за ним и философия авторитетно утверждают: неживая материя является самой распространенной формой бытия, исходной формой для всех остальных форм. В философии она определяется понятием неживая материя (более глубокая расшифровка этого понятия будет дана в соответствующей теме). Неживая материя, будучи предельно бесконечной по объему и массе, тем не менее, не охватывает остальных видов материального бытия, а они есть. Чтобы их увидеть и понять, нам придется уйти из бесконечных миров и остановиться на нашей Земле, которая единовременно выступает, как это будет показано ниже, носительницей всех видов бытия.

Живая природа как форма бытия. Жизнь, живое существует только на Земле. Наличие жизни в иных мирах сегодня остается только гипотетическим предположением. Вопрос о причине возникновения жизни на Земле крайне важен как для философии, так и для естествознания вообще, но на сегодня он ещё продолжает оставаться загадкой. Для философии важно не само происхождение жизни на Земле, а уяснение связи живого и неживого, отличие живого от неживого. При анализе живых форм сегодня уже твердо установлено: что-то особенное, чего нет в неживой природе, живое в своем химическом составе не несет. Отличие состоит лишь в самом порядке сочетания исходных элементов, формировании их в живую клетку. Но то, что в неживом выступает как определяющее, на уровне живых форм отступает на второй план. Сущностными признаками оказываются те, которые и образуют то, что мы называем жизнью. Если мы условно обозначим суммарные признаки неживого символом «А», то признаками живого уже будут выступать символы «а + В». Подобный прием позволяет наглядно увидеть, что между неживой и живой формами бытия нет непроходимой грани, однако на уровне живого признаки неживого отступают на второй план, превращаются в неосновные, сопутствующие; основными же делаются те, которые составляют сущность живого, придают цельность организму, обеспечивают его жизнедеятельность. Неживым формам эти новые качественные признаки не свойственны, но их основой выступает неживое. В итоге мы видим двухъярусное бытие: вселенскую «подошву» – «А» и поднявшуюся над ней качественно новую форму «а + В». Эта модель будет оставаться правильной и для «иных миров». Если там появится или уже наличествует жизнь.

Социальное бытие и его особенности. Мир неживой и живой природы в своей совокупности сам оказывается большой «подошвой» для более высокой формы материального бытия, которое сформировалось в результате появления человека на Земле и его направленной на выживание материально-производственной деятельности. Этим новым бытием выступает человеческое общество. Социальное бытие – явление историческое, Его становление и развитие – это зеркальное отражение развития самого человека. Оно продолжалось около трех миллионов лет, начиная с того периода, когда видовой предок человека расщепился на две ветви: человекообразных обезьян и собственно человека. Причины подобной видовой мутации еще продолжают оставаться гипотезами. Три миллиона лет ушло на то, чтобы наш предок, постепенно меняясь биофизиологически, анатомически, психически, постепенно приобретал «человеческие» черты, одновременно постепенно удаляясь от остального царства живой природы.

Около миллиона лет назад древнее собирательство сменила трудовая деятельность, а вместе с появлением труда начались коренные качественные изменения в образе жизни, поведении, способе общения. Бывшая стадность постепенно сменяется общежитием, когда природную инстинктивную жизнедеятельность вытесняет жизнедеятельность осознанная, формируется осмысленная речь. Стоянки древнейшего известного науке человека («синантроп») обнаружены в Китае. Им около 500 тыс. лет; скелетные останки «кроманьонца» (местечко Кроманьон на юге Франции) уже ничем не отличаются от скелета современного человека. «Возраст» останков определяется в 50–70 тыс. лет. Но между синантропом и кроманьонцем разница огромная, если судить по скелету и степенью различий пропорций костей скелета. Если синантроп уже пользовался огнем, имел постоянное стойбище, то уровень развития кроманьонца был значительно выше: остатки орудий, жилища говорят о том, что он был искусным ремесленником и художником, был наделен образным мышлением, в его жизни большое место занимали закрепленные родовые традиции, магические ритуалы. Можно с полным основанием сделать вывод, что он был уже членом первичного человеческого общежития.

Социальное бытие – это результат, итог изменений и развития неживой и живой природы. Но его нельзя рассматривать как простую сумму качеств двух первых ярусов материального бытия: оно во столько же раз сложнее, многограннее живой природы, во сколько та многограннее неживого. Сравнение приблизительное, но вполне допустимое.

Качественное своеобразие социального бытия обусловлено качественным своеобразием человека как сознательно-деятельного, целеполагающего существа. Своим сознанием он как бы одухотворяет всю природу, своей деятельностью изменяет и перестраивает окружающий мир, подчиняя его своим целям, задачам, потребностям. На разумно-нравственной основе строятся сами межчеловеческие отношения. Используя прошлое, анализируя настоящее, человек прогнозирует свое будущее. Одновременно человек продолжает оставаться существом природно-биологическим, поскольку в его организме присутствует весь веер элементов таблицы Менделеева. Он оказывается вершиной всего материального бытия, но особенность человеческого бытия в том, что оно насквозь пронизано духовностью, обусловленной социальностью.

Следовательно, социальное бытие есть и особая форма бытия, и специфическое продолжение двух нижележащих ярусов. Используя уже применяемую ранее буквенную схему, мы выражаем её теперь в виде модели «а + в + С», где «С» явится символом наличия в этой форме бытия новых качественных особенностей, а превратившиеся в неосновные признаки «а» и «в» свидетельствуют, пусть и схематически, о единстве всего материального бытия при одновременном качественном различии между его уровнями.

Духовное бытие. Духовное бытие в первом приближении выступает как сознание и осознанная деятельность человека, в основе чего лежит работа коры головного мозга, но подобное упрощенное представление не отражает содержания понятия «духовное бытие». Вне всякого сомнения, духовное бытие немыслимо без работы коры головного мозга, но его особенность определяется тем, что человеческое сознание социализировано. Животные, обладающие корой головного мозга, способны к образному отражению окружающего предметного бытия. Например, корова видит дерево и обойдет его, когда оно оказывается на её пути; пусть той же тропинкой идет человек, при встрече с деревом он также обойдет его, но в считанные мгновения он отметит в сознании породу дерева, возраст, стройность ствола, потребность именно в подобном дереве для какого-либо дела и др. Животное подобного «анализа» не сделало и не способно это сделать. Оно восприняло дерево исключительно биофизиологически (опасно – нет? съедобно – нет?). На большее животное не способно, поскольку это не нужно для его выживания. Человек, повстречав на своем пути, оценил данное дерево не только и не столько биофизиологически, но воспринял его социально, т.е. примеривая его свойства к своим нуждам и потребностям в будущем.

Подобное социально-оценочное восприятие присутствует в человеке и при соприкосновении с предметами и явлениями посложнее дерева: машинами, строениями, явлениями общественной жизни (властные структуры, политические партии, явления культурной жизни и многое другое). Духовная составляющая социального бытия – это своеобразная аура, которой окружена вся общественная жизнь. Носителем её выступает все общество, а источником, «корнем», откуда всё идет, – человеческое сознание. Но здесь оно выступает уже не как биофизиологическое свойство мозга, а как осмысленное, социализированное восприятие всех форм наличного бытия, межчеловеческих отношений, господствующих морально-этических ценностей, научных знаний, социальных идеалов, достижений художественной культуры и др. В результате оказывается, что не только жизнь индивида, но и всего общества пронизана духовностью, а само производство и распространение духовных ценностей становится особым видом деятельности.

Следовательно, духовное бытие надо видеть как итог, суммарное порождение и отражение всех нижележащих ярусов материального бытия. Используя уже применяемую буквенную схему, мы теперь можем показать всю структуру и связи всего бытия. У нас получится следующее: «а + в + с + Д», но духовное бытие, в отличие от нижележащих ярусов бытия, является бытием идеальным, тогда как три предыдущих яруса являются бытием материальным. Его можно воспринять нашими органами чувств, оно существует независимо от нашего сознания. Духовное бытие, напротив, имеясь в действительности, в то же время не может быть воспринятым как объективная, независимая от нас реальность, проявиться в чувственной форме. Держа в руках партитуру оперы «Евгений Онегин», нельзя сказать, что у нас в руках опера – у нас только бумага, исписанная нотами. Сама же опера развернется на сцене театра, вызвав в нас сумму чувств, переживаний, мыслей. Духовное бытие – это идеальная реальность, т.е. объективно оно есть, но в вещной форме его нет.

Философия как наука постижения бытия традиционно определялась как наука о всеобщих законах развития природы, общества и сознания (Ф. Энгельс). Определение, будучи принципиально-правильным, оказалось, как показали современные исследователи философии, неполным: в нем потерялся человек с его миром чувственно-оценочного восприятия познанного. Она несет в себе и черты науки, и черты субъективного отношения к познанному, воспринятому. Следовательно, философия – это рационально-оценочное восприятие основных закономерностей материального, социального и духовного бытия. Дать краткое, но правильное и полное одновременно определение любой науки – это очень сложная задача. По отношению к философии следует помнить, что она одновременно выступает и наукой, и мировоззрением, несет в себе и познанное, и человеческое отношение к этому познанному. В философии бытие выступает через призму человеческого отношения к нему. Поэтому имеются все основания утверждать, вслед за Гегелем, что каждый человек в душе философ, но философ разный, поскольку индивид видит бытие своими глазами, воспринимает его горизонты в пределах собственных знаний бытия, оценивает познанное субъективными чувствами, субъективными интересами, с позиций собственных мировоззренческих взглядов, а потому в мире так много «философий» и «философов», тем более что на недостаток ума никто не жалуется.

Человеческое измерение философии.

Утверждение в философии диалектического метода мышления позволило глубже увидеть и саму философию, осмыслить её историю. Диалектическое исследование философии оказалось в действительности исследованием проблем, стоящих перед человеком и человечеством в разные исторические эпохи. Поэтому философия – это не только эпоха, отраженная в мысли, но это одновременно и человек определенной эпохи с волновавшими его проблемами, выраженными в абстрактно-теоретической форме. В силу этого философия – это не просто мировоззрение и общая теория бытия, но она выступает и как человекопознание. Оригинальный философский труд автора любой исторической эпохи является одновременно и показателем развития личности данной эпохи, отражением состояния духовности всего общества. Примерами этого могут служить несгибаемый борец за претворение идеального общественного устройства в жизнь Платон, ищущий пути к богопознанию через мистическое озарение Августин, стремящийся к экспроприации экспроприаторов Маркс. Во все века философия толкала человечество к раскрытию сущности бытия, но само представление о бытии претерпевало значительные изменения.

Древние стремились раскрыть природу Космоса и духовно-душевное бытие; средневековье сделало философию теоретической основой богословия, орудием постижения божественного откровения, когда отношение к потустороннему сделалось смыслосодержащей константой бытия. Новое время открывается рационализмом и культом разума, убежденность во всесилии которого едва не привела философию к её концу: Гегель в начале ХIХ века поставил вопрос об исчерпанности философией своей миссии, поскольку – Абсолют исходная первооснова бытия – пришел, в гегелевской философии, к самопознанию. Эту гегелевскую идею о дальнейшей ненужности философии вскоре стал отстаивать и обосновывать Огюст Конт, но уже с противоположных позиций: по его мнению, новое время кладет конец не только религии, но и философии. Пришло время торжества науки, позитивного знания. Этому была посвящена его шеститомная работа «Курс позитивной философии». Антифилософский смысл несет в себе и знаменитый 11-й тезис Маркса о философии Фейербаха: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Дальше всех в борьбе с философией в первые годы советской власти пошли молодые марксисты, поскольку пролетариату нет нужды в философии. Итог этих размышлений над философией кратко сформулировал Аркадий Тимирязев (сын лауреата Нобелевской премии Климента Тимирязева) на понятном не только для пролетариата языке: «Философию – за борт!». В защиту философии от вульгаризаторов пришлось выступить Ленину своей работой «О значении воинствующего материализма», где он советовал молодежи «засесть» не только за Маркса, но и за Гегеля.

Однако все попытки умалить или отбросить философию во все века оказывались безуспешными. Она, словно мифический Феникс, постоянно возрождалась из пепла. Живучесть философии обеспечивается живучестью самого его носителя: размышляющего над проблемами бытия человека и всего человечества. Философию можно канонизировать, поставить в жесткие рамки решения определенного круга проблем, можно сделать её служанкой богословия или определенной идеологии, можно запретить ее преподавание (как это сделал Николай I), но нельзя запретить человеку думать. Более того, пресс над философией только активизирует человеческие искания, заставляет человека заняться серьезными аналитическими размышлениями по уяснению своего «Я». Философия неотделима от человека в силу его разумно-чувствующей природы.

Человек постоянно стремился и продолжает стремиться увидеть мир как органическое целое, постичь его связи и закономерности, понять свое место и место всего человечества в общей иерархии бытия. Только через философию человек в состоянии осознать, что он не просто продукт природы, но является высшей ценностью всего бытия. Не случайно философия в оригинале называется «любовью к мудрости», а это значительно выше «любви к знанию». Будучи преходящим и исторически временным, человек вечен в духе, своем горении мысли, в памяти. Философия учит оптимизму, человеколюбию, проявлению человеческого в человеке, подчинению природного социальному, обузданию страстей, очеловечиванию естественных биофизиологических потребностей. Она помогает понять тонкую диалектику отношений «человек – общество», «хочу – дозволено», «свобода – необходимость» и др.

Философия выступает базой всей духовной культуры, помогает отличать существенное от случайного, временное от вечного. Она учит не ставить материальные ценности выше ценностей духовных, выступает методологией разграничения сущностного и преходящего. Человек в силу своей неповторимой духовности создан для философского мышления, а философия учит человека не просто мыслить, понимать, оценивать, а быть именно мудрым. Это полезно во всяком возрасте, особенно в переходном. В силу этого на философию следует смотреть не только как на науку и мировоззрение, но и видеть её «аксиологическое», т.е. ценностное предназначение (аксиология – наука о ценностях). Примерами защищаемых философией ценностей выступают общество, семья, моральные ценности, научные знания, духовная культура, религиозная веротерпимость, сама жизнь и многое другое.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Причины вытеснения религиозно-мифологического мышления мышлением философским?

2. Что называли древние мыслители термином «метафизика»?

3. Что такое мировоззрение, и в чем особенность философии как мировоззрения?

4. В чем разница между материалистическим и идеалистическим мировоззрением? Почему они зарождаются?

5. Место метода в философии? Каковы основные принципы диалектического мышления?

6. Философское понятие бытия. Что позволяет говорить о единстве бытия?

7. В чем состоит общечеловеческое содержание философии? Почему философию следует рассматривать как аксиологию?

Тема 2. Философский анализ неживой природы как базовой формы бытия.

Настоящая и последующие темы пособия – это развертывание положений и общих характеристик философии, данных в первой теме, своего рода наполнение предложенного скелета плотью и кровью, а восхождение к этому целесообразно начинать от простого, доступного – от видимой всем окружающей природы, которая в философии трактуется как исходная, изначальная форма бытия.

Неживая природа – это весь предстающий перед нашими глазами гигантский Космос, величие которого ярче всего выступает перед нами в ясную ночь. Сюда же следует отнести и нашу планету, исключая ее наполненную жизнью верхнюю пленку. Удивление человека перед Космосом было постоянным, начиная с тех далеких времен, когда он оказался способным мыслить. Но с начала развития цивилизации, когда звездное небо над головой морехода превратилось в основной «навигационный прибор», оно не стало яснее, а отчасти даже усложнилось: суточное вращение небесного свода, наличие закономерностей в движении светил, их разделение на планеты и звезды. В результате видимый Космос стал еще более таинственным, загадочным; звезды стали сияющими душами, планеты – местом обитания богов (первыми «поделили» между богами планеты древние египтяне и греки). Все дошедшие до нас из глубины веков легенды, мифы, сказания, даже народные сказки носят космологический характер: человек пытался хоть как-то объяснить гигантский мир, сделать его менее загадочным, уменьшить ореол недоступности. Не случайно один из древнейших письменных документов древности – Библия – начинается словами «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт., 1:1). Когда реальные космологические знания только зарождались, религией уже была разработана завершенная картина мира, давшая объяснение небу, Земле, человеку и всем «тварям земным».

Религиозная картина мира.

Если рассматривать космологическую часть какой-либо религии конкретно, то мы обнаружим определенные различия в частностях понимания мироздания, но принципиальные положения в объяснении исходных положений мироздания повторяются. Обратимся к христианской религии как одной из наиболее развитых и самой влиятельной в современном мире. Христианская космология вытекает из Библии. Богословская интерпретация ее положений создала в глазах верующего человека довольно убедительную картину бытия, начиная от его творения вневременным Богом и до «последнего часа», когда тварный мир по воле того же Бога так же внезапно исчезнет, как и был в свое время создан из ничего, по слову божьему. Поскольку современное мышление несколько отличается от мышления «библейских времен» (времени написания первых книг Библии), то современное богословие несколько поясняет нарисованную в Библии картину творения мира за «шесть дней»: эти «шесть дней» вошли в Библию потому, заявляют богословы, что эта книга писалась для людей с мышлением и знаниями четырехтысячелетней давности, а потому «шесть дней» названы Богом Моисею «для ясности», для понимания, поскольку у нас нет права мерить день божий нашими сутками; божий день может длиться миллионы и миллиарды лет.

В целом, согласно религиозным представлениям, первооснова мира – Бог. Он вечен, невыразим, его не видел никто и никогда. Даже для личной встречи с Моисеем он явился в виде объятого пламенем куста, а после окончания встречи пламя исчезло, осталась «неопалимая купина». До дня Страшного суда его никто и не увидит (Иисус Христос, многократно изображаемый на иконах в образе 30-летнего мужчины – это земное проявление Бога в образе Богочеловека, когда он снизошел на Землю в виде Бога-Сына). Бог – предвечное бытие, не подвластное времени и пространству. Время – явление чисто земное. Оно началось с того момента, когда Бог «по слову» создал мир и всех тварей земных. Вершина божественного творения – человек, который выступает не просто высшей формой в ряду творений, а является существом исключительным, созданным Богом по «своему образу и подобию», а весь остальной мир создан Богом для человека. Бог создал человека не только по своему образу и подобию, но и даровал ему бессмертие, насадил для него «сады Эдемские».

Однако все дарованные первочеловеку божественные блага были им сразу утрачены, как только свершилось «грехопадение»: Адам и Ева вкусили плод с «запретного древа познания добра и зла». В итоге Адам и Ева сразу превратились из полубожественных существ в людей, им стало доступно познание. Они увидели свою наготу, разнополость, и устыдились Бога, когда он в очередной раз спустился к ним. Узнав об ослушании и о том, что главной виновницей проступка была Ева, Бог в гневе проклял свое «высшее творение»: Адам был обречен в поте лица добывать хлеб свой, а Ева – в муках рожать детей. Первородный грех лег тяжким бременем на «весь род людской».

Род Адама размножился (Библия ведет родословную по мужской линии) и заселил Землю. Через много столетий люди стали забывать Бога, погрязли в грехах, особенно в грехе блуда, когда к земным женщинам даже спускались с неба ангелы и блудили с ними. Наказанием грешникам был посланный Богом всемирный потоп, в котором погибло все грешное человечество, кроме Ноя и его семьи, поскольку только Ной был праведником. О грядущем потопе он был заранее извещен ангелом и по его же указанию построил ковчег, в котором спаслась семья Ноя и взятые им представители животного царства – «Всякой твари по паре». Началось второе заселение Земли потомками семьи Ноя. Но новые поколения вскоре повторили ошибку прежних поколений, они также забыли Бога и его заповеди, впавши в грех многобожия.

На этот раз Бог проявляет милость к своему неразумному творению – явился на Землю в виде Бога-Сына, передал людям в истинном виде веру, своим личным примером жизни и поведения, своими поучениями и проповедями открыл дорогу в Царство Небесное всем поверившим в него, грешникам же уготованы после их смерти муки адские. Остановится время, реальным станет небытие, вечность. Души праведников будут приближены к Богу и обожены, т.е. сольются с божественной сущностью, не утрачивая при этом своей индивидуальности. Эта новая вечность будет насыщена божественной полнотой. Таким рисуется прошлое, настоящее и будущее материального бытия в положениях православного богословия.

Католическое и протестантское богословие, в принципе, в таком же ключе рисует бытие, но оно не смущается отходить в ряде деталей от традиционализма. Например, в богословие вошла идея божественной эволюции Вселенной, в отличие от естественной эволюции. Не отрицая теоцентризма, современные западные богословы не настаивают уже на идее геоцентризма мира, поскольку представление о Земле как планете Солнечной системы сегодня вошло даже в религиозное сознание. Православие гордится своим традиционализмом; даже календарь ведется «от сотворения мира» (с опорой на библейскую хронологию). Западные богословы стремятся двигаться в ногу с эпохой. К примеру, член католического ордена иезуитов философ-богослов Тейяр де Шарден в своей космологической модели использует уже модель пульсирующей Вселенной, хотя у него бытие мира начинается не с первичного взрыва, а с предвечного Христа, из которого бытие истекает, разворачивается во всем богатстве материального бытия, очищается искупительной жертвой Христовой и вновь возвращается к Христу. Но римско-католическая церковь эти искания не одобрила: в этой космологической модели Вселенной за «бортом» остается вся ветхозаветная часть Библии.

Рядовой верующий, не искушенный в тонкостях современного богословия, равно как и не интересующийся современными изысканиями атеистической мысли, твердо придерживается традиционных представлений о мироздании: Бог – мир – человек – душа – посмертное воздаяние. И всё.

Картина мира в свете данных современного естествознания.

Если картину мира, которую рисует религия, можно определить как завершенную (поскольку в ней всё расставлено по местам, завершено и обосновано), то картина мира, вытекающая из данных современного естествознания, ещё далека от своего завершения. Более того, по мере накопления знаний о мире в целом, ближайшем Космосе вопросов возникает больше, нежели получается ответов. Религия свою картину мира обосновывает ссылками на безусловные для религии «авторитеты» – Библию или Коран, но наука подобной «опоры» не ищет. Выдвигаемые положения она обязана сделать доказательными, для чего привлекаются данные опытов, наблюдений, экспериментов, что позволяет получаемые научные гипотезы превращать в научные положения. В противном случае формируемая в науке космология ничем не будет отличаться от «космологии» древнегреческих мудрецов. Науку можно уподобить путешественнику, пробирающемуся сквозь джунгли неизвестного, когда каждый шаг в этом движении порождает новые вопросы. Но уже сегодня она пришла к безусловным положениям, что мир един, он – бескрайний Космос, Вселенная с качественным разнообразием её различных зон, причем её состояния оказываются во всех участках подвижными, меняющимися. Расстояния во Вселенной измеряются уже не километрами, а световыми годами, изменения – миллионами земных лет.

Среди всех «загадок» Вселенной естествознание сегодня пытается определить её глобальные (т.е. исходные) характеристики: бесконечна она или конечна (замкнута), присуще ли всей Вселенной время, поскольку, если у неё есть время, то встает вопрос о начале её существования. Бытовавшая ранее расхожая «материалистическая» характеристика Вселенной как бесконечной во времени и пространстве сегодня наукой используется крайне осторожно. Это вызвано тем, что господствовавшая ранее в астрофизике эвклидова прямолинейная геометрия сегодня уступила место криволинейной неэвклидовой геометрии. В космических масштабах (которыми и пользуется астрофизика) пространство оказалось искривленным. Если раньше представляли, что луч света прямолинейно устремляется в бесконечность, то сегодня предполагается, что он описывает гигантскую окружность.

Создание Эйнштейном в начале ХХ века общей теории относительности и её математическая обработка Фридманом и Лоренцем ещё более усложнили вопрос о модели Вселенной. Оказалось, что применение одного математического аппарата приводит к выводу о замкнутости пространства и, следовательно, всей Вселенной. Использование другой математической методики обязывает сделать заключение, что мир бесконечен. Открытие эффекта «красного смешения» (удаление звезд от земного наблюдателя) послужило основой для появления гипотезы «расширяющейся Вселенной». Так выглядят сегодня «джунгли мироздания».

Накопленный в ходе исследований Вселенной эмпирический материал заставил науку уменьшить претензии на познание всей Вселенной; сегодня стоит вопрос лишь об изучении «малой Вселенной», т.е. определенной части галактик, соседствующих с «нашей» Галактикой, периферийной частью которой является Солнечная система. Оптические наблюдения, зондирование неба с помощью радиотелескопов уже позволили прийти к ряду заключений принципиального характера, относящихся ко всей Вселенной. Вырисовывается картина «пульсирующей Вселенной», когда процесс вселенского бытия разворачивается по циклам: гигантское сжатие всей космической массы – взрыв – разлет и расширение – формирование галактик, звезд, планетных образований, очередное сжатие и снова взрыв. Длительность вселенского цикла определяется в 26 миллиардов лет. Сегодня наша Вселенная подходит к стадии зрелости: ей всего 12 млрд. лет. Вселенная будущего будет во всем новой. Новые галактики и метагалактики, новые звездные и планетные образования, новые атомно-молекулярные соединения. «Периодическая система элементов» будет совсем другой. Обнаруженные в прошлом столетии «черные дыры» (участки неба, откуда не возвращается «эхо» сигналов радиотелескопов) дали основание предположить наличие во Вселенной зон прессовки звездного вещества, поля которых все в себя «всасывают», словно готовясь к страшному взрыву. Вполне возможно, что если в зоне земного наблюдателя Вселенная разбегается, то где-то она с такой же вероятностью «сбегается». Картина единовременного вселенского коллапса уже ставится под сомнение.

Наша «планета дорогая по имени Земля» выступает и частью Вселенной, и элементом Солнечной системы, а потому перспективы её дальнейшего бытия зависят от этих существенных для будущего Земли факторов. Если геофизики еще не сошлись во мнениях, разогревается ли ядро Земли или остывает, то уже сегодня ясна для всех подчиненность всего существующего на Земле Солнцу, этому гигантскому ядерному реактору, который, излучая свою энергию в космическое пространство, медленно выгорает и остывает. С уменьшением массы Солнца и его энергии равновесие центробежных и центростремительных сил между Солнцем и его планетами нарушается. Планеты будут увеличивать свои орбиты, пока не уйдут в межзвездное пространство, в область межзвездных температур.

Но Солнечную систему с ее планетами поджидает и другая опасность: она движется вдоль плоскости галактической «чечевицы» к центру Галактики, куда придет примерно через 70 миллионов лет. Ей предстоит преодолеть гигантское притяжение центра Галактики; если это притяжение будет преодолено – движение нашего светила продолжится, если же нет – то центр Галактики окажется «черной дырой» для Солнца со всеми его большими и малыми планетами.

Эта крайне пессимистическая картина будущего нашей планеты не должна нас смущать: во-первых, это всего лишь гипотезы, хотя и имеющие определенную аргументацию; во-вторых, очень мала вероятность того, что к тому сверхдалекому времени на Земле ещё сохранится разумная жизнь. С философской точки зрения возникновение Земли, её развитие, появление жизни, общества, разума – это всего лишь первая половина существования такой формы бытия, как земной шар со всеми его обитателями. При достижении земного «пика» движение земного бытия продолжится, но уже в «зеркальном» порядке – вниз. Дело всё в том, что каждая конкретная форма бытия преходяща. Мы воспринимаем как само собой разумеющееся неизбежное старение и гибель молодого дерева, с грустью смиряемся с неизбежностью смерти самых дорогих для нас людей. В космических масштабах вся наша Солнечная система выступает всего-навсего как определенная форма бытия, а потому исчезновение данной формы – это только проявление всеобщего процесса движения материи. Все конкретное преходяще.

Философская картина мира.

Философия с самого своего зарождения, в силу объективных потребностей человека, всегда стремилась раскрыть пути к познанию всеобщего, основополагающего, лишь в качестве иллюстрации используя порой признаки составляющих мир элементов бытия. Уже на заре становления философской мысли философы древности выработали и использовали понятие «космос». Для греческих мыслителей Космос – это нечто всеобщее, всеобъемлющее; человек в этом измерении, как носитель многих признаков Космоса, определялся как «микрокосм». Понять «космос» и «микрокосм», раскрыть связь между ними, одновременно указав и на характерные особенности, – вот что было основной задачей древнегреческого «мудреца». Эта глобальная задача постоянно, открыто или скрытно, присутствовала и продолжает присутствовать у всех наиболее заметных мыслителей прошлого и настоящего. Раздел философии, где излагается общее представление о бытии и его первоосновах, получил название философской онтологии (учение о первоосновах). Из философов древности понять «первоосновы» стремились почти все философы, в период Нового времени особое внимание к этой проблеме проявили Спиноза и Гегель.

Начиная с эпохи Нового времени, когда умозрительные конструкции бытия стремительно вытеснялись подкрепленными практикой данными естествознания, бытовавшая в веках «философская» картина мира уже оказалась недостаточной. Естествознание давало материал для построения новой картины мира, где уже не было места субъективным домыслам авторов. К числу важнейших открытий начала новой эпохи относятся закон всемирного тяготения Ньютона, модель Солнечной системы Кеплера, открытие спектрального анализа, закона сохранения вещества в результате химических реакций и др.

Подобный рост реальных знаний о мире только подтверждал прежние стихийные догадки древних мыслителей о наличии в окружающем человека мире устойчивого, закономерного, всеобщего, что служило основанием называть его «космосом». Научные открытия стали наполнять прежнюю философскую онтологию «плотью и кровью». Теперь у философии не было нужды создавать умозрительные конструкции всеобщего (при условии, что к этому его не толкают субъективные устремления). В новых условиях задача философии стала проще, «заземленнее»: предстояло показать, проанализировать всеобщие признаки, принципы связей, характерные для всех уровней бытия, оставляя «конкретику» естествознанию. Сам ход развития человеческого познания провел своеобразную демаркационную линию между двумя видами теоретической деятельности. От такого деления выиграло не только естествознание, но и философия.

Как это деление проявляется в действительном познавательном процессе?

Одним из «столпов» философской характеристики бытия является утверждение – «каждая форма преходяща». К примеру, ботаник, анализирующий процесс развития растения от его зарождения до естественной гибели, нарисует состояние растения на каждой стадии его существования, раскроет характерные особенности каждого этапа, покажет процесс вытеснения одних признаков другими и т.д. Философия выделит во всем жизненном цикле растения только два его состояния: живое растение – мертвое растение, а весь жизненный цикл рассматриваемой травки во всем богатстве её красок подведет под определение: каждая форма бытия преходяща. Философия помогает естествознанию за частностями увидеть общее; естествознание, наоборот, способствует философии конкретизировать содержание используемых категорий, поскольку нет бытия «вообще», есть только его частные конкретики. Наука и философия – это взаимовыгодный союз познания того же бытия. Но на разных ступенях обобщения.

Каждый раздел естествознания – это своего рода теоретически осмысленный «кусок» природы, срез с определенного вида действительности, а наука в целом – это законы объективного мира, выраженные в нашем сознании. К примеру, предмет биологии – изучение свойств, связей, процессов жизнедеятельности, протекающей в верхней пленке Земли, т.е. всего живого, всего того, что пищит, растет, ползает, бегает, прыгает, летает, плавает, при этом не забывая размножаться и поедать себе подобных. Но различных форм живого такое разнообразие, что единой когда-то биологии пришлось делиться на составные части. Сложилось несколько самостоятельных разделов биологической науки: ихтиология – наука о рыбах, энтомология – наука о насекомых, орнитология – наука о птицах, микробиология и вирусология идут ещё глубже – изучают живое на уровне молекулярных соединений и живых молекул.

Самый большой набор наук потребовался для изучения высшей формы живого – человека. Это связано в первую очередь с тем, что человек одновременно принадлежит к двум сферам: он и часть природы, и элемент общества, а потому к его биофизиологическим признакам примешались признаки социальные, причем примешались так, что стали доминирующими. Эта двойственность привела к тому, что человек стал не только самым сложным существом, но и самым ранимым, самым беззащитным перед лицом внешнего бытия. Наша эпоха стала эпохой, насыщенной знаниями. К концу ХХ столетия число наук перевалило за две тысячи и продолжает увеличиваться. Поэтому в наше время уже не может быть энциклопедистов типа Аристотеля, который постиг все, известное в третьем веке до нашей эры. Даже среди философов начинает пробивать дорогу специализация по отдельным проблемам философской науки.

Философское понятие «материя» как исходная характеристика материального бытия.

Перед современной, раскрываемой наукой многокрасочной картиной мира, в котором всё движется, меняется, одно переходит во второе, философия не утрачивает своего значения как науки целостного восприятия бытия. Разграниченный естествознанием мир она вновь объединила, введя в свой категориальный аппарат понятие «материя».

Уже в ХVIII в. французский философ Поль Гольбах определял материю как то, из чего состоят все вещи и от чего зависит их сущность. В таком определении материя рассматривается как какое-то изначальное исходное вещество, простейшее материальное образование, из которого природа «варит» остальной мир. А поскольку от этого начала зависит и сущность каждой формы материального бытия, то остается предположить, что исходных видов «первовещества» столько, сколько существует форм материального бытия. Получается, если говорить языком математики, дурная бесконечность.

Два с половиной тысячелетия назад древнегреческий философ Демокрит в качестве «первоосновы» всех вещей считал нечто мельчайшее, далее неделимое, но различающееся по форме, весу, шероховатости поверхностей. Это «неделимое» он назвал словом «атом». Все многообразие вещей, согласно его представлениям, получилось в результате самых разнообразных сочетаний этих разнокачественных атомов, постоянно движущихся в пустоте. Гольбаховское определение материи оказывается шагом назад в сравнении с определением, высказанным Демокритом.

Философы, а вместе с ними и естественники много усилий затратили на то, чтобы найти исходный «первокирпичик» бытия. Однако к концу ХIХ века естествознание все ближе приближалось к выводу, что такого «первокирпичика» найти не удастся. В ХХ веке от физики твердого тела отпочковались квантовая механика, атомная физика, ядерная физика, областью которых становится изучение микромира. Оказалось, что в этой области бесконечно малых величин и расстояний открывается совершенно новый мир закономерностей; когда одно превращается в другое, нарушается закон сохранения массы в результате взаимопревращений, сама масса превращается в энергию, а энергия становится массой. О достижениях теоретической физики можно писать долго и много, но для философии и естествознания стало ясно одно: исходного «кирпичика» материального бытия в природе не существует. Констатация этого факта естествознанием сыграла большую роль в подтверждении исходной константы философского материализма: исходного начала материального бытия не существует, а потому все попытки обосновать идею творения мира из ничего являются беспочвенными.

Природа во всем её многообразии существует объективно, т.е. вне и независимо от нашего сознания, со специфическими признаками её самых разнообразных форм со своими пространственно-временными характеристиками. Виды и формы материального бытия бесконечны, но все это многообразие философия характеризует понятием «материя». Объективно материи нет, т.е. нельзя взять что-либо в руки и сказать: я держу в руках материю (если, конечно, это не будут ситец или сукно). Мы можем держать в руках, видеть, чувствовать всегда что-то конкретное (камень, муху, бревно, каплю росы и т. д. – до бесконечности). Материя же выступает нашим определением всего того, что существует вне нас.

Обращаем внимание читающих эти строки на слово «определение»: это мы, люди, так назвали, определили, объединили в едином слове всё многообразие окружающего нас материального мира вне зависимости от того, отражается ли оно в наших органах чувств или выступает как что-то не воспринимаемое (камень на дне моря, пингвин в Антарктиде, электромагнитные поля, гравитационное тяготение). Следовательно, материя – это всего лишь понятие нашего сознания, результат нашей мыслительной деятельности по «приведению к общему знаменателю» всех видов внешнего, независимого от нашего сознания, бытия. Поскольку это понятие предельно общее, охватывает все формы, уровни объективного мира, то оно выступает «категорией» философии. Сравниться с ним по ширине, по объему, по охвату количества обозначаемого может только философская категория «бытие», которая одновременно обобщает два вида реальности – материальную и идеальную, тогда как «материя» обозначает только часть бытия, хотя и довольно значительную.

Для уяснения специфики использования в философии понятия «материя» необходимо обратить внимание на одно обстоятельство: это понятие используется в философии в двояком смысле. В одном случае оно применяется как определение всего материального бытия, когда все объективно существующее подпадает под это определение. Но оно бывает применимым и в узкоэмпирическом смысле, например, при ответе на вопрос: будет ли дерево за окном материей? Здесь должен последовать утвердительный ответ, но только с небольшим добавлением: да, будет, но только как представитель определенной формы материи. Здесь мы встречаемся с диалектикой абстрактного и конкретного. «Материя вообще» – это абстракция, отвлечение нашего сознания от многообразия «материальной конкретики». Но в действительном мире абстракций нет, они есть только в нашем сознании. Поэтому в действительном мире нет и «материи», а есть только её оформленные виды: деревья, звезды, комары, сообщества людей и т. п. «Материю вообще» философы и представители естествознания искали многие столетия, но нашли её только в нашем сознании.

В начале ХХ столетия свое определение материи предложил В. И. Ленин, который писал: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его...» (ПСС. Т. 18. С. 131), которое было принято философией. Современные философы пользуются этим определением, особенно в учебной литературе, хотя не всегда называют первоисточник. Такова уж наша Россия.

Приведенное определение материи ценно тем, что не связывает материю с какими-либо её конкретными качествами. Вопрос о наличии либо отсутствии каких-то изначальных, исходных форм материального бытия в этом определении остается открытым, а современное естествознание сняло его вовсе. Пока остается твердо установленным только одно: материальный мир многокачественен и многообразен, а наука раскрывает все новые и новые стороны материального бытия. Сегодня наше время мы определяем как время науки и техники. Оснований для такой характеристики достаточно; но если обратиться к истории, то увидим, как мыслители середины ХIХ века, окрыленные прорывами в науке и технике того периода, также называли свое время временем науки и техники. И потому не стоит исключать, что наши далекие потомки отнесутся к научно-техническим достижениям современности как к творениям недоучившихся первоклашек. Современная наука раскрыла нам не только глубину наших познаний мира, но также и то, как мало мы ещё знаем наш мир, в том числе и ближайшее к человеку материальное бытие – нашу Землю. Действительно, «умножая знания, мы умножаем скорбь», скорбь от своего бессилия все понять и объяснить.

Философия о всеобщих свойствах материи.

Говоря о всеобщих свойствах материи, мы имеем в виду те схожие свойства и признаки, которые присутствуют во всех уровнях материального бытия, будь то простейшие элементы неживой материи или сложнейшие социальные образования. Конечно, трудно представить не искушенному в философии сознанию, что может быть общим, к примеру, между мухой и Солнцем, между слоном и комом снега. Но общее, схожее обнаруживается сразу, как только мы начнем воспринимать названное как разные формы материального бытия. Выделенные ранее ярусы материального бытия теперь мы будем называть тремя основными видами материи (не забывая при этом, что в каждом таком ярусе мы можем выделить ещё сотни и тысячи подъярусов): наша Земля плюс остальная Вселенная – это неживая материя; вся многоярусная жизнь на нашей планете, начиная от вирусных форм и заканчивая слонами и эвкалиптами, – это будет выступать уже живой материей. Частью живой материи со стороны своей биофизиологии выступает и человек.

Высшей формой материального бытия является человеческое общество, в котором произошло переплетение живого (человеческие индивиды) и качественно нового, появившегося в ходе эволюции предка человека, когда на место бывшей животной стадности пришла человеческая социальность со всеми её определяющими признаками. В результате чего появляется высший ярус материального бытия – социальная материя.

В итоге мы имеем целостную картину материального бытия, когда неживое выступает основанием для живого, а оно, в свою очередь, перерастает в социальное бытие. Но одновременно с этим различием в качествах разных уровней у них есть нечто общее, что и позволяет говорить о всеобщих свойствах материи.

1. Объективность существования. Это свойство материи наиболее доступно для понимания. Объективное – это существующее независимо от воли и желания человека, т.е. субъекта. Субъект – это и человек, и мыслящий индивид, а всё то, что есть вокруг мыслящего субъекта, будь оно на Земле или в небесах, составляет объективно существующее материальное бытие. Объективным для человека является и само общество, хотя и состоит оно из мыслящих субъектов.

2. Движение. Со свойством материи двигаться мы знакомы с самого детства, когда видели, как всё катится, падает, куда-то убегает, уезжает и тому подобное. Изучая астрономию, мы узнаем, что движутся Земля, планеты, вся Солнечная система, смещается наша Галактика. Но обратим внимание на одно обстоятельство: железнодорожный состав, ушедший сегодня из пункта «А» в пункт «Б», завтра может вновь вернуться в пункт «А», рассветы повторяются каждое утро (Земля завершила очередной оборот вокруг своей оси), грузовик, ушедший в рейс утром, вечером вновь возвращается в тот же гараж. Куда ушло движение? А его и не было – ответит на это философия, было только механическое перемещение, мало чем отличающееся от качаний маятника, который монотонно возвращается в исходное положение. Философия, нисколько не отрицая за перемещением права называться движением, движением в философском смысле слова называет изменение. К примеру, спокойно лежащий на земле камень через десятилетия и столетия превратится в пыль под влиянием Солнца, влаги, температуры; представление о движении подобного рода дает сравнение Уральских и Кавказских гор. Возраст первых геологи определили в 20 миллионов лет, возраст вторых – всего 7 миллионов. Первые скромны, туда не лезут толпы организованных и «диких» туристов, поэты не настраивают там свои лиры; вторые – величавы, и можно только посочувствовать тому, у кого не замирало сердце при виде черноты ревущего потока на дне ущелья. Уральские горы в южной зоне хребта порой приближаются к набору холмов, поросших травяной растительностью, тогда как Кавказские все еще устремлены в небо. Но где-то через 15–20 млн. лет очертания Кавказских гор приблизятся к современному очертанию Уральских, а старый Урал станет каким-либо Евроазиатским плоскогорьем. Примерно так наглядно выступает движение в неживой природе.

В живой природе движение гораздо сложнее, для человека оно выглядит загадочным, скрытным. Все живое проходит стадии роста, развития, размножения, увядания, гибели. Этот процесс неодолим и необратим: нельзя остановить движение живого на какой-либо стадии или обратить его вспять, т.е. старое превратить в молодое, оживить умершее и т.п. У писателя-романтика О. Уальда есть повесть «Портрет Дориана Грея», где силы волшебства остановили в развитии красоту и молодость главного героя: за него стал «жить» его портрет. Красота Грея стала проклятием для стареющих людей, а сам он, лишенный страстей и переживаний, оказался бездушным манекеном в мире меняющегося бытия. Поколение Грея состарилось и прошло мимо него, а среди представителей новой молодежи он был уже лишним. Оказавшись чужим среди своих и новых, он стал лишним для общества, моральным изгоем. Личная жизнь Грея становится невыносимой, он чувствует, что сходит с ума. Он стремится как-то разобраться в своей личной трагедии, но его сознание уже помутилось. Оказавшись на чердаке дома, он натыкается на портрет старика, в котором узнает что-то знакомое. С диким криком Грей бросается на портрет и бьет его ножом... Слуга, убиравший дом, нашел на чердаке портрет прекрасного молодого человека и старика с ножом в груди. По перстню на пальце старика он узнал в нем своего молодого господина, портрет которого был на чердаке.

Преодолеть движение нельзя ни одной форме бытия, поскольку движение выступает атрибутом, неотъемлемым свойством материи. Преодолеть движение – это значит «выпасть» из бытия. Именно это произошло с Греем. Смерть вернула его в бытие.

Поскольку общество также выступает видом материального бытия, то атрибут движения присущ и ему. Но здесь движение выступает в специфической форме: движение социальной материи – это развитие общежития во времени, необратимость достигнутого обществом состояния. Современную цивилизацию невозможно превратить в рабовладельческое общество, восстановление в России царской монархии следует рассматривать как детское мечтание не имеющих представления о философии взрослых людей. По той же причине человек уже никогда не вернется в пещеры, он не может забыть прежний опыт, знания, орудия труда, культуру и остальные достижения. Примеры можно множить, но главное заключается в том, что для философии движение – внутреннее изменение состояния каждого вида материи и всего мира в целом, но которое конкретно для каждой формы бытия.

3. Время. В обыденном восприятии время понятно всем: это столетия, годы, месяцы, дни и др. Так же смотрел на время и великий англичанин Исаак Ньютон. При таком взгляде на время оно воспринимается как «чистая» длительность, в которой проходит, течет бытие всего существующего. Но подобное представление о времени было взорвано появлением в начале ХХ века теории относительности Эйнштейна. Оказалось, что никакого чистого времени нет, оно обременено материей; более того, материя «делает» время. По современным представлениям, время – ритм движения материи, скорость её изменения.

Если допустить существование какого-либо пространства, где полностью отсутствует материя какого-либо вида, то там не будет никакого времени. Припомним народные сказки о спящих царствах и красавицах, которых пробуждают к жизни прекрасные принцы. Царевны и принцессы, их прислуга пробуждаются в том же виде, в каком они заснули столетия назад. Ситуация красивая, но в полном смысле слова сказочная: остановить обмен веществ в организме невозможно, следовательно, нашим «соням» необходимо было питаться, а раз шел процесс питания, то неизбежен процесс изменения формы (в данном случае – старение). Так что принцы повстречались с двухсотлетними старухами! Время словно привязывает к себе все то, что в нем находится, а каждая форма бытия словно пропитана временем и вне материального бытия никакого времени нет. Но теория относительности идет дальше, вопрос о времени становится более сложным. По расчетам, вытекающим из теории относительности, во Вселенной нет единого времени, единой ритмики «вселенского» движения. В качестве примера рассмотрим такую реакцию, как окисление дерева в процессе гниения и горения. Химически оба этих явления однопорядковы, но разный ритм процесса: дерево может прогореть за час, а гниение продлится десятилетия.

Включение в философскую картину мира положений теории относительности позволило говорить о физическом времени, биологическом времени, социальном времени, космическом времени. Скорость процессов всюду разная: горы и материки меняют свои очертания за много миллионов лет, внутривидовые изменения в животных и растительных царствах происходят за тысячелетия, современная (цивилизационная) история человечества насчитывает около десяти тысяч лет, тогда как предыстория цивилизации длилась сотни тысячелетий. И совсем «свое» время в ритмике изменения каждой конкретной формы. Мир оказывается многомерным не только по уровням материи, но и по ритмике времени. Следовательно, мы пришли к заключению, что материя, движение и время неразрывны.

4. Пространство. Понимание пространства с появлением теории относительности также изменилось. Столетия и тысячелетия люди (в том числе и философы) видели пространство как трехмерную протяженность: длина, ширина, высота. Оно нашло свое отражение в декартовой системе координат. Естествознание видело его безграничным, церковь многие столетия – ограниченным небесной сферой, за которой находится «тот свет». В целом на пространство смотрели как на бескрайний ящик, в котором плавают планеты, звезды и всё остальное. Но по мере роста физических знаний эта бескрайняя пустота стала все больше наполняться материей. Сегодня наука уже ведет речь о квантах пространства и наполняющих его полях (электромагнитных, гравитационных, радиационных и, по последней гипотезе, торсионных). В итоге получается, что в каждом «кванте» пространства что-то, да присутствует, «чистого» пространства не оказывается. А всюду присутствует то, что философия определила как материю. Пространство оказалось слитым с материей, но не с «материей вообще», а с её конкретными для каждого участка формами.

В философском понимании пространство – это бытие разных форм и уровней материи друг возле друга. Его образно можно представить в виде поленницы дров или хаотично наваленных кирпичей, где общий объем кучи будет выступать пространством, а отдельный кирпич – образующими это пространство формами материи. Физик и математик Лоренц математически обработал теоретические постулаты теории относительности; он вывел ряд взаимосвязанных формул, подтверждающих единство и связь материи, движения, пространства и времени, используя одну константу «С» – скорость света, равную 300 тыс. км/сек.

Для науки важны эти новые прорывы теории в познании материального бытия, но ещё более важны они для философии, подтверждая её тезис о связи всего со всем, подтверждая древнейшую мысль о единстве Космоса.

5. Связи и взаимосвязи как всеобщие свойства бытия. Вопрос о связях одного с чем-либо другим не может вызывать затруднений, поскольку мы постоянно это видим в нашей практической жизни. Философия только уточняет, развивает эти эмпирические наблюдения, учит различать связи простые и сложные, прямые и косвенные, улавливать в ходе изучения связей саму природу рассматриваемых явлений. Кроме того, она вносит ясность в такие различные понятия, как «связь» и «взаимосвязь», которые нередко используются как синонимы и даже встречаются в философской лексике как дежурный оборот «всё в мире связано и взаимосвязано», который не совсем точен. О наличии всеобщей связи всего материального мира говорит хотя бы такой материалистический тезис, как положение-аксиома: мир был – есть – будет. Оно означает только то, что все настоящее связано с прошлым, оно вышло из него; но и будущее материального мира уже скрытно присутствует в мире настоящем.

Но вот вопрос о взаимосвязи не является столь очевидным. Во-первых, чтобы возникла взаимосвязь, нужны определенные, при этом обязательные условия. Во-вторых, взаимосвязь – это всего лишь частный вид связей, при этом не такой уж частый. Взаимосвязь – это такой вид связи явлений, из которых одно обуславливает другое, или, выражаясь определеннее, одно не может существовать без другого. Рассмотрим простейший пример: семья. Семейная пара – это супруг и супруга. Если в силу каких-либо причин семья распадается (что в жизни не редкость), то в этом случае мужчина лишается права быть супругом, а жена – супругою. Пример более серьезный: лес и травяной покров лесной почвы. Биологи-лесоводы хорошо знают эту гармонию, когда лесной массив определенной породы деревьев формирует соответствующий травяной покров, в результате чего формируется взаимовыгодный симбиоз. Если в таком лесу начнут пасти скот, который уничтожит травяной покров, то данный головотяпский факт отразится и на биологическом состоянии леса – вплоть до вымирания или «прихода» низкосортных пород деревьев, которые более живучи.

Результатом связей, как всеобщего свойства материи, является появление такого всеобщего свойства, как отражение. В упрощенном понимании отражение – это след воздействия одной формы на вторую, причем в этом следе содержится и информация о той форме, которая оказала это воздействие. След на снегу, кто оставил? Человек? Волк? Лось? Всем, имеющим некоторое представление о криминалистике, хорошо известно, как стремится следователь сохранить, прочитать все «следы», которые оставил преступник. Примерами простейшего отражения являются следы дождя на стекле, помятые в дорожных авариях автомобили и т.п. В дневное время суток мы можем видеть окружающие вещи потому, что на сетчатку глаза падает отраженный этими вещами свет. Повседневным свидетельством отражения для студента являются следы мела на доске в аудитории.

Рассматривая эти и подобные примеры из мира неживой природы, важно понять, что сама форма, испытавшая отражение для своей сущности в этом отражении не нуждается. Снег останется снегом, даже если по нему никто не будет бегать, автомобиль будет исправно работать, даже тогда, когда его водитель избежит столкновения на дорогах с «лихачами». Но на уровне живой материи роль и сами формы отражения, как это будет показано в следующей теме, резко меняются: его присутствие, формы выступают как обязательное условие выживания любой особи. При исчезновении по каким-либо причинам характерной для данной формы свойства отражения, это живое обречено (например, заяц потерял слух).

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Какие причины вызывают стремление человека к построению целостной картины бытия?

2. Религиозная картина мира и её обоснование.

3. Каковы особенности естественнонаучной картины мира? Причины её неполноты.

4. В чём особенность философской картины мира? Роль естествознания в её формировании.

5. Что философия называет словом«материя»? Каковы различия понятия«материи» как философской категории и как вида материальной реальности?

6. Каковы основные виды материи? Какие свойства материи позволяют делать вывод о материальном единстве мира?

7. Каковы основные свойства материи? Роль теории относительности в формировании современной картины мира.

8. Что является основанием для появления такого всеобщего свойства материи, как отражение?

Тема 3. Живая материя как качественно новая форма бытия.

В настоящей теме дается общая характеристика живой материи, используется общефилософская методология при раскрытии этого уровня земного бытия. Если при анализе неживой материи философия может вести речь о всем Космосе и его всеобщих признаках, то при анализе живой материи нам приходится ограничиваться только Землей, поскольку серьезного разговора о наличии жизни в иных мирах, тем более её разумных форм, наука пока не ведет. Уровень современного естествознания таков, что не позволяет сделать ни положительного, ни отрицательного ответа на этот вопрос. Обвинять науку в бессилии также не следует: живое, как показали исследования этой формы материи на молекулярном уровне, оказалось очень «тонкой» организацией, а потому скоропалительные умозаключения по проблемам живого недопустимы. Но сам вопрос раскрытия тайн живой материи не снят.

Проблемы изучения происхождения жизни на Земле.

Живая материя – это часть земной природы. Диапазон форм живого очень велик, начиная с вирусных образований и заканчивая высшей формой живого – человеком. Для раскрытия сущности живых форм и жизни вообще в естествознании сложилась целая отрасль биологических наук. Философия рассматривает живое как новую форму материи, сложившуюся в ходе эволюции неживой материи за сотни миллионов лет существования её земных форм. Философия, нисколько не опуская специфики живой материи, рассматривает её в свете общих закономерностей материального бытия, одновременно выделяя общее и особенное, опуская характерные для каждого вида частности, пусть даже и очень важные с позиций естествознания.

Живая материя выступает своеобразным продолжением неживой материи, она вышла из неё и опирается на неё в своем существовании. Она выступает вторым «ярусом» материального бытия и, следовательно, несет в себе все сущностные признаки нижележащего яруса, как и всей материи вообще (объективность, движение, время, пространство, наличие причинно-следственных связей, обладает свойством отражения). Но живое, вместе с общими для всех видов материи признаками, обладает и своими качественно новыми признаками, которые образовались из-за совершенно нового сочетания элементов, которые мы находим в неживой материи. Для философии живая материя – это единство общего (с неживой материей) и особенного (характерного только для живых форм). Особенное в живой материи – это наличие в ней такого определяющего признака, как жизнь (здесь уместным будет вспомнить ранее предлагаемую схему: «А» переросло в «а + В», где «а» оказывается неживым в живом, а «В» – само живое). Как и всякая схема, предложенная здесь является крайне условной, но, по нашему мнению, она принципиально верно отражает соотношение живого и неживого и проста для запоминания.

Человек пытался понять сущность живого, пожалуй, на протяжении всей истории своего существования. Дошедшие до нас письменные свидетельства говорят о том, что вопросы сущности живого, жизни волновали и древних египтян, и индусов, и китайцев, и древнегреческих «мудрецов». Но их представления о живом, сущности жизни либо упирались в религиозно-мифологические представления, либо несли черты крайнего натурализма (жизнь появляется из воды, из грязи, из воздуха и т.п.). Даже философы, пытавшиеся избежать натуралистических крайностей (Гераклит, Демокрит и ряд других), были далеки от научного подхода к раскрытию живого, поскольку самой науки ещё не было.

К современным представлениям происхождения жизни на Земле наука шла довольно извилистыми путями, преодолевая религиозные представления возникновения жизни, где господствовала идея креационизма (творения жизни Богом). Частичным отходом от идей креационизма явилась теория философов-пантеистов, которые, отрицая личностные представления о Боге, выдвинули идею всеобщей одухотворенности природы, когда вся природа выступает «как бы живой», а в ходе соприкосновения материи и живого духа природы получаются живые формы – от растительных до человека. Сами идеи подобного понимания природы уже присутствовали в работе Аристотеля «О душе» (IV в. до н.э.). В ХVIII веке в среде биологов получает поддержку идея о наличии в живых формах особой «жизненной силы», схожей с силой магнита, но и причина магнетизма оставалась не ясной. Когда же был открыт микроскоп и удалось значительно увеличить его разрешающую способность, то оказалось возможным немного глубже рассмотреть живой организм, обнаружить клетку. Сложность её строения зародила сомнение в возможности естественного появления жизни на земле: зарождается гипотеза панспермии, согласно которой вся Вселенная заполнена законсервированными живыми «спермиями», один из которых случайно залетел на Землю и явился родоначальником жизни. Об этой гипотезе вспоминали даже в начале ХХ века, пока не была открыта смертельная для всего живого «напряженность» межзвездного пространства.

В 40-х годах прошлого столетия советский ученый академик А. И. Опарин, отталкиваясь от гипотезы Канта-Лапласа о возникновении Солнечной системы из первичной туманности, попытался проследить дальнейшую эволюцию Земли, приведшую к появлению жизни. Первые сотни миллионов лет земной шар буквально «кипел» под влиянием высоких температур. На нем шли бурные геолого-минералогические, физико-химические и иные подобные процессы. В итоге образовалась плотная и насыщенная парами различных соединений атмосфера, пронизанная радиацией, электромагнитными излучениями, непрерывными грозовыми разрядами, «подпитываемая» непрерывными вулканическими извержениями, когда земная кора «укладывалась». Всё это и многое другое, еще не известное науке, привело к образованию углеродистых соединений и появлению Мирового океана, в котором начались органические процессы. В ходе дальнейших изменений в водной среде появляются коацерваты, послужившие исходной матрицей для последующего образования белковых соединений. В океане получился своего рода «живой кисель», в котором уже стал присутствовать обмен веществ, и в нем стали формироваться клеточные соединения. Этот процесс растянулся на многие миллионы лет, прежде чем на базе первого коацервата появилась простейшая живая клетка.

Превращение Земли из мертвой планеты в жизненесущую – планетарное событие. Эволюция живой материи началась тогда, когда Мировой океан оказался заполненным исходными формами и начался процесс их «выдавливания» на сушу. В такой же последовательности шло и медленное заполнение естественных природных «ярусов», когда природа словно диктовала категорическое «Умри или меняйся!» Но принятая современным естествознанием гипотеза Опарина так и будет оставаться гипотезой, поскольку проверить её невозможно в силу невозможности поставить эксперимент подобного масштаба. Весь путь эволюции живых форм от простейших видов до человека занял около двух миллиардов лет.

К вопросу о происхождении человека.

Развитие и усложнение жизненных форм земных обитателей можно представить в виде ветвистого дерева, когда в ходе потока времени на этом «дереве» появлялись новые «сучки», а другие отмирали. Появление новых видов представителей растительного и животного царства занимало миллионы лет, в такой же длительности шло и отмирание нежизнестойких форм. Наглядную схему становления новых форм и гибель нежизнестойких представителей живого приводит Ч. Дарвин в своей работе «Происхождение видов путем естественного отбора».

С принципиальными положениями этого «древа жизни» соглашается даже современная наука. С опорой на эту ветвистую картину развития жизни на Земле антропология (наука о человеке) пытается понять и построить науку о происхождении человека. В свое время Дарвин пытался сделать это в работе «Происхождение человека», которая, в свете накопленных за столетие после выхода этой книги новых данных, стала выглядеть слишком «прямолинейной». Но и построить новую убедительную теорию происхождения человека оказалось крайне затруднительно. При строгом подходе человека нельзя отождествить с кем-либо из предшественников в мире высших животных, одновременно нельзя и отрицать наличие определенного родства. Поэтому слово «к вопросу», стоящее в подзаголовке, не является случайной опиской. Вопрос остается и сегодня. Хотя антропологи, биологи, физиологи, психологи, историки, равно как и представители других отраслей «человекознания» постепенно приближаются к раскрытию этой проблемы.

Антропологи, углубляясь в предысторию человека, отыскивая его далеких предков, дошли до «плезиоданиса», обитавшего на земле около 60 млн. лет назад, напоминавшего по виду что-то среднее между крысой и свиньей. Потомством этого вида оказались полуобезьяны, обезьяны, человекообразные обезьяны, гуманоиды. Около 4 млн. лет назад вид гуманоидов расщепляется на два подвида, один из которых оказался предком современного человека, хотя он еще не был «человеком разумным», но оказался «человеком умелым» («гомо хобалис» – в латинской транскрипции). Для философии эти утекшие в Лету миллионы и десятки миллионов лет не имеют принципиального значения, а вот на признак «умелости» необходимо обратить внимание. Далекому предку человека, чтобы не погибнуть с голода и отстоять свое право на жизнь в условиях «борьбы всех против всех», приходилось становиться умелым. Выходящее из гуманоидного стада человечество постепенно приобретало новые биофизиологические, морфологические и психические черты. Предки очеловечивались, параллельно теряя многое из своей бывшей животности.

Не утрачивая исходную стадность существования (поскольку в те времена можно было выжить только стадом), предки стихийно изменяли и сам характер стадности, заменяя его первично-коллективистским общежитием. Шло угасание биофизиологического инстинктивного поведения и, соответственно, начиналось зарождение и нарастание норм поведения «человеческого». Стадно-дикое поведение индивида и всего стада сменялось поведением осознанно-регулируемым; предок в интересах себя и всего сообщества стал сознательно регулировать свои влечения, физиологические позывы. В новом сообществе доминировать стало общенужное, общенеобходимое, общеполезное. Свойственный животным прирожденный эгоизм стал сознательно подавляться нарождающимся чувством коллективизма. Таким образом, уменьшение доли природно-физиологического в жизни первичного человеческого сообщества шло параллельно увеличению доли социального, человеческого. Поэтому, говоря о первичной умелости, надо иметь в виду не только появление умения откапывать и мыть корешки, построить хотя бы примитивное укрытие от непогоды, но и «умение» позабыть животное прошлое и отыскать дорогу к человеческому.

Эти новые многоярусные изменения в жизни и природе как индивида, так и всего первичного коллектива одновременно были и началом отделения человека от естественной природы, когда наращивающиеся новые биофизиологические признаки разрушали былую слитность. Человеку теперь, чтобы выжить, приходилось бороться не только против внешней опасности, но возникла и нарастала угроза его физическому выживанию. В силу появления новых биофизиологических признаков он становился как бы «лишним» по отношению к естественной природе: организм из того, что было доступно для него ранее, не мог уже использовать всё; многое из доступного ранее стало опасным для него теперь (для пояснения: волк только плотояден, медведь – плотояден и травояден. Следовательно, медведю выжить проще. Отряд кошачьих: тигр и домашняя кошка. Голодный тигр подохнет в пекарне, полной хлеба, а кошка – нет!). Именно потому, что человек после расщепления гуманоида начал многое терять из того, что он имел ранее в своей природе, оказывался лишним в естественных условиях. Инстинкт выживания заставил предка превращаться в человека умелого, человека мыслящего, человека деятельного.

Все эти новые признаки нашли свое преломление в появлении трудовой деятельности – осознанном изменении отдельных элементов природы до нужных потребительских свойств. Следовательно, труд появился не потому, что обезьяна слезла с дерева и взяла в руки палку, а потому, что наш далекий предок, оказавшись «выдавленным» из природы, стал искать пути приспособления к ставшей «чуждой» внешней среде (вспомним написанное ранее «Умри или меняйся!»). Тут-то и пригодились палки, камни, обгрызенные сучья, кости зверей и др. Через активную жизнедеятельность человек искал новую гармонию с внешней средой (не с космосом вообще, а с конкретной средой обитания). Преодолевались «сумерки сознания», голые биофизиологические сигналы вытеснялись смыслосодержащими звуками – зародышами будущей речи.

Философский взгляд на живую материю.

Для естествознания живая материя – это качественно новое образование, определенное состояние части природы, таящей в себе ещё много неизвестного. Для философии живая материя – это новая, исторически-появившаяся форма бытия, имеющая широкий диапазон своего воплощения. Философия, не вдаваясь в естественнонаучные тонкости строения живого на его различных уровнях, констатирует только те особенности живого, которые характерны для всех видов материи. Вместо детализации признаков живого философия обращает основное внимание на те всеобщие признаки, которые позволяют говорить о живой материи как об особом ярусе материального бытия. Философия видит в живой материи единство общего и особенного. Общее – это принадлежность живой материи к неживой; особенное – это появление в этом ярусе бытия тех отличительных особенностей, которые превратили эту часть природы в особое состояние, сделав её носительницей жизни. Угасание этого признака (умирание растения или животного) снова возвращает бывшее живое в его исходное состояние, т.е. в дожизненное бытие. Философия, обращаясь к анализу живой материи, не рассматривает качественное состояние многообразных форм живого (сегодня если кто и решится сделать своеобразную инвентаризацию всего растущего, ползающего, бегающего, летающего, плавающего, то ему не хватит и двух жизней), а концентрирует внимание на признаках, характерных для всех ярусов живого, отыскивая тем самым ту принципиальную разницу, которая стала демаркационной линией между двумя уровнями материального бытия.

Организованность как всеобщее свойство живой материи.

Живая материя – это общефилософская характеристика, общее определение всего многообразия живых форм. Следовательно, живая материя, «живое вообще» – это философское понятие, такое же, как «неживая материя», только меньшее по объему. В действительном бытии такового нет. Биология делит все многообразие представителей живой материи на царства, классы, виды и подвиды. Но и такое деление выступает только научными абстракциями, общими понятиями естествознания. К примеру, орнитологи относят воробьев, скворцов, синиц, соловьев к общему отряду «воробьиных». Но в практической жизни мы встречаем не отряды, а конкретного воробья, синицу, скворца, соловья и т.п. Следовательно, в действительном бытии вся живая материя, все миллионы её представителей конкретизированы: если позабыть философские или естественнонаучные абстракции, то в действительности мы встречаем только данного крокодила, данного слона, данное дерево, данного лишайника, данного человека (человек в определенном измерении также относится к живой материи).

Закон единства организма и среды.

Каждая форма живого – это конкретная биофизиологическая цельность, четкое взаимодействие и взаимосвязь всех составляющих живой организм органов вне зависимости от уровня организации организма, различие этой «организованности» состоит лишь в том, что в формах нижнего яруса живой материи нарушение органической «цельности» отражается незначительно на общих функциях организма, в высокоорганизованных – очень значительно, вплоть до смертельного исхода. Например, если срубить сук живого дерева, то увидим на месте сруба сок; когда солдату в бою отрывает осколком снаряда руку – идет настоящий поток крови, которая стремится свернуться по поверхности раны, хотя под давлением работающего сердца поток крови мешает свертыванию. Здесь может наступить смерть от потери крови. Подобный пример кто-то найдет некорректным. Готов согласиться. Но сок раненого дерева и кровь раненого человека выполняют одинаковую – защитную – функцию, а нарушение в любой части целостного организма отзывается «эхом» во всем организме. Испытываемая живым организмом боль при повреждении – это сигнал опасности, сигнал необходимости защиты. При этом организм стремится возвратить свою цельность, устранить разбалансировку.

Каждому человеку хорошо знакомо ощущение боли при повреждении какого-либо из органов тела. Боль – это не беда, а сигнал о сбое в работе какого-либо из органов единого целого – функционирующего человеческого тела и его органов, обеспечивающих функционирование этого целого. И чем значительнее это нарушение цельности, тем пронзительнее будет чувство боли. Даже радующий нас вкус сока свежего надкушенного яблока для самого яблока выступает сигналом опасности, стремлением поправить нарушение. Вялое яблоко никакого сока не испускает: оно умерло. Из этого примера не следует делать вывод, что автор разделяет позиции гилозоизма. Яблоки свежие, сушеные, в виде компотов и джемов кушать надо, это полезно и необходимо для человека. Но яблоко, как форму живой материи, нельзя рассматривать по аналогии с человеком. Как «чувствование» реакция на воздействие проявляется только там, где начинается формирование нервной системы. Яблоко боли не чувствует, срубаемое дерево – тоже. Но всё живое – это органическая цельность, а потому реакция при нарушении цельности присутствует во всех формах живого, только в каждой форме специфическая. Уровень организованности зависит от уровня живой материи. Будет несерьезным сравнивать, например, амебу и червя, червя, в свою очередь, с лягушкой, лягушку – с собакой. Но вместе с тем, каждый из этих представителей живой природы – определенная цельность. Следовательно, организованность присуща каждому живому организму. В нем имеется всё необходимое и в определенных связях направленное на выживание данной формы живого, но при этом – ничего лишнего. Живая материя, поднимаясь в своем развитии к более сложным, знаменует прогресс; но этот качественный рост имеет и свою обратную сторону: регресс в способности к выживанию. Сложная форма более ранима, более беззащитна перед вредными воздействиями, перед резкими изменениями среды обитания. И самым уязвимым перед внешней средой оказывается венец живой природы – человек, а наиболее жизнестойкими оказываются простейшие формы живого: мхи, вирусы, бактерии.

Каждая форма живого вписана во внешнюю среду. Булыжник останется булыжником на воздухе, в воде и в огне, во всем диапазоне земных температур, но в живом присутствует такой набор жизненных признаков, которые способны функционировать только в определенном диапазоне изменения окружающих данную форму условий. Всем известный «царь зверей» не способен к выживанию во льдах Арктики, а белый медведь погибнет в африканской саванне. Такая жесткая привязанность каждой формы живого к определенной жизненной «нише» в биологической науке формулируется как закон единства организма и среды. С философской точки зрения он выступает частным проявлением всеобщего закона связей всех уровней бытия.

В связи вступают только формы, состояния, когда имеется достаточное количество определенных сходных признаков (простейший пример: травоядные животные и растительная пища; растительность содержит необходимые для животного питательные вещества; пищевой тракт животного имеет соответствующий набор ферментов, осуществляющих разложение и усвоение поступившей пищи). Диапазон естественной среды, в которой организм способен оставаться жизнеспособным, обратно пропорционален уровню организации организма, его сложности. Так, микроорганизмы сохраняют свою жизнестойкость почти в любой естественной среде. С их болезнетворными формами человек ведет настоящую войну: травит, жарит, кипятит и многое другое, при том эта борьба не всегда завершается успешно. Установлено, что некоторые микроорганизмы выживают даже в условиях радиационной напряженности поля атомного реактора, а пищей для них оказывается дюралевая обшивка самолета – самый стойкий к окислению найденный человеком материал. Самым «нежным» представителем живой природы является тот, кто оказался на вершине мироздания, – человек.

При поверхностном подходе к высказанному положению можно сразу выставить возражения типа: человек доказал свою способность к выживанию в любом климатическом поясе Земли, от Арктики до Антарктики, побывал на Эвересте и в открытом Космосе, отважные спелеологи проводили месяцы в глубочайших пещерах. Подобные аргументы в пользу «всеживучести человека» нельзя признать состоятельными. Можно расширить пределы экстремальных ситуаций, в которых выживает человек, но давайте помнить, что во всех этих и подобных ситуациях человек противостоит природе во всем «скафандре» достижений современной цивилизации. Человек имеет на сегодня очень смутное представление о глубинах Мирового океана, но заимеет полное знание непременно! Готовится к штурму Марса – и осуществит это! Именно искусственный «скафандр» резко расширяет возможности его выживания.

Но давайте посмотрим на человека в его чисто человеческом обличье – без шуб и шапок, без кислородных масок и противорадиационных костюмов, даже без набедренных повязок, одним словом, представим его таким, каким был библейский Адам до своего грехопадения. Если оставить его один на один с природой именно в таком «первозданном» виде не на Эвересте или в Космосе, а просто в лесу средней полосы России, но в полном смысле слова без «ничего», даже без простейшего топора или лопаты, то подобный вполне дружелюбный «экстрим» будет для человека непосильным.

Если какой-либо безумец согласится на подобный бесчеловечный «эксперимент», то он окажется заложником окружающей температуры, набора естественной пищи, будет окружен недружелюбными «соседями» из числа комаров, муравьев и до кабанов и волков. Наш гипотетический «экстремал» будет обречен. Не вымирает человеческая цивилизация просто потому, что она отгородилась от природы домами, одеждой, машинами, дорогами, огнем, медициной, промышленной технологией, наукой и др. Мы все живем в природе, выступаем её органической частью, но жить нам приходится «поджавши ноги». Малейшее погружение в «естество» (употребление недоваренной пищи, использование сомнительных водных источников, забвение мыла и зубных паст и т.п.) грозит современному человеку летальным исходом. Вот как мы платим за присвоенное себе гордое звание «вершины мироздания»!

Отражение как всеобщее свойство материи и его актуальность для существования живых форм.

Отражение как всеобщее свойство материи не содержит в себе что-либо замысловатое. След на снегу, зазвеневшая рама от удара мяча дворового футболиста, припаленная перегретым утюгом вещь, нагретый лучами летнего солнца валун при дороге – всё это будет выступать примерами отражения. Поскольку отражение является общим свойством всей материи, то не лишены его и живые формы. Примерами его выступают повседневные элементы нашего бытия: визг кошки, если ей нечаянно наступили на хвост; ревущая на дворе скотина, если её вовремя не накормить; принявший умиленный вид человек, если неожиданно повстречал свое «строгое начальство». Сравнивая два типа приведенных примеров отражения, мы видим что на уровне неживой материи отражение – это просто след, результат взаимосвязи двух или более форм, причем на сущность каждой из взаимодействующих форм отражение не оказывает существенного воздействия.

Однако роль отражения принципиально меняется, как только мы перейдем к рассмотрению его проявления в живых формах материи. В том же примере с кошкой её визг, как реакция на боль, послужил для кошки сигналом о том, что наступила угроза для её организма. Оказывается, что отражение в живых формах тесно связано с жизнедеятельностью и функциями всего организма, превращается в первейшую жизненную потребность. Почему?

Для живых форм материи отражение – это условие обеспечения единства организма и внешней среды, без чего бытие живой формы невозможно. Все формы живого, в том числе и человек, выживают за счет внешней среды, которая выступает для каждой формы жизни в трех основных проявлениях: как нужная, т.е. полезная для жизни; как нейтральная, на которую можно не реагировать (плотность облаков на небе для спящей собаки); как опасная, угрожающая существованию (встреча зайца с волком, ров на пути человека, запах дихлофоса для насекомых). Поскольку живая форма выживает только за счет внешней среды, то каждому виду живого эту среду необходимо отразить, почувствовать, чтобы стремиться к ней или, наоборот, спасаться от неё. Для человека знание приобретает понятийную форму и порождает соответствующую реакцию. Остальным формам живого окружающую среду тоже приходится «узнавать», но формы «знания» в каждом уровне живой материи свои: знание собаки – это зрение, уши и нюх; для птицы узнать – это ударить клювом, реакция на звук, контуры видимых предметов, врожденные инстинкты; насекомые летят на запах или спасаются от запаха, чувствуют погодные изменения.

Степень развития отражения на уровне живого детерминирована общим уровнем развития самой формы живого. Природа словно осознанно дала каждому виду «не больше, но и не меньше нужного для выживания»: одно «знает» амеба, обволакивающая микроскопические органические частички на дне стоячего водоема; совсем другой характер носят «знания» зайца, отмеривающего в темное время суток десятки километров по полям и перелескам. Если мысленно представить всю лестницу живых форм от простейших до человека, то такой же усложняющейся лестницей будет выглядеть и «лестница» развития отражения. Это связано с усложнением среды обитания более сложных форм, несущих в себе разнообразие признаков и связей, которые необходимо все отразить, оценить, соответственно координировать свое поведение, вписаться в действительность.

Рассматривая живую природу как многоярусное и многокачественное явление, следует припомнить уже ранее предложенную схему усложнения свойств и признаков материального мира вообще, когда вышележащий ярус включает в себя и признаки нижележащих ярусов, которые выступают как дополнение к новому, основному для данного яруса признаку. В таком же отношении находятся и уровни отражения на разных ступенях живого, когда высшие его формы органически содержат в себе и формы отражения, присущие всем нижележащим ярусам живого. В этом плане человек, как высшая ступень «лестницы живых существ», несет в себе все те формы отражения, которые присутствуют во всех формах живого. Но, как дополнение к ним и как новый качественный прорыв, он имеет и чисто человеческие формы отражения, которых не знает остальная живая материя: сознание, способность к абстрактному мышлению, память, интуицию, предвидение, целеполагание, нравственную оценку отраженного. Подобная многогранность отражательных способностей человека обусловлена самой спецификой ареала, в котором разворачивается человеческая жизнедеятельность. Если ареал амебы ограничивается несколькими каплями загрязненной воды, для волка – десятками квадратных километров лесостепной зоны, для кита – просторами Мирового океана, то человеческим ареалом оказывается вся земная неживая и живая природа, а сама его жизнедеятельность разворачивается в человеческом общежитии со всеми его многогранными слагаемыми (речь об обществе и его особенностях пойдет несколько позже).

В заключение настоящего раздела темы укажем на то, почему не следует отождествлять понятия «отражение» и «информация», что нередко встречается из-за того, что начался период активного использования электронно-вычислительных машин не только в производственной, но и в информационно-управленческой сферах. Термин «информация» проник даже в философию, а ретивые сторонники новизны, готовые бежать «впереди паровоза», даже современное состояние цивилизации называют «информационным обществом».

Начнем в своих рассуждениях с простого. Кто не хотел бы познакомиться со всем земным шаром? Желающих будет очень много, начиная со школьников. Но кто мешает приобрести школьный глобус? Покупай и рассматривай нашу Землю от полюса до полюса. Желаешь узнать все поподробнее – покупай буклеты туристических фирм, крупномасштабные карты и рассматривай любой регион земли. Изучив весь этот блок наглядных пособий, получишь гигантскую «информацию» о Земле. Подобную же миссию выполнит и справочная литература, и ею активно пользуются, особенно на производстве. Но, гласит поговорка, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Увидеть – это отразить, воспринять всё, доступное органам чувств. Информация – это «чистый» от эмоциональных оценок набор сведений о существенных признаках того или иного явления. Каждый российский школьник знает, что такое цунами, но только японский или калифорнийский малыш мог его видеть: один владеет информацией, другой цунами увидел, отразил в сознании и чувствах, запомнил на всю жизнь.

Информацию можно уподобить многознанию, о цене которого философ Гераклит отзывался не очень высоко. Информация, даже очень важная, не несет эмоционально-человеческой окраски, а отражение способно вызвать радость, восхищение, гнев, ярость и многое другое, в силу этого понятие «отражение» ближе стоит к философии и философскому восприятию действительности, нежели понятие «информация». Называть современное общество «информационным» – это такая же дань моде, как и тяга к «крутым» машинам или многоэтажным особнякам, – модным, но обременительным. Определенной информацией общество располагало всегда: даже наш далекий босоногий предок хорошо знал, что за оленем можно попытаться бежать, чтобы поймать, а от волка или медведя благоразумнее спасаться самому. Разве здесь мы не имеем дело с «информационном обществом» в пределах практики того периода!

Вне всяких сомнений, язык философии должен развиваться, поскольку философия выступает самым тонким камертоном эпохи. Но искусственное усложнение понятийного аппарата может в конце концов привести к тому, что философия перестанет быть базовым элементом духовной культуры вообще. Философы превратятся в своего рода секту египетских «посвященных», когда только они были в состоянии понимать письмена друг друга.

Размножение как видовое свойство живой материи.

Способность к размножению всех видов живой материи не требует обстоятельных рассуждений. Через размножение осуществляется самосохранение всех видов живой материи. Форма размножения у каждого вида живой материи своя, и она тем сложнее, чем выше стоит данная форма на «лестнице» живого. На уровне микроорганизмов происходит простое деление «материнской» клетки надвое – и второй микроб готов (причем внутри самого мира бактерий нет деления клеток на мужские и женские). На уровне грибов в период их созревания идет активное выделение спор – микроскопических комочков жизни; травы и некоторые виды древесной растительности в период созревания выделяют пыльцу – настоящий бич для людей, предрасположенных к аллергическим заболеваниям. Радующие наши взоры цветущие растения – это раскрытое цветком лоно для перекрестного опыления, чтобы в итоге появились семена. Даже поедание нами сочного яблока на самом деле оказывается поеданием заготовленного для находящихся в сердцевине яблока семян «корма», который послужил бы для них источником питания в начальный период прорастания, окажись это яблоко в сходных условиях. Описание процессов самовоспроизводства в недрах живой материи можно продолжать долго. Философия рассматривает это явление в русле общей характеристики живого.

В связи с этим следует обратить внимание на одно довольно интересное и словно осмысленное явление в механизме размножения живой материи: исходная плодовитость его видов обратно пропорциональна вероятности выживания семени до его половой зрелости. Когда вероятность выживания низка – родители оказываются более «плодовитыми»; когда вероятность выживания высокая – плодовитость низкая. Природа словно отвешивает каждому виду свою «порцию» на будущее. В одной из басен Эзопа Лиса укоряет Львицу за то, что у той родится только один детеныш, «а вот у меня – целых шесть». На что та ответила: «Но зато я рожу Льва». Этот вопрос, крайне существенный для всей материи, на её дочеловеческом уровне в практическом бытии решается крайне просто: внешние условия для выживания благоприятны – формы живого размножаются интенсивно, стремясь к расширению своего ареала обитания; когда же складываются условия, неблагоприятные для выживания, – размножение замедляется. Это хорошо показали наблюдения над млекопитающими и хищниками. В мире растительного царства каждое плодоносящее дерево или растение стремится к максимуму, поскольку в мире растений идет жесточайшая борьба за каждый сантиметр земли, за каждый луч солнца.

В человеческом обществе всё повторяется с точностью до наоборот: в странах с высоким качеством жизни рождаемость низкая, но средняя продолжительность жизни высокая; в слаборазвитых странах с низким качеством жизни рождаемость высокая, но продолжительность жизни низкая. Африканский континент сегодня дает самый высокий прирост населения, европейский – самый низкий; африканский континент самый молодой, европейский – самый старый (учитывается средний возраст населения). В Африке (как и вообще в странах мягкого климата) научившиеся ходить дети предоставлены улице: вырастай, как сможешь! И вырастают, но не все: детская смертность в этом регионе мира также самая высокая; на европейском континенте рождаемость самая низкая, но и детская смертность самая низкая.

В эту схему не укладывается демографическая ситуация, сложившаяся на североамериканском континенте, где высокое качество жизни соседствует с высокой рождаемостью и низкой смертностью. Это объясняется тем, что естественные биофизиологические факторы совпадают с активным влиянием факторов социальных: высокий уровень медицинского контроля за состоянием материнства и детства, духовно-нравственной атмосферой вокруг семьи, здоровым подрастающим поколением. В частности, в США запрещена продажа спиртных напитков, даже пива, подросткам, не достигшим 21 года, а нарушителям правил торговли грозят очень серьезные неприятности. С распространителями наркотиков ведется настоящая война, а поскольку наркобизнес подрывает здоровье молодого поколения и безопасность страны, то и судят их по соответствующим статьям. Причем суд бывает очень скорым: сегодня пойман – завтра осужден. В общественном мнении многодетность семьи выступает показателем социальной благонадежности и общественной благопристойности. Законодательно аборты не запрещены, но религиозными требованиями (особенно католической церковью) осуждаются. Сама многодетность (от 3 детей и выше) выступает одним из элементов социального престижа. Для граждан США принцип «Крепкая семья – крепкое общество и государство» – не абстрактное понятие, а реальный элемент общественной жизни.

В России, особенно среди русского и обрусевшего населения, все идет наоборот: смертность обгоняет рождаемость, а естественная смерть соседствует со смертями от всевозможных «несчастных случаев». Обилие дорожно-транспортных происшествий, отравления алкоголем и его суррогатами; алкоголизм, курение и наркозависимость подрастающего поколения; нездоровое потомство, рождаемое нездоровыми родителями. В самом обществе отсутствует культ семьи и детей. Для многих семей, особенно среди социально незащищенных, рождение ребенка становится трагедией. Рядовым явлением стало «отказничество». Чердаки, подвалы, теплотрассы больших городов стали пристанищем юных «бродяг» и их «мотавших сроки» воспитателей. Страна, бросившая на произвол судьбы своих детей, лишает себя будущего.

Современное состояние российского социально-экономического уклада выявило неподготовленность части общества к новым общественным отношениям. Социализм сформировал извращенное понимание общественной жизни и общественных отношений. Десятилетиями формировалась психология распределительных норм получения материальных благ, необходимых для человеческого существования. От рядового члена общества требовалась только добросовестная работа, результатом которой могло быть получение квартиры, туристической путевки, рекомендации-характеристики в престижный вуз или на более ответственную государственную или партийно-политическую работу. Государство представлялось «левиафаном», которое все решает, все предоставляет или всего лишает. Большинство из ныне живущих россиян выросло и воспиталось партийно-бюрократической командно-административной системой, которая не давала возможности ни жить достойно, ни умереть с голода. Тунеядство (т.е. уклонение от общественно-полезного труда) было уголовно-наказуемым состоянием.

Формирующийся сегодня социально-экономический уклад – это не только демократизация общественной жизни, но это условие самореализации возможностей индивида. Человек в полном смысле слова оказывается в ситуации самовыживания: будешь там и тем, что сможешь сам сделать. Самостоятельность, инициатива социализмом душились, поскольку «партия все знала», «партия все видела», хотя действительными хозяевами жизни были партийно-государственные бюрократы. Сегодня человек, воспитанный в атмосфере подчинения и зависимости, оказался не в состоянии реализовать себя (не учили, да и годы ушли). Но мир окружающих человека материальных благ вырос, возможности приобретения их заужены. Старшее поколение учили: как можно мечтать о материальных благах, когда миллионы трудящихся стонут под игом капитала! Главное в жизни – не «мещанский» комфорт, а классовая зрелость сознания, готовность отдать «все силы борьбе за освобождение человечества». Сегодня маятник общественных интересов, общепризнанных ценностей качнулся в другую сторону: получить, заиметь, заработать как можно больше! Каким путем, за счет чего и кого – это вопрос второго порядка. Духовные ценности отходят на второй план. Под колеса этого меркантильного эгоизма попали семья и дети.

Для России современная демографическая ситуация – это не только социально-экономическая, но одновременно и политическая проблема. Мы сегодня – одна из немногих стран мира, где прирост населения, особенно среди русских, носит «отрицательный» характер (яснее: смертность превышает рождаемость). Демографы рассчитали, что даже для простого поддержания численности населения на постоянном уровне необходимо, чтобы каждая семья имела 2–3 детей. Современную малодетность принято объяснять социально-экономическими причинами: низкие заработки, отсутствие должных жилищных условий, дороговизна детского обеспечения (от пеленок-распашонок до колясок и шубок). Что обязательные для нормального развития ребенка товары оказались в сфере рыночного производства, а государственные пособия при рождении младенца лишь незначительно покрывают обязательный минимум затрат – это минус социальной политике государства, но почему же тогда и семьи, имеющие стабильный высокий доход, не блещут многодетностью? Тут вопрос перерастает из социального в нравственный: мы упираемся в вопрос отсутствия культа семьи и детей.

Татары, вторая по численности нация в Российской Федерации, оказались примерно в подобной же ситуации, как и русские. Но состояние демографической ситуации в этой национальности не вызывает тревоги за будущее её существование, поскольку там традиционно семья и дети выступают как элемент национального богатства; авторитет традиций, религиозных представлений способствует сохранению и укреплению семьи. Многодетная семья – свидетельство расположения Аллаха, и особенно тогда, когда родится много мальчиков. Не поощряется исламом и такой бич россиянок, как аборты, поскольку аборт – это нарушение дарованной Аллахом способности женщины к деторождению. Верно, в многодетных семьях дети не блещут дорогими колясками, меховыми шубками, на их шеях не висят «мобильники», но, как показывают многолетний педагогический опыт и наблюдения, дети из семей с умеренным достатком скромны, трудолюбивы, отзывчивее на добро.

Это отклонение от основной мысли раздела обусловлено тем, что при анализе человека как представителя живой материи мы невольно вступаем в область социальных признаков человека и общественных отношений, в которые человек включен. А потому и размножение его идет в основном не по биофизиологическим, а по социальным законам. Но такая «социализация» деторождения, которая сегодня наблюдается в России, отчасти свидетельствует о духовном нездоровье нации.

Обмен веществ как всеобщий признак живого и его состояние в человеческом организме.

Обмен веществ можно рассматривать как элемент общего закона единства организма и среды, но проявившегося в самом организме. Каждая живая форма – это своего рода «кипящий котел», где сгорают необходимые для поддержания жизни элементы внешнего мира. А наружу выделяется все то, что не подвержено переработке, но в дальнейшем вступает в общий круговорот обмена веществ. Кратко суть вопроса сводится к тому, что всему живому для роста и развития нужна пища, которая поступает из внешней среды. Усвоение пищи – это процесс ассимиляции, отторжение биологи назвали диссимиляцией. Повышенную потребность в пище организм испытывает во время роста и развития (вот почему у детей наблюдается постоянная потребность что-либо жевать, высаженные весной культуры требуют повышенного внимания, молодняк скота доставляет немало хлопот животноводам и др.). В период зрелости вида наступает период равновесия ассимиляции и диссимиляции; процесс старения сопровождается снижением потребности организма в питании. Эта закономерность наблюдается в живой материи всех уровней. Задача пищи – поддержание равновесия в противоречивых тенденциях организма на разных стадиях его существования.

Сознательным нарушителем этого всеобщего закона живой природы выступает человек. Его питание можно определить как биолого-социальное, поскольку он использует в пищу не только то, что требуется организму, но и то, что он употребляет под влиянием общественного мнения, общепринятых оценок, престижных характеристик, сложившихся в обществе. В силу таких условий применяемую человеком пищу можно условно разделить на необходимую (когда в организм попадает все требуемое и ничего лишнего), вкусную (когда человек под воздействием искусства кулинаров употребляет лишнее, нежели требуется организму для нормального обмена веществ), изысканную (когда в организм поступает пища не обязательно нужная, но в общественном представлении необычайная (типа жареной саранчи, живых устриц и т.п.), массам недоступная, но вызывающая разбалансировку в обмене веществ). О роли спиртосодержащих жидкостей для организма даже нет нужды писать, поскольку все знают изречение «Веселие Руси питие есть», не подозревая о том, что речь идет о перебродившем меде – и только о нем. И пока кулинары и дегустаторы всего мира изощряются в том, что бы ещё придумать для изощренного вкуса, фармацевты всего мира с такой же кропотливостью ищут способы сохранения целостности биофизиологической организации человека, которая складывалась и стабилизировалась миллионы лет и вдруг оказалась под сильнейшими ударами современной цивилизации.

В рационе человека все больше появляется продуктов, прошедших сквозь сито научно-технической мысли, и чем больше «нахимиченного» над употребляемыми нами продуктами, тем они красивее оформлены. Результаты пользования достижениями цивилизации не заставили себя долго ждать: избыточный вес, болезни сердечно-сосудистой системы, преждевременное старение, отравления организма и многое другое, с чем столкнулась современная медицина, – это наша плата за стремление надуть природу. До современного разбалансированного с природой существования мы пришли «своим умом»; своим умом придется искать и методы, чтобы хоть как-то сохранить свою связь с остальной природой, иначе она нас просто отторгнет. Содержание питания – это не социальный а биолого-социальный вопрос, о чем должны помнить не только бедные, но и богатые народы. Не случайно в США вопрос об излишнем весе организма сегодня стал национальным вопросом. Природе приходится дорого платить, как только мы, в угоду своим прихотям, нарушаем её законы.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Какие существуют гипотезы происхождения жизни на Земле, почему до настоящего времени отсутствует теория?

2. Чем обусловлены трудности решения вопроса о происхождении человека?

3. Как философия обосновывает неразрывное единство неживой и живой природы?

4. Каковы основные признаки живой материи? Как проявляется неживое в живом?

5. Как понимать организованность живой материи?

6. Какова роль отражения в живой материи, и в чем причина его восходящего усложнения?

7. В чем причина многообразия проявления признака размножения? Специфика проявления этого признака в человеческом обществе, и в чем причины тревожной демографической ситуации в современной России?

8. Почему обмен веществ выступает существеннейшим признаком живого? Каковы причины разбалансировки этого признака в организме человека?

Тема 4. Человек – единство биофизиологического и социального.

Настоящая тема – это углубление положений предыдущей темы, но обращенных исключительно к человеку. Как будет показано в ходе дальнейшего изложения, человек – это не просто новая форма живого, но это принципиально новая форма, оказавшаяся, в силу определенных объективных условий, существующей одновременно в двух мирах. Как представитель живой материи, человек пребывает в природно-естественном мире, несет его признаки и подчинен общим законам материального бытия. Но его бытие – это бытие социализированное, а сам многовековой период в сотни тысячелетий его пребывания на Земле является процессом непрерывного становления и усложнения его новых, социальных, признаков, которые начали развиваться с момента отделения человека от своих предков. Социальные признаки – это все то, что появилось и продолжало наращиваться по мере становления человеческого общежития. Социальная сторона человеческого естества постоянно возрождается по мере смены поколений, а человек-младенец родится с набором лишь биофизиологических и анатомических признаков, позволяющих новому жителю планеты обеспечить лишь его биологическое существование. Социализация нового жителя начинается чуть ли не с момента рождения: ребенок слышит слова, речь. Воспринимает связь слова и действия, реагирует на эмоциональное поведение окружающих и многое другое.

Подлинная социализация начинается тогда, когда в сознании ребенка начинает развиваться понимание увиденного, услышанного, сказанного, а образное мышление сменяться мышлением понятийным. Осваивая речь, опыт, знания, нормы общежития, правила поведения и содержание межчеловеческих отношений, в сознании юноши формируется понимание специфики того общества, в котором он живет. Становясь взрослым, человек одновременно становится и гражданином общества со всеми правами и гражданскими обязанностями. Из существа биофизиологического он превратился в «человека разумного», а его потомству вновь придется повторить тот же путь. Но умирает человек как вершина цивилизации, как носитель её материальных, научных и культурных достижений, как «зеркало и эхо всей Вселенной» (С. Л. Рубинштейн).

Кого считать предком человека.

Как человек появился на Земле? Кто его предки? Эти и подобные вопросы не являются новыми для философии, поскольку ими была напичкана вся дофилософская мифология. Не является новым вопрос о происхождении человека ни для естествознания, ни для антропологии – специальной отрасли знания, занимающейся исключительно вопросом происхождения человека – «антропоса» (в латинской транскрипции). Во все времена люди не только задумывались над вопросом происхождения человека, но и давали, как они полагали, вполне убедительные и окончательные ответы.

Эти «ответы» несли на себе печать своего времени, уровень его интеллектуальных и духовных достижений. Пробивающийся сквозь века метафизический материализм не мог справиться с вопросом происхождения жизни и сознания, а идеализм, эксплуатирующий постулаты религии, настаивал на внеприродной сущности сознания, уводя вопрос о природе человека в религиозно-мистические построения. Многие столетия «ясным» для сознания и убедительными в глазах масс были религиозные представления: он – высший продукт свободного творения верховного существа – Бога (идеалисты высшей силой считали Творческий Разум, Мировой Дух и др.). Материалистические аргументы в пользу естественного происхождения человека не имели достаточного влияния. Эти противоречивые концепции не вызывали острой полемики, поскольку каждая из них не могла представить доказательных аргументов.

Но ситуация в естествознании и в смежных областях «человекознания» резко изменилась после выхода в свет работы Ч. Дарвина «Происхождение видов...» (1859) и его последующей фундаментальной работы «Происхождение человека и половой подбор» (1871), сквозь которые красной нитью проходит основная идея дарвинизма – эволюционный взгляд на живую материю, в том числе и на человека. Ближайшие предки человека, согласно теории Дарвина, – человекообразные обезьяны. В лапидарной форме эту концепцию в основных чертах изложил Ф. Энгельс в статье «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Глубокого анализа дарвинизма Энгельс не делал; он сосредоточил внимание на том, что в силу изменившихся природно-климатических условий и нехватки питания на деревьях обезьяне пришлось слезть на землю и взять в руки палку, чтобы с её помощью обеспечить себе пропитание. Это было началом трудовой деятельности, приведшей к изменению морфологии тела, разделению конечностей на «руки» и «ноги», росту и совершенствованию мозга, появлению сознания и речи. Поскольку в период господства марксистской идеологии всё, вышедшее из-под пера основоположников марксизма, было для всех «истиной в последней инстанции», то и представленная Энгельсом картина происхождения человека была воспринята как окончательная истина. Всем стало всё понятно.

Однако в теории Дарвина было одно звено, которое прошло мимо внимания Энгельса: идея дивергенции, нашедшая свое объяснение только на генетическом уровне познания живой материи. Суть этого кратко состоит в следующем: существование какого-либо вида животных или растений продолжается во времени в, казалось бы, неизменном виде, но одновременно в нем идет и накопление каких-то новых качеств, для современной науки ещё не совсем ясных. На определенном этапе существования данной формы происходит взрыв, развал данной формы, когда её потомство приобретает новые признаки, которых не было в исходной, «родительской» форме. Дарвин в своей работе «Происхождение видов...» даже нарисовал настоящее «дерево видов», когда на общем стволе вырастают гигантские «сучья» видов и подвидов – и все они тянутся вверх, сквозь время. На определенном этапе часть ветвей отмирает, другие дают новые вторичные и третичные ответвления – и так до современной эпохи со всем многообразием видов и подвидов. Отмирание отдельных ветвей или их отростков – это результат внутривидовой и межвидовой борьбы за существование, а победители в этой борьбе продолжают «двигаться» сквозь столетия и тысячелетия, путем дивергенции порождая новые, более приспособленные виды.

Дарвиновская теория видообразования современным естествознанием не отвергнута, а лишь уточнена. Вполне вероятно допустить, что человеческий вид – именно продукт подобной дивергенции, которая произошла с его предком около трех миллионов лет назад, когда гуманоид расщепился на человекообразных обезьян и нашего далекого пращура. Анатомоморфологически и психически он ещё далеко отстоял от современного человека, но он уже не был исходным гуманоидом: впереди его ждала трехмиллионнолетняя эволюция, когда он буквально пробивался сквозь дебри природы к своему современному облику.

Материально-трудовая деятельность – одна из видовых особенностей человека, но её не следует фетишизировать. Поскольку все живое способно к выживанию во внешней среде только в силу наличия связи с этой средой, то для человека именно трудовая деятельность выступает формой такого вписывания в окружающую природу.

Эволюция низших форм живой материи происходит в ритме общей эволюции природы. Человек вышел из природы, и на это «вышел» мы обращаем особое внимание. Предок человека жил в естественной среде обитания и вполне гармонировал с ней. После его расщепления на два подвида эта способность гармонировать сохранилась за человекообразными обезьянами, а вторая ветвь, «человеческая», стала стремительно утрачивать её, эволюционируя в таком темпе, что стала перегонять естественную эволюцию окружающего бытия, стала медленно подниматься над природой, «выходить» из неё. Природа, бывшая когда-то матерью для предка человека, теперь все больше стала походить на злую мачеху. Это отторжение продолжалось многие тысячелетия, и в таком же темпе шло становление трудовой деятельности. Природа, наделяя человека все новыми и новыми качествами, поднимая его над собой, тем самым обрекала его на вымирание. Инстинкт выживания, как самый сильный во всех видах живого, заставил нашего далекого предка становиться умелым, разумным, деятельным.

Философия рассматривает труд не как способ получения прибавочной стоимости, а относится к нему как к совокупности осмысленных утилитарных действий, призванных обеспечить превращение естественной природной среды в искусственную, пригодную для её использования человеком. В результате труда человек окружающую среду «очеловечивает», делает её пригодной для использования. Трудовая деятельность оказывается формой связи общества с природой, или, выражаясь философски, труд – это условие обеспечения единства социальной формы материи с остальными формами материального бытия, и поэтому формой существования человека становится активная жизнедеятельность. Активность трудовой деятельности, её многовекторность пропорциональны нарастающему «удалению» человека от окружающей среды.

Степень воздействия на внешнюю среду диктовалась также тем, каков был уровень расхождения между потребительскими свойствами окружающей человека природы и его потребностями. Там, где эти расхождения были незначительными (готовые фрукты, готовое мясо и т.п.), там степень воздействия на природу была незначительной, трудовая деятельность усложнялась очень медленно; в тех регионах обитания первобытного человека, где окружающая среда была не столь «благосклонна», жизнедеятельность человека шла более активно, поскольку социальная пассивность обрекала человека на вымирание. Здесь кроются истоки неравномерного состояния уровней развития цивилизаций в различных регионах земли. Все разговоры о развитых и отсталых народах являются некорректными; интенсивность развития в различных природно-климатических ареалах обитания человека зависела от той «дисгармонии», которая складывалась между человеком и «матушкой-природой». Активная жизнедеятельность – показатель интенсивности приспособления, продиктованной инстинктом самосохранения.

Переход от гуманоидного состояния к состоянию человеческому – это длительный процесс единовременного становления всех человеческих особенностей: превращение биофизиологического стада в человеческое общежитие, становление морального сознания и морального поведения, сменивших биофизиологические инстинкты, понимание должного и недопустимого, осознание своей отчужденности от остальной природы. Умирал авторитет физической силы и нарастал «авторитет» знания, опыта, житейской мудрости. Росло чувство коллективизма и понимание единства своего «Я» с общим «МЫ». С позиций антропологии формирование человека завершилось около 70–50 тыс. лет назад. Но она акцентирует внимание только на его анатомических и биофизиологических особенностях, тогда как философия основное внимание обращает на духовно-нравственное в человеке, на рост его сознания и развитие способности к познанию и деятельности, в чем и проступает наружу великое человеческое «Я». Для естествознания человек – это высшая форма живой материи; для философии человек – это качественно новая форма бытия, определяющее звено социальной материи, а вся человеческая биофизиология выступает лишь субстратом для проявления человеческого.

Диалектическое единство биологического и социального. Деятельность как сущностный признак человека.

Многовековое развитие знаний о внешнем мире показывает, что понять природные закономерности, связи гораздо доступнее, чем понять человека и его сущность. Раскрытые природные закономерности выступают для нас как установленные константы, тогда как каждая эпоха, каждая философская система рисуют свою систему человеческой сущности. В равной мере это относится и к мышлению нашего времени, которое рассматривает человека как одну из сложнейших для познания загадок. Философия при своем анализе человека исходит из того, чтобы всё многообразие сторон человеческой индивидуальности было сведено в определенную систему, упорядочено, было проанализировано с позиций общих закономерностей социального бытия. В итоге высвечивается ряд общих характеристик, относящихся в одинаковой степени как к отдельному индивиду, так и ко всему человечеству.

Что же такое человек?

Во-первых, это одно из звеньев материи. Как и всякая иная форма материи, он обладает её всеобщими признаками и свойствами (объективность, движение, время, пространство, отражение и др.).

Во-вторых, он выступает не только высшей формой живого, но и высшей формой материального бытия вообще. И в той же степени, как каждый вышележащий уровень материи включает в себя признаки нижележащих уровней и одновременно обогащает их своими, так и «человеческая» материя выступает концентрированным выражением всех её дочеловеческих состояний. Из этого следует, что человек оказывается на вершине всей Вселенной (при условии, что разумно организованной жизни больше нет нигде). При таком допущении он действительно оказывается «микрокосмосом» в «Космосе», как определяли его место в мироздании античные мыслители Греции.

В-третьих, человеческий индивид является действительно особой формой материи, и эту «особость» не следует рассматривать как расхожее определение, философскую банальность. При поверхностном подходе и на кирпич можно смотреть как на «особую форму», поскольку он выступает как данное единичное. Но только человек во всем мире бытия выступает принципиально новой формой по отношению ко всем видам и уровням бытия. Эта новизна обеспечивается разумно-нравственными основами общежития, цементируемого совместной материально-производственной деятельностью. Биологическое в человеческом индивиде не исчезает: человеку присущи обмен веществ, размножение, приспособление, цельность, организованность и др., но все эти признаки социализированы, причем природное оказывается в подчинении у социального.

Обычно сущностными признаками человека принято называть сознание, разум, волю, внутренний моральный мир, ориентацию на духовные ценности. Все это, несомненно, присутствует в человеке, и оно составляет его важный компонент. Но кроется все это внутри индивида, составляет его личностное «Я».

Все вышеперечисленное становится социально значимым только при своем проявлении «во вне», в смысловой жизнедеятельности. К примеру, гоголевский Манилов или гончаровский Обломов были неплохими людьми, имели свое внутреннее «Я». Но во вне, в повседневной социальности бытия их «Я» ни в чем не проявлялось: они ели, пили, спали, мечтали, разговаривали – и всё. Они принадлежали к роду человеческому только по своим внешним признакам, в силу владения речью, мышлением; но по своей сути их можно отнести к цивилизованным млекопитающим, поскольку в них уснула жизнедеятельность как основной признак социальности. Социальность как категория философии включает в себя и разумно-нравственный мир, и прочие духовные компоненты, но основной составляющей социальности выступает деятельность, общественная мобильность, когда каждый индивид своим общественным поведением и общественной деятельностью (материально-производственной, духовной, политической, управленческой и др.) объективно способствует совершенствованию и развитию всего общества или, наоборот, расшатывает его, когда эта деятельность носит негативный характер (убежденный правонарушитель, носитель экстремистской идеологии и т.п.). От носителей негативного общество защищается морально-правовыми и силовыми барьерами, активных носителей позитивного начала поощряет, поддерживает их авторитет. Следовательно, социальность – это деятельное внешнее проявление и утверждение внутреннего «Я».

Исторический характер социальности.

Социальность как сущностный признак человеческого индивида – явление историческое. Она зарождается вместе с формированием общества и постоянно развивается. В науке этот процесс называется «антропосоциогенез», и его не следует смешивать с понятием «антропогенез», которое несет биофизиологическое содержание, тогда как «антропосоциогенез» выступает социальной характеристикой человека и картиной того, как развивались черты социальности. Завершенной теории антропосоциогенеза, в силу специфики задачи, до сегодняшнего для не создано. Воссоздать картину того, как шло становление «человеческого» в человеке, крайне трудно, поскольку здесь историкам приходится вести речь о нюансах духовного плана, реставрировать картину развития межчеловеческих отношений, которые оставили по себе лишь косвенные «улики». Антропосоциологи по имеющимся материальным свидетельствам, остаткам письменности ближайших к нам эпох рисуют картину развивающегося человека лишь ближайших к нам эпох (5–10 тысячелетий), что выступает всего лишь мигом во всей миллионолетней истории человечества.

Но даже при наличии множества исторических «дыр» в нашей истории мы можем с полным основанием утверждать, что антропосоциогенез носит исторический характер, все свойственные человеку черты социальности следует видеть только в их истории. Всё, чем богат и славен современный человек (духовность, речь, коллективизм, сострадание, способность и готовность к труду, постоянное стремление к идеалу и многое другое), – всё знает свою историю. Развиваясь, человек словно выпрямлялся, становясь во весь рост перед всей Вселенной. Не случайно в ранней мифологии сквозит мысль о причастности человека к божественному.

Не до конца решен вопрос о биофизиологической и морфологической эволюции человека. Уже аксиоматическим стало положение о том, что такая эволюция была. Природа как бы «утрясала» первобытного человека, добиваясь гармонии его строения с «гармонией» нового, социального существования, но эту эволюцию следует рассматривать с общей эволюцией всей природно-климатической среды. Если бы земные условия оставались неизменными последние несколько миллионов лет, то никакого «происхождения» человека не получилось бы. К примеру, наличие угля, нефти и газа в пределах северных широт говорит о том, что когда-то здесь было буйство тропической растительности. В современной тундре ничего этого нет, и её мерзлота не может называться «вечной». Сегодня открыто более трех тысяч месторождений каменного угля на всех континентах земли, в том числе и в Антарктиде. Толщина угольных пластов порой достигает несколько сотен метров (Хет-Крик в Канаде – 450 метров, Латроб-Вели в Австралии – 330 метров, Экибастуз в России – 200 метров и др.). Китай по запасам каменного угля может быть назван «столицей мира». Северная оконечность Африки и часть регионов Ближнего Востока буквально «плавают» на нефтяной подушке; богат нефтью и российский Север. Выходит, что первобытные тропики буквально «бродили» по Земле. Окажись современный географ или ботаник в том ландшафте и климате, какими они были миллионы лет назад на Земле, они не узнали бы в той природе нашу, довольно скромную по природным буйствам, планету.

Ко времени появления первобытного человека на нашей планете уже не было того буйного круговорота бытия, какой существовал на Земле десятки и сотни миллионов лет назад. Земля как бы утихала, успокаивалась, была близкой к её современному состоянию. Природа словно шлифовала существующие формы жизни, уничтожая слабых и заставляя приспосабливаться более жизнестойких. В каждой форме живого, в том числе и в человеке, инстинкт самосохранения является самым сильным. Формой приспособления человека явилась развивающаяся жизнедеятельность, благодаря которой он начал создавать искусственную среду обитания через коллективную деятельность, приведшую к формированию общежития. В условиях общежития формируются осмысленная речь, новые правила поведения, деление поступков на добрые и злые, новая духовно-нравственная атмосфера вообще.

Окружающая среда словно предъявила первобытному человеку своеобразный «ультиматум»: будь социальным – или умри! И если в Библии написано: «...Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться... Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их...» (Матф. 6:25–26), то для первобытного человека подобный образ жизни был бы равносилен смерти. В силу своего отчуждения от природы ему с самого первого шага пришлось научиться и сеять, и жать, и собирать в житницы, научиться шить одежду и строить жилище, готовить перевариваемую желудком пищу и мн. другое. Это было практическим воплощением развивающейся способности к материально-практической деятельности, когда человек осознанно превращал природно-данное в человечески-необходимое.

Трудовая деятельность явилась способом соединения двух ярусов материи, естественно-природной и социальной; она постоянно развивалась и усложнялась, а «ритм» усложнения задавался скоростью «удаления» человека от биофизиологии своего предка. Когда человек научился производить не только естественно-необходимое, но и социально значимое (т.е. стал уметь делать не просто нужные предметы и вещи, но предметы и вещи красивые, пригодные для обмена или продажи и т.п.), то началась эпоха становления цивилизации. Умирала родовая организация общежития, на его место приходило именно общество со всеми его преимуществами и недостатками. Потому весь длительный период развития человечества от его древнейшего состояния до становления цивилизации – это его предыстория; лишь с начала становления цивилизации начинается подлинная история человечества. Её возраст определяется примерно в 10–15 тыс. лет (в зависимости от ареалов становления ранних человеческих культур).

Весь длительный процесс антропосоциогенеза с философской точки зрения – это картина становления нового, необычайно сложного, уровня материи, социального бытия. Его исходной единицей выступает человек – самая сложная форма живой материи. Простая живая форма меняется просто и быстро: тот же самый всем надоевший вирус гриппа буквально «выворачивается наизнанку» за несколько минут, если не происходит ударного воздействия на него медицинских препаратов. Человек в миллионы раз сложнее вируса, а потому для «расшатывания» его природы самой природе потребовались миллионы лет, когда происходил его антропо– и социогенез. Итогом воздействия двух параллельных эволюционных процессов (природного и социального) являлось то, что человек оказался одновременно включенным в две сферы бытия: телесночеловек – часть живой материи со всеми присущими ей сущностными признаками; в силу своей деятельной сущности, просвещенной сознанием, нравственностью, всеми сторонами народившейся духовности, он формирует высшую форму бытия – человеческое общество, т.е. социальную материю. В итоге просто живая материя оказалась очеловеченной, пронизанной осознанным бытием: сформировалось общежитие.

По данным сравнительной антропологии, биофизиологическая эволюция человека завершена. Это значит, что морфологические изменения в человеческом теле прекратились, уже не вырастет пятая конечность или третий глаз, но духовно-нравственная эволюция продолжается. В этой области процесс бесконечен. Для ясности: первобытному человеку, чтобы подготовить своего ребенка к взрослой жизни, достаточно было научить его правилам тогдашнего примитивного общежития, приемам охоты, рассказать о поведении зверья, научить изготовлять лук и стрелы и минимум остального. Включение подростка в практическую жизнь эту «премудрость» быстро отшлифовывало.

Однако с развитием общежития подготовка ребенка к взрослой жизни непрерывно усложнялась, отражая в себе нарастающую сложность социального бытия. Сегодня всё общество вынуждено пропустить нового гражданина через систему школьной подготовки, систему колледжей, лицеев, техникумов, высшего образования, обеспечить серьезную профессиональную подготовку – при этом осуществляя непрерывное повышение квалификации. Корни подобной «заботы» о подрастающем поколении заложены в степени сложности самой цивилизации, наукоемкости самого производственного процесса, сложном состоянии межчеловеческих отношений. Прожить достойно в подобном обществе без постоянного совершенствования интеллекта, восприятия усложняющейся духовной сферы общества просто уже нельзя.

Поскольку общественная жизнь в своем развитии выступает как многовекторное явление, то подобная же многовекторность требуется сегодня и от человека в мире его знаний, умений, опыта, понимания. В этой связи укажем на то, что проблема «отцов и детей» зародилась не вчера и не два столетия назад, когда о ней заговорили вслух: каждое новое поколение вынуждено пересматривать бывшие ранее ценности и духовные ориентиры «отцов». Но и обретенное новыми поколениями, так удачно найденное сегодня, их потомки, в свою очередь, на тех же санках отвезут в лес (по мотивам одной сказки). В этой сфере общественной жизни (в сфере многогранного духовного бытия) эволюция никогда не прекратится. «Виноват» в этом сам человек, его пытливость, неуемность в исканиях своего духа. Но в этом корни прогресса.

История человечества как история становления личности.

Каждый индивид неповторим и одновременно всеобщ. Как человек, он выступает частью рода человеческого, а потому несет в себе общие всем людям черты: сознание, разум, способность к трудовой деятельности, наличие опережающего отражения действительности, когда человек, пребывая в реальном бытии, способен мысленно «побывать» в прошлом или будущем. Это идеальное будущее как для всего человечества, так и для каждого индивида очень важно, поскольку вся наша деятельность в настоящем ориентирована на будущее (весенне-полевые работы и ожидаемый урожай; представления матери о своем ребенке в его будущей жизни; экзаменационная сессия студента и представления о ждущей его работе). Такая экстраполяция реального настоящего в идеальное будущее присуща не только человеку, но и всему обществу. Это будущее предстает обязательно без «негативов» действительного. Здесь проявляется стремление человека к достижению идеала. В действительной жизни идеал окажется несколько ниже того, что грезилось в сознании, но сам факт наличия такого идеала и стремления к его достижению выступает важным стимулом активной деятельности.

Человечество, выступая единым родом, одновременно допускает множество делений: по полу, расам, национальности, возрасту, роду занятий, цвету волос и глаз, – можно сказать, что деление по подобной методике может быть бесконечным.

Наиболее простое и неопровержимое по результатам деление – это деление общества на индивиды. По числу жителей наша планета накануне ХХI столетия вступила в седьмой миллиард. Следовательно, сейчас на Земле проживает шесть с лишним миллиардов неповторимых индивидов (по внешнему облику, характеру, пристрастиям, жизненным ориентирам и многому другому). Но для философии, как и для всего общества, существенными признаками выступают не индивидуальные признаки и особенности, а разделение людей по их социальной значимости для общества. Даже на уровне бытового сознания мы делим людей не на высоких и низких, а на добрых и злых, на простаков и плутов, на трудяг и бездельников и т.п.

Человек, будучи социальным существом, дает окружающим социальные оценки, т.е. подходит к другим людям с позиций тех социальных идеалов, которыми руководствуется сам. Если кто добросовестно трудится на любом участке порученной работы, то он уважительно относится к людям, которые так же исполняют порученную работу; напротив, тот, для кого определенное место превратилось в «мать родную», то тот в промежутках между «сидками» будет искать общества себе подобных, поскольку считает жизнь на грани балансирования с правонарушениями наиболее достойной для «свободного» человека. В советские времена в центр формирования духовного мира личности был поставлен «трудовой коллектив». Но в реальной жизни «трудовой коллектив» существует лишь «от гудка до гудка», спаянный производственно-технологической дисциплиной.

Центром формирования новой личности трудовой коллектив не стал и просто не мог таковым стать, поскольку он выступает административным объединением различных социальных индивидов, начиная от директора и заканчивая подсобными рабочими цехов. Администрация требовала от каждого лишь «хорошую работу» и не более. Отсюда исходила и оценка человека: хорошо работает – «наш человек», плохо, допускает прогулы – «не наш». За «хорошей работой» может скрываться и корыстный расчет, соображения о карьерном росте, надежда на привилегии при плановом распределении социальных благ (путевка в санаторий или дом отдыха, внеочередное получение квартиры, рекомендация на курсы и т. п. – всё это было!). Встречались и просто добросовестные работники, но это было большой редкостью. Но в целом оценка человека по трудовому рвению хотя и является важной, но её нельзя считать определяющей.

При характеристике индивида, его личностных свойств для философии крайне важными критериями выступают ценностные ориентиры, которыми руководствуется личность в своей жизнедеятельности, смыслосодержащая константа его повседневного бытия, её человеческое измерение. По типу избранных человеком смыслосодержащих констант людей можно разделить на эгоистов (жить только для себя, после нас – хоть потоп!), гедонистов (жить с полным букетом удовольствий, не возражая при этом, если и другие будут жить так же), гуманистов (когда человек признает и отстаивает высокое предназначение каждого человека, признает права каждого на уважительное отношение к себе, видеть в каждом равную тебе личность и её право на достойное существование), альтруистов (людей, всецело отдавших себя служению общественному благу, быть готовым к страданиям и жертвенности во имя счастья других людей).

Социологические исследования и реальная практика жизни показывают, что личности названных типов в своем «чистом виде» встречаются очень редко, но какая-то сторона из названных признаков обязательно перевешивает. В российском обществе сегодня в основном доминируют представители двух названных первых типов. Последний тип – альтруисты – редчайшее явление, настоящие подвижники человечества. В русской литературе таким подвижником выступает князь Мышкин («Идиот» Достоевского), в религиозном сознании – образ Иисуса Христа: Он во имя любви к людям и их вечного спасения принял мученическую смерть на кресте. Драма этого момента не только в факте мученической смерти во имя спасения человечества, но в основном в том, что окружившая Голгофу толпа представителей «спасаемого человечества» не оценила жертвенного подвига и дружно кричала: «Распни Его!». Мимо их ушей прошли слова Спасителя: «...как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня, каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня» (Матф., 26:55). Мы видим трагедийное восприятие человеческой неблагодарности: Сын Человеческий метал бисер своей веры перед свиньями.

Но есть в том же Евангелии и другое место, послужившее для философа Канта источником глубокого философского размышления о сущности межчеловеческих отношений. В Нагорной проповеди читаем: «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки» (Матф.,7:12). Главным в межчеловеческих отношениях Христос считает чувство самоуважения, осознания себя личностью при одновременном отношении к другим людям как к личностям. Встает вопрос о самовоспитании, осознании своего человеческого достоинства. Следовательно, социальные законы общежития должны быть облагорожены самосознанием, идеями общечеловеческого единения, идеями гуманного сосуществования.

Моральный кодекс Нагорной проповеди носит общечеловеческий характер, но продиктован он в условиях рабовладельческой Римской империи. Осуществись в реальной жизни эти и подобные рекомендации, обращенные к каждому индивиду вне зависимости от его положения внутри общества, мы имели бы набор идеальных индивидов и медленно засыпающее общество, своего рода мирное сельское стадо, бродящее по зеленому лугу. Все сыты, все довольны – мирная идиллия. Но что будет с тем же стадом, когда вся трава будет выщипана? Как минимум, пойдет борьба за каждый сохранившийся клок зелени. А когда и его съедят?!

В мире живой природы всё организовано довольно четко: в поисках корма и нового ареала обитания всё стадо идет за вожаком, авторитет которого подкреплен его силой, готовностью биться за сохранность стада в минуты опасности. В человеческом роде, начиная с самой глубокой древности, также постоянно наличествовали «социальные вожаки», но их авторитет среди сородичей опирался на знания, житейскую мудрость, умение координировать общественную деятельность, быть арбитром в разборе возможных конфликтов. Древний лидер выражал общественные потребности того периода развития общества. С появлением упорядоченных семейно-брачных отношений лидерство переходит к главе семьи, а в решении общих вопросов – к совету старейшин.

С появлением семьи отношения внутри рода усложнились. Каждый индивид отныне становится не только членом рода, но и членом определенной семьи, а это значит, что интересы отдельного человека по отношению к роду и семье теперь не всегда совпадали, а само общежитие делается соревновательным: глава семьи заботился о том, чтобы построить хорошее жилище, иметь эффективные орудия охоты, быть бесстрашным воином в случаях вооруженных конфликтов с соседями. В суммарном выражении эти и подобные новые качества способствовали тому, что отдельные индивиды стали выделяться из общей массы своих соплеменников, приобретая авторитет нового качественного уровня, вытекающий из эффективной жизнедеятельности. Всё это говорит о том, что уже в условиях первобытнообщинного общежития создавались условия, когда отдельные индивиды в силу своих личных качеств начинали приобретать черты личности.

Понятие «личность» не совпадает с понятием «человек» (или «индивид»). Они, как это определяется в формальной логике, находятся в соподчиненном отношении, подобно тому, в каком находятся понятия «лес» и «береза»: все березы являются деревьями, т.е. выступают частью леса, но не каждое дерево в лесу является березой; подобно этому каждая личность является человеком, индивидом, но не каждого отдельного человека можно рассматривать как личность.

Кого же, с позиций общественных оценок, можно рассматривать как личность?

Во-первых, от личности требуется ясное осознание своей органической связи с обществом, видения своей востребованности.

Во-вторых, человек должен быть убежден, что он совершает (производит) что-то очень нужное, важное для общества, и лучше него этого сделать никто не может.

В-третьих, от личности требуется осознанное восприятие сложившихся общественных отношений, уважительное отношение к существующим общечеловеческим ценностям, таким как право каждого на жизнь, на свободу, на достойное человека существование, доступность достижений науки и культуры, социальную защиту.

В-четвёртых, что является самым главным, личности необходима гражданственность сознания, ясное понимание того, что ты не просто член человеческого общества, одно из его звеньев, но что ты лично ответствен за все общество, готов болеть его болью и радоваться его радостями. Подобная «жизненная позиция» особенно важна и востребована в переломные моменты истории, когда общество «переворачивается» (это характерно для современной России).

Личность – это представитель человечества, когда его «Я» не выступает основополагающей константой бытия. Он на подсознательном уровне убежден, что его дела, мысли, идеи необходимы и дороги всем; сам он, не подозревая того, выступает эталоном жизни для других. Великий механик древних Сиракуз Архимед, углубившись в производимые им на песке математические расчеты, просил занесшего над его головой меч солдата не загораживать ему солнце, поскольку тень мешает видеть цифры. А вот уже не легендарные примеры из совсем близкой к нам истории: великий микробиолог Луи Пастер, открывший противочумную сыворотку, предварительно испытал её на себе, для чего ему пришлось заразиться чумой; ныне замалчиваемый Карл Маркс, бывший на голову выше своих современников-экономистов, мог бы своим талантом в эпоху набирающего силу капитализма обеспечить себе и своей семье безбедное существование. Но он настолько был убежден в нужности для пролетариата открытого им закона прибавочной стоимости, что всю жизнь затратил на доказательство неизбежности «экспроприации экспроприаторов», а написанный им «Капитал» называл самым крупным снарядом, пущенным когда-либо в голову буржуазии. Но из его писем видно, как его семье приходилось считать каждый талер, чтобы уходить от голода. В России примером подвижничества подобного рода может служить художник Иванов, написавший величайшее в русской живописи полотно «Явление Христа народу» и отдавший ему 25 лет жизни. Но это великое полотно не было оценено ни Русским православием и его верхами («слишком светское исполнение евангельского сюжета»), ни московским «обществом» («чувствуется влияние итальянцев, да и сюжет чисто церковный» – из отзывов современников). Только помощь московского купца первой гильдии Третьякова, купившего картину, спасла художника от голодной смерти (в этой связи: сам Третьяков потратил на собирание картин все свое состояние и подарил свое собрание Москве).

История любой страны, особенно России, дает множество примеров служения идее, делу, творчеству, примеров бесстрашия и мужества единиц во имя блага, просвещения, добра и справедливости для всех. Подвижники первых веков христианства претерпевали лишения, шли на муки и смерть, но все они были твердо убеждены, что своими мучениями только приближают установление «Царства Божия» на земле. Руководители декабрьского восстания 1825 года были представителями высших дворянских кругов России; многие понимали обреченность выступления с горсткой подчиненных им батальонов против гигантской машины самодержавия, но боль за страдающий в тисках крепостничества народный люд заставила их выйти на площадь.

В такой же мере проявилась готовность к самопожертвованию и у первых российских революционеров, которые искренне верили, что своей кровью платят за будущее счастье всего человечества. Примером всенародного героизма явилась Великая Отечественная война 1941–1945 гг., когда земля от Бреста и до Волги оказалась пропитанной кровью миллионов солдат.

Выдающиеся личности порой оказываются «возмутителями спокойствия» в общественной жизни. Их идеалы не всегда оказываются понятыми современниками, и лишь потомки делают их своим знаменем. В свое время не всем было понятно, почему известный и уважаемый всеми академик А. А. Сахаров так упорно не желает примириться со «светлыми идеалами коммунизма», почему он упорно переводил часть своей академическо-директорской зарплаты в помощь детским домам, приводя в конфуз тем самым справедливейшую власть на земле. И лишь после его смерти думающим людям стали понятны его идеалы, его политическая наивность, его слепая вера в силу слова, идеи, в нравственное совершенство громогласно провозглашаемых новых лозунгов. Его счастье, что он не увидел грабительского разгула «демократии» 90-х годов, во имя которой пожертвовал всем. Но личности подобного типа, как нравственные и социальные идеалы, нужны во все времена. Это та «соль земли», о которой говорил Христос, обращаясь к своим ученикам. Это, а не мимолетный успех и рвачество, должно быть в душе молодежи, на плечи которой ложится ответственность за судьбу России.

Человек как тайна.

Получившее распространение в теоретических исследованиях о человеке тезисное определение «Человек есть тайна» представляет собой переведенную на философский язык народную мудрость «Чужая душа – потемки». В советский период в монографической литературе, посвященной раскрытию сущности человека, доминировало ясное и четкое положение из небольшой работы молодого Маркса, направленное против фейербаховского понимания человека. Дело в том, что философия Фейербаха была в свое время очень популярна в Германии, поскольку в центр своих исканий он поставил человека. Не случайно тот же Маркс называл её «антропологическим материализмом».

Для Фейербаха человек – чисто природное существо, только высокоразвитое, приобретшее в ходе эволюции духовно-нравственный мир, который проявляется в его сознании, чувствах, моральных ориентирах, в религиозных верованиях. Ни о каком влиянии на человека общественной среды, социальных условий существования Фейербах не писал. Для него вся история человечества – это история непрерывного развития и смены религиозных верований, питающих мир моральных ценностей, а они – подлинные двигатели истории. Возражая против подобных концепций подхода к человеку, Маркс писал: «Религиозную сущность Фейербах сводит к человеческой сущности. Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность общественных отношений».

Сравнивая фейербаховский и марксовский подходы к определению сущности человека мы видим, что оба автора взяли крайние стороны человеческой сущности, абсолютизировали их, положили в центр своей социальной антропологии: Фейербах абсолютизировал биофизиологическое начало в человеке, Маркс – социальное; в его анализе общественная социальная среда буквально «штампует» человека по своему образу и подобию, формируя соответствующий тип личности. Но тогда становится непонятно, почему сам Маркс, выросший и воспитанный в буржуазно-бюргерской среде, запускает самый крупный снаряд в голову буржуазии; почему сын тверского губернатора М. Бакунин оказался на баррикадах Праги и Дрездена в период буржуазных революций в Европе, или почему сын дослужившегося до дворянского чина разночинца, прикупившего для своей семьи небольшую деревеньку под Симбирском, становится первым коммунистом планеты? Примеров «выламывания» из социальной среды её представителей можно привести множество, но одинаково веские возражения можно привести и против положений Фейербаха. Из них наиболее «авторитетным» будет такое: почему при одинаковой биофизиологической природе духовность конкретных индивидов так разнится между собой? Вероятно потому, что без воспитания и образования никакой духовности не получится?

Маркс в своем анализе абсолютизировал социально-экономические условия, доминирующее влияние существующих общественных отношений, но опустил наличие в человеке духовно-психологического, разумно-волевого начала, которое пробивается сквозь пресс социальной среды, а именно на этом построен весь «антропологический материализм» Фейербаха. Можно заключить, что подлинную картину раскрытия человеческой сущности можно получить в процессе синтеза этих двух взаимоисключающих концепций.

При раскрытии человеческой «тайны» следует исходить из признания наличия в нем трех взаимовлияющих компонентов: общего, особенного и единичного. Общим в каждом человеке выступает то, что он является представителем рода человеческого, несет в себе характерные признаки как животного, так и социального происхождения; особенным будут выступать его социально-этнические и профессионально-деятельные особенности, которые уже значительно усложняют общее; единичным оказываются конкретные признаки человека, вытекающие из его неповторимых индивидуальных особенностей, определяемых его внутренними душевно-духовными признаками, конкретной социально-бытовой средой, характерным профилем профессиональной деятельности, материальным положением, определяющими мотивами жизнедеятельности. Если общее и особенное в каждом человеке поддаются относительно объективному анализу, то специфическое для каждого индивида единичное остается тайной за семью печатями. Отсюда исследователи человеческой сущности и начинают вести речь о «человеке как тайне».

Но эта «тайна», а признать её существование следует, имеет, тем не менее, возможность её земного объяснения, поскольку именно внутренний мир человека оказывается «зеркалом и эхом всей Вселенной». Он формируется под влиянием больших и малых эмоционально-психологических потрясений разных уровней, будь они естественно-природными, общественно-социальными или межличностными (при этом не обязательно негативными). Окружающий нас мир полон закономерного и случайного, причем это присутствует не только в природе, но и в обществе. Например, жители средних широт знают, что летом случаются дожди, а зимой идет снег. Но в дни совершения этих естественных явлений они воспринимаются большинством людей эмоционально, с удивлением и с обстоятельными разговорами. Здесь закономерность выступила как случайность, поскольку о дне и часе дождя или снега, их интенсивности никто людей не предупредил (порой даже и синоптики). Различной будет и реакция каждого на эти явления.

В социально-экономической сфере жизни общества азбучным является положение, что богатство общества, состояние качества жизни во многом определяются степенью и интенсивностью развития материального производства. Для владельца дачного участка это положение является стихийно осознанной аксиомой, но когда дело доходит до производства общественного, тут для коллективного сознания эта аксиома не работает (коллективная беда современного российского общества: бегство из сферы материального производства при одновременном «перепроизводстве» кадров управленческо-чиновничьего профиля, финансистов и адвокатов). Недостатки состояния нашей российской экономики мы воочию замечаем только, когда оказываемся «за бугром» и начинаем вечное «вот у нас – вот у них». Разница большая! Но мы не имеем представления о степени интенсивности труда в условиях утвердившейся на Западе «тейлоровской» системы, будь то материальное производство или интеллектуально-управленческая деятельность. Отсюда идут все потоки материального изобилия. Так что если желаем жить «как у них», – давайте дружно работать «как у них». В теории мы в основном об этом знаем, но движение к стремлению воплощения пока не выходит за «столбы дачного участка». Индивидуальный человек в мир «Мы», где пребывает каждый из нас, вносит и в основном сохраняет свое неповторимое «Я», которое превращает общество в единство многообразия, бесконечность индивидуальностей в едином общежитии.

Широчайшим примером человеческих индивидуальностей выступает зрительный зал во время спектаклей или концертов, когда те же номера, репризы и шутки порождают самые различные реакции зрителей, вплоть до противоположных. Но одно дело спектакль – искусственное действие, и совсем другое дело – трагедийные жизненные ситуации (война, пожар, стихийные бедствия и др.). Но даже в этих, казалось бы, объединяющих людей событиях индивидуальное «Я» обязательно проявит себя.

В человеке, начиная с младенчества, начинает формироваться индивидуальное рационально-логическое и духовно-нравственное личностное сознание, на которое, по мере вписывания в разные социальные общности (школьный класс, студенческий коллектив, рабочее место на предприятии, служба в армии и др.), на индивидуально-личностное начинает наслаиваться социальное, причем гармония между этими двумя уровнями сознания индивидуального «Я» не всегда получается. Потому педагоги и психологи доказывают важность семейной атмосферы в воспитании будущей личности, а также наличия в семье уважительного отношения к традициям, будь они семейно-бытовыми или профессиональными. Ребенку, имеющему пусть и смутные представления о своем будущем и его особенностях, легче будет вписаться в конкретную социальную среду, не произойдет жесткая ломка складывавшегося в детстве духовного стереотипа.

При всей важности для формирования духовно-нравственного «Я» социальной среды и конкретных условий проживания и деятельности, на уровне подсознания все, полученное в детские годы, продолжает оставаться и выступает «корректировщиком» эмоций и поведения во взрослой жизни. Исследуя этот порог «стыка» социального и досоциального, философы, психологи и психиатры сообща стремятся раскрыть «тайну бытия человеческого», поскольку с позиций вульгарно-материалистического взгляда на человека («совокупность общественных отношений») многое непонятно в его поступках и мотивах действий.

Тысячелетия, начиная от древнейшего анимизма и заканчивая поздним средневековьем, эту неведомую сторону человеческих особенностей объясняли мистически понимаемой «душой». Античные философы пытались понять и объяснить душу либо на путях материалистического подхода к раскрытию сущности человека, рассматривая «душу» как особую комбинацию особых по форме и сочетаниям «атомов» (Демокрит, Эпикур), либо видели в духовном частичку внематериальной вечной идеи, которая откололась от неё и «на время» приняла образ человека. В период европейского средневековья все споры о душе прекратились. На место проблем пришла религиозно-догматическая ясность: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт., 2:7).

В Новое время многие философы, а вместе с ними врачи и физиологи изломали много копий, чтобы доказать, что ничего божественного в человеческой природе нет и быть не может, а источником души и духовного вообще выступает человеческий мозг или другие внутренние органы тела (вплоть до желудка). В ХIХ веке были экспериментально получены первые результаты, позволившие направить исследования в материалистическое направление. Работы по исследованию природы духовного велись как на Западе, так и в России. Открываются центральная нервная система и решающая роль мозга в мыслительно-познавательной и духовной деятельности. Русский физиолог И. П. Павлов, опираясь на работы И. М. Сеченова, завершает период многовековых исканий открытием рефлекторной природы сознания и духовно-психической деятельности, решающей роли коры головного мозга в этом процессе. Разделив все присущие человеку рефлексы на два вида: безусловные (родо-видовые) и условные (индивидуальные, формирующиеся в коре головного мозга под влиянием меняющейся предметно-человеческой обстановки и угасающие, как только обстановка меняется; с изменением окружающего предметно-человеческого бытия на месте угасших формируются новые условные рефлексы, позволяющие человеку адекватно отразить изменившуюся среду).

Учение Павлова о наличии в сознании двух видов рефлексов (за что ему была присуждена Нобелевская премия) объяснило многое, но не всё. Эта теория обратила на себя внимание австрийского невропатолога и философа Зигмунда Фрейда, который четко разграничил природно-данное и социальное в сознании, разделив все сознание на сознательное и подсознательное (хотя о наличии подсознания писал и Павлов, но не рассматривал его как особое состояние). Фрейд заострил на этом внимание, сделав подсознательное, природно-биологическое в сознании его главным, определяющим элементом. Рационально-понятийный блок в сознании, формирующийся под влиянием социальной реальности, он определил как само сознание.

Новизна подхода Фрейда к сознанию заключается в том, что он рассматривал природно-биологическое в сознании как его определяющую часть, диктующую свою «волю» рационально-понятийному блоку сознания. Итогом исследований Фрейда явилась разработка им новой отрасли медицины – психоанализа, призванного объяснить истоки психических отклонений, ведущих к деградации личности. Психоанализ Фрейда противоречил теории Павлова, согласно которой поведенческой основой социальной жизни является условно-рефлекторная деятельность коры головного мозга. Однако почему у разных людей поведенческая реакция на адекватную ситуацию бывает разной? Теория Павлова хорошо объясняет такие явления в сознании, как запоминание, доминантное состояние определенной зоны коры головного мозга, творческое возбуждение, даже гениальность. Но почему к этому способны не все? Почему один человек вдали от Родины заболевает ностальгией, а другой хорошо приспосабливается к любой ситуации, лишь бы было хорошо? Почему один человек влюбляется раз и на всю жизнь (как это было, например, в жизни И. С. Тургенева), а у другого «любовь до гроба» держится лишь до встречи с новым представителем противоположного пола?

Фрейд своей теорией подсознательного пытался преодолеть эти и подобные затруднения. Для него подсознательное – это природные психофизиологические инстинкты, сформировавшиеся в человеке в ходе длительной эволюции. Они не имеют какой-либо социальной детерминированности, а определяются теми порывами и влечениями, которые призваны обеспечить наше биофизиологическое выживание (инстинкт жизни, инстинкт опасности, половой инстинкт и др.). Согласно Фрейду, вся человеческая жизнедеятельность определяется не сознанием, а подсознательным в сознании, которое, в свою очередь, руководит сознанием – следовательно, нашей жизнедеятельностью. Среди всех вложенных в нас природой инстинктов инстинкт продолжения рода («либидо» – половой зов) является самым сильным, влияющим на все остальные инстинкты и определяющим их. Им определяется наше практическое поведение в реальной жизни, а индивид превращается в социальную личность только с наступлением периода половой зрелости. С этой вехи вся общественная жизнь, деятельность индивида характеризуется как «сексуальное соревнование», выступающее внешне как повышенная деловитость в её самых разнообразных проявлениях, при этом проявляя внимание к совершенствованию своих половых особенностей: желание быть самым красивым, самым знаменитым, самым влиятельным, самым остроумным, самым богатым и др. – все это для того, чтобы привлечь к себе внимание представителя противоположного пола и тем самым выиграть «сексуальное соревнование». С угасанием свойства «либидо» угасает и личностная активность, поскольку исчезает потребность становиться социально значимым индивидом, т.е. личностью.

Психоанализ Фрейда, его учение об определяющей роли подсознательного заставили ученых-психологов и философов обратить внимание на новые нюансы человеческой природы, вытекающие из качественных особенностей каждого индивида. Доминирующая роль либидо в социальной характеристике личности серьезной наукой не была принята, но его наличие и важность пришлось признать, а вместе с ним и наличие целой области подсознательного в человеческом сознании и влияние самого этого «подсознательного» на психику человека. Именно с позиций учения о наличии подсознательного удается объяснить многие «стихийные» порывы личности, которым порой невозможно дать рациональное объяснение.

Но в целом положение Фрейда о ведущей роли природно-дочеловеческого, его примате над социальной составляющей личностной духовности осталось без поддержки серьезной наукой. С подобной трактовкой человека ни философия, ни человечество вообще согласиться не могут: согласиться – это значит признать, что сотни тысячелетий эволюции двуногому существу ничего не дали, кроме измененной морфологии. Вся социальность превращается в случайное наслоение, которое может быть сметено случайными раздражителями. И тогда все осмысленное, духовно-нравственное уйдет на задворки сознания, а наружу выступит природно-животное, агрессивно-защитное. Признать именно это «тайной» человека – это все равно, что перестать считать человеком клиента психиатрической больницы и подвергнуть его уничтожению: он не заболел, а вернулся «домой», в дочеловеческое состояние. В подробном изложении психоанализ Фрейда усложнен, запутан, но главная идея ясна: жизнь человека в обществе – это постоянное подавление «голоса», настоящего «рева» подсознания, зажатого нормативами социального общежития. Этот голос говорит о постоянной половой неудовлетворенности человека, а социальные нормы и ценности выступают для индивидуальной природности настоящими оковами. Здесь – корни постоянной агрессивности человека и его готовности к вандализму.

Противоречивое положение человека в мире современной цивилизации.

Современная цивилизация – это общая характеристика состояния всех сторон жизни данного общества, его материально-производственной и духовной сфер, всех сторон социального бытия. В суммарном виде её можно определить как развитое состояние качества жизни, сложившееся на базе высокоразвитого производства. К достижению такого уровня стремится приблизиться и Россия. Современную цивилизацию характеризуют не только материально-технические достижения, но и размывание былого четкого размежевания общества на классы, слои, социальные прослойки. Наблюдается резкая мобильность в общественном положении каждого индивида. Жизнь идет так, как её характеризуют слова из «дворового» романса начала ХХ века:

«Судьба играет человеком,
Она изменчива всегда:
То вознесет его высоко,
То бросит в бездну без стыда...»

Мог ли в начале восьмидесятых увлеченный «американской мечтой» австрийский юноша Арни мечтать о том, что он из простого, но честолюбивого и упорного юноши, превратится в губернатора богатейшего штата США Арнольда Шварценеггера? Но этот случай – единственный на миллион мечтателей; чаще получается наоборот: жесткая конкуренция; условия состояния «борьбы всех против всех», вытекающие из самой сути рыночных отношений и свободной конкуренции цен и товаров, выдавливают на улицу несостоявшихся «губернаторов» и «президентов». Но не следует приписывать это только условиям США: для конкретных Ивановых и Смитов мир господства товарно-денежных отношений необычайно суров, но иным он и не может быть в силу своей природы: так конкретный индивид платит за достижения цивилизации.

Цивилизация, раскручивая маховик научно-технического прогресса, создала горы богатств, которые выступают как достижение всего общества, но не индивида, поскольку в громаде машин, строений, промышленных конгломератов, научно-технических достижений потерялся вклад конкретного человека. Если дикарь мог похвастаться перед сородичами созданным лично им луком, топором, удачно подобранной мотыгой, то строитель-корабел лишь в условном смысле может сказать, что этот корабль сделал он, тогда как в действительности его вклад мог состоять лишь в сотне заклепок или в километре сварных швов. Это противоречие современного производства, когда утрачивается, нивелируется индивидуальность производителя, выступает новой формой отчуждения в мире современной цивилизации. Громада «ноосферы» подавляет человеческую единицу своими джунглями произведенного.

Молот цивилизации диктует человеку свой ритм труда и отдыха, требует от него максимального профессионализма в ущерб другим сторонам. Машины и техника вообще освобождают человека от части физических нагрузок, но резко повышают нагрузки интеллектуальные и нервно-психические. Если спавшее с оси телеги колесо в худшем случае повредит лишь вознице, то выпавшая из-под вагона скорого поезда колесная пара станет трагедией для сотен пассажиров. Техника освободила человека от напряженного труда, оставив ему только нажатие кнопок. Но природа миллионы лет лепила его морфологию и физиологию также и для того, чтобы физические нагрузки в разумных пределах оставались. Сегодня человек, чтобы не зачахнуть вовсе, ударился в занятия физкультурой и спортом.

Все это прекрасно, но только искусственно. Инфаркт миокарда – болезнь цивилизованных обществ. Физическое здоровье сегодня оказалось на втором месте по востребованности, сегодня обществу нужны знания, грамотность, мобильность мышления, общая и профессиональная культура и многое, подобное этому. Даже имеющаяся подготовка за 10 лет устаревает, требуется её пополнение или перемена деятельности. Единичный человек уже не в состоянии увидеть, познать, понять всё то, что накопило человечество в своем нарастающем расширении всех элементов материального и духовного бытия. Человек из элемента цивилизации превращается в элемент при цивилизации. Это противоречие между цивилизованным обществом и индивидом продолжает нарастать. Сегодня обществом востребованы хорошие слесари, токари, грамотные инженеры, агрономы, адвокаты, министры и президенты. Но ни одно общество, ни одна фирма, ни один профессионально-производственный коллектив не издал клич: требуется хороший человек! Цивилизации, будь она даже трижды гуманной и человечной, требуется не человек во всей сумме своих индивидуальных качеств, а востребованным становится человек-роль. Нарастающее сегодня стремление к самоизоляции и «социальному бродяжничеству» (заиметь свой дом, свою дачу, отдельный вход в доме, совершить круиз – и как можно дальше) – это ответ индивида на неизбежный пресс современной цивилизации.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. В каком состоянии находится решение вопроса о предках человека?

2. Каково соотношение биологического и социального в человеке? В чём проявляется социальность?

3. Почему история развития человечества рассматривается как история развития социальности?

4. Тождественны ли понятия «индивид» и «личность»? В чём общественная ценность личности?

5. В чём кроется непостижимость человеческой индивидуальности?

6. Почему цивилизация порождает противоречие между человеком и обществом? Каковы пути его преодоления?

Тема 5. Сознание, знание, познание как формы отражения действительности.

Сознание есть форма идеального бытия, способность человека с помощью мозга отражать окружающий мир, который вызывает в нем эмоции, мысли, размышления, подталкивает человека к познанию окружающего. Более того, необходимость в преобразовательно-практической деятельности просто обязывает человека размышлять, анализировать, делать обобщения и др. В итоге всех этих мыслительных операций, которые порой идут в нашем сознании неосознанно, человек как бы конструирует в своей голове мысленную модель бытия, фиксирует его сущностные признаки, исходя при этом из своих потребностей. Познанное, понятое человек использует в своей повседневной практической деятельности.

Ярким примером проявления сознания является так хорошо знакомая всем память. Память – это присутствие в нашем сознании идеальных картин и связей реального прошлого. Каждый человек несет в себе воспоминания о своем детстве, помнит своих друзей и недругов (а в детские годы тех и других особенно много), с радостью вспоминает счастливые моменты и старается реже вспоминать грустное. С памятью вплотную сталкивается студент в период экзаменационных сессий, когда сталкивается с необходимостью восстановить в сознании всё, что было необходимо усвоить за семестр или целый год. И вообще, весь период обучения – это подготовка своей памяти к будущей деятельности. Следовательно, сознание – это не просто идеальная реальность, «идеальный образ объективного мира», а обязательный компонент в повседневной деятельности каждого человека. Память есть усвоенный и закрепленный в сознании опыт; что было бы с человечеством, если бы все постигнутое и понятое нами моментально уходило в забвение? Тогда бы люди каждый шаг в своей жизни начинали бы с «чистого нуля», поскольку они ничего бы не знали, ничего бы не умели. Все сотни тысячелетий своего существования дикарь оставался бы в своем «первозданном» существовании, а человеческой истории просто не было бы.

В своей практической деятельности мы опираемся на весь прежний опыт, зафиксированный в нашем сознании в виде памяти. Мы в состоянии планировать свой рабочий день, распределяем решение тех или иных задач по их сложности и важности, логической очередности; в итоге наше сознание помогает нам «вписываться» в реальность не только природную, но и социальную. Следовательно, вопрос о природе, сущности и назначении сознания – это не абстрактно-теоретическая проблема, а наша жесткая повседневность, поскольку без сознания не было бы ни человека, ни человечества. К примеру, удивляющие нас хвостатые и клыкастые «звезды» цирковых номеров, прирученные адекватно реагировать на голос и жесты дрессировщика, никогда не смогут стать членами общества: если к этим «умным» животным выйдет другой дрессировщик, в другой одежде, несущей иные запахи, то на те же самые слова, те же самые жесты последуют не фокусы, а агрессивно-защитная реакция. Руководителю «хвостатых талантов» просто придется спасаться бегством. У цирковых артистов только притупили природные инстинкты, выработав взамен их новые, «смирительные», используя очень распространенный и в человеческом обществе метод «кнута и пряника». Мыслить не в состоянии даже самое «умное» животное: у него просто нет того, что человек называет умом.

Человек, напротив, выступает носителем сознания в полном объеме этого понятия. Не случайно ему было дано видовое определение «человек разумный». В марксистский период существования философии сознание определялось как «субъективный образ объективного мира» (Ленин). Подобное определение сознания является узким, неполным, поскольку в нем характеризуется не сознание, а только одна из его сторон – чувственное восприятие, когда мы благодаря своим органам чувств предметы и вещи видим, воспринимаем, а автоматически включающиеся в работу подотделы коры головного мозга позволяют нам делать выводы об увиденном или услышанном (это – дерево; это – автомобиль; это – запах горелой ткани и др.). Здесь вступает в работу только одна сторона сознания, которая поставляет нам «материал» для последующей обработки его сознанием; на этой стадии восприятия действительности человек сродни высшим животным, имеющим нервную систему и кору головного мозга, дающую им возможность идеального отражения наличной действительности (домашние животные привыкают к окружающей обстановке и людям; охотничья собака проявляет повышенную активность, как только её хозяин начинает перетряхивать охотничьи принадлежности; корова на ферме «находит» свое стойло и т.п.).

Отличие человека от хвостатых «мыслителей» в том, что там, где у животных работа сознания завершается, – у человека она только начинается: аналитическая, познавательная, сравнительная, ассоциативная, интуитивная и др. Человеческое сознание – это гигантская логическая машина, к которой пока даже не приблизилось ни одно компьютерное изобретение; в сознании все увиденное, услышанное, воспринятое раскладывается по «полочкам» по важности, по значимости на «сегодня», на «завтра», на далекое «потом»; имеются и приберегательные отделы, когда идет откладывание «для детей», для «потомства вообще», для «России». Скорость обработки в сознании полученной информации не идет даже в сравнение со скоростью света. Одновременно в сознании идет формирование цепи последующих реакций, будь то действия, поступки, решения. При этом само сознание остается готовым к восприятию любой новой информации, особенно личностно– или общественно-важной. Не случайно проблемы сознания (что это такое?) стали волновать человека с того самого периода, как появилось, стало «работать» само это сознание. Шли поиски ответов на этот вопрос, и ответ люди находили; найденный ответ соответствовал уровню развития знаний того периода, уровню постижения всеобщих законов бытия. В новые исторические эпохи формировалось уже новое понимание сознания, но вопрос остается не до конца просветленным и в наше время.

Представления о сознании в дофилософском мировоззрении.

Это самый длительный этап в истории сознания, охватывающий несколько тысячелетий, начиная от самого факта становления сознания и до его рационального (т.е. мыслительного) рассмотрения, падающий на детство человечества. Чтобы сделать картину становления сознания более доступной современному мышлению, поставим перед собой невинный вопрос: в каком возрасте человек бывает самым смелым? Если не подумать серьезно, то можно быстро найти ответ: в период полного возмужания, в 30–40 лет! Так или примерно так ответит каждый взрослый человек, если «не подумает». Но если немного подумаем, то увидим, что максимальной смелостью обладает начинающий ползать и ходить ребенок. Родители хорошо знают, сколько раз на день приходится повторять ребенку запретительное «нельзя!», как только он начинает ползать по квартире и, тем более, путешествовать вокруг дома. Он ко всему тянется, все готов своротить или потянуть в рот. Он не боится ни огня, ни воды, ни собак, ни змей, ни ям – ничего не боится вообще! Откуда такая смелость?

Смелость ребенка объясняется просто: его пробуждающееся сознание ещё не делит мир на «Я» и «не Я». В его восприятии окружающего мира идет полное отождествление себя со всем тем, что его окружает. Анализ ребенку неведом. Взрослые, повторяя многократное «нельзя!», учат малыша делать такое разграничение. Нашему далекому пращуру, жившему многие тысячелетия назад, приходилось осваивать, постигать это разграничение в ходе практической жизни. Выживание первобытного человека было для него центральной проблемой, этому было подчинено всё его поведение. Но, осваивая мир мыслительно и деятельно, он в целом смотрел на окружающее антропоморфно, т.е. видел мир во многом похожим на себя, а в себе находил признаки, делающие его похожим на окружающий мир.

Этнографы ХVIII–ХIХ вв. собрали богатый материал о первозданной природе, духовном мире и мировоззрении туземцев Центральной Африки, Южной Америки, аборигенов Полинезийского архипелага, тасманийцев Австралии. В те века племена и народности этих регионов земного шара еще не были «испорчены» современной цивилизацией и не требовали с этнографов «доллар» за показ своих хижин, плясок, ритуальных танцев, распевание религиозных мифов. Они жили в природе и искренне смотрели на себя как на ее органическую часть. Дикарь двигался, дышал, стонал, разговаривал, радовался, гневался, рождался и умирал. В его сознании и природа проявляла такие же признаки: шум деревьев, ливни и грозы, горящие леса, циклы жизни зверья, весеннее ликование и осеннее уныние природы и многое подобное – всё заставляло видеть в природе свой образ и подобие. Этот первобытный антропоморфизм служил для первобытного человека отправной точкой в понимании природы сознания, внутренней духовности: в человеке присутствует то, что есть во всей окружающей природе, «мы все одной крови» (Р. Киплинг).

Но подобное отождествление порождало и определенные трудности: духовное незримо присутствует во всем, но почему человеческая духовность прорывается наружу в виде эмоций, желаний, поступков, радости или печали, а в природе всё скованно, таинственно, загадочно, понятное лишь шаманам? Но при всех подобных возникающих вопросах для дикарей безусловным являлось одно: незыблемая вера в существование природной духовности, которая порой прорывается наружу, принося людям нежданные радости или невыносимые страдания. На этой почве появились первые религиозно-мифологические представления, которые делали окружающий мир в сознании дикаря ясным и понятным; предстояло только отыскать это высшее и слиться с ним в единую гармонию. Появились верования в многочисленных духов гор, лесов, морей, водоемов и др., при этом «одухотворение» носило утилитарный характер: одухотворялось то, что играло крайне важную роль в реальной практической жизни. Так, земледельческие народы поклонялись богам и богиням плодородия, причем выстраивалась четкая иерархия божеств, отражающая иерархию усложняющейся деятельности и иерархию складывающихся общественных отношений. И как в земной жизни телесное и духовное природы и человека выступают в органическом единстве, так и после смерти телесное идет в землю, а духовное – к высшей духовности, где душа будет обласкана или наказана в соответствии с её земным бытием.

Как только укрепились представления о сознании как о чем-то сверхприродном, наступила мировоззренческая «ясность» в вопросе о том, как же понимать сознание. С приходом на смену мифологии религии с её четким делением всего бытия на «мир дольний» и «мир горний», её укреплением в общественном сознании все проблемы сознания были сняты: сознание и вся духовность становятся дарованной нам Богом «душою», временно облаченной в земную грешную оболочку – тело. Душа превратилась в «мост» слияния человека с божеством, но для этого в процессе земного бытия душу надо подготовить.

Сравнительное религиоведение показало, что формы религиозных верований у разных народов различны. Причин такого различия множество, но в силу единой человеческой природы – наличие в человеке материального духовного – принципиальные основания самых различных религиозных представлений остаются едиными: неразгаданность сущности сознания.

Проблемы сознания в истории философии.

Рассмотрение сознания в ходе становления философии подробно будет отражено во второй части настоящего учебного пособия, здесь же студент найдет лишь сквозное рассмотрение проблемы сознания в ходе развития теоретического мышления. Философское осмысление сознания начинается тогда, когда в ходе развития и усложнения материально-практической деятельности, расширения познания окружающего мира начинается угасание религиозно-мифологических представлений. Принцип: верую, сменяется принципом: хочу знать, – начинается очередной этап постижения человеческой духовности.

Но искания первых философов были обременены традиционными верованиями, отношение к которым было двойственным: одни философы стремились их примирить с формирующимся новым мировоззрением, давая при этом рационалистическое обоснование прежним убеждениям; другие, наоборот, стремились от традиционных убеждений уйти вовсе, стремясь одновременно найти такие аргументы при объяснении духовности человека, чтобы вовсе отказаться от религиозно-мифологического понимания бытия, будь то бытие природное или духовно-человеческое. У древних философов вопрос о «психее» (душе) превратился в осевой вопрос мировоззрения. В итоге формируются материалистическое и идеалистическое объяснения души, духовности.

Примерами материалистического подхода к объяснению сознания являются общефилософские концепции Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена, Демокрита. Верно, в этих стихийно материалистических концепциях в итоге нередко философ приходил к полному отрицанию духовности как особому явлению человеческого «естества», рассматривая её или как проявление воды (Фалес), или как скопление атомов особого качества (Демокрит). Более глубокими в попытке объяснить сознание явились поиски Гераклита, для которого человеческая психея хотя и выступает естественно присущей человеку, но её корни следует искать в мировом Космосе, в вечном горении мирового «огня», подчиненного высшему Логосу. Человеческая психея глубока, как замечал Гераклит.

Идеалистическое объяснение сознания ярче всего отражено в учении Платона о мире идеальных сущностей, этих действительных первоосновах материального бытия. В том мире пребывает человеческая душа, которая видит, познает эти идеальные прообразы будущих вещей. В силу этого познание человеком окружающего – это «узнавание» душой того, что она встречала в идеальном мире. После смерти человека его душа вновь возвращается в прекрасный идеальный мир, прощаясь с серостью материального бытия. О подходе к проблеме души идеалиста Пифагора мы знаем только по комментариям его последователей – членов разгромленного в Кратоне «пифагорейского союза» (Кратон – город на юге Италии, бывший в V веке глухой провинцией Греции). Но есть все основания утверждать, что на душу Пифагор смотрел как на проявление бесконечного в конечном. Душа пребывает вечно в «мире Сатурна», откуда спускается на Землю для очищения через ряд «инкарнаций», чтобы потом навсегда слиться с всеобщим «Единым». Сократа и его мировоззрение мы знаем, в основном, по «Диалогам» Платона. Проблемы мироздания, финитные (конечные) причины бытия волновали Сократа значительно меньше, нежели его современников. Главным объектом его внимания был духовно-нравственный мир человека. Он восстал против своего времени, против низменности моральных ценностей и интересов афинян, их ханжеской религиозности, необоснованной самоуверенности в своей правоте. Его современник драматург Аристофан написал даже против него литературный пасквиль-комедию «Облака».

Главное в учении Сократа – теория добродетели. Гражданин общества просто обязан быть добродетельным. Добродетель, по Сократу, это смелость, знание, стремление к истине, скромность в потребностях, гражданское мужество, следование законам, умение постигать красоту, добро, справедливость. Для этого каждый человек обязан «перетрясти» свой духовный багаж и оставить в нем только то, что сделает его достойным гражданином. Сознание для Сократа – автономная область, которой человек обязан правильно распорядиться. «Познай самого себя» – вот призыв Сократа к своим собеседникам. Человек станет духовно совершенным, если постигнет знания «красоты вообще», «доброго вообще», «истины вообще», которые существуют объективно. Ни о какой связи духовного с телесным Сократ нигде не упоминает. Вот его предсмертные слова к ученикам и друзьям: «Ваш путь – в жизнь, мой путь – в смерть. Какой из них лучше – никто не знает». Они дают нам право говорить, что в вопросах конечных причин мироздания Сократ придерживался здорового скептицизма.

Для Аристотеля весь возникший из слияния активной формы и косной материи Космос пронизан «архе» – мировой целеполагающей душой. В трактате «О душе», где анализируются мыслительная деятельность сознания и психические состояния человека, картина «архе» конкретизируется: в человеке «архе» становится разумной душой, проявляется как логико-аналитическая работа сознания. В целом за человеческой душой Аристотель признавал бессмертие.

В период европейского средневековья, когда вся общественная жизнь, вся духовная культура были теологизированы, а в мировоззрении господствовал теоцентризм, вопрос о сущности души и сознания больше не вызывал споров и сомнений, поскольку ответ на него содержался в Библии: «И вдохнул Бог в него (человека – Ю. Б.) душу живую». Всех сомневающихся в этом ждало обвинение в «ереси», богохульстве и даже – костер. Церковь смотрела с подозрением даже на тех мыслителей из среды теологов, которые пытались отстаивать тезис о праве «божественного» разума познавать «божественную» природу, увидев в этом опасность противопоставления веры – знанию, религии – науке. В философии Нового времени споры о природе сознания приобрели необычайную остроту, поскольку общество жило ожиданием наступления «царства разума», основанного на познанных законах природы и общественной жизни.

В этих условиях было крайне важно установить, кроются ли корни сознания в природе или в высшем «духе». Сторонники материализма (особенно французские), развивая идеи пантеизма, встали на путь материалистического объяснения природы сознания, считая его чисто природным явлением, результатом работы мозга. Клод Гельвеций, издавший в 1758 году свое главное сочинение «Об уме» (преданное сожжению под давлением церкви), рассматривал ощущения и сознание свойствами материи, результатом её сложнейших образований. Проявление в сознании какой-либо высшей силы Гельвецием отрицается безоговорочно. Сознание, как писал Гельвеций, делает человека и все человечество хозяином жизни и всей истории вообще. Поль Гольбах, развивая положения Гельвеция, объявил сознание атрибутивным свойством материи вообще, а религиозное истолкование сознания не имеет ничего общего с действительным положением вещей.

Философы-идеалисты Нового времени отошли от открытой поддержки библейских представлений о сознании, но в своей защите внеприродной сущности сознания активно использовали положения неоплатонизма, защищая тезис невозможности превращения материального в идеальное (материи – в мысль) без вмешательства высших сил. Это ярко проступает наружу в «монадологии» Г. Лейбница, где Бог выступает в качестве высшей «монады», а сознание – проявление в нас этой божественной «монады».

Проблема сознания заняла особое место в немецком классическом идеализме, начиная от Канта и заканчивая Гегелем. Для Гегеля сознание – это выражение в человеке высшей идеи, которая одновременно является первоосновой всего бытия, из которой истекает вся объективная реальность. У Канта нет подобной «ясности», поскольку Канта по его отношению к вопросу «что первично, дух или материя?» нельзя отнести ни к материалистам, ни к идеалистам; по его мнению, его невозможно решить. Оба ответа доказуемы одинаково, хотя они будут противоположными. Проблему первоосновы мира Кант считал антиномией, т.е. неразрешимым противоречием. Но в целом в трактовке сознания Кант пытается быть ближе к естественнонаучной трактовке сознания, хотя своим утверждением о наличии в уме априорного (доопытного) знания дает основание предположить, что он склонялся к мысли и о наличии в сознании чего-то сверхприродного.

Выросшие на гегелевском идеализме Фейербах и Маркс, но позже выступившие с критикой гегелевской философии, также не обошли вниманием вопроса о природе сознания. Для Фейербаха, поскольку человек представляет собой только природно-чувственное существо, то и его сознание – это порождение и продолжение природы, обогащенное моральными ценностями; для Маркса сознание – это природно-биологическое явление, но сформировавшееся в условиях общественной жизнедеятельности, отражающее в себе социально-классовую основу существующего общественного уклада.

Русская философия также не обошла молчанием вопрос о природе сознания. Первым к этой проблеме обратился А. Радищев в своей работе «О человеке, его смертности и бессмертии». Верно, в работе в основном идет речь не о сознании, а о «душе» (в то время эти понятия часто отождествлялись). О существовании человеческой души до рождения человека не говорится ничего, но её наличие в теле признается безусловно. Загадка, по Радищеву, состоит лишь в том, умирает ли она вместе с телом или остается навечно в загробном мире. Работа выполнена в виде сравнительного анализа теорий европейских мыслителей; идет рассмотрение доводов за признание смертности души и за признание за душой бессмертия. Формально в работе обе концепции как бы уравновешивают друг друга: две главы «за» смертность, две главы «за» бессмертие. Сам автор в отношении к этим взаимоисключающим концепциям занимает позицию стороннего наблюдателя, давая, как пишет сам Радищев, читателю самому решить этот вопрос. Сегодня эта работа представляет для исследователя лишь чисто историческую ценность: она говорит о том, что русская философия в конце ХVIII века только подходила к постановке основного мировоззренческого вопроса.

В течение ХIХ века русская философия «ускоренным маршем» пережила все 300-летие европейской философии Нового времени, пройдя свою эпоху Просвещения, идеализм, материализм, политический радикализм. Проблема сознания рассматривалась многовариантно: следование шеллингианско-гегелевской традиции, в православно-христианском истолковании или в духе европейского романтизма начала ХIХ века – как постоянное стремление души к прекрасному, а сознание выступает всего лишь ориентиром в этом стремлении (что было особенно характерно для Белинского, которого порой почему-то причисляют к представителям философского материализма). Н. Чернышевский и Вл. Соловьев расставили точки над «i» в этом споре, причем каждый свою: Чернышевский сознание рассматривал как чисто природное явление, как способность человека мыслить с помощью мозга; Соловьев, продолжая традицию славянофилов, подошел к сознанию религиозно-мистически. Сознание, считал он, является высшим даром Божьим, проявлением в человеке и всем человечестве «Софии – Премудрости Божьей». Оно – орган богопознания.

Многовариантными остаются подходы к сознанию и в философии новейшего времени. Поскольку стоящая перед исследователями проблема оказалась гораздо сложнее, нежели это представлялось одно – два столетия назад, когда на помощь философам пришло естествознание. Сегодня чисто умозрительные рассуждения о сознании (в философии любые чисто теоретические рассуждения, не подкрепленные практикой, экспериментом, называются «спекуляциями». Поэтому сегодня ни один серьезный философ не станет рассуждать «о мире вообще», «о сознании вообще», т.е. не станет заниматься философскими спекуляциями).

Современные представления о биофизиологическом механизме работы сознания.

На важное место головы в состоянии здоровья и даже жизни человека люди обратили внимание давно: в многочисленных схватках с диким зверьем, в столкновениях с соседями, в предпринимаемых военных походах за захват пленников они могли многократно убедиться в том, что ранение любой части тела, кроме головы, оставляет шанс к выживанию, а серьезное ранение головы, а тем более, её потеря, никаких шансов для выживания не оставляет. Как только у медиков появилась возможность анатомического исследования трупов (в средние века церковь запрещала подобные исследования), врачи обратили внимание на мозг, его особое строение и структуру, наличие крепкой защиты от внешних воздействий черепной коробки. К началу ХVIII века философы-материалисты всю мыслительную деятельность человека связывали с деятельностью мозга. В следующем столетии стал изучаться сам мозг, его физиолого-анатомическое строение. Все обратили внимание на неоднородность структуры мозга. Практика военно-полевой хирургии показала, что при нарушении разных зон мозга последствия поражений (в случае излечения) оказываются разными: одни теряли зрение, вторые – слух, третьи – координацию движений и т.д. Эти наблюдения дали основание для выводов о наличии «специализации» разных отделов головного мозга и их влиянии на различные функции человеческого тела.

Человек, казалось бы, начал приближаться к раскрытию механизма работы сознания, но на пути стояло одно большое «но»: исследователи имели дело с мертвыми тканями, а копаться в работающем мозге невозможно ни по этическим, ни по правовым, ни по гуманным соображениям. Выход был найден: человек обратился за помощью к своим «меньшим братьям»: стали исследовать живой мозг усыпленных лягушек, крыс, кроликов, собак. В итоге многочисленных опытов было установлено наличие в высокоразвитом организме центральной нервной системы, замкнутой системой нервных волокон на верхнюю пленку головных полушарий – кору головного мозга. Наше зрение, слух, органы ощущений – всё это является «выдвинутыми во вне» рецепторами, нервными окончаниями центральной нервной системы, которые как бы «ощупывают» окружающее нас бытие и по нервным волокнам посылают полученную информацию в кору головного мозга.

В начале ХХ века формируется новая отрасль медицины – «физиология высшей нервной деятельности», приведшая к появлению нейрофизиологии, неврологии, научной психиатрии. Полученные данные дали основание говорить о том, что человек приблизился к раскрытию «кухни» варки самого сознания, к раскрытию тончайшего механизма формирования и проявления психики. Русский физиолог И. П. Павлов получает Нобелевскую премию за раскрытие механизма работы сознания. Оно связано с деятельностью коры головного мозга.

Кора головного мозга – это засеянное нервными клетками поле; подсчитано, что число этих специфических нервных клеток доходит до 40 млрд. Под электронным микроскопом нервная клетка выгладят ядром с нервными усиками, «нейронами». Эти нервные окончания постоянно электрически возбуждены. Это – материальная основа человеческого биополя. При попадании какого-либо сигнала на рецепторы (зрительного, звукового, вкусового и др.) электрический сигнал по нервным каналам поступает в кору головного мозга, вызывая замыкание пары или нескольких пар (когда сигнал биологически или социально важен) нейронов. Например, идя по дороге, мы отмечаем «про себя» массу предметов, людей, каких-то случайных связей. Одно запоминается, другое сразу же ушло из сферы внимания. Это нам наше зрение принесло в кору мозга сигналы, и потому всё встреченное нами увидено. Но если что-то важное (знакомое лицо, но мы никак не можем вспомнить, кто это мог быть), тут нейронная связь окажется более устойчивой. Мы минуты будем перетряхивать свою память, чтобы под конец мысленно сказать: «Да это же одноклассник Федя, с которым не раз ссорились!». Условные рефлексы подвижны. Они сохраняются в коре головного мозга до той поры, пока действует, присутствует вызвавший его раздражитель. Как только он перестает действовать на нас (что-то ушло, уехало, смыто дождем), нейронная связь рассасывается, угасает, а если это было что-то важное, – в подкорковой зоне мозга формируется зона памяти, зона знаний.

Биологической основой сознания выступает кора головного мозга – будущий собиратель информации о действительности, в которой оказывается каждый индивид с самого момента своего рождения. Предметы, лица, звуки, радостные и болезненные ощущения – все отражается и фильтруется в коре головного мозга. При смене обстановки начинается этап формирования новых условных рефлексов, а от прежних остаются только следы памяти. Мозг «работает» избирательно, отражая на ранних этапах биологически важное, а с возрастом – социально важное, которое буквально «насаждается» семьей, школой, соседями, всем общественным и социальным окружением. Общую жизнедеятельность организма обеспечивают врожденные, безусловные, рефлексы. Как заключение к этому разделу темы можно сказать: природа создала биофизиологический механизм сознания – мозг и его высший отдел – кору головного мозга, а высшему представителю живой материи сказала: «Делайся человеком сам!».

О сознании пишут медики, психологи, психиатры, педагоги, криминалисты, этнографы, социологи, философы. Пишут разное, но одинаково объективно-значимое. Вот каково поле для анализа сознания!

Сознание как высшая форма отражения. Социальная сущность сознания. Сознание и речь.

Об отражении как всеобщем свойстве материи и его роли в жизни живых форм в общих чертах было рассказано в предыдущей теме. Здесь данный вопрос освещается несколько шире, поскольку речь идет о человеческом отражении действительности – природной и социальной. Для человека формой отражения выступает сознание, когда оно приобретает идеально-понятийную форму. Например, если собаку запустить в незнакомое помещение, то она для «знакомства» предварительно обнюхает все углы, чтобы разделить все на полезное (съедобное), нейтральное и опасное (усыпанный острыми гвоздями угол); человеку нет нужды все «обнюхивать» – он окинет помещение взглядом, все увидит, оценит, поймет. Человек не просто воспринял сознанием все окружение, но и одновременно «подвел» увиденное под свои прежние знания, прежние понятия, расставил все новое по своим местам. Если же здесь окажется что-то действительно для него новым, с чем он раньше не встречался, вот тут он к этому предмету может подойти, рассмотреть, потрогать, составить понятие о нем. В итоге он приобрел новое знание, ставшее элементом его сознания.

Человек, отражая реальность в идеально-понятийной форме, сразу включает отраженное в весь комплекс своих переживаний, знаний, социальных характеристик. Даже увиденный новый кирпич на дороге породит у него массу вопросов и намерений: Кто потерял? Надо ли поднимать? Куда его положить? А нужен ли он в его доме? А если уже кто-то идет, чтобы забрать этот кирпич? Эти и подобные вопросы и сомнения говорят о социальной сущности человеческого отражения действительности. Ни одно животное, даже при всей своей «разумности», ничего подобного в своей голове не содержит.

Все, или почти все, представители молодого поколения знают занимательную и душевную сказку Р. Киплинга «Маугли». Человеческий детеныш, выросший среди волков и воспитанный ими, усвоив уроки пантеры, медведя, мудрого удава, стал «своим» для всех джунглей, кроме злого тигра Шерхана (без такого антипода сказка утратила бы свою занимательность). Но при всех своих звериных злоключениях Маугли оказывается наделенным человеческим поведением и человеческими эмоциями: он влюбляется и, надо полагать, навсегда расстанется с джунглями, доживая свою жизнь в окружении любящей жены и оравы ребятишек (как это укоренилось в Индии).

Имя героя Киплинга стало нарицательным, вошло в серьезную науку. А науке известны факты поимки детей, прошедших «школу» звериного воспитания. В той же Индии в джунглях нашли девочку примерно 14 лет, которой дали имя Джуна; нечто подобное наблюдалось в Европе, когда на улицах города оказался молодой человек, примерно 16 лет от роду, который совершенно не знал слов, не понимал никакого языка, у него отсутствовало чувство общения. Кто он и откуда, где и как вырос – никто не знал. Было предположение, что Каспар (так его назвали) – плод «греха» какой-то высокопоставленной дамы, которого выращивали в полной изоляции от мира, людей, общения. Им заинтересовались только медики и психологи. Никакое воспитание на него не действовало. Скончался он, как утверждала медицина ХVIII века, от нервного потрясения: не выдержал пресса цивилизации.

Индийская Джуна отличалась от Каспара только наличием звериных привычек; она пряталась от людей, проявляла активность лишь в темное время суток, не принимала пищу из рук, из звуков пользовалась лишь рычанием, при опасности скалила зубы; во всем чувствовалось волчье «воспитание». В человеческой неволе она прожила недолго, около 4 месяцев. После вскрытия черепа этого человеческого ребенка кора головного мозга оказалась покрытой жировой прослойкой: она не работала и не была в состоянии работать.

Эти два примера, научно подтвержденные, дают основание делать вывод, что наличие коры головного мозга является только условием появления сознания, его возможностью. А для того чтобы эта возможность стала действительностью, новый человек должен формироваться в человеческой среде, а потому, когда родители ребенка кормят, поят, одевают и обувают, при этом проговаривая что и почему они это делают, – тут уже начинается социализация сознания, т.е. вписывание младенца в человеческое общество. Ребенок осваивает не просто звуки голоса, а одновременно и смысл сказанного, осваивает значение слов «мама», «папа», «киса» и остальных.

Ребенка можно «вписывать» в общество по-разному: его можно сделать подозрительным или доверчивым, щедрым или прижимистым, откровенным или подозрительным и др. Родители в первые годы развития ребенка, порой не ведая того, лепят из него «свой образ и подобие». В итоге маленький гражданин общества вступает в относительно самостоятельную жизнь уже как определенная цельность – сложившийся характер, с которым подросший ребенок вступает в социальную среду: школа, институт, рабочий коллектив и др., где доминируют уже не семейные, а общественные ценности. Если различия между вынесенными из детства ориентирами и новыми незначительные, то «вписывание» человека в общество идет легко; если различия оказываются значительными, то предстоит процесс «ломки» сложившегося стереотипа работы коры головного мозга, болезненного переориентирования доминировавших ранее внутренних целевых установок. Но для этого необходимо твердо захотеть сделать это: если форма носа и цвет волос определяются генным кодом родителей, наследственностью, то духовно-нравственные ориентиры поведения и действий, общие целевые установки всей жизнедеятельности социальны от начала и до конца.

Сознание и речь тесно связаны, более того, правильнее сказать, что они образуют единство. Любая наша мысль, даже самая простая, в нашем сознании обязательно выражается в словесной оболочке. Думать о чем-либо – это словесно проговаривать «обдумываемое». В итоге наше мышление оказывается «внутренней речью», нескончаемым монологом. Словесным оформлением наших знаний и нашего понимания выступает язык – внешняя действительность нашей мысли. В связи с превращением понятий «речь» и «язык» в синонимы, автор считает своим долгом обратить внимание читающих на следующее: язык – фонетическое исполнение, оформление понятийного содержания. На Земном шаре сегодня обнаружено более 2 тысяч различных языков и наречий, произошло действительное «вавилонское столпотворение». Почему так произошло – ищите объяснение у лингвистов. Философия отстаивает положение о понятийном содержании мышления, когда в разных языках, различным фонетическим строем звуков передается одно и то же содержание. Поэтому речь – это смысловое содержание звуков, а язык – фонетическое оформление понятия. Речь – социальное явление, она едина для всего человечества, выступает одним из признаков его социальности.

Философия отстаивает положение о понятийности нашей речи, поскольку в ней выражается понятийность нашего сознания. Человек не может «просто думать», он может думать лишь «о чем-то», даже если это пустые мечтания маниловского типа. Даже ребенок, мастерящий из влажного песка детское строение, имеет в сознании образ того, что пытается смастерить. Попробуйте убедить его, что он делает совсем «не то», он будет до глубины души обижен. Мышление ребенка является образным, но не понятийно-логическим. Последним оно становится только после получения тысячекратных ответов на его тысячекратные вопросы – «А это что?», «А это почему?». В понятийно-логическом мышлении порядок слов, очередность следования одной мысли за второй передают логику связи отраженных в сознании явлений, которые мы желаем выразить в мысли. Речь – это внешняя действительность мысли, мысль для других. И когда мы порой говорим: «Знаю, но не знаю, как сказать», – это глубокое заблуждение: то, что знаешь, – обязательно выскажешь.

Сознание и знание.

Сознание ассоциируется со словом «сознавать». Сознавать – это означает знать, понимать, отдавать отчет в чем-либо и т.п. Суть проблемы состоит в том, что основой, самым существенным звеном сознания выступают знания. Если мы мысленно направим наше внимание на само сознание, то можем увидеть, что оно буквально наполнено знаниями.

Человек имеет перед собой мир природно-социальной конкретики: мир вещный (деревья, горы, моря, небесный свод и т.д.); мир социальных образований (семья, государство, органы власти и управления, общественное производство и распределение, расслоение людей по размерам доходов и т.д.); мир вещно-социальный (построенные людьми дороги, промышленное и жилищное строительство, мир машин, книг и т. д.). В итоге оказывается, что мы все пребываем в вещно-человеческом мире. Всё многообразие этого мира присутствует в нас как знание.

Знание вещи или явления – это знание каких-то её существенных сторон, признаков, отношений, целостное восприятие «каркаса» этой вещи без её внешней оболочки. Вся сумма наших знаний вещно-социального мира – это знание идеальных моделей различных элементов бытия. В нашем сознании мир предстает широкой картиной своих сущностей, и чем эти сущности глубже нами восприняты, тем глубже наше познание и, как следствие этого, развитее само сознание. Но наши знания – это не только знание вещей, но и знание законов общественной жизни, закономерностей общественных явлений. При этом нам необходимо помнить (знать!), что общественные явления очень мобильны, подвижны, представляют собой переплетение социально-экономического, политического, духовно-нравственного. Общественная жизнь подвижна в такой же степени, как подвижен, изменчив сам человек, его духовный мир, целевые и нравственные ориентиры. Когда мы постоянно учитываем эту «живую жизнь» социальной действительности, то она меньше приносит нам нежелательных неожиданностей, способствует формированию чувства социальной интуиции, помогает улавливать тенденции и перспективы общественного развития.

Философская гносеология – учение о познании и его движении к истине.

Для человека познание – жесткая необходимость. Благодаря познанию он начинает вписываться в окружающую среду, беря из неё полезное, нужное, избегая одновременно опасного. Успехи в материально-практической деятельности убеждают человека в правильности имеющихся представлений о вещах и их признаках, а неудачи – в их ошибочности.

Познание носит исторический характер, т.е. оно развивается вместе с развитием человека и человечества. Каждое новое поколение усваивает накопленные знания прошлых поколений, одновременно обогащая и расширяя их. Рост интересов и потребностей заставляет человечество все глубже познавать окружающий мир, его закономерности. В каждый исторический период людям начинает казаться, что им все известно, все стало доступным. Характерен в этом плане пример древнегреческих «мудрецов», писавших мощные по замыслу трактаты «О природе», «О богах», «О душе», «О природе вещей» и т.п. Вне всякого сомнения, что изложенные в этих фундаментальных по замыслу работах «истины» сегодня могут вызвать только улыбку даже у школьника средних способностей, поскольку реальный ход познания бытия показал, что до раскрытия «природы вещей» ещё очень далеко!

Однако несомненная заслуга древних мыслителей в том, что они в своих теориях поставили вопрос о познаваемости мира вообще, о способности человека постичь самое сокровенное, скрытное, обратить познанное себе на пользу. Для мыслителей раннего периода характерен гносеологический оптимизм. Им казалось, что они постигли всё: Космос, богов, человека, человеческую психею. Их можно уподобить детям, которые, начав понимать смысл слов «горшок», «каша», «мама», полагают, что мир уже ими освоен; но как только эти «знающие дети» попадают на улицы большого города, то начинают крепче держаться за подол маминой юбки: мир оказывается таким многообразным!

Нечто подобное происходит и с современным человеком: его знания, даже самые полные, постепенно устаревают, поскольку цивилизация постоянно раздвигает область постигнутого; окружающие человека природный и социальные миры словно раздвигаются, а сами усложняющиеся условия существования обязывают познавать нарастающие элементы бытия.

Философия с самого начала своего зарождения обратила внимание на объективную потребность человека в знаниях. В силу этого философы одной из своих задач поставили разработку теории получения знаний, поскольку первые представления о бытии и его природе сразу подводили философа к мысли: а познаваемо ли оно? Таким образом, вопрос о познании окружающего мира становится одной из задач философии, а потому этот её раздел стал называться гносеологией, теорией о познании, выступающей наукой о постижении бытия. Следовательно, на теоретическую философию надо смотреть с двух сторон: она выступает и общим представлением о бытии и его природе, и из теории познания этого бытия, выступая одновременно и как онтология, и как гносеология. У каждого философа, оставившего свое имя в истории философской мысли, эти обе части обязательно присутствуют. Для примера обратимся к наследию великого грека Платона: согласно его теории, основой бытия является идея «блага», что является фундаментом онтологии; но весь образовавшийся из мира идей мир вещей познаваем нашей душой (сознанием – Ю. Б.), поскольку душа до своего проявления в человеке также пребывала в мире идей. И наше познание мира, всех его составляющих возможно потому, что душа в свое время видела идеальную сущность каждой формы материального бытия. Для Платона познание вещи – это её «узнавание». В силу этого, гносеология Платона определяется как теория узнавания. Если в вопросе возможности познания мира большинство философов согласны между собой и отвечают на этот вопрос утвердительно, то вот в вопросах «Как?», Каким путем осуществляется познание?» мнения философов расходятся, и нередко довольно значительно.

Даже из личной практики каждый знает, что мы получаем представление о вещах как в результате непосредственного контакта с ними через наши органы чувств, когда что-то видим, слышим, обоняем, осязаем, но также и в ходе размышлений о вещах, когда непосредственно их не воспринимаем. Какой из этих путей предпочтительнее? Какой быстрее приведет нас к знанию? В истории философской мысли были философы, которые полагали, что подлинное знание вещей мы можем заиметь только в результате данных органов чувств, через наши ощущения, поскольку наше мышление способно фантазировать и может приписать вещам такие признаки, которых там совершенно нет. Такой подход к познанию называется философским сенсуализмом. Такой взгляд на познание активно отстаивал английский философ Локк, считая, что только живой опыт является источником познания.

Противоположный взгляд на познание развивали многие философы, начиная с древности. Так, Демокрит все познание делил на «темное» и «светлое»; «темное» знание поступает к нам из наших органов чувств, «светлое» – от нашего размышления. В эпоху Нового времени самым убежденным сторонником исключительной роли в познании нашего разума оказался Гегель, поскольку, по его мнению, сущность бытия – «идея», наше сознание – отблеск «идеи», а потому только идея способна постигнуть сущность, т.е. идею; да и вообще, если сказать о Гегеле немного шире, согласно его концепции, мир даже не заслуживает внимания подлинной философии, поскольку он – «серость бытия». Подобное признание исключительной роли в познании нашего сознания называется философским рационализмом. Согласно утверждениям рационалистов, чувственные данные у разных людей о тех же вещах бывают различными: голодному кажется вкусной любая пища, тогда как пресыщенный найдет невкусной даже хорошую. Потому, доказывают рационалисты, чувственные данные могут обманывать нас, а сознание, рациональное мышление – никогда.

Повседневная практика, ход развития естествознания показали, что в познании оба пути одинаково необходимы и важны. Абсолютизация какого-либо из них приводит к крайностям, к ошибкам в выводах. В философии утвердилось положение (а реальная познавательная деятельность это многократно подтверждала), что чувственное познание – это обязательная, исходная ступень познания, когда мы как бы «скользим» по поверхности явления, ищем пути проникновения в его сущность. Формами чувственного познания выступают ощущения, восприятия, представления. На уровне ощущений мы имеем первое соприкосновение с какой-либо гранью вещи (жесткое, теплое, острое и др.). Восприятие – это ступень познания, когда мы на основе расширения ощущений (на основе детального осмотра, ощупывания, обнюхивания, потягивания и т.п.) пришли к окончательному выводу «Это вот что!» или к чему-то подобному (всесторонне в магазине «прокрутили» предложенную нам вещь и решили для себя или вслух – «Покупаю!»).

Как можно заметить, путь от ощущений к восприятию оказался очень коротким: само восприятие явилось синтезом, обобщением ощущений. Представление – это картинно-образное познание, освоение предмета, которого в действительности... нет. Простейший пример: кто не слушал или не читал в детские годы сказок, особенно если они занимательны по сюжету и героям. «Аленький цветочек» Аксакова, доведенные до поэтического совершенства русские народные сказки в обработке Пушкина и многие другие предстают перед нами в образной форме. Мы представляем себе и жалеем завороженного под чудовище принца, видим не знающую предела в жадности и всевластии старуху, удивляемся плутовству кота в сапогах. Прослушав сказку, мы как бы узнали героев, познакомились с ними. Это и будет представлением как одной из форм чувственного познания. Но вместе с тем здесь не следует допускать упрощения, рассматривая представления как одну из форм чувственного познания. Допустим на минуту, что нам кто-то читает того же «Золотого петушка» Пушкина, но написанного на языке папуасов Новой Гвинеи, о котором у нас нет ни малейшего понятия, да и русскоязычный вариант сказки не знаем. Каким же останется наше представление о сказке и её героях? Никаким! Только гул в голове, если у чтеца был зычный голос.

Следовательно, представление как форма чувственного познания «работает» только тогда, года в багаже нашего сознания есть определенные знания, на которые накладывается представляемое. Мы можем представить себе Антарктиду, пингвинов «адели», спрессованный до плотности льда снег, поземку на этой поверхности только потому, что знаем, что такое снег, что такое холод, что такое плотный снежный наст, как выглядит пингвин «адели». Если ничего этого в нашем сознании нет, то и никакого представления об Антарктиде в нашем сознании не возникнет. Значит, чувственное познание требует обязательного наличия или самого предмета исследования, или наличие у нас в сознании знания чего-то подобного, когда желаем заиметь представление о чем-то новом. Например, все слышали о корне женьшеня и его целебных свойствах, но редко кто может его представить себе. Но если желающему заиметь представление об этом корне посоветовать откопать корень лопуха, обстоятельно, до белизны промыть его – приблизительный прообраз «уссурийского чуда» будет готов.

Но при всей своей доступности, простоте, повседневности чувственное познание в большинстве случаев оказывается недостаточным не только в научном исследовании, но и в повседневной практике. Почему древнегреческих философов их сограждане называли «мудрецами», а полной мудростью наделяли только своих богов? Для грека быть мудрым – это уметь мысленно проникнуть в невидимые стороны вещи, или, выражаясь современным языком, постигнуть сущность явления, выразить её в понятии. Понятие выступает исходной формой рационального познания. Содержание, смысл термина, должно сидеть в сознании студента прочно, поскольку его сплошь да рядом путают с понятием «понимание», хотя они далеки от того, чтобы выступать как синонимы.

Почему в обыденной жизни распространеннейшей формой общения выступает дружеская беседа? Ответ прост: у собеседников имеется общая тема разговора и люди обсуждают вопрос, проблему потому, что она интересует их; кроме того, разговаривая, они понимают друг друга, так как говорят на том же языке. Если та же проблема будет принята к обсуждению калмыком и немцем, то им потребуется переводчик. Но в том и другом случае суть дела заключается не в обмене звуковыми сигналами, а в том, «что» выступает предметом разговора (погода, лесные пожары, реальная возможность освоения Марса и т.д., до бесконечности). Особенность человеческой речи в том, что она смыслосодержательна. Фразы человеческой речи состоят из слов, а почти каждое слово что-то, да обозначает. «На возвышенности ветер всегда сильнее, чем в низине». Простая и всем понятная фраза, но только для тех, кто владеет русским языком. Почему она понятна? Понятна она потому, что знающему русский язык человеку известно смысловое содержание исходных элементов этой фразы: «возвышенность», «ветер», «всегда», «сильнее», «низина». А слова из фразы «на», «чем», «в» выступают своеобразными регуляторами, уточняющими реальное соотношение того, о чем идет речь. Люди способны беседовать потому, что наша речь понятийна. Вспомним из школьных лет слово «подлежащее». Это – «гвоздь» предложения. Оно наполнено своим смыслом, характеризует целый класс явлений («объем»). «Студент-отличник всегда пользуется уважением в коллективе». Сказавши «студент-отличник», мы сразу дали многогранную характеристику не только данного студента, но и тысячам студентов во всех вузах России, именно тысячам, но не всем. Слова «студент-отличник» и «студент» оба являются понятиями, но у них разный «объем». Если отличников в вузах России мы можем насчитать лишь десятки тысяч, то число студентов характеризуется уже миллионами. Следовательно, каждое понятие имеет содержание (какие признаки оно характеризует, выражает) и объем (сколько, какую ширину класса вещей оно выражает). Понятия делятся на единичные, общие и всеобщие (примеры: Байкал – глубочайшее озеро мира; всем людям свойственно чувство коллективизма; все виды бытия изменчивы). Верно, приведенные примеры оказались «многословными», что формальная логика запрещает делать, но их смысловое содержание несет в себе смысловую цельность, поэтому на них следует смотреть с позиций их смысловой цельности, видеть их примерами «сложного понятия».

Понятия играют решающую роль в познании. Узнать предмет – это составить понятие о нем через многочисленные приемы и методы познания. Именно через понятия идет передача знаний и человеческого опыта, понятия характеризуют узловые моменты, признаки, сущностные стороны предметов и явлений. На базе понятий формируются суждения и умозаключения как формы рационального познания. Суждения и умозаключения – это логические формы нашей мысли, когда первая из них развивает, обогащает содержание понятия, а вторая выступает как итог, суммарный вывод из многих понятий и суждений (но они обязательно должны быть посвящены одному и тому же явлению, проблеме). Простейший пример:

Зима.

Зима – самое суровое время года для средних широт.

______________________________________________

В последние годы зимы становятся какими-то неустойчивыми.

Возможно, действительно приближается глобальное потепление климата Земли?

Здесь перед нами три формы рационального познания: понятие, суждение и умозаключение. Можно заметить, что во всех них повторяется понятие «зима», но в первом случае оно выступает как общая характеристика; во втором, к этой общей характеристике добавляются её сезонные особенности, а уже помещенное под чертой наше умозаключение переносит нас в конкретику, подводит к итоговому выводу – верно, со знаком вопроса. Этот пример хорош также и тем, что позволяет показать и роль чувственного познания, поскольку без реальных наблюдений мы не смогли бы перейти к теоретическим обобщениям и итоговому умозаключению. Так что два этих вида познания не следует смешивать, как и нельзя ставить между ними непреодолимой стены: они дополняют друг друга, находятся в диалектическом единстве, хотя в исключительных случаях может быть применим только один из них, чаще всего – абстрактно-теоретический, когда чувственное наблюдение и восприятие явления невозможно. Например, как измерить душевные страдания человека при потере близких ему людей? Атмосферу коллективизма в студенческой группе? Здесь, и при рассмотрении явлений подобного плана, куда чувствами проникнуть невозможно (состояние земного ядра!), мы можем рассчитывать только на силу абстрактно-логических рассуждений с опорой на чувственные данные из смежных областей.

Целью любого познания является получение полного, исчерпывающего знания о каком-либо предмете или явлении; или, если эту задачу выразить на языке философии, целью познания является достижение истины. Истина – это отражение в нашем сознании всех признаков, свойств, отношений и связей какого-либо предмета, явления, состояния. В повседневной практической деятельности нам редко бывает нужно знание подобного уровня, нам хватает знания частичного, неполного, но удовлетворяющего нашим потребностям к данному предмету. Если нам нужно ведро – нам следует убедиться, не худое ли оно. А кто и когда его изготовил – нам до этого дела нет. Таким же или подобным является наше отношение и к другим предметам повседневного быта. Но совершенно иным является наше отношение к степени познанного при научных исследованиях. Например, физики всего мира дорого бы дали за то, чтобы знать всё об атоме, а биологи, соответственно, – о живой клетке, хотя на сегодня мировая наука знает об этих объектах очень многое.

Разобраться в этом вопросе помогает философия. Все полученные нами истины она делит на истины относительные и истины абсолютные. Абсолютные истины – это предельная цель, идеал наших стремлений в познании, но нашей действительностью являются относительные истины, которыми мы пользуемся в нашей повседневной деятельности и в теоретических исследованиях; но относительное знание постоянно расширяется, делается более полным, более глубоким, стремится стать абсолютным. Это движение относительного знания к абсолютному философия называет диалектикой относительной и абсолютной истин.

Но диалектическая природа истин проявляется не только в этом движении неполного знания к полному. Самое интересное в этой диалектике заключается в том, что и относительную истину можно рассматривать как абсолютную. Суть состоит в том, что даже неполное знание вещи, знание её до определенного уровня является в то же время знанием полным и точным. Химическая формула воды «аш-два-о» – это усваивает даже самый нерадивый школьник. Следовательно, даже при всей своей неполноте, достигшее данного порога знание является абсолютным. Более серьезным будет выглядеть пример из сравнения школьного и вузовского образования. Школьник получает абсолютное знание изучаемых дисциплин до определенного уровня. При встрече с вузовской программой оказывается, что его знаний недостаточно, объекты исследований физики, химии, обществоведения оказываются гораздо шире, чем он представлял себе в школе. Абсолютное знание превратилось в относительное, выступая одновременно абсолютным в пределах школьной программы.

Рассмотренные выше теоретические положения – это раскрытие содержания истин-процессов. Существуют еще истины-факты, когда к полученному знанию нечего прибавить, но одновременно и нечего отнять. «Рим – столица Италии», «2004 год в жизни России – год выборов президента». Истины этого уровня также важны в обыденной и общественной жизни, но серьезного внимания философии они не привлекают: они «застывшие». Студенту необходимо также запомнить одну «мелочь»: не искать истин где-то, они – в нашем сознании, запечатлены в учебной и научной литературе в виде определений, схем и формул, но в объективном бытии истин нет.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Каково различие между сознанием человека и «сознанием» высших животных?

2. Каковы дофилософские представления о сознании?

3. Каковы были подходы к пониманию сознания в истории развития философской мысли?

4. Что выступает биофизиологической основой сознания?

5. Почему сознание рассматривается как высшая форма отражения?

6. Как понимается социальная сущность сознания?

7. Какое место занимают в сознании знания?

8. Почему познание является для человека основной жизненной потребностью?

9. Какое познание определяется как чувственное, а какое как рациональное? Каково соотношение между ними?

10. В чем состоит философское понимание истины? Каковы основные виды истин и соотношение между ними?

Тема 6. Диалектика как метод мышления и познания, осевое звено философии.

Вопрос о месте диалектики в структуре философского знания сегодня приобретает крайне актуальное значение. В течение столетий показателем зрелости идей того или иного мыслителя прошлого является вопрос о том, какое место в данной философской теории отводится диалектике: застывшими или подвижными рассматривались в этой теории проблемы бытия, познания, общественной жизни. После того как в середине ХIХ века диалектика вошла в философские концепции всех оттенков мышления, её присутствие в теоретических рассуждениях стало само собой разумеющимся, превратилось в естественный элемент серьезной философской теории. В спор о том, должна или нет присутствовать диалектика в развиваемых философских теориях, вступила даже католическая церковь в лице своего интеллектуального ядра – философов из числа членов ордена иезуитов. Позиция церковников была категоричной: человек может рассуждать только в пределах «да – да, нет – нет, а что сверх того, то – от лукавого». Утверждалось, что диалектика – это атрибут ангельского мышления, человек же должен видеть мир, рассуждать о мире только в пределах метафизических категорий. Это обусловлено тем, что сам мир божий создан Творцом изначально во всем наборе видимых сегодня свойств и признаков, когда актом творения Господь сказал итоговое «ДА» всему бытию, а в день Страшного суда весь мир услышит окончательное «НЕТ».

Но богословские выступления против диалектики нисколько не умалили внимания к диалектике, поскольку только путем диалектического анализа, диалектического мышления можно наиболее полно понять и объяснить мир объективного бытия. Этот настоящий бум диалектического мышления особенно разросся после выхода работ Гегеля, насквозь пронизанных диалектикой. Диалектику стали хвалить, ругать, опровергать, умышленно замалчивать, но равнодушных к вопросам диалектики в 30–40-х гг. ХIХ века не было. Серьезное внимание к диалектике как к методологической основе построения социологических теорий было проявлено со стороны Маркса и Энгельса, поскольку сама гегелевская диалектика открывала возможность построения радикальных теорий. В России Герцен увидел в диалектике «алгебру революции», а Ленин, потративший много времени и усилий на изучение марксизма и предшествовавших ему теорий, определил диалектику как «революционную душу марксизма». Это высказывание Ленина, по нашему мнению, и заставило составителей «стандартов» философской подготовки молодых специалистов относиться к диалектике, как к чему-то случайному в теории, постоянно помня «великий» принцип не очень великих людей «как бы чего не вышло» в период, когда опровержение марксизма и охаивание горькой истории своего народа почему-то стало чуть ли не профессией недавних вернейших сторонников «самой прогрессивной теории человечества», поскольку тут наиболее полно можно показать себя как сторонника демократии и свободы. Хорошо, что наша «танковая революция» завершилась бандитским нападением на Останкинскую телебашню! Надо полагать, что авторы подобного сценария развития событий были далеки от диалектического мышления.

Вне всяких сомнений, на диалектику нельзя смотреть как на «архимедов рычаг», с помощью которого можно перевернуть мир, но вместе с тем её нельзя переносить на задворки философской теории, поскольку без ясного представления о сути и назначении диалектики полученные студентом знания по философии не будут иметь завершенной цельности, не станут методологией восприятия окружающего бытия. Без диалектики философия превращается в «невесту-бесприданницу», становится набором тем, проблем, общепринятых констант, но в ней будет отсутствовать существеннейшее достоинство – цельность. Однако необходимость в диалектике осознается многими авторами, пишущими учебники для студентов. Так, авторитетнейший в прошлом и в настоящее время Александр Георгиевич Спиркин «запрятал» диалектику в параграф «Основные категории философии», где её не каждый студент обнаружит, а если и найдет – не воспримет с должным вниманием (см: А. Г. Спиркин. Философия. Учебник для студентов высших учебных заведений. М, 2001. С. 285–335). Но даже и в этом диалектическом параграфе представление о диалектике как целостном разделе философии может появиться у студента, имеющего философскую подготовку. В учебной литературе других авторов, которые сегодня активно издаются, упор делается либо на историю философии, которая излагается чаще всего в авторской интерпретации, либо намечается такой веер проблем и аспектов, начиная от трансцендентного (потустороннего) до узкобытового, что трудно поверить в желание автора написать студенческое учебное пособие.

Автор настоящего учебного пособия при подготовке его второго издания руководствовался тем, что без диалектики нет и не может быть цельности ни в философской теории, ни в мировоззрении вступающего в жизнь молодого гражданина. Знания диалектики требует и современное естествознание, и особенно современная социальная реальность, тем более, российская с её скачками и социально-политическими реалиями, надеждами на будущее. Наше будущее в своей отдаленной перспективе рисуется миром свободы, демократии, миром возможностей полной реализации своих способностей, востребованности на таланты, миром уверенности в будущем детей и внуков.

Но старшее поколение из ныне здравствующих уже пережило мир надежд и иллюзий; потому, «обжегшись в свое время на молоке, дует на воду». Сегодня молодой человек оказался перед совершенно новой социальной реальностью, о которой раньше знали только «из книжки».

Реальная жизнь всегда была соревнованием индивидов, наций, обществ. Условия рыночных отношений, где все становится товаром, будь то рабочие руки, талант художника, голос оратора или даже женское тело, – все приобретает свою цену. Но такое общество – это социальный атавизм, подчинение человека стихии рыночных отношений. История прошла сквозь эту стихию, наступать на грабли в начале ХХI столетия не следует. Общество, сознательно перешедшее к формированию нового общественно-политического уклада, может сознательно ориентироваться на гуманность нового общежития, на отношение к человеку как высшей ценности бытия. Это далекое будущее ложится на плечи нынешнего молодого поколения, которое должно владеть не только глубокими профессиональными знаниями, но и научиться человеколюбию, жертвенности, ответственности за свои решения и поступки, обязано изжить социальное равнодушие. Мудрейший философ древности Сократ призывал своих сограждан к воспитанию в себе добродетели как ценнейшего качества человека, перекрывающего, объединяющего все лучшие стороны человеческой души. И потому готовность к диалектическому восприятию действительности и соответствующее поведение и деятельность в ней должны стать такими же естественными признаками человека, как цвет волос или форма носа. В противном случае Россию снова ждут «минуты роковые». А она уже имела их достаточно: пора сознательно строить достойное человека общежитие.

Диалектика природы – объективный источник формирования диалектического мышления.

В работе «Диалектика природы» Энгельс писал: «Природа – пробный камень диалектики». Попробуем уяснить, что содержит в себе это лапидарное (краткое, но завершенное) высказывание. Для этого вспомним один из всеобщих признаков материи – движение. Движение в философском понятии – это постоянное изменение. Каждый элемент материального бытия, будь оно бытием природным или произведением рук человеческих, находится в постоянном процессе изменения: моря меняют контуры береговых линий, на дне моря идет смещение глубин и отмелей, вырастают и погибают представители земной флоры и фауны, человеку приходится постоянно делать ремонт того, что совсем недавно было почти новым. Если окинуть историю человечества и человека, то здесь наличие процесса изменений нет нужды доказывать: вся история мировой цивилизации есть постоянное изменение.

Мысль о движении всего существующего не является новой для наблюдательного человеческого ума. Есть все основания предположить, что уже древнейший предок, бытие которого было «намертво» связано с природой, мог наблюдать и предвидеть смену времен года, сезонные изменения в растительном мире, ежедневно видел восходы и заходы солнца, появление потомства у зверей и своих сородичей. Мир в итоге представал перед сознанием не только в своем качественном многообразии, но и в подвижности, текучести всего окружающего. Но эта наблюдаемая «текучесть» окружающего бытия в основном сводилась к повторению уже бывшего ранее, движение оказывалось своего рода «сменой поколений»: семя дерева повторялось в новом дереве, человеческий детеныш нес в себе черты родителей; даже небесный свод во всей сумме своих планет и звезд только повторял себя, хотя и в ином ритме. Мир выступал раз и навсегда заведенной машиной, только очень гигантской. Завершенное и убедительное объяснение подобного восприятия бытия было найдено в религии: извечным «механиком» всего бытия является Бог, а все остальное перемещается и изменяется по установленному им порядку. Мир оказался обреченным на вечный круговорот (или «до скончания века», т.е. до Страшного суда).

Но накапливаемый эмпирический материал, новая картина Земли, сложившаяся под влиянием великих географических открытий ХVI–ХVIII вв., становление таких наук, как геология, палеонтология, антропология и др., подрывали картину застывшего в своем однообразии мира. Кант своей работой «Всеобщая история и теория неба» (ХVIII в.) выдвинул гипотезу происхождения Земли и всей Солнечной системы из первичной туманности. Эта гипотеза объективно поставила вопрос о происхождении и эволюции всего существующего. Мир из косного становился подвижным, из устоявшегося – меняющимся.

Знакомство с кантовской гипотезой европейских академических кругов дало мощный импульс развитию естествознания Нового времени. К числу фундаментальных открытий ХIХ в. следует отнести открытие Шванном и Шлейденом живой клетки в животном и растительном организмах, эволюционную теорию Дарвина, закон превращения и сохранения энергии Майера, спектральный анализ в астрономии, когда естествознание подходило своими новыми открытиями к представлениям о наличии единого исходного строительного материала Вселенной. В этот же ряд входит и Периодический закон системы элементов Д. Менделеева.

Новая, живая картина мира обратила на себя внимание как философского материализма, так и философского идеализма. Философы-материалисты, особенно во Франции ХVIII в., превратили новые данные естествознания в орудие ниспровержения религии, обвиняя её во всех социальных бедах, которые пережило человечество, и, что невозможно отрицать, преуспели в критике религии, превратив атеизм в знамя Великой французской революции 1789–1793 гг. Их «союзниками» оказались не только идеи Вольтера, атеистические мысли священника Жана Мелье; критики прежнего мировоззрения использовали даже философский призыв к мыслителям глубоко верующего философа – Декарта: подвергай все сомнению. Они же этот призыв интерпретировали по-своему: подвергай все отрицанию.

Философы идеалистического направления в атмосфере повышенного доверия к естествознанию перенесли центр внимания на философское осмысление теоретико-познавательных вопросов, на гносеологию, ища на этом направлении доводы в пользу доказательства положения о высшей природе сознания. Немецкий философ Кант отнес проблему доказательства бытия Бога к разряду антиномий (т.е. неразрешимых противоречий: с равной мерой убедительности можно доказать как бытие Бога, так и его отсутствие). Этим самым Кант снимал основной вопрос философии. Его последователь Шеллинг создает систему трансцендентального идеализма, где изначальное творческое начало мира растворяется во всей природе; ещё дальше Канта и Шеллинга пошел Гегель, который отнес религиозное мировоззрение к низшей форме сознания, а высшим сознанием и наиболее достоверным пониманием считал мировоззрение философско-идеалистическое, объявив Бога тождественным Абсолютной идее, творческому разуму.

Естествознание, достижения иных наук показывали, что каждое явление имеет историю, т.е. является возникшим, ставшим, появившемся во времени, будь то звенья природы или стороны общественной жизни. Но история, как известно, предполагает не только возникновение, но и завершение: всё возникшее обречено на гибель, уничтожение данной формы и возникновение на её основе нового (простейший пример: формирование гумуса в почве за счет гниения отмерших растений и формирование на этой основе молодых ростков). Расширение горизонтов познания мира в Новое время поставило вопрос об объективном существовании связей всего со всем, связей прямых (гумус – растения) и связей опосредованных, т.е. через цепь промежуточных явлений. Такое же состояние мы наблюдаем и в явлениях общественной жизни (уровень производства – уровень потребления); в обществе опосредованные связи выступают в более сложном выражении, как, например: уровень производства – уровень пенсионного обеспечения или: уровень производства – качество бесплатных школьных завтраков для младших школьников. Следовательно, не только природа, но и общество выступает «пробным камнем диалектики», а потому смотреть на что-либо как на вечное, наконец-то обретенное – это видеть мир (природный и социальный) глазами мыслителей середины первого тысячелетия до нашей эры, да и то не всех. В наше время диалектическое мышление буквально стучится в двери сознания.

Исторические формы диалектического мышления.

Философия к первым мыслителям-диалектикам относит древнегреческого философа Гераклита из Эфеса, который пытался нарисовать целостную космогонию (учение о Земле), космологию (учение о Космосе), дать новое понятие мудрости и мудрого, способного проникнуть душой в тайны высшей «мудрости», которая разлита везде. Для него эта всеобщая мудрость – Логос, выступающий сущностью, законом подвижного бытия, общей закономерностью всего Космоса. К сожалению, до нас дошли отдельные фрагменты его произведений в виде единичных фраз, высказываний, завершенных мыслей, где переплетены вопросы бытия, сознания, познания, методологии мышления, проблемы нравственности; нелестные высказывания в адрес граждан Эфеса. Но в целом эти разрозненные мысли отличаются краткостью, точностью характеристик, говорят о высокой культуре автора. Но вместе с тем всё дошедшее до нас из наследия Гераклита допускает в ряде положений многовариантность толкования, неся в себе своего рода «скрытый смысл». Но сами фрагменты говорят о том, что многие из современников его не понимали, да и сам он не особенно стремился к тому, чтобы его все поняли. За ним осталось имя «Гераклита темного».

Но что же в этих немногих фрагментах дает нам основание относить Гераклита к первым представителям диалектического мышления? Во-первых, это его космология. Он рассматривает мир как ставший, возникший из мирового огня, а само существование вещей рассматривает как их «горение». Для него горение – это постоянное изменение всех видов бытия, в том числе и нашего сознания, поднимающегося к мировой мудрости, к постижению всеобщего Логоса. Но одно дело – душа мыслящего мудреца, и совсем другое дело – душа пьяного мужа, которая под влиянием вина становится влажной, и он падает, т.е. делается не способным к постижению Логоса. Гераклиту приписывается изречение «панта реи» – всё течет, хотя оно нигде не обнаружено. Но сохранившиеся фрагменты его работ действительно приводят читающего к выводу, что Гераклит воспринимал окружающее как поток бытия, как закономерное возникновение и уничтожение, как непрерывное превращение. Гераклит пытался понять и источник, причину этого всеобщего процесса движения и изменения. Для него «борьба – отец всего и мать всего», она выступает как скрытый от глаз внутренний источник движения, изменения. Хотя сам Гераклит ещё не пользовался понятием «диалектика», но развиваемая им концепция миропонимания и познания, его метод мышления в целом являются диалектическими.

С равным основанием к числу первых диалектиков история относит таких древнегреческих мыслителей, как Зенон из Элеи («Зенон Элейский»), Зенон из Катиона («Зенон Катионский»), Сократ, Платон. Эти философы обратили внимание именно на диалектику мышления, сознательно пользовались этим понятием для показа гибкости и противоречивости мышления, учили умению вести споры во имя утверждения истины, отсечения ложного в аргументах своих оппонентов. Одновременно с показом диалектичности нашего мышления эти мыслители обратили внимание и на подвижный, изменчивый характер бытия, противоречивость, казалось бы, всем ясных явлений. Рассматривая движущееся тело (летящая стрела), Сократ первым обратил внимание на то, что движущееся тело одновременно и находится в определенной точке пространства – и не находится в нем. Сократ учил умению видеть за диалектикой понятий диалектику восхождения мышления к постижению мудрости, красоты, добра, справедливости. Эти сущностные для человека морально-этические категории для Сократа являются одновременно подтверждением реального существования красоты вообще, добра вообще, добродетели вообще, постигнув которые, человек изменит свою внутреннюю «психею», приблизится к совершенству.

Для диалектически мыслящего Платона движущей силой всякого развития выступает демиург как внутреннее состояние идеального, надмирового бытия, благодаря которому изначальная идея блага как высшая первосущность всего существующего, становится миром идеальных первосущностей вещей и предметов материального мира. В этом прекрасном мире идей пребывает до своего рождения и человеческая душа. Воплотившись в материальной форме, «идеи вещей», в том числе и человеческие души, утрачивают свои высшие стороны, материальность становится миром серого бытия, где уже нет места совершенному: прекрасное идеальное стало набором серого материального. Поэтому человек, условия общественной жизни далеки от совершенства и не могут быть иными до той поры, пока люди, тираны-правители не воплотят в действительность «идею государства», которая также пребывает в мире идеальных сущностей бытия. В этой идеалистической картине мира мы видим процесс движения, развития, превращение одного во второе, качественные изменения. Так что путь превращения идеального в материальное Платон рассматривает диалектически.

В IV в. диалектическое мышление берется на вооружение «платными учителями мудрости» – софистами. Софисты превратили диалектику из искусства отыскания истины в искусство ведения споров, диспутов, в искусство остроумной насмешки, способной смутить оппонента и вызвать смех толпы. Такая «мудрость» имела в тот период большое значение, поскольку острословие, умение выдать ложное за истинное были в почете. Слово «софизм» стало синонимом умения построения словесной казуистики. Так выглядит простейший пример софистических аргументов: корова имеет рога, лошадь – нет. Архелай также не имеет рогов, значит, он – лошадь. Эти многочисленные споры по актуальным злободневным вопросам жизни стали особенно популярными в период угасания афинской демократии, конкуренции новых лидеров за авторитет в глазах сограждан, когда можно было прослыть великим не за счет «мудрости», а только острословием, и стали называться диалектикой («диалего» – спорю). Так что вошедшее в современное философское мышление понятие «диалектика» не имеет ничего общего с первоначальным смыслом этого слова.

В период средневековья диалектику, близкую по смыслу и сути диалектике софистов, стали использовать философы-схоласты (учителя философии, преподававшие свой предмет в богословских учебных заведениях). Задача схоластов – подготовка кадров священнослужителей, в которых постоянно нуждалась католическая церковь. Но между древними софистами и средневековыми схоластами имелось существенное различие: софисты были свободны в поисках аргументации отстаиваемых ими «истин», обладали гибкостью мышления; схоласты могли опираться только на непререкаемые «истины»: Библию, святоотеческую литературу, постановления Вселенских соборов. Для схоластов настоящими проблемами стали споры, к примеру, о том, сколько чертей могут уместиться на острие иглы, телесны ли ангелы, как понимать «райское блаженство», когда душа бестелесна, и многое подобное.

Но в этих схоластических спорах порой всплывали наружу и серьезные проблемы: как оправдать наличие зла в божьем мире, когда Бог всемилостлив? Почему Бог, помещая в раю «запретное древо познания добра и зла», не предвидел того, что высшее его творение – Адам и Ева – «вкусят» запретные плоды, введя тем самым в первородный грех всё последующее человечество? Для устранения этих и подобных «щекотливых» для Церкви вопросов в русле догматического богословия разрабатывается новый раздел теории – теодиция, которая призвана объяснить и божественное «незнание», и дать оправдание наличию страданий в мире, поскольку человек обладает дарованной ему Богом свободой воли, но формирование этого раздела богословия произошло уже в Новое время, а средневековым схоластам «теодиция» оказалась непосильной.

Слово «схоластика» вошло в современный язык как синоним словесной шелухи, пустых прений, которые заранее обречены на провал. Схоластические споры едко показал Г. Гейне в своем сатирическом стихотворении «Диспут». Оно начинается словами: «Заливаются фанфары в замке города Толедо. Толпы пестрые стекались на духовную беседу...». Сюжет стихотворения – спор христианина и иудея о том, какой рай лучше, христианский или иудейский. Спорящие не убедили друг друга, каждый остался при своем мнении, хотя, аргументируя свои концепции, дошли до личных оскорблений и проклятий друг друга. Присутствовавшая в качестве арбитра диспута испанская инфанта не стала определять победителя, заметив только, что диспутанты в конце спора стали оба «дурно пахнуть». Негативно оценивал период схоластики не только открытый безбожник Гейне, но и такой глубокий мыслитель начала ХVII в., как Ф. Бэкон. Он смотрел на века господства схоластики, как на «мертвый сезон» в духовной жизни Европы, поскольку схоластика ничего не дала для познания мира, ничего не сделала для развития науки, умертвила все рациональное, что было в наследии древних мыслителей.

Подобное отношение к схоластике – это теоретическая крайность. Схоласты углубили формальную логику Аристотеля, разрабатывали понятийный аппарат философского мышления, требовали понятийной однозначности используемых в диспутах определений. Они же первыми обратили внимание на гибкость и многосторонность самого процесса мышления. Схоласты подготовили почву для появления и развития таких наук, как математика и механика, поскольку именно эти науки с наибольшей полнотой раскрывают наличие в мире «абсолютного механика» – Бога. Схоласты поставили ряд философских проблем, в том числе вопрос о соотношении «универсалий» (общих понятий в нашем сознании) и объективных предметов, нашими понятиями выражаемых. По отношению к этой проблеме целых два столетия схоласты делились на номиналистов и реалистов, когда первые доказывали, что понятие – это только имя, название того, что объективно находится в мире, вне нашего сознания; реалисты, наоборот, доказывали, что всё то, понятие о чем есть в нашем сознании, обязательно существует, иначе самого бы понятия не было.

В недрах схоластической философии в условиях незначительного, но все же роста естественнонаучных знаний, сложился и обострился спор о «двойственной истине» – истинах веры и истинах знания, которые не могут противоречить друг другу, поскольку в основе каждого из них лежит общий источник – Бог. Из среды схоластов вышли многие деятели науки и культуры, которые преодолели гнет схоластического мышления (Коперник, Кузанский, Бруно, Декарт, Паскаль и др.). Поэтому считать века господства схоластики «мертвым сезоном» в духовной жизни Европы – это догматический подход к истории человеческого духа. К чести для философии, сегодня нигилистическая оценка схоластики преодолевается, этому периоду отводится свое место в истории развития теоретического мышления.

Новое время (период ХVII–ХIХ вв.) открывается периодом господства метафизических представлений о мире и мышлении, а завершается торжеством диалектического мышления и диалектического взгляда на мир, хотя путь к торжеству диалектики не был прямолинейным. Новое время раздвинуло горизонты познания во всех сферах бытия. Формируются космология, новая география Земли, закладываются основы всех точных наук, объектом пристального внимания становится человек, человеческая история. Мыслители Нового времени словно заново открыли мир, общество и его историю. Метафизическое представление о мире как застывшем, извечно-данном рушилось под напором растущих открытий в самых различных областях естествознания; в итоге все неподвижное оказалось текучим; диалектическое мышление буквально стучалось в головы мыслителей, а метафизике в её устоявшемся смысле слова приходил конец.

Верно, этот новый интеллектуальный поток захватил не всех, особенно французских материалистов ХVIII века, которые готовы были признать движение, но никак не соглашались с общей идеей развития. В силу этого получилось так, что диалектику на её новой основе стали развивать философы идеалистического направления, тогда как материалисты – убежденные сторонники атеистического мировоззрения, – опираясь на тезис «вечности материи», признавали одинаково и вечность за каждой формой существующих видов материи, когда она, изменяясь в индивидуальных состояниях, возрождается вновь в исходной форме. Мир делается гигантским колесом, круговоротом тех же форм бытия. Успехи механики, открытие Ньютоном «закона всемирного тяготения» только убеждали метафизиков в истинности развиваемых ими концепций. Следует указать также и на то, что французские философы-материалисты крайне упрощенно понимали саму материю. Для них она «это то, из чего состоят все вещи и от чего зависит их сущность» (П. Гольбах). Признать эволюцию материального бытия – это подвести себя под удар идеализма, который мог бы поставить перед материалистами встречный вопрос: а откуда пошло все то, с чего началась эволюция? Тогда останется только признать акт изначального творения, а это будет концом материализма!

Философы идеалистического направления сосредоточили внимание на вопросах гносеологии и уяснении законов мыслительной деятельности, поскольку сама эпоха Нового времени потребовала от общества знаний как основы становления товарного производства и рыночных отношений. Наука, техника, новые технологии были призваны для того, чтобы удешевить производство и поднять качество товаров с целью максимального насыщения мирового рынка. В итоге теоретическому, естественнонаучному мышлению был дан «зеленый свет». Общество как бы стихийно заново услышало призыв Бэкона «Знание – сила», хотя пришло к нему в результате практической деятельности.

Философы, увлеченные энтузиазмом раннего капитализма, смотря на свой предмет как на «науку наук», видели себя авангардом научно-технического прогресса. Начинается поиск всеохватывающих теорий, строительства целостных систем, кардинальных решений крупнейших вопросов теории и практики. Элементы диалектического мышления присутствуют почти у всех мыслителей Нового времени (даже у главы французских метафизиков Д. Дидро). Последний «мазок» в построение диалектики как науки и метод мышления внес Гегель – гениальный создатель диалектической системы абсолютного идеализма.

Роль Гегеля в превращении диалектики в целостную систему философского мышления.

Обстоятельно о Гегеле, как и о ряде других мыслителей, будет сказано во второй части настоящего пособия. Здесь же речь об этом философе пойдёт лишь в том объёме, в котором это требуется для рассмотрения вопросов настоящей темы.

Гегель – философ-идеалист. Но идеалист, не похожий на всех идеалистов, живших до него. Согласно его теории, в основании мира лежит не просто идеальное начало, а «абсолютная идея», наполненная всем богатством признаков будущего объективного бытия, будь то внешний мир или человеческая духовность. Идея выступает как «бытие – в – себе», которое стремится к «самопознанию», т.е. хочет разглядеть свою сущность. И она это делает через превращение в «бытие – для – себя», когда она объективируется, становится природой со всеми ступенями её проявления, начиная от низших ступеней неживого и заканчивается человеческим мышлением. Мышление, согласно Гегелю, является высшей ступенью самовыражения и самопознания «абсолютом» самого себя, а философия, как наука всех наук, в состоянии раскрыть все исходные признаки «абсолюта». А поскольку философским мышлением обладает только человек, то он оказывается не просто носителем «абсолютной идеи», а является её высшим воплощением – Духом. Диалектическое мышление человека – это всего лишь копия диалектической сущности «абсолюта», для которого диалектика выступает картиной его внутреннего состояния, картиной движения и развития, является импульсом превращения «бытия – в – себе» в «бытие – для – себя». В итоге «абсолют» себя увидел, познал, а формой познания оказалось человеческое мышление, наполненное всем богатством абсолюта.

Гегель, как философ-идеалист, очень неуважительно отзывается о внешнем мире: он признает его объективное бытие, но здесь Гегель близок к той оценке мира, которая присутствовала уже у Платона: мир – это серость бытия, а подлинным бытием выступает человеческое мышление, в силу этого человек, при этом каждый человек, является «метафизиком»; только животные существуют как чистые «физики», поскольку лишены способности к абстрактному мышлению. Гегель много внимания уделил разработке категорий философии, высоко ценил понятийное мышление, но понятия для него, их связи, переходы и переливы содержаний – не продукт воздействия на мышление окружающего мира, а результат воздействия на сознание «абсолютной идеи»; в диалектическом мышлении человека лишь проявляется диалектическая природа «абсолюта». Гегель жизнь, движение, «игру» идеи в нашем сознании систематизирует, упорядочивает, формулирует законы развития абсолюта, а тем самым и законы диалектики. Согласно Гегелю, развитие абсолюта отражено в трех основных законах:

– закон противоречия (сегодня формулируемый как закон единства и борьбы противоположностей);

– закон перехода количества в качество (сегодня формулируемый как закон взаимного перехода количества в качество);

– закон отрицания отрицания (сегодня чаще определяемый как закон диалектического отрицания).

Верность и достаточность данных законов Гегель подтверждает в Примечаниях к каждому параграфу основного текста, где он дает убедительные примеры проявления выведенных им законов в природе и в общественной жизни. Эти законы проявляются в природе и в обществе потому, что их привносит идея в ходе материализации своих признаков. Но источник их следует искать выше – в идее. Подобное отношение Гегель проявляет и к категориям диалектики. Для него они – не предельно широкие понятия нашего сознания, сформировавшиеся под влиянием познания и практической деятельности, не язык философского мышления, а ступени развития, становления идеи. Согласно его философии, даже сам процесс превращения идеального в материальное, т.е. становление мира, – это превращение «чистого ничто» в определенное «нечто».

В истории философской мысли к разработке категорий приступали многие философы, а ещё больше философов пользовались ими, даже не подозревая о том, что они оперируют понятиями, которые позже будут названы категориями. Осознанно к анализу категорий философии первым подошел великий грек Аристотель, посвятив этому вопросу даже специальную работу. Подход Аристотеля к категориям в принципе является правильным, он признан современной философией. Но анализируемые Аристотелем категории являются описаниями сущностных сторон застывшего бытия (качество, количество, отношение и т.п.), но он не подверг анализу такие категории, как «возможность и действительность», «сущность и явление» и т.п. Но первый шаг в осознанном отношении к категориям был сделан именно Аристотелем.

Дальше Аристотеля в Новое время пошел И. Кант. Кантовское понимание категорий более глубокое (что вполне объяснимо: между этими мыслителями лежат два тысячелетия развития цивилизации). Но одновременно с этим кантовское истолкование категорий содержит в себе серьезный идеалистический момент: согласно Канту, в нашем сознании, вне всякого опыта, присутствуют основные, так называемые априорные (т.е. доопытные, врожденные) категории «время» и «пространство». Их наличие обеспечивает нам формирование в сознании опытных (по его терминологии – апостериорных) категорий. Кроме того, поскольку Кант отстаивал агностицизм в теории познания, то в его истолковании категории в состоянии отразить лишь мир чувственных явлений и мир человеческих представлений.

Анализу объективного содержания законов и категорий диалектики («объективность» надо понимать в её гегелевском смысле, т.е. идеалистически) Гегель посвятил свой главный труд – трехтомную «Науку Логики». Для него категории как ступени мышления и познания – это ступени саморазвития Духа, ступени развертывания всего красочного мира из абсолютного «ничто». Но красоту миру придают не его действительные краски, а нарастающие ступени духовного, которое поднимается до своего полного совершенства, каким оно становится в человеческом сознании, где «абсолют» полностью раскрывается и успокаивается. Первая фундаментальная работа Гегеля так и называется «Феноменология Духа», которую Маркс назвал «источником и тайной гегелевской философии». Гегелевская философия построена её автором так, что она выступает вершиной и окончательным результатом всей истории философской мысли, поскольку только в ней мировой «дух» познал себя и успокоился. Людям осталось только изучать, постигать первоосновы грандиозного мирового процесса всеобщего движения, развития, картину превращения одного в другое, когда разумное вытесняется новой, высшей разумностью, поскольку первая разумность превращается в свою противоположность. Именно в этой идее Герцен увидел в диалектике «алгебру революции», и не только он один.

Гегелевская диалектика не оставила спокойным ни одного мыслящего над проблемами бытия человека, тем более философов. Понимание действительности как воплощенной разумности «абсолюта» давало философское благословение существующему общежитию; но мысль Гегеля о том, что каждая действительность в ходе развития из разумной превращается в неразумную, и на смену ей неизбежно приходит новая, более высокая разумность была воспринята радикальными кругами в качестве философского оправдания неизбежности социальных перемен. Не случайно в той же Германии после смерти Гегеля формируются два направления в рядах сторонников этого мыслителя: старогегельянство (в основном университетская профессура) и младогегельянство (молодые выпускники тех же университетов). Младогегельянцы образовали движение «Буря и натиск», стремясь абстрактными идеалами добра, разумности, просвещения вести атаку на сознание, бурей и натиском мысли перестроить все общество. Среди наиболее видных сторонников «Бури и натиска» были А. Руге, бр. Бауэры, К. Маркс, Л. Фейербах и др.

Литературная характеристика героев этого движения отражена в повести Гёте «Страдания юного Вертера». Печатным органом младогегельянцев был журнал «Немецко-французский ежегодник», издаваемый Руге и Марксом. Одна из статей этого ежегодника называлась «Трубный глас над гробом Гегеля», но вскоре «трубный глас» раздался и над ежегодником, и над самим движением: оно растаяло. Но философия Гегеля, особенно его диалектика, пережила не только своих сторонников, но и противников. Время шумных споров вокруг гегелевского наследия вскоре сменилось периодом изучения гегельянства. Наиболее вдумчивым аналитиком философии Гегеля, особенно её диалектики, оказался один из соавторов «Трубного гласа» – Карл Маркс.

Материалистическое переосмысление гегелевской диалектики в философии марксизма.

Маркс, переболевший гегельянством в молодые годы, в ходе разработки своей социально-ориентированной философии (т.е. имевшей целью изменить социальный мир), нашёл обоснование неизбежности силового переустройства общественной жизни не только в закономерностях развития материального производства, но и в гегелевской методологии анализа движения «абсолютного духа», который прошел путь от «чистого ничто», а завершился «человеческим духом».

Всерьез работать над гегелевской диалектикой Маркс начал с сороковых годов ХIХ века, постепенно переходя от её анализа к критическому переосмыслению, создав в итоге материалистическую диалектику, сохранив при этом сами принципы диалектического мышления. Но одновременно была дана высокая оценка всего богатства содержания гегелевского идеализма, когда универсальная картина бытия, как различных ступеней проявления «абсолюта», была воспринята материалистом Марксом как реальная картина развития мира, всех слагаемых материальной реальности, начиная от неживой природы и заканчивая человеком и его сознанием. Вот как характеризовал проделанную им работу сам Маркс: «Мой диалектический метод не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург (творец. – Ю. Б.) действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней» (Соч. Т. 23. С. 21).

Даже при беглом сравнении наследия Гегеля и Маркса мы видим, что они одинаково признают наличие в сознании диалектического метода мышления, но расходятся в понимании его корней, истоков. Различие вытекает из самого принципиального различия между материалистическим и идеалистическим мировоззрением. Для Гегеля источником диалектического мышления выступает «абсолютная идея», насыщенная диалектикой; для Маркса таким источником является само материальное бытие, окружающий мир во всем богатстве свойств, связей, многообразии видов движения. Диалектика объективного мира отражается в нашем сознании как диалектика нашего мышления. Следовательно, диалектику нашего сознания следует рассматривать как диалектику субъективную, а диалектический характер окружающего бытия выступает объективной диалектикой.

Можно утверждать, что окружающий человека мир просто обязывает человека мыслить диалектически, если мы желаем его постичь, использовать полученные знания в своей материально-практической и духовной деятельности.

Полтора столетия назад подобный подход к гегелевской диалектике был революционным шагом в развитии теоретической мысли, поскольку здесь открывался путь к новому, «антигегелевскому» переосмыслению всей картины бытия при одновременном сохранении за сознанием права на диалектическое мышление. Выведенные Гегелем законы диалектики из законов «абсолюта» стали пониматься как отраженные в сознании всеобщие законы развития всех уровней бытия, от материального до духовного; а категории диалектики – это уже не ступени воплощения идеи в реальность, а ступени познания состояний бытия, раскрытие соотношения движения и покоя, суммарное отражение в сознании общих признаков всех уровней бытия, показатель его единства.

Категории выступают понятиями нашего сознания, но понятиями предельно общими, предельно абстрактными. Ими обозначается всеобщее в каждом виде конкретного. По форме категории субъективны, они – продукт нашего сознания, но то, что в них выражается, находится уже вне нашего сознания. Так что нужно видеть категории как явление субъективно-объективное. Для примера можно обратиться к самой обширной по содержанию категории – «бытие». Бытием является всё, начиная от атома до бесконечной Вселенной, от невидимого для глаза гена живой клетки до слона и крокодила. Бытием выступает и наша духовность: мир мыслей, желаний, надежд и планов. Мы понятием «бытие» все это объединили, связали в цельность, но одновременно не назвав ни единого конкретного признака какой-либо формы бытия. Категориями «рангом» ниже будут выступать категории: материя, сознание, движение, мера, закон и т.п.

Параллельно философия пользуется и такими категориями, которые определяются как парные. Особенность парных категорий в том, что они призваны отразить подвижность, изменчивость, связь внутреннего и внешнего в самых различных формах бытия. Примерами парных категорий могут выступать категории «форма и содержание», «сущность и явление», «часть и целое», «единичное – общее» и др. Парные категории отражают в себе не только устойчивость, но и внутреннюю подвижность бытия. Примерами подобных категорий служат категории «покой – движение», «эволюция – скачок», «причина – следствие», «возможность – действительность» и др. В целом категории диалектики выступают конкретизацией её законов, а сами законы, в свою очередь, выражаются через категории. Следовательно, диалектику как науку необходимо видеть в единстве законов и категорий диалектики. Она выступает и картиной жизни объективного бытия, и картиной отражения в нашем мышлении этого бытия. Она же выступает и общей методологией познания, когда обязывает нас видеть не только бытие в его данном виде, данном состоянии, а обязывает помнить о прошлом и будущем любой формы бытия, постоянной подвижности связей и признаков. Этот всесторонний анализ форм бытия, когда мы мысленно как бы «переворачиваем» интересующее нас явление, будет более эффективным, если мы при этом будем руководствоваться разработанными в философии принципами диалектического мышления. Мыслить диалектически – это:

– во-первых, видеть каждое явление многосторонне, поскольку каждое явление обладает множественностью признаков;

– во-вторых, постоянно учитывать многосторонние связи каждого явления, поскольку связи могут оказывать существенное воздействие на сущность;

– в-третьих, необходимо постоянно видеть «жизнь» рассматриваемого явления, его изменение, предвидеть возможное «завтра»;

– в-четвертых, надо помнить о конкретности сущности, её зависимости от связей. Например, Петров в аудитории – студент; на улице он уже пешеход, в автобусе – пассажир; когда прибудет домой – там он уже ненаглядный ребенок, желанный сын и внук. Вот как следует видеть изменение сущности в зависимости от связей;

– в-пятых, нельзя забывать о наличии таких сторон рассматриваемого объекта (будь то дерево или человек), как наличие в нем внешнего и внутреннего; внешнее, определяемое как явление, всегда богаче, многостороннее, оно способно загораживать сущность («Не покупай коня в дождь, не ищи невесту в наряде». – Посл.). Поэтому важно уметь рассмотреть сущность при всей красочности явления;

– в-шестых, надо уметь за случайным уловить закономерное, основное;

– в-седьмых, и это будет, пожалуй, самым главным, диалектическое мышление недолжно быть схоластикой; оно призвано служить общественно-политической практике и познанию, быть ориентиром в материально-практической деятельности, спутником в сфере повседневного бытия.

Диалектика – компас в мире социальной реальности.

Социальной реальностью (или социальной формой бытия) философия называет жизнь общества. Что такое общество, – относительные знания есть у каждого. Все согласятся с утверждением, что жизнь общества крайне сложна: его образуют народы, нации, слои и классы во всем переплетении очень сложных общественных отношений, исходной единицей которых выступает человеческий индивид. Жизнь и межчеловеческие отношения в развитом обществе нельзя сравнить даже с жизнью большого муравейника: кажущаяся наблюдателю муравьиная суета на самом деле отражает запрограммированную миллионы лет назад схему функций и действий, когда каждая особь выполняет определенную функцию. В обществе нет подобной «программы». Есть конкретные люди с их интересами, желаниями и страстями, которые, в свою очередь, также очень подвижны. Значит, при анализе явлений общественной жизни нужны иные критерии. Тут-то на помощь и должно прийти диалектическое восприятие явлений общественной жизни, диалектическое мышление.

Первым условием жизни и развития человеческого общежития любой степени развития является материально-трудовая деятельность, поскольку люди нуждаются в одежде, пище, жилище и сопутствующих условиях. Это будет являться выявлением существенного признака. Следовательно, по тому, как развито производство в данном обществе, мы можем судить об уровне его благосостояния.

Но закономерным спутником общественного производства выступает распределение. Тут человек перестает быть индивидом и выступает уже в своей социальной роли. Кто есть он среди остальных? Глава государства или последний из его охранников? Председатель правления банка или подметальщик платформ вокзала? Конечно, «мамы всякие важны, мамы всякие нужны», но не всякие мамы или папы одинаково оцениваются при распределении материальных благ. Следовательно, следствием распределения материальных благ оказывается социальное неравенство.

Различие в социальном (т.е. общественном) положении порождает появление различных интересов, противостояние различных социальных слоев и классов. Это чревато столкновениями, вплоть до гражданской войны. Чтобы избежать этого, появляется потребность в необходимости формирования сдерживающей силы, которая поддерживала бы сложившийся тип общественного устройства. Так появляется государство – силовой посредник, организующая сердцевина общества со всеми его атрибутами.

Сформировавшийся в итоге экономический базис общественной жизни порождает соответствующую духовность, общественное сознание, в котором отражаются все перипетии социально-экономического бытия, и которое, в свою очередь, оказывает активное воздействие на социально-экономические и политические основы данного общества. Развивая наше познание общества, прослеживая причинно-следственные связи, мы будем иметь целостное представление о самой сложной форме живой материи – человеческом общежитии.

Здесь мы видим важность диалектического подхода: видеть цельность в развитии, в связях, необходимость восприятия всех сторон «живой жизни», поскольку отрывочное выхватывание отдельных сторон жизни общества не может дать цельного представления.

Диалектический анализ социальной действительности особенно необходим применительно к нашему российскому общественно-экономическому укладу, когда все общество переживает мучительный период формирования новой модели общежития.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Каковы объективные источники формирования диалектического мышления?

2. Как развивалась диалектика в истории развития философского мышления?

3. В чем сила и слабость диалектики, разработанной великим немецким мыслителем Гегелем?

4. В чем заключается материалистическое переосмысление идеалистической диалектики Гегеля?

5. Что такое диалектика объективная и диалектика субъективная? Каково соотношение между ними?

6. Каковы принципы диалектического мышления? Какова роль диалектики в познании явлений общественной жизни?

Тема 7. Общество как форма социальной материи, его элементы и закономерности развития.

Приступая к рассмотрению закономерностей развития социальной материи, мы вступаем в область человеческого общежития, постижения его закономерностей и истории развития. Особенность этой материи в том, что она одухотворена человеческой деятельностью, выступает как единство объективных закономерностей и наличия субъективного фактора: мыслящего и чувствующего человека, который своей деятельностью создал общество, через деятельность реализуются её закономерности. В истории субъективное объективируется, превращаясь в дома, дороги, фабрики, заводы, шахты, научные теории и т.п.

Для философии история, закономерности ее развития, движущие силы многие века были предметом ожесточенных споров. Почти каждый авторитетный философ сменяющих друг друга исторических эпох внес свой «вклад» в разработку теории закономерностей исторического развития. Первым социальным философом можно назвать Платона. Для него понятия «общество» и «государство» еще выступали как синонимы. Общественную жизнь, человеческое общежитие он определял как государство, и современное ему Афинское государство считал несовершенным, отклонившимся от «идеи» государства. Каким должно быть идеальное государство – можно судить по его работе позднего периода «Законы». По Платону, общество – это стабильное консервативное сообщество людей со строгой иерархией положений социальных слоев: правители-философы, воины, свободные ремесленники и рабы. Женщинам предназначен удел служить усладой воинов. Последние годы своей жизни Платон потратил на то, чтобы убедить правителей в необходимости воплощения в жизнь «идеального» государства.

Дальше Платона пошел Аристотель. Он анализировал именно общество, общежитие. Его взгляды можно определить, как отстаивание рабовладельческой демократии, где среди свободных граждан должны быть умеренность в имуществе и равное участие в управлении общественными делами; каждый свободный гражданин – политик, т.е. предназначен жить в обществе. Рабы не предназначены к «политической жизни», они – «говорящие орудия», их удел – работа на общество. Моделей идеального общества Аристотель не строил.

В века господства христианской идеологии общество и его законы анализировать никто не пытался: и так все ясно – все предопределено Богом, который и творец, и промыслитель (руководитель, дирижер) мира, в том числе и хода человеческой истории.

Лишь с наступлением «века разума» философия всерьез стремилась понять, осмыслить законы общественной жизни и законы общего хода развития истории. Идею высшего «промысла» уже никто не поднимал и не отстаивал. Все теории вращались вокруг раскрытия «человеческой» составляющей в исторических событиях и в крупных общественных переворотах. Двуплановость человека (наличие материальной жизни – труд, семья, производство, торговля и др.; а также духовной составляющей человеческого бытия: знания, моральный мир, мотивы деятельности, волевое начало, даже психологические черты характера правителей) была подвергнута внимательному анализу. Не было забыто и влияние природно-климатических особенностей в развертывании ареалов ранних цивилизаций и их последующего воздействия на историю.

В результате этих затянувшихся исканий были получены и определенные результаты, которые прочно вошли в историческую науку. Во-первых, была нащупана идея исторической закономерности; во-вторых, была показана важная роль в истории материально-трудовой деятельности, приведшей к разделению общества на классы и появлению частной собственности; в-третьих, много внимания было уделено раскрытию важной роли третьего сословия (трудящихся) в историческом процессе, что было вполне закономерно на фоне разворачивающихся в Европе буржуазных революций. А позже эта мысль получила завершенное выражение при раскрытии роли народных масс и личности в истории.

Одновременно с этим примеры Кромвеля (в Англии) и Наполеона (во Франции) давали пищу и для создания теорий иного рода: история развивается «по произволу» великих личностей, которые увлекают народ своим энтузиазмом, обещанными идеалами, то есть направляют историю в нужное для них русло. В этом направлении, развивая теоретические искания, авторы порой доходили до крайностей: история той же Франции рисовалась как история дворцовых интриг, амурных увлечений французских королей, их настроения от встречи с очередной любовницей. (Примером серьезного отношения к этим концепциям могут служить «исторические» романы А. Дюма типа «Трех мушкетеров», где художественно-убедительно показано, как история Франции висела на кончике шпаги Д’Артаньяна и ревности Ришелье).

Двухвековые теоретические искания привели к оформлению двух основных историко-социальных концепций: материалистической (ее полнее всего выразил граф Сен-Симон) и идеалистической, построенной Гегелем, вытекающей из его системы абсолютного идеализма применительно к обществу. Сен-Симон полагал, что определяющее значение в истории имеют «индустрия» (под которой он подразумевал все виды экономической деятельности людей) и соответствующие ей формы собственности и классы.

Каждая общественная система, согласно Сен-Симону, развивает постепенно и до конца свои идеи и господствующие формы собственности, после чего эпоха созидательная, «органическая» сменяется «критической», разрушительной эпохой, ведущей к построению более высокого общественного строя. Таким образом, в социологической системе Сен-Симон сделал первый шаг по пути рассмотрения общественных явлений как различных сторон закономерно развивающегося целостного организма (Н. Застенкер). «Историю Гегель рассматривает в целом как «прогресс духа в сознании свободы», который развертывается через «дух» отдельных народов, сменяющих друг друга в историческом процессе по мере выполнения своей миссии. Идея объективной закономерности, прокладывающей себе дорогу независимо от желаний отдельных лиц, нашла свое превратное отражение в учении Гегеля о «хитрости мирового разума», пользующегося индивидуальными интересами и страстями для достижения своих целей» (Э. Ильенков). Идея Сен-Симона получила окончательное завершение в учении Маркса об истории как закономерной смене общественно-экономических формаций и устремленности истории к построению коммунистического общества, а гегелевская концепция хода исторического процесса нашла отзвук у Фейербаха, для которого история человечества – это история развития индивидуального религиозного чувства и формируемого на этой основе морального мира.

Природа как естественное условие существования и развития общества.

Социальная материя – общество – это верхний ярус материального бытия. Поскольку мир – материальное единство, где все связано, то ни одна форма материи не может существовать изолированно. С учетом же того, что социальная материя является очень сложным образованием (о чем речь пойдет позже), ее естественным основанием выступает нижележащий ярус бытия – неживая и живая природа. В этом общефилософский смысл концепции единства общества и природы, но в этом единстве общество выступает зависимой стороной, а природа, наоборот, может существовать и вне всякого присутствия на нем общества (ближайшее подтверждение – Луна; там не обнаружили не только обитателей или растений, но даже ни одной живой клетки; и ничего, планета существует!). Человечество не просто «опирается» на всю природу, но и включило ее часть в свой повседневный «обиход»: окультуренные растения, прирученные и видоизмененные животные, использование «даров природы» в пище и особенно мощно – включенное в промышленное производство природное сырье: руды, газ, нефть, уголь и многое другое. Следовательно, общество, осуществляя процесс жизнедеятельности, буквально пронизано природой и без этой «пронизанности» оно бы существовать не смогло.

Так же обстоит дело и с человеком. Он – явление природно-социальное. Биофизиология его телесной организации, отправление жизнеобеспечивающих функций организмом, ритмика жизнедеятельности, «биологические часы» (смена бодрствования сном, ощущений сытости и голода, напряжение и расслабление организма и т.п.) – всюду чувствуется природа. Наше «исключение» – это сознание и осознанные материально-производственная деятельность и социальное поведение. Этого в природе нет.

Природа выступает также базой развития общества. Для развития нужны не только желание и готовность что-то улучшать, но нужна база, которая выступит материальной основой такого развития. Развитие – это, во-первых, наличие материальных условий для такого развития; природная среда, дающая возможность для расширения деятельности; во-вторых, нужны средства, способные повысить эффективность материальной деятельности; в-третьих, только в ходе активного воздействия на природу создается запас материального «ресурса» для развития человеческого ресурса. Перечислять можно многое из «нужного». И это многое создается в ходе деятельности (материальной и духовной), общество прогрессирует. Где необходимых природных условий нет, там нет и никакого развития. Как пример: на американской Аляске вся цивилизация «материковая».

Географическая среда и ее исторический характер. Элементы географической среды.

Природа в широком смысле слова – это вся Вселенная, что для жизнедеятельности общества, конечно, многовато. А в узком смысле слова, природа – это наша земля: все, что на ней; все, что над ней; и все, что в ней. Человеку в равной мере необходимы суша, моря, морские обитатели, леса, луга, пустыни и тундры, почти все земные обитатели (включая многие микроорганизмы почвы и нашего процесса пищеварения). Человек и общество в целом существуют, осуществляют свою жизнедеятельность сегодня почти на всем земном шаре. Но так было не всегда. Обратимся мысленно к далекому прошлому, когда общество еще не было планетарным, а представляло собой отдельные очаги цивилизации, формировавшиеся в наиболее благоприятных для выживания природно-климатических условиях. В социальной философии этот ареал жизнедеятельности человека называется географической средой. Это станет более понятным, если обратиться к более древним временам, периоду родоплеменной формы общежития. Род, как правило, обосновывался на определенной территории, дававшей ему все необходимое для примитивной жизни: удобное жилище (пусть это была даже природная пещера), наличие угодий для рыболовства и охоты и др. Для первобытных людей место их обитания казалось центром мира, но по мере роста практики, трудовых навыков, разрастания рода ареал освоенного мира постепенно расширялся: пещеры уже не хватало, дичь в ближайшем лесу пропадала, сушняка для топлива становилось все меньше и т.д. Таким образом, древние оказывались перед необходимостью расширения ареала своей жизнедеятельности.

Параллельно с этим географическая среда разрасталась не только «вширь», но и «вглубь». К примеру, тот же лес первоначально служил для людей только местом охоты и как источник топливного материала; после того, как люди научились строить искусственные жилища, лес превратился в источник строительного материала, приобретали ценность для жилища одни породы деревьев при одновременном понимании бесполезности других. Позже, через тысячелетия, лес превратился в строительный материал для мебели, в сырье для химической промышленности. Одним словом, леса стали сегодня национальным богатством, незаменимым материалом определенных отраслей промышленной деятельности. Примерно то же самое можно сказать о земле и ее недрах: она, из места для жилища, превращается и в пастбище для скота, и становится основой земледелия. Ее недрами пользуются уже первые гончары, позже – рудокопы, затем она оказывается кладовой угля, нефти, газа, строительных материалов и т.д. Одним словом, использование природы расширяется по мере развития человечества. Сегодня мировая цивилизация стремится пробиться к иным планетам, и это не ради любопытства: околоземную массу воздуха современная промышленность уже давно «взяла в оборот» (компрессорные станции и кислородные цеха в металлургическом производстве, подземные разработки, проведение подводных работ и др.). Так что атмосферный воздух сегодня нам нужен не только для дыхания, без него «умрут» многие отрасли промышленности. Это и определяется понятием исторический (т.е. меняющийся, развивающийся) характер географической среды.

Географическая среда многокачественна, и во всех своих проявлениях она нужна человеку. Но все ее многообразие можно поделить на два больших блока – это предметы потребления и предметы производства. Если мы присмотримся к географии ранних цивилизаций, то обнаружим, что они развертывались там, где были не просто благоприятные природно-климатические условия, но там, где были при том и богатые природные условия: много дичи, рыбы, фруктов, ягод; всего того, что можно было сорвать, поймать, найти и потребить. Что-либо делать дополнительно с этими предметами было не нужно (если не считать отмывания от грязи, ощипывания, зажаривания, поиска дров, воды и др.). Долины Нила, Междуречье (долина между Тигром и Евфратом), долины Инда, Ганга (в Индии), Дуная и Волги (в Европе) и были местами формирования ранних цивилизаций (что касается африканского континента, то его равномерное заселение, особенно южнее Северного тропика, наблюдалось с самых древнейших времен – это подтверждают археологические раскопки).

В этих благодатных условиях природа без труда давала необходимый минимум предметов пропитания, а жаркий климат не создавал забот об устройстве теплого жилища. И лишь по мере расширения практики, роста потребностей люди стали использовать и сырьевую базу своего обитания, при этом в нарастающей прогрессии. Сырьевая база истории, т.е. предметы производства, имеет одну интересную особенность, какой лишены предметы потребления: она как бы впитывает в себя живой труд, становится все нужнее людям. Обратимся к элементарнейшему примеру. Стоящее в лесу дерево можно продать за одну цену; если это дерево спилить, обрубить на нем сучья, превратить в «хлыст» (термин лесозаготовителей) – цена его будет уже выше; если этот хлыст «разогнать» на доски, то цена их будет еще выше; если мы из досок изготовим мебель – цена мебели окажется несравнимой с первоначальной ценой дерева «на корню»: живой труд повышал стоимость и потребительную стоимость дерева, он как бы овеществлялся в вещах.

Ярчайшим примером роли данного фактора является современная Япония, практически не имеющая природного сырья и использующая только привозное. Но японская промышленная продукция, насыщенная живым трудом, оказывается конкурентоспособной на мировом рынке. Своих топоров, лопат, кувалд из привезенных руд Япония не производит: их рыночная стоимость не намного превысит стоимость купленного металла. Но вот предельно трудоемкую продукцию («высокие технологии») производит в изобилии (электронику и микроэлектронику, наручные телевизоры, компьютерную технику, автомобили повышенного качества; у нее же самый «умный», т.е. напичканный электроникой, рыболовный флот, самые мощные в мире нефтеналивные танкеры и т.д.). В итоге Япония, интенсивно используя живой труд, рационализируя технологии, чужую сырьевую базу превратила в источник национального богатства.

Интересно проследить диалектику влияния на жизнь общества предметов потребления и предметов производства. Если раньше богатые народы были богаты дарами флоры и фауны, и обедненные этими дарами народы смотрели на них с завистью, то сегодня народы, обладающие благоухающей природой, оказываются народами бедными. Они настойчиво бурят и сверлят свои недра, пытаясь отыскать в них хотя бы что-то, что можно пустить в производство. В этом отношении характерен регион Индокитая, где буквально все пищит и ползает. Природа в этом регионе земного шара роскошная, привлекательная для туристов. На обед можно заказать любое мясо – от слонины до змеиного; бананы растут повсюду, в пищу местное население использует буквально все живое, которого хватает в изобилии. Но все то, что характеризует современную цивилизацию (машинизация, топливные и энергетические ресурсы, технологичность производств) все это привозное. Регион Индокитайского полуострова беден недрами. Потому там так беден народ, потому там сосредоточено производство наркотиков и процветает проституция: нужны деньги, чтобы выжить.

Но почему, может возникнуть вопрос, сельскохозяйственная продукция не может выступать источником национального богатства? Ответ очень прост: предметы потребления не повышают свою стоимость пропорционально вложенному труду. Например, если из килограмма яблок ценой в 19 руб. насушить компот, то его можно, при хорошем рынке сбыта, продать по 40 руб. кг. Выгода налицо, если не подумать. Из нашего исходного килограмма мы можем насушить только 0,2 кг, а это будет стоить 8 руб. при «хорошем рынке» (малый завоз – повышенный спрос). Наши трудовые затраты, плюс электроэнергия сушилки – и эти 8 руб.?! Выходит, что труд только уменьшил стоимость исходного продукта. Страны сельскохозяйственные своей продукцией торгуют себе в убыток; государства с высокоразвитой экономикой свое сельскохозяйственное производство дотируют (доплачивают производителю разницу между себестоимостью и рыночной стоимостью продукции). В противном случае цены на продукты подскачут «до неба», потребитель будет стремиться перейти к натуральному хозяйству, т.е. к самообеспечению (что и происходит на общеизвестных «шести сотках», когда их владелец трудозатраты не меряет, считает, что все у него «получено даром»). Следовательно, богатство народа сегодня меряется не просто природой, но природой, насыщенной сырьевой базой. В этом вопросе России повезло: у нас есть все или почти все; дело осталось за «небольшим» – научиться высокотехнологично работать, превращая труд в стоимость.

Влияние природных условий на темп развития истории.

Как можно понять, естественно-географическая среда далеко не одинакова в разных поясах земного шара. Из школьного курса географии студенты помнят, что на земном шаре принято выделять зоны жаркого климата, умеренный пояс, полярные зоны. Сегодня человечество практически расселено по всему земному шару, но когда-то было так, что население скучивалось в зонах жаркого пояса, по своим природно-климатическим признакам наиболее благоприятного для выживания в период низкого развития производства, большой зависимости от внешней природы. Но получилось так, что благодатная природа, обилие флоры и фауны оказались той «ловушкой», куда «попались» народы: относительная легкость существования не стимулировала борьбу за выживание: угрозу жизни представляли лишь бегающие и плавающие «соседи», т.е. разного вида зверье. Условия общежития, первичный коллектив был в состоянии от одних видов зверья отбиться, от других – защититься, от третьих научились держаться подальше. В целом общество выживало, затрачивая минимум усилий для получения исходных предметов потребления.

Благодатная среда не стимулировала развитие предметно-трудовой деятельности, а это, в свою очередь, сказывалось на общем уровне развития общества, поступательном движении истории: здесь история не шла, а как бы «плелась». Такой же темп развития истории наблюдался и у народов северных зон земного шара, но уже не из-за наличия благоухающей природы, а наоборот, от ее скудности, суровости условий существования. Здесь природа, в полном смысле слова, отбирала у людей все силы в ходе их борьбы за существование, но результат такого непосильного противостояния был минимальным: созданных материальных предпосылок для развития едва хватало на воспроизведение уже бывших условий жизни; о каком-либо прогрессе речь тоже вести нельзя.

В ранний период истории в наиболее благоприятном положении оказались народы умеренного пояса. Здесь природа давала в готовом виде лишь минимум для проживания, а все остальное приходилось добывать тяжелым трудом. Но этот труд был результативным, повышал благосостояние, помогал росту знаний, опыта, совершенствовал самого человека и вообще создавал материальную базу для совершенствования всех сторон общественной жизни. В итоге имеем следующую картину: природа богатая и слишком бедная развитие общества сдерживает, природная среда умеренного пояса земли развитие стимулирует. Вот почему к началу эпохи Нового времени народы мира подошли с различными уровнями общественного развития. Это позволило народам умеренного пояса земли превратить остальной мир в свои колонии и полуколонии: вооруженные пушками и ружьями колонизаторы шли завоевывать народы, имевшие на своем вооружении луки и каменные топоры. Но мужество туземцев было бессильно против вооружений колонистов. Колонии Британской империи в 50 раз по площади были больше метрополии. Нечто подобное было и у Франции, прибравшей к рукам чуть ли не весь север африканского континента. Юг азиатского материка был поделен между Англией, Францией и Японией. Двадцатый век в истории народов Земли произвел большие перемены: колониализм ушел в историю, началось выравнивание цивилизаций. Время показало, что причиной былой отсталости являлись не расовые, не национальные особенности, а низкий уровень развития производительных сил, сознательная политика метрополий на задержание развития зависимых народов. Груз природы (ее благодать или суровость) стал преодолеваться. Активизировалась материально-производственная деятельность. Народы словно проснулись от исторической спячки, уходит в прошлое деление народов на развитые и отсталые; сегодня можно вести речь лишь о промышленно-развитых и промышленно-неразвитых странах, без привязи этого состояния к специфике природно-климатических условий. На первое место выдвигается сырьевая база для промышленности.

Природа и современная цивилизация. Экологические проблемы человечества.

Проблемы отношения общества к природе всегда волновали человечество. Человек в своей деятельности постоянно стремился относиться бережно к объекту своего воздействия, поскольку от этого зависела эффективность его деятельности. Земледелец берег землю, скотовод – животных, ремесленник – орудия своего производства. Но тот же скотовод совершенно не задумывался над тем, какое воздействие оказывает его скот на почву и растительность: травы было много. В равной мере это было характерно и для земледельцев: истощенные земли забрасывались, осваивались новые территории. Веками формировалась психология, что природы много, и человек в ней полный хозяин, может поступать по своему произволу.

С точки зрения современного экологического сознания такое отношение к природе мы назовем варварским, но до наступления эры капиталистического производства над этим не задумывались, хотя тревожные «сигналы» природы к людям уже были: стада коз оголили горы Османской империи; о ливанском кедре, из которого строился Иерусалимский храм, остались воспоминания только в Библии; по законам штата Калифорния (США) запрещается стрелять в зайцев из окон трамвая, хотя сегодня в Сан-Франциско нет ни трамваев, ни зайцев. Но 100 лет назад, когда по улицам пошли трамваи, зайцы-то, значит, были! На Руси к царскому столу подавалась стерлядь – «царская рыба», которую вылавливали в Москве-реке и Яузе. Район Сокольников – место царской охоты на тетеревов и рябчиков; на север от Москвы, вплоть до Дмитрова, тянулся глухой бор, в котором «пошаливали»; сегодня лишь старожилы Северного округа Москвы могут вспомнить, что здесь когда-то было ближнее Подмосковье, называемое Лихоборами. В Европе от «голубого Дуная» остался только вальс Штрауса; в Рейне, воспетом в рыцарских балладах, в стихах Гете и Гейне, рыба больше не живет; нет там больше и русалок, когда-то в изобилии сидевших на скалах в лунные ночи и поджидавших запоздалых рыбаков. Примеры «цивилизованного варварства» можно наблюдать на всех континентах земли. Сегодня от современной индустрии меньше всего пострадала Австралия, но это – «пока»; недалекое технотронное будущее всей земной цивилизации скажет свое слово и там.

Примеры трагедийного состояния природы подкрепляются цифровыми данными.Философия требует подниматься к обобщениям, поиску закономерностей и причин складывающегося дисбаланса в отношении «общество – природа». Природно-естественный ландшафт и вся верхняя оболочка Земли, как ее наиболее ранимая пленка, формировались миллионы лет, когда природа в ходе эволюционного изменения как бы «утряхивала», сближала все виды бытия живой природы. В итоге сложилось природно-климатическое и экологическое равновесие форм, обеспечивающее их сосуществование; наш далекий предок с самого начала этапа человеческого существования своей деятельностью вторгался в это «равновесие», нарушая его. Но до поры до времени это вторжение было незначительным, и природа быстро восстанавливала нарушаемый баланс.

Однако скорость нарушения баланса и его восстановления никогда не была одинаковой. Срубить дерево можно за несколько минут, природе требуется 20–30 лет, чтобы выросло новое дерево; небольшую канаву глубиной в метр можно вырыть за несколько часов, природа выравнивает это «изделие» за сто лет! Активное воздействие на природу началось около 10 тыс. лет назад, когда оформилась «человеческая» эпоха: появились каменоломни, практикуемый монокультуризм в ведении сельского хозяйства истощал землю, скотоводство также вносило изменения в сложившийся видовой баланс растительного мира.

Но подлинный дисбаланс стал вырисовываться тогда, когда на смену натуральному хозяйству пришло товарное, когда производить стали не просто нужное для выживания, а требуемое для рынка. Рыночная экономика развивается при постоянной интенсификации, расширении производства. Целью производства становится прибыль, а природная среда превращается в средство получения прибыли. Ни о какой гармонии с природой, особенно в период раннего капитализма, не могло быть и речи. Одумываться человек начал только тогда, когда природа стала давать «сбои»: мелели реки, истощались запасы лесов, увеличивалась стоимость исходного сырья.

Развивая производство, человечество создает и сопутствующую ему инфраструктуру: города, дороги, предприятия, комплексы машин и технологий, которые являются искусственно «привитыми» к земле. Над природой создается искусственный пресс, к которому ее организация не приспособлена. В последнее столетие общество столкнулось с такой проблемой, как утилизация отходов: природа медленно, но «переваривает», усваивает те отходы цивилизации, которые являются отходами самой природы: железо медленно, но ржавеет; хлопчатобумажная ткань перегнивает; кирпичный дом за столетия разрушится и станет вновь неживой природой. Но как быть с теми материалами, которые получены под громогласный ликующий голос: «Человечество, благодаря своему гению, научилось делать материалы, которых нет в природе!».

Ликование продолжалось недолго: оказалось, что природа наши научно-технические достижения не перерабатывает; полимерные материалы остаются в первозданном виде и после десятилетий пребывания в земле. Наши пластмассы, синтетические материалы можно закапывать в землю и завещать богатство правнукам: мохеровая кофта или нейлоновая сорочка достанутся им новенькими! Природа отторгает «человеческое». Одинаково отторгается оно и нашим телом; не случайно педиатры настойчиво рекомендуют не наряжать детей в синтетику (имеется в виду, что взрослый организм закален, ему носить искусственное, пользоваться полимерными изделиями менее вредно). Но это – глубокое заблуждение. Мы, оказавшись в искусственном цивилизованном вещном мире, подвергаем опасности саму нашу биофизиологическую основу. «Полимерный мир» для человеческого организма губителен.

В ХХ веке цивилизованное человечество всерьез поставило вопрос об охране природы, формируется экологическое движение «зеленых». Надо полагать, что оно вскоре станет действительно интернациональным. Основания для такого объединения есть. Лозунг «Охрана природы – дело каждого!» не столь уж и мудр. Но у него, с позиций философской оценки его содержания, есть существенная методологическая слабость, поскольку вопрос ставить надо как раз наоборот: природа, как нижележащий слой бытия по отношению к обществу, в своем бытии не зависит от социальной материи. Человечество может природу изуродовать, разбалансировать гармонию ее составляющих, но уничтожить природу человечество не может. Но вот своей бездумной промышленной деятельностью, подгоняемой стремлением к материальному изобилию, оно может сделать окружающую среду несовместимой с требованиями своей биофизиологической природы. И погибнет не природа – погибнет в своих испражнениях человечество. «Хочешь выжить – береги природу!» – вот что должно сидеть крепким «гвоздем» в сознании каждого индивида.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. В чём заключается исторический характер социальной материи?

2. В чём различие понятий «природа» и «географическая среда»?

3. В чём состоит исторический характер географической среды?

4. Почему природа способна влиять на темп развития истории?

5. В чём причины дисгармонии между природой и современной цивилизацией?

Тема 8. Материальное производство и социальные следствия его развития.

Материальное производство как сущностный признак общества. Элементы материального производства.

Общество состоит из индивидов, включенных в сложные общественные связи: производственные, правовые, политические, нравственные, культурные и др. Но у всех этих связей есть единое основание, что объединяет всех людей и вообще делает возможным существование общества – материальное производство. Чтобы жить, люди должны питаться, строить жилище, иметь одежду и др. Все это общество получает за счет природы через трудовую деятельность. Благодаря труду предметы производства превращаются в предметы потребления, которые человек непосредственно использует по прямому назначению: продукты труда становятся условием выживания, формой связи нижележащей и вышележащей материй. Труд – это не просто деятельность, а деятельность осознанно-целевая. Человек имеет идеальный план своей деятельности, он знает, что ему нужно, как этого достичь, какие орудия труда использовать.

Трудовая деятельность носит исторический характер. Она появляется вместе с человеком, являясь условием его биологического выживания, и постоянно развивается и усложняется параллельно развитию человека. В этой связи уместно поставить вопрос: кто кого движет – человек свою деятельность или деятельность меняет человека? Поставленный в такой форме данный вопрос отдает духом софистики. Здесь забыта внешняя среда, духовное «Я» человека, его материальные и духовные интересы. Что заставляет человека заниматься деятельностью? Инстинкт самосохранения. В далеком прошлом это был ведущий зов жизни, не затуманенный более поздними социальными наслоениями. Чтобы выжить, человек использовал все, что принималось его организмом, что смог он достать, найти, догнать. Но это была еще стадия собирательства готового, природного. Труд в собственном смысле слова начинается тогда, когда данное природой необходимо было как-то преобразовывать, подгонять его под меняющийся организм. Кроме того, нельзя забывать и такое обстоятельство, как момент осознанного отношения к предметной среде и способность к образному отражению того, чего в наличии еще нет. Этот идеальный результат заставлял человека отыскивать в реальной среде нужный исходный материал, а также то, с помощью чего это можно реализовать, – орудия труда. Следовательно, трудовая деятельность – это всегда орудийно-преобразовательная деятельность.

Но результат труда редко совпадает с его первоначальным замыслом даже в наше время, при современном уровне производственных навыков, прошлого опыта и имеющихся знаний свойств исходного материала. Это расхождение было, надо полагать, еще большим в то далекое время, когда производственная деятельность была в стадии становления. Потому и результат деятельности – продукт труда – удовлетворял потребность лишь отчасти. Это несовпадение заставляло искать пути совершенствования орудий труда, совершенствовать трудовую деятельность, глубже вникать во все звенья трудового процесса, становиться более искусным производителем. Получается, что труд совершенствовал все стороны орудийной деятельности, в том числе и самого человека.

Если при этом помнить, что трудовая деятельность с самого начала носила коллективный характер, то все те процессы, о которых было только что сказано, в одинаковой степени получали отзвук во всем коллективе: совершенствовался весь коллектив, складывался начинающийся профессионализм, первоначальное разделение труда внутри единого производственного процесса. Так, готовясь к рыбной ловле, одни члены рода могли искусно плести сети, другие – пользоваться «веслами» того периода, третьи – быть искусными загонщиками рыбы и т.п. Растущий профессионализм повышал результаты коллективных усилий, сплачивал первичный производственный коллектив, намечалось разделение функций. Появлялись организаторы и исполнители.

С развитием истории, общественной организации орудия труда не просто изменялись, делались более сложными, но они становились многоступенчатыми, когда между человеком и объектом его труда использовалась уже цепь сопутствующих орудий труда, а сам производственный процесс становился многоступенчатым. Если первоначально для обработки земли предок просто использовал приспособленную для этого палку, то уже древние египтяне и греки землю пахали бревном с оставленными на нем комелями больших сучьев. Следовательно, здесь дерево предстояло срубить, обработать, оставив один – два больших отростка, подготовить его для упряжки вола, сделать саму эту упряжь, обучить вола таскать это бревно, подготовить «пахаря» – и лишь после этого начинать вспашку.

Если мы посмотрим на современную пахоту, то внешне увидим трактор – тракториста – плуг – борону за плугом. Но за этим простым производственным процессом нужно разглядеть весь технологический процесс изготовления трактора, плуга, бороны, подготовки тракториста, весь цикл движения сырья от карьеров до доменных и мартеновских печей, получение на прокатных станах металлов нужного профиля и т.д. Словом, наш трактор, плуг и борона воплощают в себе результат работы горно-металлургической, машиностроительной индустрии, промышленных НИИ и КБ, состояние научно-технической мысли данного времени. Внешне все это – лишь трактор и плуг. Следовательно, роль производительных сил заключается в том, чтобы обеспечить человечеству связь с природным материалом и преобразовать его до нужной потребительной формы. Это то, с помощью чего человек делает, производит нужное.

В силу коллективного характера производственной деятельности люди неизбежно вступают в ходе производительного труда в определенные отношения (организаторы – исполнители; владельцы средств производства – организаторы – исполнители; собственник средств производства – наемные организаторы – наемный производственно-технический персонал – наемные рабочие). В социальной философии, анализирующей материально-производственную деятельность общества, эти складывающиеся в процессе общественного производства взаимные отношения людей, групп, слоев, втянутых в общественное производство, называются производственными отношениями.

Они просты, всем понятны лишь на ранних стадиях общественного производства (внутри рода, общины и т.п.). Но по мере развития общественной жизни, усложнения самого материального производства, вовлечения в него все большей массы населения производственные отношения делаются все более сложными, многоярусными; каждое звено этих отношений функционирует во имя конечного результата, подчиненного интересам всего общества. Они складываются объективно, независимо от воли и сознания отдельных людей.

В период господства марксистского социально-классового рассмотрения законов развития общества производственным отношениям давали жесткую социально-классовую характеристику: всю историю общества делили на пять этапов, «общественно-экономических формаций»: первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, буржуазную, коммунистическую (социализм – промежуточный этап, переходный период от буржуазной формации к коммунистической). За основу брался характер производственных отношений. Такое членение разрывало историю, делало ее историей борьбы классов за устранение одних производственных отношений и утверждение новых. В действительности производственные отношения включены в общую ткань общественных отношений, выступают показателем уровня совершенства цивилизации, мерилом ее «человечности». Абсолютизировать их – это искажать действительный смысл истории, игнорировать постоянное присутствие в общественной жизни человеческого фактора: воли, сознания, знаний, целей, объективных возможностей данного периода состояния общества. Производственные отношения так же подвижны, как подвижна сама общественная жизнь.

Исторический характер производительных сил. Появление классов и государства как результат развития производительных сил.

Производительные силы общества постоянно развиваются и обогащаются. Это обуславливается рядом факторов. Во-первых, изменяется самый главный элемент производительных сил – человек: идет рост его знаний, опыта, профессиональных навыков, постоянно присутствует стремление обеспечить свою будущность. Во-вторых, изменяются сами потребности. Первейшей из них является удовлетворение биологически необходимого минимума (т.е. чтобы просто не умереть от голода). Но ее удовлетворение вызывает новую потребность: расширение потребления, его разнообразие; человек, реализуя одну потребность, своими растущими интересами как бы «подстегивает» себя двигаться дальше, искать новое, более производительное. В-третьих, уже с самого раннего периода в развивающемся обществе начинает формироваться общественная потребность, т.е. необходимость делать что-то, что, казалось бы, не нужно отдельному индивиду, а всем вместе – нужно: перегородить ручей, сделать большой плот, возвести земляной вал от наступающей ливневой воды с соседнего холма и т.п. Здесь уже индивидуальные орудия труда могут оказаться непригодными, возникает потребность придумывать что-то новое. Характер задачи заставляет искать соответствующее решение. И его, как правило, находили (например, строительство гигантских пирамид инками, египтянами. Здесь была использована не только физическая сила, но и определенные технические решения). Потребности человека учат. Учат не только делать что-то, но и заставляют многое знать, помнить опыт предков, опираться на него. Производительные силы общества каждого данного периода несут на себе печать всей прежней истории человечества, его знаний, навыков, его интеллектуальных способностей.

По мере развития общества производство производительных сил само становится отдельной отраслью общественного производства (тракторостроение, станкостроение и др.). Новые производительные силы, чтобы они могли функционировать, требуют создания соответствующей инфраструктуры (дорог, строений, средств связи и др.). Производительные силы становятся технически громоздкими. Если дикарь мог применить свое копье или каменный топор там, где нашел подходящий для производства материал, то современные производительные силы становятся в большинстве своем стационарными, а человек обеспечивает их доставляемым сырьем. И лишь в земледелии и кормозаготовках производительные силы приходится доставлять к месту назначения (тракторы, комбайны, косилки, сеялки приходится доставлять к месту применения, а не землю к тракторам).

В общем виде исторический характер производительных сил – это картина их постоянного усложнения; ее можно представить в виде схемы: ручной труд – труд с использованием тяглового скота – труд с использованием первых механических двигателей (ветряных и водяных) – машинный труд – частичная механизация (когда производственный цикл движется по цепи: машина – живой труд – машина – снова живой труд и т.д.) – полная механизация (набор машин и механизмов выполняют весь производственный цикл) – автоматизация – кибернетизация, когда машинам передается уже и функция управления производственным процессом. Уровень развития производительных сил свидетельствует об уровне цивилизации. В них выражаются не только материально-технические возможности общества, но, что особенно важно, уровень развития основного производителя – человека, поскольку даже самый высокий уровень машинизации возможен только тогда, когда общество в состоянии обеспечить функционирование этого уровня, оставаясь выше развитой им материально-технической базы своего существования.

Производительные силы, расширяясь и усложняясь, одновременно расширяли и сами общественные отношения, делая их более сложными, многосторонними. Если на первом этапе развития общества с помощью примитивных производительных сил производство могло обеспечивать лишь минимум материальных благ для своего существования, то по мере развития и усложнения производительных сил они становятся источником богатства (т.е. с их помощью получался излишек над минимумом, за который началась борьба внутри становящегося общества, которая привела в конце концов к расслоению общества на классы).

Как же формируются классы? Источники будущего классового деления уже заложены в первобытном обществе, в родовом строе общественной жизни. Древний род – это не математическая сумма индивидов, а это сумма социальных индивидов, отражающая иерархическое строение родовой организации, где все были равны в своей бедности и беззащитности перед внешними условиями, но были не равны по своей роли в общеродовой организации. Древний человеческий род – общность организованная и управляемая, со строгим разделением функций внутри рода, где каждый участвовал в общей жизни рода в силу своих способностей, значимости индивидуального «Я». Глава рода, шаманы, наиболее удачливые охотники и самые смелые воины были элитой родовой организации. Подчинение единой воле уже присутствовало: иначе род не смог бы выжить. Когда наметился рост производительных сил, стал создаваться относительный излишек материальных благ, то он, как правило, оказывался в собственности родовой элиты. И сородичи с этим мирились: действовало право сильного. Здесь и обнаружилось, что производительные силы не просто создают условия для выживания, но и являются источником получения богатств, которые, в свою очередь, поднимают общественный статус сородичей внутри рода. Открылась тайна живого труда: способность производить больше того минимума, который нужен на его восполнение. Начинает появляться рабство: сперва за счет захватнических войн, а после – из числа обнищавших соплеменников.

Следовательно, классовое деление появляется тогда, когда единичная рабочая сила за счет новых орудий труда оказалась в состоянии производить больше того минимума, который нужен для ее содержания. Раб стал выгоден. С «открытием» рабства начались войны за захват сфер приложения живого труда: земель, рудников, каменоломен, лесных и речных угодий, всего того, где с помощью живого труда и примитивных орудий можно было получить продукты для обмена. Натуральное производство в руках владельцев земель, лесов, каменоломен, серебряных и медных рудников превращается в рыночное. На базе рабского труда расцветает торговля: появляется особый слой торговых посредников – купцов. Зарождается и эквивалент произведенных товаров – деньги. А поскольку единого мирового рынка еще не существовало, то появляется и «предок» современных банков – меняла, обменивающий деньги одного народа на деньги другого. Курс «валют» разных стран привозили те же купцы. Абсолютной валютой древней торговли служило золото.

Отсюда видно, какие сложные и глубокие изменения в обществе были вызваны ростом производительных сил: произошло классовое расслоение, появились классовые интересы, взаимное недоверие; былая консолидация по родоплеменным признакам сменилась консолидацией классовой; появился целый аппарат по обеспечению функционирования нового уклада общественной жизни. Этим аппаратом явилось государство.

Государство – историческое явление. Оно появилось тогда, когда произошло расслоение общества на классы с противоположными интересами, когда класс имущий, т.е. имеющий собственность и рабов, всеми путями стремился сохранить свое господствующее положение, а класс рабов стремился освободиться от зависимости. Двойственным было положение «свободных граждан»: они имели право носить оружие, не имели над собой хозяина, могли заниматься ремеслами, торговлей, земледелием на ограниченном участке земли, но одновременно были обязаны быть готовыми к участию в военных набегах на соседние народы, ведомые их правителями во имя захватов тех же земель или рабов. Рядовым воинам оставались только грабежи: брать, что можешь унести. Поэтому бедные и не очень зажиточные граждане оказывались в косвенной зависимости от своих богатых и властных сородичей. Правящая верхушка общества поддерживала сложившийся общественный уклад силой (дружинами, наемным воинством, объединенными усилиями всего правящего класса). А чтобы каждый ясно знал свое место в иерархической структуре общества, пишутся законы. Вне закона и над законом остается только верховный правитель, средние слои общества имели четко прописанные права и обязанности, общественные низы вообще оказывались опутанными обязанностями при минимуме личных прав; рабы были в полной собственности и распоряжении рабовладельца: он мог делать с ними все.

Бывшие ранее социальные регуляторы поведения – нормы морали, чувство справедливости, традиционные меры воздействия – уходят в область семейно-бытовых отношений. На их место приходит законодательство, перечень норм и правил, что гражданин может делать, что должен делать, а что запрещается (с перечнем наказаний за те или иные нарушения). Высшим преступлением было покушение на жизнь правителя или царствующий дом, с развитием государственности и всего общества – покушение на существующий уклад общественной жизни. Серьезным преступлением считалось покушение на чужую собственность. Была оценена и жизнь индивида, но неодинаково. Так, в России за смерть дворянина платила вся деревня: половину пороли, а вторая половина шла на каторгу. Но наказание дворян за лишение холопа жизни «тонуло» в земских проволочках, а в итоге оказывалось, что погибший сам виноват в своей смерти! Непокорного холопа нельзя было убить, но его можно было запороть на конюшне до полусмерти, остальное доделывала природа.

На охране введенного законодательства стояли органы насилия: суды, полиция, тюрьмы, армия. Общим дирижером общественной жизни выступали органы власти: монарх, его советники, назначаемые правители на местах, вплоть до сельского урядника или околоточного – в городе. Все они были при власти. Для содержания всей иерархии управления государством вводятся налоги. Собранные со всех граждан деньги шли в казну, а там уже распределялись согласно роли каждого служащего в государственном аппарате.

Но будет неправильным видеть функцию государства только в защите сложившегося порядка общественных отношений. Государству в одинаковой степени приходится решать и общественные задачи: поддерживать обороноспособность страны, организовывать систему образования, здравоохранения; проводить гибкую национальную политику, если государство оказывается многонациональным; строить дороги, дамбы, организовывать связь, сбалансированное развитие различных отраслей производства, поддерживать дружеские отношения с соседними государствами, одновременно заботясь о приоритете национальных интересов в этих отношениях; защищать права своих граждан в случае конфликтных ситуаций с соседями. На все это нужны деньги, за все платит казна. Поэтому думать, что собранные налоги прямо идут в карманы госслужащих, крайний примитивизм.

Из сказанного о государстве сделаем некоторые обобщения. Государство – историческое явление. Его появление закономерно. Его функции можно разделить на два больших блока: 1) поддержание сложившегося социально-экономического уклада общественной жизни; 2) хозяйственно-организаторская и социально-политическая.

Признаки государства: органы власти, органы насилия, законодательство, налоги, территория. Государство развивается от тиранического к демократическому, от династического правления к парламентско-республиканскому. Бытовавшее ранее представление о возможности существования общенародного государства – недалекий миф, теоретически несостоятельный. Заставить государство служить интересам всего народа, сделать его народным по духу – это в силах только избирателей. Появление классов и государства, коренные сдвиги в социально-экономическом укладе общественной жизни, атмосфера соревнования в выживании, динамизм внутри самого уклада общественной жизни, резкое повышение требований к личности каждого и многое другое – таковы результаты развития производительных сил.

История как непрерывная смена моделей социальной реальности. Человеческий фактор в истории.

Всю историю становления человечества в сотни тысяч лет можно условно поделить на два периода: предысторию человечества и его историю. Последний период определяется в исторической науке длительностью в 10 тыс. лет. Но и этот, уже «исторический», период человеческое общество в различных ареалах земной цивилизации проходило неравномерно. А если выразиться более точно, то в каждый исторический период на земле сосуществовали рядом цивилизации разного уровня развития и так называемые «отсталые» народы не спешили сливаться с более развитой цивилизацией, когда оказывались в непосредственном соприкосновении: многовековые традиции, обычаи, верования, язык, весь уклад жизни, сложившийся за столетия, оказывались устойчивее всех нахлынувших элементов европейской культуры. Это наблюдалось на североамериканском континенте, когда туда пришла англосаксонская цивилизация; тасманийцы в Австралии еще и сегодня живут по своим законам, хотя формально являются гражданами Британского государства. Коренные народы Экваториальной Африки не спешат становиться «цивилизованными». И совсем странно, на первый взгляд, протекает жизнь племен южноамериканских индейцев, превративших свои селения в этнографические музеи с живыми экспонатами: они стали местами туристических экскурсий, где нужно платить «доллар» за посещение самого селения, доллар – за посещение хижины вождя, доллар – хижины шамана, доллар – за участие в рыбалке, доллар – за возможность получить огонь трением (хотя сами индейцы пользуются зажигалками), а о предстоящем посещении узнают по мобильной связи и готовят заранее весь спектакль «первобытной жизни».

Примеры подобного плана можно приводить бесконечно. Философия требует анализировать основное, закономерное. А закономерности таковы: каждая общность развивается, хотя темпы развития различны; развитие производительных сил, деятельность везде являются определяющим фактором; разные народы, пусть и в разное историческое время, проходят в основном одни и те же стадии развития; примерно похожим выступает становление мировоззрения и духовной жизни вообще. Поэтому каждый тип жизненного уклада со всей спецификой материальной и духовной жизни философия определяет как модель социальной реальности, а все развитие истории – как смену моделей социальной реальности.

В ХIХ веке марксизм, опираясь на идеи Сен-Симона, рассматривал историю человечества как историю смены общественно-экономических формаций, положив в основу смену способов производства. Для современника Маркса и Энгельса – Фейербаха, – история была историей смены религий; гегелевский вариант истории народов – это шествие мирового духа по земле, который «успокаивается» в Германии. Сегодня общественные науки рассматривают все человечество как сосуществование мировых цивилизаций: европейской (в совокупности с североамериканской), азиатской, арабоязычной, африканской, индокитайской. Но это деление крайне условное, поскольку жизнь каждого народа представляет определенную модель социальной реальности, а историческое развитие народа, смена укладов общественной жизни – это и есть смена моделей социальной реальности.

Какова социальная реальность современной России? В свое время (в начале ХХ века) появилась теория «евразийства», как особенность российской цивилизации. В 50-е годы президент Франции Ш. Де Голль выдвинул идею строить единую Европу «от Атлантики до Урала» – очень понравившуюся тогдашнему лидеру СССР Хрущеву. Сегодня Россия уходит от партийно-идеологического тоталитаризма и приобщается к европейским ценностям: наблюдается демократизация общественной жизни, состязательность кандидатов при проведении выборов в органы власти, пересматривается былое негативное отношение к владельцам средств производства, собственность у нас уже не орудие эксплуатации, а средство личностного самоутверждения, и законодательство открывает равные возможности участия в предпринимательской деятельности. Совершенствуется само законодательство. Решен вопрос с гражданскими свободами (слова, печати, мнений, передвижения, места жительства и др.). Ведущие авторитеты европейского общественного мнения факт демократизации общественной жизни в России признают уже без всяких оговорок.

Но на пути полного приобщения России к европейской цивилизации стоит одно очень серьезное препятствие: наш национальный менталитет, состоящий в преклонении перед власть предержащими. Народные массы России много столетий были в полной экономической зависимости от властей: деревенский мужик даже после 1861 года (проведение освободительной реформы) оставался в руках помещика. Его наличная собственность не позволяла ему только не умереть с голода, а чтобы жить достойно, ему приходилось низко кланяться. Надежды были связаны лишь с благосклонным отношением начальства. Для мужика начальниками были староста и управляющий, для городского рабочего – фабричное начальство, от мастеров до инженеров и начальников участков, которые могли «побаловать» хорошей работой в случае твоего примерного поведения.

С наступлением эпохи «строительства социализма» положение нисколько не изменилось: сельский житель превратился в заложника подневольного сельского труда; он не имел паспорта; приусадебный надел земли был минимальным (чтобы личное подсобное хозяйство не могло служить источником доходов!); требовалась обязательная годовая выработка числа «трудодней» (в противном случае огород урезывался). Контроль за исполнением налогоплатежей был таким, что во дворах крестьян пересчитывали даже поголовье кур. За коров и овец приходилось тоже платить молоком и шерстью. В селах среднерусской полосы авторитет заимели козы: чиновники о них забыли.

В городе рабочий чувствовал себя «пролетарием»: он не имел никакой собственности, но за хороший труд, особенно за ударный, мог рассчитывать получить «даром» квартиру, бесплатное образование, медицинскую помощь, почти даром – путевки в местные и не столь отдаленные дома отдыха. Но производственная дисциплина была жесткой: «планово повышалась производительность труда» (в конце календарного года шел пересмотр норм выработки), расценки были продуманы так, что почти рядом работали «рабочая аристократия» и низкооплачиваемые рабочие, профсоюзная солидарность становилась мифом (профсоюзы – «приводные ремни партии»); за малейшее непослушание и вольнодумство – перевод на нижеоплачиваемую работу или снятие с очереди на путевку, квартиру, предстоящую посылку на «повышение квалификации» или в школы партийного, профсоюзного или комсомольского резерва и т.п. Жизнь шла в сети производственных, партийных и профсоюзных инструкций и постановлений, при четком единодушии в «поддержку» любого начинания, идущего из Москвы. Человек труда был превращен в марионетку, которой манипулировала многочисленная армия партийного и производственного чиновничества. Его всюду «воспитывали».

В итоге село и город формировали «героев трудового подвига», но убивали человека, его право на мысль, на инициативу, на надежды и веру в свои силы. «Единица – вздор! Единица – ноль», – писал «трибун» Маяковский, готовый «волком выгрызать бюрократизм». Помимо своей воли, он, не подозревая того, «наступил на самую больную мозоль» тоталитарной партийно-бюрократической системы социализма, а все поняв, счел нужным застрелиться.

В России столетиями воспитывалась психология преклонения перед инструкциями и чиновничеством, народ ожидал «благ»; а чиновник чувствовал себя всесильным благодетелем. Это остается и сегодня нашим национальным менталитетом. Нам предстоит еще долго изживать психологию своей ущербности, на радость чиновникам! Трудящийся не может, не знает, не умеет себя защищать, он еще не почувствовал себя личностью. Чиновник ликует: его власть еще долго будет незыблемой. Неужели, действительно, каждый народ имеет такое правительство, которого он заслуживает?

Рыночная экономика – это не просто бойкая ларечно-лавочная торговля, а это рынок наемного труда, где собственник средств производства встречается с собственником рабочей силы. Собственники средств производства консолидированы, проводят российские совещания и съезды, пробиваются во властные структуры, создавая картель капитала и власти. Трудящиеся массы – многомиллионный растревоженный муравейник – мечущиеся в новой социальной реальности, беспощадно конкурирующие, вырывающие друг у друга порой единственный кусок хлеба. Очевидно, трудящимся надо дожидаться «российского электромонтера» и своей «солидарности», чтобы уметь в рамках Конституции отстаивать свои социальные права. Вот это и будут рыночные отношения между трудом и капиталом. Поэтому пока о российской модели социальной реальности говорить рано, она еще только формируется.

Говоря о моделях социальной реальности не в теоретическом, а в конкретно-историческом плане следует помнить, что она формируется в результате деятельности. Центральным субъектом деятельности выступают народные массы, трудящиеся. Именно их руками создаются все материальные блага, т.е. средства существования. Кормит, одевает, строит жилища не все общество, а лишь его часть, включенная в непосредственное материальное производство. Второй сферой проявления решающей роли народных масс в истории является их роль в периоды крупных социальных переворотов: победят те силы или партии, которых поддержат народные массы. Ярким примером «охоты за голосами» являются выборы всех ступеней, начиная от местных и заканчивая выборами президента: претенденты на народное доверие буквально соревнуются в словесной раздаче «благ», не подозревая о том, что единожды не выполненное обещание подрывает доверие ко всей социально-политической системе. Россияне, которые только-только приобщаются к парламентской демократии, еще не научились задавать вопрос: «А где возьмешь?». Надо полагать, что со временем болезнь под названием «вислоухость» пройдет.

Большое влияние оказывают народные массы и на духовную жизнь общества. Конечно, не народ, а Лев Толстой написал «Войну и мир»; не народ, а Бородин сочинил «Князя Игоря». Тут возразить нечего. Но народ создает материальные возможности для работы художника. Кроме того, и это наиболее существенно, народ выступает хранителем духовных ценностей нации: танцев, песен, сказок, сказаний, языка. Например, при жизни А. Пушкина его современник поэт Метерлинк пользовался гораздо большей известностью, чем Пушкин. Но сегодня от Метерлинка осталась только «Сказка о Синей птице», – да и то в ее сценической обработке, а произведения Пушкина останутся навсегда, пока будет стоять Россия. Комедии и трагедии Шекспира идут в театрах чуть ли не всего мира (Африка, Испания, Италия, Дания, Англия), но во всех героях чувствуется англичанин, британский «человек мира». Художник тем значительнее оставляет наследие, чем ближе для него были Родина, народ, проблемы, общественное значение поднимаемых им вопросов.

Нельзя скидывать со счетов и роль личности в истории. Даже сообщество биологически-организованных видов имеет своего вожака; биологически более высокие сообщества (стайные сообщества львов, волков, обезьян и др.) без лидирующей роли сильнейшего не могли бы существовать. Это же наблюдалось и в человеческих сообществах с самого начала их развития. К биологической потребности в вожаке прибавилась потребность социальная, организаторская. Необходимость лидера-организатора диктуется деятельной природой существования общества. В ней постоянно должно присутствовать организующее начало, при этом результаты этой организаторской деятельности должны чувствовать все. Так было в первобытном обществе, так было при племенном строе, такие процессы шли в периоды, когда шло складывание монархического правления (античные «тираны», «цезари» – прообразы будущих абсолютных монархий). Но абсолютные монархии рушились тогда, когда объективный ход исторического развития доказывал невозможность осуществления принципа единоначалия в многогранной деятельности. Победа парламентаризма над абсолютизмом – это свидетельство разросшегося социально-хозяйственного механизма. Появляются советы и советники, министры и министерства. Примером обратного плана выступает армия: ее боеспособность напрямую зависит от того, в какой степени вся ее совокупная мощь подчинена единой воле. Экономическую жизнь общества подчинить единой воле нельзя.

В общественной жизни крайне существенную роль играет авторитет личности, оказавшейся во главе общества. Он оказывается социальным лидером, «дирижером» общественной жизни. В периоды, когда сложился определенный общественный уклад, идет процесс его спокойного развития, лидирующая фигура мало заметна. Но в переломные периоды истории возникает историческая потребность в лидере. И, как правило, такая личность появляется. К примеру, Великая французская революция выдвинула личность Наполеона; Россия знала личность Петра I, который всю свою деятельность подчинил «подтягиванию» России до уровня развития европейских держав того периода. В современной России в полном смысле слова идет борьба за лидерство, поскольку сегодня общество переживает как раз такой период, когда возникла историческая потребность в лидере; авторитетное слово которого, обращенное к массам, было бы для всех «категорическим императивом». И если деятельность такой личности соответствует историческим задачам данного периода, то такая личность выступает как великая.

История как прогресс. Противоречивый характер социального прогресса.

Прогресс – это характеристика такого всеобщего свойства материи, как движение, но в его применении к социальной материи. Одним из всеобщих свойств материи, как было показано ранее, является движение. В ходе движения рассматриваемая структура материи или усложняется, или, наоборот, упрощается. Это философское положение о всеобщности движения проявляется и в жизни общества. Синонимом развития при характеристике общественной жизни выступает понятие прогресс. Прогресс – это усложнение общественной жизни. Его естественным проявлением выступает такое историческое явление, как изменение общественной жизни, развитие истории вообще. Но развивающаяся цивилизация (этап от первобытнообщинного строя до современного состояния) – явление многогранное. В силу сложности социального прогресса будет целесообразным рассмотреть его слагаемые.

Во-первых, существенным показателем прогресса является развитие производительных сил общества. Орудия труда не просто делаются более сложными и эффективными, но они постоянно интеллектуализируются. Человек, создавая орудия труда, машины, технологические линии, вкладывает в них всю сумму общетеоретических и технических знаний своего времени, учитывает весь прежний опыт. Машинизация общественного производства ведет к снижению доли живого труда в производственном процессе, делает труд менее изнурительным.

Во-вторых, повышается производительность труда, т.е. в единицу времени производится все больше и больше продукции. В результате постоянно увеличивается совокупная доля общественного богатства, повышается материальный уровень жизни общества. Материальное положение меняет психологическую атмосферу общества: социальные отношения делаются менее напряженными, снижается тревога за завтрашний день. Увеличивается доля свободного времени, более разнообразным делается досуг.

В-третьих, идет постоянное изменение общественных отношений; слагаемые социальной жизни и, в первую очередь, общественные отношения совершенствуются под влиянием требований совокупной общественной деятельности: появляются новые сферы общественного труда, новые профессионально-социальные группы, занимающие соответствующую нишу в общем укладе общественной жизни. Так, например, в современном культурном мире большое место занял так называемый шоу-бизнес. Сложилась целая индустрия развлечений, где спрос словно соревнуется с предложением, растущее число шоу-групп находит своих поклонников; традиционные формы культурно-массовой работы немного «потеснились», и работа с массами продолжилась, только в более насыщенном режиме. Это и будет примером общественного «укладывания».

В-четвертых, повышается роль субъективного фактора в истории, когда на основе познанных закономерностей общественного развития общество в лице своих лидирующих органов (парламента, правительства, различных административно-хозяйственных структур) вырабатывает стратегию социального развития с опорой на полную базу данных, характеризующих социально-экономическую обстановку как внутри страны, так и в ближайшем соседнем окружении. Тут привлекаются экспертные советы, данные статистики, общественное мнение и другое. В итоге жизнь общества оказывается под разумным контролем, цель которого – избежать дисбаланса в развитии общества, перекосов в состоянии отраслей всего комплекса социально-экономической жизни общества. Область социального регулирования распространяется на образование, подготовку профессиональных кадров, создание сети информационных коммуникаций, транспорт и т.д. Важным участком выступает сфера международных отношений, отстаивание национальных интересов в глобальном масштабе, что особенно важно в условиях глобализации экономики и политики.

В-пятых, особую значимость приобретает прогресс культуры. Общество стремится развивать все ее отрасли, виды и формы, а время осуществляет качественный отбор: песни, романы-однодневки и многое подобное умирают часто в день своего рождения, а подлинная культурная ценность становится общечеловеческим достоянием, будь то книга, кинофильм, художественное изделие. Зритель, читатель, слушатель предпочитает все наиболее человеческое, ценное во все времена. Такие образы, как Отелло, Гамлет, Растиньяк, Гобсек, Дон Кихот, князь Мышкин, Наташа Ростова и многие другие литературные герои; полотна Рубенса, Рафаэля, музыка Моцарта преодолели время и пространство, стали достоянием человечества. С ускорением темпов развития истории процесс сближения культур также ускоряется. Сплетник делится своей «новостью» с соседом, гений своей душой – со всем человечеством.

В-шестых, общество гуманизируется. Постепенно формируется уважительное отношение человека к человеку, осознание человеческого достоинства каждого человека. Подвергаются общественному осуждению хамство, чиновническое чванство, эгоистические жизненные ориентиры. Человек должен стать центральной ценностью бытия – это задача, которую ставит общество перед каждым своим членом.

Однако социальный прогресс имеет и свои негативные стороны, на которые необходимо указать. Наблюдаемое истощение сырьевой базы для промышленного производства становится уже хрестоматийным положением. Для современных городов-мегаполисов превратились в экономическую и социальную проблему промышленные и бытовые отходы, особенно те из них, которые не «перерабатываются» почвенными микроорганизмами. Громада созданных богатств не только поражает воображение, но и вызывает жадность обладания. В итоге деформируется личность, смещаются ценности. Технотронная цивилизация повышает нервно-психические нагрузки. Отсюда частота нервных потрясений, психические расстройства. Растет чувство бессилия индивида перед достижениями современной цивилизации: человек не в состоянии овладеть всей наукой, понять всю технику, все технологии, быть универсальным специалистом, быть «своим» среди достижений мировой культуры. Однобокое развитие науки и техники, сложившееся в условиях противостояния разных типов цивилизаций («социалистический лагерь» – «капиталистический лагерь») привело к небывалому развитию орудий смерти: сегодня одним нажатием кнопки можно уничтожить все человечество, но никакие «кнопки» пока не в состоянии избавить человечество от таких болезней, как чума, сибирская язва, СПИД, наркомания и др.

Человек для своего выживания создал в рамках живой природы искусственную среду, определяемую как «ноосфера»: жилища, транспорт, производственные строения, одежда, суррогаты питания. Окружающие на работе и в быту вещи пропитаны лаками, смолами, используется много полимерных материалов, искусственный радиофон (теле– и радиостанции, многочисленные средства технической радиосвязи, эфир буквально «забит» радиочастотами). Человек рядом с этим живет. Не случайно, сегодня люди при первой возможности стараются изолироваться от цивилизации (стремление скорее уйти в отпуск и провести его в глуши, потребность в физической деятельности, простой пище, защита от информационного потока).

Самые серьезные смещения происходят в духовно-нравственном мире современного человека. Его сознание резко профессионализируется. Чувства уступили место рационально-логической информации, связанной с производством, с профессиональной деятельностью. И общество сегодня ценит именно профессионалов, но не человека вообще. Отсюда трудности сближения людей разных профессий вне производственной сферы. Не случайно частыми становятся факты распада браков «по любви» и утверждения на их место «браков по совместным интересам»: инженеру легче понять инженера, нежели инженеру – педагога. Теперь понятно, почему многие философы прошлого, как только общество заговорило о прогрессе, предупреждали и о возможных негативных последствиях, которые ожидают человечество в будущем. Среди «провидцев» были такие известные в истории фигуры, как Бентам, Руссо, Кант. Сегодня многое из предвиденного ими сбывается.

Что делать обществу «контрпрогрессивного»? Сегодня этот вопрос остро пока не стоит, однако Швейцер в своей Нобелевской речи указал на то, что человек сегодня стал необычайно силен, оставаясь при том же уме (до начала промышленной эры – Ю. Б.).

История как развитие свободы общества и индивида. Социальные границы свободы.

Слово «свобода» знакомо всем, и каждый стремится жить свободно. Но понимание свободы очень разнообразно. Здесь, можно сказать, сколько голов – столько и «свобод». Самое традиционное понимание – это свободная деятельность и поведение, чтобы никто не мешал. Но философия относится более строго к содержанию понятия «свобода». Для философии свобода – это свободная жизнедеятельность в пределах познанных природных и социальных закономерностей.

Человек живет и действует в многогранных системах связи: его бытие неотъемлемо от природы; следовательно, из системы «человек – природа» он не может уйти. Каждый человек – это общественный индивид, т.е. несет на себе своего рода печать общества; это – проявление системы «человек – общество»; человек – деятельное существо (будь то деятельность материально-производственная, духовная, административная и др.), но в итоге имеем систему «человек – деятельность». Если продолжить рассмотрение дальше, то увидим, что человек является членом системы социально-политических отношений, занимает определенное место в социальной структуре общества как член определенной социально-профессиональной группы, оказывается включенным в культуру и т.д. Все это происходит в силу того, что человек одновременно является и природным, и общественным индивидом, а порвать эти связи никто из людей не в состоянии, этого не желает и сам человек в силу своей второй, социальной, природы.

Поэтому жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Речь может идти только о том, как в ходе развития истории, самого общества эта системная привязанность делается более свободной, когда у общества открывается возможность снизить «жесткость» привязанностей индивида к природной и социальной средам. Так, постигая в ходе развивающейся практики законы природы, свойства и признаки включенных в сферу жизнедеятельности вещей, человек постепенно начинает более успешно приспосабливаться к природе, ее освоение делается более результативным. Рост эффективности общественного производства приводит сперва к возможности удовлетворить потребности жизненно необходимые, а затем уже приводит и к появлению излишка над минимумом; появляется полная возможность удовлетворить все разумные материальные потребности. В этом первое условие свободы. Следовательно, без активной материально-преобразующей деятельности, без достаточного уровня общественного производства речи о свободе даже не может быть.

Параллельно экономическим предпосылкам свободы вызревают и социально-политические предпосылки. Первобытный человек был закрепощен родом, поскольку вне рода он просто не смог бы выжить. С появлением сословно-классовых форм общежития каждый индивид был связан со своим классом или социальным слоем. Даже римский рабовладелец не смог бы существовать как рабовладелец, порви он все связи со своим классом и оставшись один на один перед сотней своих рабов. Но если мы проследим сменяющие друг друга исторические эпохи, то увидим, как меняются не только внутриклассовые отношения, но и межклассовые: они гуманизируются. Наблюдается снижение социальных различий, утверждение правовых государств (это когда на смену субъективному произволу приходит закон, а реальное равенство граждан перед законом вообще открывает широкое поле для проявления личной инициативы). Бывшая ранее сословно-классовая оценка личности (этот – «дворянин», а этот – «холоп», и этим было все сказано) ныне сменяется оценкой ролевой, общественно-значимой.

Важным условием свободы является личная готовность индивида жить свободно: человек должен сам «воспитать» себя к свободной жизни. Здесь мало хотеть, важно и уметь. Во-первых, человек должен обладать широким кругозором, сложившимся как результат роста его знаний (естественнонаучных, профессиональных и социальных). Во-вторых, каждый должен проникнуться самосознанием своего личностного «Я», своей индивидуальной неповторимости. Без этого невозможно почувствовать, что такой же неповторимостью обладает каждый индивид. В-третьих, необходимо ясное понимание своей привязанности к обществу, своего неразрывного единства с ним. Эта наша связь не просто моральное явление, как чувство человеческого единения, но она начинается уже на вещном уровне: даже взявши в руки простейший молоток, мы прикоснулись к труду лесоводов, плотников, геологов, металлургов и т.д. Более сложное изделие (самолет, компьютер и т.п.) несет на себе печать уже всей современной цивилизации, а пользуешься этим лично Ты. Поэтому пока еще доминирующие чувства индивидуализма и эгоизма должны постепенно отходить на задний план в межличностных отношениях.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Чем обусловлена необходимость материального производства?

2. Какова роль производительных сил в жизни общества и его развития?

3. Роль производительных сил в расслоении общества на классы и социальные слои.

4. Почему появляется государство? Его сущностные признаки.

5. Что называется историческим прогрессом? В чем проявляется противоречивый характер прогресса?

6. Почему только развитое общество способно обеспечить свободу индивида?

Тема 9. Духовная жизнь общества.

Понятие духовной жизни.

Духовность, духовная жизнь общества – явление, казалось бы, всем ясное и не требующее особых рассуждений. Как каждый человек несет в себе свой духовный мир, так и одухотворено все общественное бытие, поскольку сами индивиды, его образующие, свою духовность не утрачивают. Но в действительности о духовном, духовности просто говорить, но очень сложно о духовности писать именно из-за ее кажущейся ясности. В обществе всегда присутствуют определенные интересы, жизненные ориентиры, моральная атмосфера. Все это – проявление духовности. Но общество – это еще и социально-политическое единение определенных народов и наций, при этом каждый народ, каждая нация имеют свои национальные особенности: форму религиозных верований, национальные традиции, свои народные обряды, национальные песни, танцы, народный фольклор и т.п. Здесь тоже перед нами выступают различные стороны духовной жизни, дополняющие общую духовность. Все общество имеет такие общие для каждого народа и каждой нации признаки, как стремление к свободе, национальную гордость, формирует атмосферу национальной исключительности или доброжелательного отношения к другим нациям и народностям. История показывает, что малые народы крайне чувствительны к так называемому «национальному вопросу», тогда как представители больших народов редко над ним задумываются. Если к этому добавить такие всем знакомые проявления духовной жизни, как литература, живопись, кино и телевидение, театр и театральное искусство, то вообще наши рассуждения уйдут в бесконечность.

Философия, философский анализ явлений действительности не могут примириться с подобной расплывчатостью в анализе явления. Должна быть определена методология подхода к анализу такого явления общественной жизни, как духовность социального бытия, чтобы не расписаться в своем бессилии. Начинать следует с малого, исходного, с первоначальной «монады», какой выступает отдельный индивид.

Духовность индивида как исходная составляющая духовной жизни общества.

Духовность индивида в настоящем разделе будет рассматриваться с опорой на положения, развиваемые в теме 4, где анализировался человек как особая форма живой материи, как биофизиологическая и социальная особь (поэтому советуем читающему вспомнить основные положения той темы). Появление духовности индивида обеспечивается наличием в человеке способности отражения. Но что отражает конкретный человек? Ответ на поставленный в такой форме вопрос может быть кратким: «Объективную реальность». Какова же та объективная реальность, которая окружает человека и которая формирует его духовность? И на это ответим кратко: «Объективный природный мир и объективное социальное бытие».

Но описанные выше ясность и краткость, будучи абсолютно истинными, являются вместе с тем крайне абстрактными и потому мало что объясняющими. Причина абстрактности в том, что в жизни нет человека «вообще», а есть конкретные Иваны, Марьи, Смиты и Луизы; одной из особенностей конкретного человека является то, что он живет в конкретной среде, среди конкретных людей, занят конкретным делом. Поэтому конкретный человек имеет соприкосновение не с природой вообще, а с природой данного региона, в котором проживает, с данной рекой, будь то Дон или Волга, с данным лесным массивом. Как видим, над нами только общее небо с его звездами и светилами, а все остальное очень отличительное; поэтому и внутренние впечатления и переживания от окружающей природной среды будут различаться: «кулик» оказывается в окружении «своего» болота. Существенное влияние на духовный настрой индивида оказывает конкретная микросреда, которая его окружает: условия семьи и быта, круг общения, общий микроклимат ближайшего окружения.

Более существенное воздействие на духовный мир индивида оказывает его социальный статус в общей структуре общественных отношений. Кто он? – рабочий госпредприятия или частный предприниматель, госслужащий или работник коммерческого банка, связан с сельским хозяйством, но как? – можно просто работать у фермера или быть самому фермером и т.п. Постовой на улице, вахтер на проходной режимного предприятия, даже студент – все это суть примеры социального статуса.

Духовность, вызываемая социальным статусом личности, играет крайне важную роль в жизни индивида: доволен он своим положением или нет, в состоянии он обеспечить материальное благосостояние семьи или нет, устойчиво ли положение его предприятия в общей структуре рыночной экономики или нет, – эти стороны социального статуса крайне важны для индивида. Кроме этой природно-социальной «конкретики» каждому индивиду далеко не безразличны события, происходящие в обществе и даже во всем мире. Например, теракт в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, унесший жизни тысяч невинных людей, отозвался болью в душах миллионов людей во всем мире, а международный терроризм для многих правительств перестал быть чистой абстракцией. Подобной же болью отозвалась в душах миллионов людей, особенно россиян, трагедия с экипажем российской подводной лодки «Курск».

В одинаковой степени духовность индивида испытывает воздействие не только событий трагедийных, но и радостных. Так, урожай зерновых 2001 года позволил России избежать необходимости экспорта зерна из-за границы и, кроме того, вселил надежду на возможность поставки российского зерна на мировой рынок. В такой же степени каждого россиянина радует наметившийся рост валового национального продукта, выход из депрессии оборонных отраслей промышленности, активная позиция России на международной арене, ее реальный возврат в число ведущих мировых держав, с которой другие державы теперь стараются разговаривать «на равных». Подобный рост авторитета в мире вызывает гордость в душе каждого россиянина, вселяет уверенность в будущем России. Здесь объективный процесс хода истории «эхом» отзывается в душе каждого конкретного индивида, которому небезразличны судьбы Родины.

Серьезным элементом духовности индивида является степень его приобщения к научным знаниям, достижениям мировой и отечественной культуры. В этой связи укажем на то, что даже самый ленивый школьник из курса средней школы выносит умение читать и писать, знание элементарной математики, общее представление о виднейших представителях мировой культуры, знание основ естественных наук, получает определенную «обтесанность» своего мышления. А если это школьник со средней подготовкой, то у него уже имеется определенная база знаний для поступления в высшее учебное заведение. Школа для юноши или девушки – это основа становления его будущей духовности. Вот какова в общих чертах «объективная реальность», которая противостоит индивиду и которая отражается в его сознании, формируя в итоге как само сознание, так и духовную составляющую индивидуального бытия. Следовательно, индивид в полном смысле слова оказывается «зеркалом и эхом всей Вселенной», его духовность предельно широка; перечисляя то, что отражает человек, здесь легче перечислить то, чего он не отражает.

В духовном мире индивида отражается целый мир, большой и малый, важный и не очень, что-то постоянное и одновременно преходящее. Однако будет неверным представлять духовность индивида непрерывно текучей, неустойчивой. Из всего многообразия мыслей, знаний, представлений и эмоций в духовности сохраняется неизменным то, что делает индивида определенной социальной личностью, что постоянно сопровождает его бытие, при всех перипетиях течения этого индивидуального бытия. Здесь мы подходим к анализу того мира индивидуальной духовности, который обуславливается социальным статусом, общественным положением данной личности.

Духовная жизнь социального коллектива и ее отличие от духовности индивида.

Человек – общественное существо, т.е. он является частью общества, а само общество – это миллионы и миллионы индивидов, объединенных данной моделью социальной реальности. Но первичным объединением, в которое вступает отдельный индивид в силу своей природы, является определенный коллектив. Коллектив уже не насчитывает в своем составе миллионов; его численность измеряется десятками, сотнями, реже – тысячами индивидов, объединенных единым социальным статусом, профессиональными и социальными задачами (коллектив класса, студенческой группы, команда корабля, коллектив цеха, завода, конкретного сельскохозяйственного предприятия и т.п.).

Коллектив – это не простое собрание индивидов; например, в вагоне железнодорожного состава могут ехать и едут одновременно десятки, а порой и до сотни пассажиров (если это пригородные поезда в часы «пик»). Но они – не коллектив. Коллектив – это объединение людей по профессиональным или творческим задачам (коллектив швейной фабрики, коллектив ансамбля, союзы писателей, художников, композиторов, коллектив научной лаборатории, студенческий коллектив и др.). Коллектив – это объединение людей для решения какой-либо социальной задачи. Так, студенческий коллектив объединен единой задачей – получить высшее профессиональное образование. В качестве примера первичного коллектива рассмотрим студенческую группу, численность которой колеблется от 20 до 30 человек. Каждый вчерашний абитуриент пришел в институт со своим духовным миром, со своим личностным «Я», в котором отражено очень многое (показано в предыдущем разделе темы). На уровне студенческой группы формируется новая духовность, которая не есть арифметическая сумма 20 и 30 «духовностей», составляющих группу индивидов. Каждому студенту приходится многое оставлять «за бортом сознания» и впитывать новое, вытекающее из нового социального статуса «студент», т.е. штудирующий. Студенты – это будущий интеллектуальный багаж общества, поэтому высшее учебное заведение готовит не просто специалистов определенного профиля, а граждан, способных стать руководителями и организаторами производства, администраторами разных уровней, даже президентами страны.

Вуз ожидает от своих воспитанников максимальных усилий при овладении изучаемыми дисциплинами, и коллектив преподавателей делает все для того, чтобы в группе сложилась рабочая атмосфера, искреннее товарищество, взаимная требовательность и взаимная помощь в преодолении трудностей, быстрее изживалось школьное иждивенчество (поясним это обидное для студента слово: школа, не желая иметь второгодников, буквально «перетягивает» слабых учащихся из класса в класс, чтобы достойно выглядеть перед административными органами образования; не меньше усилий затрачивают на своих чад и родители, чтобы их отпрыск был «как все»). В институте или университете студент оказывается один на один с новыми задачами, новыми требованиями, которые порой рисуются ему как наконец-то обретенная «свобода». Но это представление иллюзорно: студент попадает в атмосферу обязанностей перед обществом, обязанностей перед родителями, которые его содержат, порой даже оплачивая его обучение. Он теперь живет в системе новых общественных отношений, требующих от него гражданского сознания, как минимум – понимания обязанности добросовестно учиться и исполнения положений Устава высшего учебного заведения.

Если студент все усвоил, понял, активно реализует усвоенное и осознанное в практической жизни, тогда через год он возвращается на время каникул в привычную атмосферу уже другим человеком, вызывая в душе родителей тайное любование. Если же, наоборот, студенчество было превращено в развеселое времяпрепровождение и бездумное транжирство родительских средств (бывает и такое!), а через зимнюю и весеннюю сессии этот горемыка едва «переползал», то в этом случае родители не увидят в своем чаде ничего нового и невольно вспомнят слова песни «Каким ты был – таким остался...». Они не увидят в своем ребенке ни нового человека, ни его новой духовности. Но здесь хуже другое: само общество ничего не может ждать от такого возможного «специалиста»; годы, усилия преподавателей и средства уйдут «в песок».

Духовный мир студента – это отражение всего того, что интересует молодого человека. Но как члена студенческого коллектива его больше волнуют те проблемы и вопросы, которые касаются каждого обучающегося в вузе: сознание необходимости приобретения знаний, растущее чувство ответственности за свой статус, понимание неизбежности вступления в самостоятельную жизнь, а отсюда неизбежность роста гражданского сознания, смена «удали» первокурсника с растущей серьезностью взрослого человека. В итоге можно сказать, что его былая духовность, несшая в себе буквально все, где это «все» было перемешано, постепенно сменяется новой, не столь обширной по содержанию, но более весомой, значимой, более социальной, более гражданственной.

Если мы от примера со студентом и студенчеством переведем внимание на всю молодежь, ее духовность, то здесь нам придется выделить те стороны мира мыслей, настроений, целей, интересов, которые будут характерны для всех молодых людей в возрасте примерно 18–25 лет. Что важно в этом возрасте для молодежи? Мысли о самоутверждении в обществе. Обязательное присутствие оценки существующего общественного уклада и возможностей для «вписывания» в социально-экономическую общественную структуру, перспективы отыскания своего «места под солнцем», могущего удовлетворить его материальные и духовные запросы и т.п.; но мысли об экзаменах, о способности к будущей организаторской работе, необходимость соблюдения Устава высшей школы всю молодежь не интересуют: они остаются достоянием студенчества.

Если же продолжить «расширение» анализируемого коллектива, вообразить единым коллективом все общество, то обнаружим, что на этом горизонте идет такая нивелировка индивидуальной духовности, такая значительная нивелировка духовности коллективной, духовности отдельных социальных слоев и групп, что единым, связующим остается только то, что затрагивает интересы всех и каждого. Это будут: уровень развития экономики – отсюда уровень благосостояния всего общества; стабильность развития экономики – отсюда идет общая уверенность в «завтрашнем дне»; наличие предпосылок для развития культурной жизни (состояние грамотности, средний уровень общего образования, развитие книгоиздательства, телевидения, кинематографии, состояние театров, доступность всего этого для массового читателя и зрителя); состояние политической жизни (конкурирующая многопартийность, четкость партийных программ, имеющих социальную ориентацию, отсутствие экстремистских политических платформ и др.); состояние системы законодательства и правовое обеспечение граждан; состояние межнациональных отношений в обществе; проблемы, вытекающие из разной конфессиональной принадлежности граждан, когда ни одна религия не стремится стать выше, «чище» другой, и многое другое.

После этих довольно упрощенных примеров можно сказать, что индивидуальные условия бытия формируют индивидуальную духовность. Но поскольку каждый индивид одновременно является частью определенной социальной группы или слоя, то проблемы, волнующие каждый социальный слой, отражаются и в сознании, духовном мире индивида. Однако наш индивид одновременно является и частью общества, является субъектом социальной материи, поэтому неизбежно в его духовном мире отражаются и проблемы, стороны социального бытия, характерные для всего общества, всех социальных слоев и групп. Следовательно, духовность индивида включает в себя единичное, особенное и общее, также и сам индивид является конкретным Петром, рабочим автогиганта ВАЗ, гражданином России.

Что же в итоге присутствует в духовном мире конкретных Ивановых, Петровых, Сидоровых; конкретных рабочих, инженеров, студентов, госслужащих, фермеров, жителей городов, селений и маленьких поселков; живущих в Красноярске или Сочи? Сказать, что присутствует всего понемногу – это допустить серьезную ошибку. Степень отражения, присутствия в сознании различных граней бытия определяется важностью бытия для данного индивида и всего общества. На первое место по важности для всех и данного Петрова выходит сам общественный уклад социальной жизни, та модель общества, в которой данный индивид проживает и частью которого является. Это – центральное звено его духовного мира, ось его внутреннего «Я»; далее, как бы вокруг этой центральной части духовности будет та составляющая его духовного «Я», которая обуславливается принадлежностью данного индивида к определенному социальному слою, с его социальным статусом в общем социально-экономическом укладе общественной жизни. И уже на периферийной части духовности остаются те «детали» индивидуального бытия, которые неповторимы у каждого индивида.

Духовность индивида образно можно представить в виде круглого пирога, центральная часть которого будет отражением общественно важного, определяющего специфику бытия всех граждан данного общества; среднюю часть составит общественно значимое для данной социальной группы (слоя, класса); на периферии будет располагаться индивидуально значимое. Это и будет единством общего, особенного и единичного в духовном мире человека.

Общественное сознание и его уровни.

Оставаясь верными нашему примеру с «духовным» пирогом, можно условно сказать, что общественное сознание формируется из центральной части индивидуальных «духовных» пирогов, поскольку характерное для всего общества, сущностное для данного уклада общественной жизни будет в одинаковой мере касаться всех и каждого. Следовательно, общественное сознание – это сумма эмоций, идей, мыслей и теорий, формирующихся в головах людей под влиянием всех слагаемых данного уклада общественной жизни. Эти идеи, мысли и теории охватывают все общество.

Общественное сознание одновременно консервативно и подвижно. Это объясняется наличием консервативных и мобильных моментов в жизни самого общества, наличием в нем закономерного, существенно определяющего и случайного, изменчивого, преходящего. В обществе устойчивым оказываются такие слагаемые социального бытия, как политический режим, характер законодательства, устойчивые моральные ценности, религиозные представления, сам уклад общественной жизни, культурная жизнь общества, научно-теоретические достижения, даже характер философских представлений (помним: каждый человек в душе – философ). К подвижным элементам общественного сознания относятся смена политических пристрастий, превращение симпатий в антипатии (к властным структурам и отдельным персонам), активизация сознания в периоды проведения избирательных кампаний, восприятие проводимых реформ (когда в общественном сознании им дается положительная или отрицательная оценка), отношение к самому социальному укладу, какие перспективы ожидают народ, и есть ли вообще сами перспективы; опасения за судьбу подрастающего поколения (которые присутствовали в обществе во все времена, а в современной России – особенно).

Примеры эмоционально-психологического восприятия определенных явлений социальной действительности можно продолжить, но, по нашему мнению, и приведенных достаточно для теоретического обобщения явлений данного порядка. Этот базовый уровень общественного сознания называется общественной психологией. Ее особенность не только в подвижности, изменчивости, но и в том, что она формируется в общественном сознании помимо воли самих людей. Сама социальная действительность такова (причем любая), что она стихийно вызывает соответствующие эмоциональные восприятия (положительные, отрицательные, полное равнодушие или даже смешанные, когда сознание как бы опасается «ошибиться» в истинности своего отношения к действительности).

Общественная психология – многоплановое явление. Внутри общественной психологии присутствует психология национального (если общество многонационально, как, например, российское; подобное же можно наблюдать в США, Франции, ФРГ, Италии и др.). Но когда граждане какой-либо многонациональной страны оказываются за ее пределами (группа туристов США в Польше либо России, то они, будучи «нормальными» людьми в своей стране, за ее пределами сразу превращаются в «янки» – становятся гордыми, заносчивыми, высокомерными, чванливыми, но взаимно очень солидарными). Понять их можно: за их спиной стоит великая держава, воспитавшая в своих гражданах чувство превосходства над всеми народами. Вот только дети «туманного Альбиона» не дают задирать «янки» нос: для них американцы – всего лишь потомки бывших социальных неудачников – пасынков Великобритании. Европейцы (как и американцы) научились определять на улицах своих городов и российских туристов: раньше их определяли по унылому виду, по блеску глаз зажатых нуждой и режимом людей; сегодня европейцы с искренним недоумением смотрят на «купеческие» замашки туристов новой волны: бескультурный человек «при деньгах» европейцу страшен.

Но человек не просто отражает социальную реальность, но и пытается в ней разобраться, уяснить что-то существенное для себя. Сказать проще: одних эмоций для социальной ориентации мало, нужна теория. Эту задачу общество реализует на высшем, теоретическом уровне общественного сознания. На теоретическом уровне отражается не все бытие, а лишь его наиболее существенные грани. Несколько упрощая вопрос, можно сказать, что теоретическое сознание – это эмоционально-психологическое сознание, переведенное на язык теории, в котором исчезает все случайное и остается только существенное, закономерное, проясненное сознанием. Теоретическое сознание, будучи высшим ярусом общественного, подразделяется на формы, каждая из которых в теоретическом, концентрированном, выражении отражает определенную грань социального бытия, стороны человеческой духовности и культуры вообще. Сразу оговоримся, что теоретическим сознанием духовная жизнь общества не исчерпывается, но оно составляет его определяющее звено и осознанно или стихийно присутствует в каждом человеке, верно, с различной степенью ясности.

Политическое сознание.

Политическое сознание – сознание историческое, т.е. появившееся. Оно стало зарождаться после того, когда началось расслоение первобытнообщинного уклада общественной жизни на слои с различным имущественным положением, а следовательно, с различной ролью в общем укладе общественной жизни. Появляются классы со своими классовыми интересами. Меняется линия взаимного поведения людей в зависимости от социального положения в обществе. Вспомним «Смерть чиновника» А. Чехова. Сюжет незамысловат, но впечатление остается грустным: бедный чиновник даже умер от горестного сознания того, что он своим чиханьем в театре мог обрызгать лысину впереди сидящего «Его превосходительства». Еще раньше Чехова Беранже писал в сатирическом «Новом фраке»: «Во фраке с талией высокой низенько кланяться учусь...», потому что он был зван в «дом к вельможе».

Всем молодым людям знакомо желание понравиться или, наоборот, обострить отношения с объектом своего обожания; внутрисемейные отношения по линии «теща – зять» превратились в застарелую шутку. Но корень литературных и житейских примеров объясняется одним словом: «интересы». Политика как форма взаимного поведения появляется тогда, когда сталкиваются взаимные интересы: чеховский чиновник угодничает перед «превосходительством» потому, что опасается за свое чиновничье благополучие и чиновничье общественное положение; герой Беранже обрадован и счастлив от внимания к нему вельможи.

В жизни каждый человек – политик, вне зависимости от того, осознается это или нет. «С сильным – не борись, с богатым – не судись» – эта вековая народная мудрость есть лучшее выражение сущности политики. Бытующее в учебной литературе определение политики «как искусства управления» мы считаем ошибочным. Ее, скорее, следует определить как искусство поведения в обществе, расколотом на слои и классы, когда класс имущий, правящий делает все для того, чтобы и впредь оставаться имущим и правящим, проводя для этого соответствующую политику через органы власти, подчиненные средства массовой информации, осуществляя контроль за состоянием образования и его направленностью (особенно за программами социально-гуманитарных дисциплин). Этот политический пресс особенно ощущался в годы«строительства»социализма, а еще крепче – в условиях«зрелого социализма».

Политическое сознание индивида – это его оценка и отношение к существующему укладу общественной жизни, к государству, к проводимой им политике внутри государства и на международной арене, к многочисленным политическим акциям.

Конкретным видом участия граждан в формировании будущей общественной политики и политической жизни общества являются всенародные выборы (будь они региональными или всероссийскими). Старшее поколение хорошо помнит эпоху «выборов без выбора», когда заранее партийными органами всех уровней список депутатов был уже «согласован» и «проштампован», оставалось только получить «99,98%» явки избирателей на участки и голосов «за». И получали, поскольку случаи неявки рассматривались в партийных и административных органах чуть ли не государственным преступлением.

Сегодня ситуация резко изменилась: выборы стали «выбором», голос даже одного избирателя может оказаться решающим для судьбы претендента на депутатское звание, на представительство и состав будущего избранного законодательного органа, представляющего интересы разных слоев и групп населения. Поэтому кто заседает, кого избрали – сегодня это касается каждого и будет влиять на судьбу каждого гражданина. И если «при социализме» (которого в действительности не было) нас заставляли идти отдать свой уже никому не нужный голос, то сегодня пришла пора заставить самого себя идти к избирательной урне, чтобы сказать свое категорическое «за» или «против». Сегодня ни у кого нет права оставаться равнодушным к состоянию политической жизни в России, поскольку «голосование ногами» – сознательное неучастие – завтра обернется трагедией для тебя лично. Автор – не сторонник громких слов, но здесь он вынужден сказать: сегодня судьба России в руках каждого. Слова погибшего в сталинских лагерях писателя Бруно Ясинского «Бойся равнодушных!» мы забыть не имеем права.

Право и правосознание как историческое явление.

Право – это обобщенное название всей суммы законов, по которым живет данное общество. Общество – саморегулируемый и властнорегулируемый организм, и без этой регуляции его существование невозможно. Саморегуляция – это жизнь по требованиям норм морали, которые стали складываться тогда, как только первобытное стадо начало превращаться в человеческое общество. Моральные правила никто не придумывает, они возникают в силу самих условий жизни первобытного коллектива, выступают как жизненно необходимые. Например, на охоте крайне важны были нормы взаимовыручки и поддержки, на ночлеге нужно было полное доверие сородичей к тому, кто оставлен охранять вход в пещеру и т.п. Формировалось чувство почтительного отношения к старшим; нарушение этих и подобных требований каралось самой страшной для первобытного человека карой: его изгоняли из рода, а это в то далекое время означало смерть.

По мере усложнения родового общежития с появлением социальной структуры одних моральных предписаний и власти традиций оказалось недостаточно. Нужны были новые, более действенные общественные регуляторы, за нарушение которых следовало уже не общественное осуждение, а наказание, степень которого зависела от характера проступка. Потребность в жестких нормах общежития особенно остро встала тогда, когда произошло имущественное расслоение и появилась частная собственность, которую нужно было силой охранять от покушений со стороны близких и дальних сородичей. В итоге появляется право, которое не заменяет существовавшие моральные нормы общежития, но отодвигает их на второй план. Маркс в свое время определял право как волю господствующего класса, возведенную в закон.

Вне всяких сомнений, классовый момент в нормах права присутствует, и притом довольно значительный, поскольку инициатива по разработке правовых норм исходит от правящих верхов; но разработанные нормы права до своего воплощения в жизнь обязательно проходят «цензуру» верховного правителя, будь то царь, король, президент и т.п. А ему, в силу своего положения, приходится иметь в виду не только поместья своих приближенных, но и положение тех, кто работает в этих поместьях, поскольку от них зависит не только благосостояние владельца поместий, но и крепость положения на троне самого правителя. В итоге правящий класс, хорошо понимающий это положение, старается предоставить определенные правовые рамки для существования и зависимого класса, чтобы рядовой гражданин страны не был в законе «мертв», т.е. полностью бесправным, имеющим только одни обязанности (перед своим правителем, перед административными чиновниками, перед государем и т.д.). Право выступает балансом, призванным обеспечить стабильность данного общественного уклада. И, как правило, система законодательства, ставшая нормой имущественных, политических и гражданских отношений, эту задачу решает. С развитием общества ранее принятые законодательные нормы устаревают, нуждаются в дополнениях и изменениях.

Правосознание – это отношение общества к существующим нормам права. Но общество социально многолико, т.е. оно представлено разными слоями, классами, социальными группами, в конце концов это «энная» сумма индивидов. Право же едино, т.е. пишется и обязательно к исполнению. В силу этого для одних категорий граждан право выступает приемлемым, желательным, даже нужным; другие категории граждан найдут существующую систему законодательства просто приемлемой, удовлетворительной, оценивая законы словами «прожить можно!». Но нельзя забывать и того, что во все века, во всех обществах были слои и группы, попадающие под определение «преступник». Преступник – это не просто вор, казнокрад, разбойник, насильник и т.п., а это человек, «переступивший закон». Следовательно, правосознание – это не просто отношение к данным нормам права, а отношение личностно заинтересованное, когда одна часть граждан заинтересована в соблюдении существующих норм права и живет, строго придерживаясь этих норм; другая часть эти нормы просто принимает, но и не гнушается их нарушить, если останется все «шито-крыто»; но остается еще и та часть граждан, которые в законах видят жесткую узду, мешающую проявлению интересов личного «Я». Эта-то часть граждан и составляет социальную базу преступности. Для преступника нужны законы, которые позволяли бы ему открыто жить за счет общества, ничего не производя, а только присваивая уже кем-то произведенное, удовлетворяя сполна свои потребности. Органы власти, правительства всегда стремились и ныне стремятся к тому, чтобы граждане государства были «законопослушными»; поступали при решении своих личных или групповых проблем в рамках существующего законодательства. Власти, издавшие законы, не упрашивают граждан соблюдать их, а заставляют через органы принуждения (полицию, милицию, привлекая даже армию, когда дело доходит до открытого мятежа против системы, существующей в рамках данного законодательства).

Определенная часть общества всегда оказывается недовольной существующим законодательством, и не потому, что «на всех не угодишь», а потому, что интересы людей, жизненные ориентиры разные. Целевые установки разные. Например, один стремится заработать больше денег, второй – выиграть в рулетку или в карты; если первый не заработает заранее оговоренную сумму, то он может подать на работодателя в суд, если объем и качество работы были заранее оговорены и письменно оформлены; второй же, выйдя из казино в одних трусах, будет обижен на власти, разрешившие это культурное надувательство, словно сам он шел туда не для того, чтобы культурно «надуть» кого-либо из себе подобных. Но жаловаться второму можно будет только своим близким приятелям: владелец казино по закону обязан лишь платить налоги, соблюдать внутри помещения предписания санэпидемнадзора, иметь соответствующую «инфраструктуру» для обеспечения чести и достоинства посетителей. И чем больше клиентов (т.е. искателей дармовщины) уйдут из казино «в трусах», тем лучше для него; все было «по закону»: сам пришел – сам ушел!

Правосознание общества – это показатель его правовой культуры. Законодательство редко бывает совершенным: права и свободы какой-либо части общества будут в определенной мере ущемляться; в этом случае законодательство нужно не нарушать, а такими же правовыми методами его исправлять.

Для России высшим законодательным органом выступает Государственная Дума (и местные Законодательные собрания). Существующее законодательство – это отражение самого общества, уровня его правовой культуры и правовой грамотности. Конечно, можно дать «наказ» кандидату провести газ от пункта «А» к пункту «Б», а можно дать и наказ типа обязать «Газпром» произвести полную газификацию населенных пунктов с населением более 500 человек «на всей территории России» с принятием соответствующего законодательства.

Для России, находящейся в переходной стадии от одного общественного уклада к другому, правовое воспитание, правовая грамотность сегодня особенно важны, притом существенно не только знание прав, но и сопутствующих обязанностей. В идеале совершенным будет то право, нормы которого будут гармонировать с такими понятиями, как «правда», «совесть», «добро», «зло» и др. Но здесь мы уже вступаем в другую область – область морали и морального сознания.

Мораль и моральное сознание.

Мораль – самое древнейшее явление духовной жизни общества. Она зародилась вместе с человеком в тот период, когда он «прощался» со стадным существованием и переходил к существованию «человеческому». В той же самой мере она будет постоянно с человеком и впредь, пока на земле живут люди. Мораль – это сумма «внутренних» установок, какими руководствуется человек в своем отношении к другим людям, к коллективу, в котором идет его жизнедеятельность, ко всему обществу. Мораль – это не только норма, но это одновременно и внутренняя оценка индивидом разных сторон социального бытия. Мораль одновременно выступает оценкой самого индивида со стороны его окружающих: искренен человек или скрытен, жаден или добр, прост он или хитер и многое другое.

Появление морали обусловлено тем, что первобытный человек, «прощаясь» со стадными биофизиологическими инстинктами, переходил к осознанному существованию; на место бывшего права сильного, когда «правда» утверждалась когтями и клыками, приходила иная «правда», основанная на понимании «полезного для всех», «вредного для всех». Поскольку первобытный человек был крепко связан родом (о чем речь шла ранее), то полезное для всех было одновременно и полезным для каждого члена рода, и, соответственно, вредное для всех отзывалось эхом и на индивиде.

По мере усложнения общественной жизни усложняется и мораль, начинается осознанное понимание ее нужности и ценности как духовной основы общежития. Все поступки индивида подпадают под характеристику «добро» или «зло», «правда» или «ложь». Верно, уже Сократ в свое время показал относительную ценность этих категорий, когда ложь оказывается ценнее правды, но это исключительный случай.

Но с расслоением общества реальное содержание категорий «добра», «зла», «правды», «лжи» в представлении различных слоев и классов, тем более противоположных, меняется. Правящие верхи, используя свое положение, порой дают субъективное, угодное для «своих», понимание этих ценностей.

Российское общество уже знакомо с так называемыми предвыборными обещаниями. Каждый претендент на выборную должность буквально изощряется в наборе невыполнимых обещаний своим избирателям, хотя сам прекрасно понимает пустоту всего сказанного. После выборов оказывается, что его не поддержало злонамеренное «большинство» определенного органа, через который он стремился продвинуть избирательскую нужду, или в бюджете не оказалось денег и т.п. Обещания, тем более заведомо нереальные, легко забываются, не принимаются всерьез даже слушающими. История знает немало примеров того, как люди, пришедшие к власти, для укрепления своего положения смело налево-направо раздают обещания, клянутся в чистоте своих намерений. Подобная мораль в общественном мнении называется лицемерной, т.е. фальшивой, неискренней. В свое время Талейран, этот великий дипломат начала ХIХ века, сказал золотые слова: «Язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли». Он имел в виду лишь дипломатию того времени. Моральное лицемерие появилось не вчера и даже не позавчера. Уже в древнегреческой мифологии был образ двуликого Януса (мраморный бюст этого бога можно увидеть в Летнем саду Санкт-Петербурга). Следовательно, древние греки с этим уже столкнулись. Платоновская «Апология Сократа» буквально насыщена обличением лицемерия афинских верхов. Не менее беспощадным по отношению к эфесцам был и их гражданин Гераклит; этические проблемы занимают немалое место в дошедших до нас фрагментах Демокрита. Лишь стоики отошли от обличения граждан в моральной деградации – винили само время.

Возможно, стоики были близки к истине. В общественной морали, как ни в какой другой стороне духовной жизни, полнее всего отражается время, сам уклад общественной жизни.

В этой связи нельзя не напомнить еще раз о том, какую деформацию морали произвел социализм, когда она все падала ниже и ниже по мере того, как социализм шел «от победы к победе», а народ постепенно нищал, утрачивалась вера в «светлое будущее» даже у тех, кто это будущее искренне ожидал. Неверно считать, что страной правила партия: из семнадцати миллионов ее членов только несколько тысяч были у власти, но и то с постоянной оглядкой на «верхи». Секретарь райкома, этот настоящий барон в пределах своего района, если его вызывали на бюро обкома партии, стремился стать меньше маленького, при этом даже не зная, хотят ли его похвалить или снять с выборной должности, а то и вовсе приказать «положить партийный билет». Но в таком же положении оказывался и всесильный в масштабах области «первый», если поступала телефонограмма по спецсвязи «явиться в ЦК». Рядовые коммунисты часто попадали в положение голосующих либо «за», либо «против» – как «порекомендуют». Ослушаться «рекомендаций» было равносильно самоубийству: это означало показать свою «незрелость», показать несогласие «с линией партии».

В итоге во всем обществе сложилась двойная мораль – для себя и «на вынос»; всеобщее лицемерие, фальшь стали нормами общежития. Провозглашенный в последние годы социализма курс «на перестройку» ничего не дал: все захлебнулось в словах и рапортах о развитии ускорения и ходе перестройки. Бегущие «впереди паровоза» обществоведы даже успели издать несколько монографий о новом повороте в строительстве социализма; вот только руки типографским рабочим, выпачканные у линотипов, отмыть было уже нечем: мыло исчезло. Это был предел «победного шествия» по планете всепобеждающей идеи социализма. Сегодня Россия еще переживает последствия этой моральной коррозии, продолжающей сказываться на очень многих сторонах общественной жизни, особенно на идеалах молодежи.

Пусть читатель извинит за небольшое отступление от теории, но оно позволило автору подойти к одной теоретической части морали, а именно, раскрытию сущности нравственного и безнравственного в морали. В межчеловеческих отношениях морально все: если один подаст рубль нищему, а второй, идущий следом, отберет этот рубль, то каждый здесь поступает согласно своей морали. Есть своя мораль у труженика, своя – у бездельника, своя – у творящего добро, своя – у творящего зло. Одна мораль, воплощаясь в жизнь, общество цементирует, вторая – разлагает. Более того, даже если отдельный индивид в своих отношениях с окружающими начинает хитрить, ловчить, юлить, выкручиваться, то это со временем становится привычкой, нормой жизни, характеристикой данной личности. Окружающие, как правило, быстро «раскусывают» данного индивида, награждая его кличками «хорош гусь», «двуликий» и т.п. Характеристика не из лестных; как правило, за этими моральными «зигзагами» всегда кроется корыстный расчет, стремление реализовать свои личные интересы.

Однако доминируют в обществе не они, иначе общество полностью деградировало бы. Большинство людей не забывают слов «честь», «совесть», «добро», «зло» и по ним строят свое поведение, межличностные отношения и в целом свое отношение к обществу. Слабому – помоги, заблуждающемуся – подскажи, падающему – подставь плечо, ищущему – покажи дорогу. Эти и подобные моральные ориентиры не только имеют большую общественную ценность, но они приносят радость самому их носителю, дают моральное удовлетворение от жизни, от общения с другими людьми. Китайская пословица гласит: «Возьми себе ношу потяжелее». Берущие такую «ношу» – настоящая соль земли, человеческие подвижники, именно они несут людям добро, одновременно возвышаясь сами в глазах окружающих. Литературным примером такого образа является булгаковский Га-Ноцри, для которого даже его истязатель Крысобой является в душе хорошим человеком.

Всю бытующую в обществе мораль можно разделить на мораль нравственную и мораль безнравственную. Критерием деления является общественная ценность исповедуемых человеком моральных норм: добро или зло несут моральные нормы людям, обществу; возвышают ли они человеческое в человеке или унижают, оскорбляют человеческое достоинство (разлагая одновременно личность самого обладателя морали). Нравственной является та мораль, которая возвышает человека, делает его добрее, совестливее, гуманнее. Мораль безнравственная – это мораль эгоистическая, которая оскорбительна для окружающих, которая унижает человеческое достоинство; помочь слабому – это нравственно, обидеть слабого – безнравственно; разоблачить мошенника – нравственно, быть соучастником мошенничества или даже просто «не заметить» его – это уже безнравственно. Крайняя степень безнравственной морали – это мораль гнусная, оскорбительная даже для падшего человека.

Над проблемами морали «бьется» не только философия, разработавшая целую отрасль философии – этику, но и мировая художественная литература всех времен. Поэты и писатели всегда воспевали храбрость, честь, дружбу, преданность, готовность к жертвенности во имя данного слова, искренность, взаимопомощь, человеколюбие и другие личностные черты. Но зло живуче. Не случайно уже в Библии рядом с Богом присутствует его антипод – диавол, а сам человек, богоподобный по своей божественной природе, по своей свободной воле поддался диаволу, в результате чего превратился из богоподобного в человека грешного, из существа духовного – в существо плотское. Долг, честь, совесть – вот основные ориентиры нравственной морали. «Береги платье снову, а честь смолоду»... Спасибо А. С. Пушкину, сохранившему для нас эту народную мудрость.

Художественно– эстетическое сознание.

Художественно-эстетическое сознание как элемент духовной жизни начинает формироваться не с «самого-самого» начала, а лишь тогда, когда человек благодаря расширяющейся деятельности смог вырваться из объятий крайней нужды, научился удовлетворять первейшие материальные потребности. Сердцевиной художественного сознания является художественный идеал.

Для того чтобы эта центральная категория художественного сознания стала понятнее, рассмотрим несколько примеров, вытекающих из процесса материально-практической деятельности. Человек, наделенный способностью опережающего отражения, приступая к созданию какой-либо необходимой для себя вещи (занялся пошивом обуви из звериной шкуры), мысленно видел то, что у него должно получиться. Но когда эта творческая работа была закончена, он мог убедиться, что в результате реально получилось не совсем то, что было в его сознании в идеальной форме. Получается всегда немного хуже того, что грезилось в голове.

Но расширим примеры, обратимся к более близкому времени. Портняжное и сапожное дело были самыми распространенными и востребованными профессиями еще сто лет назад, поскольку одежда и обувь нужны были всем. Но ни одна портниха, ни один сапожник не скажут сами себе всерьез, «при свете совести», что у них получилось точно то, что было задумано. Даже у самого профессионального ремесленника изделие всегда выходит немного хуже того, что им было задумано. И в этом нет вины искусного ремесленника, в этом виноват «художественный идеал». И своими изделиями недовольны не только портные или сапожники, но представители буквально всех профессий – писатели, художники, столяры, плотники, артисты, педагоги – словом, люди всех профессий, представители всех видов деятельности.

Почему же мы задумываем одно, а в действительности получается совсем другое, хотя и близкое к задуманному? В свое время Гегель тонко заметил: идея, объективируясь, теряет свои свойства. Он использовал это положение для обоснования причины «серости бытия»: совершенная идея, объективируясь в мире, перестает быть совершенной. Но эта мысль – не новая; в свое время Платон много писал о совершенстве прекрасного мира идей и несовершенстве появившихся из них материальных вещей, в которых утратились бывшие идеальные качества. Сравнивая положения этих двух выдающихся мыслителей, мы видим не только их близость, но можно постараться подойти к ним материалистически: платоновский мир идей – это мир умопостигаемый, образы реальности в нашем сознании; гегелевская совершенная идея также лишь умопостигаема, а весь набор наших мыслительных представлений, представлений совершенных – это всего лишь наша идеализация действительности.

Идеализация действительности, мысленное совершенствование реальности было присуще человеку и до появления платонизма: художественный идеал становился в сознании задолго до Платона, в результате развития материально-практической деятельности, роста знаний и умения человека. В его представлениях рисовался идеальный план не только деятельности, но и идеальная картина того, что он сделает, – это был прообраз платоновского мира идей. Идеальная вещь, вещь в сознании предельно совершенна. Степень ее совершенства зависит от уровня сознания человека, его умения идеализировать вещь, придавать ей должную степень совершенства.

Допустим, что два соседа на селе, имея одинаковый набор строительных материалов, одинаковые материальные возможности, одинаковые потребности в жилье, примутся строить каждый себе дом. Но это будут два разных дома не только по принадлежности, но и по уровню исполнения: каждый индивидуальный строитель реализует в камне и дереве свой идеал дома – в зависимости от уровня развития художественного вкуса. Каждый построит то, что он мысленно видел в своем представлении, приблизит действительность (дом) к своему «идеальному дому». Если в этот момент собрать всех ближайших соседей в качестве художественных судей, то количество оценок будет равно количеству собравшихся: художественное мышление у каждого человека строго индивидуально, хотя утилитарные оценки могут совпадать (Плотно ли прикрывается дверь? Надежна ли крыша? Прочен ли фундамент? и т.п.).

Художественный образ – это идеал какой-либо материальной вещи, который присутствует в голове человека-создателя в момент воплощения в жизнь своего замысла (будь то вещь, стройка, литературное произведение, творение композитора и т.д.). Но у художественного образа есть одна особенность: он недостижим. И виноват в этом сам человек: каждое достижение, казалось бы, совершенного сразу «отодвигает» идеал, и в этом не беда, а счастье человека; идеал как бы подстегивает его замыслы, развивает его деятельность, делает его мышление и деятельность постоянно художественно-образными.

Сфера художественного сознания – это своего рода второй, возвышенный мир, парящий над миром реальным, к которому стремится приблизиться человек. Пляски, песни, танцы, романы и повести, народные сказки – все это полуфантастический, полуреальный мир, в котором временно пребывает человек, хотя прекрасно знает, что это временно, преходяще. Но ценность художественного сознания, художественной слагаемой духовности в том, что даже временное приобщение к художественному идеалу радует человека: человек радуется красивой вещи, радуется мелодичной песне, радуется хорошей книге, делаясь как бы сопричастным к жизни вымышленных писателем героев и др. В узком смысле слова художественное сознание – это мир духовной культуры, особая сфера человеческого бытия, бытия условного, идеализированного, но так нужного человеку, особенно в период крутых изломов в личной или общественной судьбе. Так, ни в один период истории советского государства не было сложено столько хороших песен (народных и профессиональных), как в годы войны с фашизмом, или взять знаменитые «лагерные песни» – «Таганка», «Ванинский порт». Канули в Лету «Кантата о Сталине» (под торжественные слова которой автор замерзал на привокзальной скамейке ст. Бирюлево-Товарное) или всюду распеваемая «Широка страна моя родная», а подлинно духовное живет!

Наука и философия как рациональные слагаемые духовного бытия.

Наука и философия занимают важное место в жизни общества уже с самого начала формирования социального бытия. Наука, научные знания – результат развития всей человеческой истории. Первые знания об элементах окружающего мира появляются в глубочайшей древности. Даже для самой примитивной материальной деятельности нужны определенные знания о качествах и свойствах вещей, с которыми человек сталкивается в ходе удовлетворения своих жизненных потребностей. Это были знания эмпирического уровня, которые человек получал в результате непосредственного опыта. Такие первичные знания в тот период моментально распространялись, становились всеобщим достоянием. Без такого коллективного знания первобытное общество просто не могло бы существовать. Результаты коллективного опыта передавались последующим поколениям, а сами знания становились элементами индивидуальной и общей духовности.

Стремление к познанию сопровождало всю человеческую историю. Знания распространялись, сама жизнедеятельность интеллектуализировалась, т.е. человек в своей практической деятельности все больше опирался на багаж знаний. С началом классового деления занятия по получению новых знаний становятся профессией, появляются первые «мудрецы». Там, где наличных знаний не хватало для объяснения тех или иных явлений, на помощь приходила фантазия; а не хватало знаний там, в тех областях, с которыми человек не мог соприкасаться непосредственно. Например, способность падающего горшка вызывать звук падения никого не удивляла, но раскаты грома во время грозы оставались необъяснимыми. Вот тут-то на помощь и приходила фантазия. Разводя сады, человек мог наблюдать, как какое-то из посаженных деревьев не прижилось, хотя все делалось, казалось бы, одинаково. Почему? Почему у одного животного в потомстве только один – два детеныша, а у другого – пять – шесть? Следовательно, древнего человека окружало познанное, ясное, но рядом было и таинственное. Вот это «таинственное» и питало религиозно-мифологические представления, которые неясное делали «ясным и объяснимым». Следовательно, древнюю мифологию нужно видеть и как первую форму знания, которое помогало человеку «вписываться» в действительность. Появляется вера в добрых и злых духов, в добрых и злых богов; а если что-либо в жизни неожиданно превращалось в свою противоположность (неудачи на охоте внезапно оборачивались удачами и наступала стадия всеобщей сытости), это воспринималось результатом проявления «милости» со стороны духовных сил.

Не всякая сумма знаний автоматически превращается в науку. Наука – это знание всеобщего, закономерного, когда выводы носят всеобщий характер, относятся к целому классу вещей. Умение выращивать плоды на одном дереве еще не означает, что сложилось «плодоводство». Для появления данной науки необходимо знание природы плодового дерева вообще, знание необходимых для этого свойств почвы и природно-климатических условий. Сегодня мы можем характеризовать науку как законы природы, переведенные на язык сознания. Значит, наука – это знание всеобщего, повторяющегося, существенного в явлениях. К примеру, потребность растений во влаге – научный факт. Он с необходимостью присутствует во всех растениях, а между рядом стоящими растениями идет настоящая война за почвенную влагу.

Наука в современном смысле слова стала складываться в Новое время. Все ранее приобретенные человечеством знания носили частный, разрозненный характер, где закономерное часто соседствовало с домысливаемым: например, указание «атомиста» Демокрита, что все вещи состоят из атомов. Сегодня данную догадку следует признать гениальной, а предложенная Демокритом характеристика самого атома осталась достоянием истории: в ходе становления атомной и ядерной физики они были опровергнуты.

Все науки в своем суммарном виде призваны раскрыть многосторонние грани бытия (природного и человеческого). Науки о природе называются естественными (от слова «естество» – природа); науки, связанные с человеком и человеческой деятельностью, называются гуманитарными (от «гомо» – человек). Внутри каждого из видов наук имеет место дальнейшее членение, они как бы суживаются по объему рассматриваемого в данной науке бытия, но зато делаются более глубокими, основательными. К примеру, биология – наука о живом («биос» – живое). Но само живое многообразно как по уровню организации, так и по структуре строения. Общее во всех видах живого – это клеточное строение, присутствующее как в амебе, так и в слоне, характерное как для мхов, так и для гигантских эвкалиптов. И сегодня биология расчленилась на множество биологических дисциплин, от микробиологии до анатомии и физиологии человека – основной научной дисциплины для студентов-медиков. Но среди самих врачей, занимающихся изучением болезней человека и контролем за его организмом, идет дополнительная специализация, а потому лишь в критических условиях врач-офтальмолог решится заменить хирурга, да и то в ограниченных пределах. Фарадей, Гаусс создали электротехнику. Ныне на базе этой науки появились радиотехника, радиолокация, электроника, микроэлектроника и др.

Особенность философии как формы познания бытия в том, что она стремится к познанию всеобщего. Она не знает ни опытов, ни наблюдения, не ставит экспериментов, поскольку объектом ее исследования является не «что-либо», а бытие вообще – материальное, духовное, умопостигаемое, т.е. такое, что можно допустить только на уровне мысли: бытие Бога, вторая жизнь, посмертное возвращение на землю и т.п. Поскольку человечество эти проблемы волнуют, то философия просто обязана ими заниматься, делать их объектом своего анализа. Но если естествознание и его подвиды стремятся к точности, к определенности, то философия, наоборот, стремится избегать точности по отношению к какой-либо конкретике: она – наука не фактов, а принципов бытия. Фактология, конкретно-закономерное постигается естествознанием.

Философия рассматривает лишь те стороны конкретного бытия, которые будут присутствовать и у миллионов других видов бытия. Например, что может быть общего между крокодилом и человеческой мыслью? Вопрос на бытовом уровне мышления способен вызвать только недоумение. Но для владеющего философией здесь недоумения не возникнет. Почему? В явлениях философия отыскивает то, что их сближает, делает элементами единого бытия. Что же объединяет крокодила и мышление? Во-первых, они выступают для нас как реальность; во-вторых, эта реальность преходящая; в-третьих, крокодил и мышление находятся в связях (крокодил – с Нилом, мышление – с сознанием человека). Как видно на этом простейшем примере, философия объединяющие признаки находит, казалось бы, в несравнимых проявлениях бытия. Отсюда и вытекает специфика философского познания: оно крайне «бледное», предельно всеобщее, но, вместе с тем, оно истинное, т.е. отражает то, что присутствует в реальном бытии. В этой связи мы и рассматриваем науку и философию как однопорядковые формы общественного сознания.

Вместе с тем, у философии есть и своя особенность, отличающая философское знание от знания естественнонаучного: философия одновременно выступает и наукой, и мировоззрением, в ней постоянно присутствует «человеческий» оценочный элемент, тогда как естествознание непосредственно замкнуто на объективную реальность, превращая ее в формулы, законы, отношения и соотношения, качественные характеристики уступают место цифрам и др. Естествознание оставляет от природы только ее каркас (верно, каркас прочный, основательно выверенный), а в философии, как выразился Маркс, «материя улыбается своими красками всему человечеству». Для науки вода – это просто «аш-два-О», для философии – это тревожащая душу стихия, когда ты стоишь на берегу Тихого океана где-нибудь на побережье Сахалина. Набор возникающих при этом чувств, эмоций, стремлений и будет выступать человеческим восприятием действительности, которое отсутствует в научной картине мира (хотя в действительности картины-то наука нам и не оставляет). Для химика, даже самого выдающегося, таблица Д. И. Менделеева – это Периодический закон системы элементов; философ же видит за «системой элементов» всю Вселенную, от ее пылинок до звезд и галактик, перед ним – все тайны Космоса, раскрытая книга мировой эволюции.

Религия как форма общественного сознания и картина предельных устремлений человеческого духа.

Религия – всем известное явление общественной жизни. Основами религиозного мировоззрения выступают: безусловная вера в Бога как творца и промыслителя мира; вера в божественную природу человека, поскольку в человеке наличествует дарованная ему Богом душа; существование «того света» – места будущего обетования души, которую там ожидают либо райское блаженство (если твоя жизнь в делах, поступках и мыслях была богоугодной, т.е. следовавшей предписаниям религии), либо адские муки, если жизненный путь был наполнен «грехом» (представления о грехе и наказаниях за них в различных религиях отличаются). Эти представления накладывают печать на реальные дела и мысли человека: нужно творить только богоугодное, всеми путями избегать и сторониться греховного. Сама греховность многолика: грехи плоти, грехи слова, грехи мысли. Бог всезнающ.

Здесь приведены элементы, формирующие духовность массового религиозного сознания. В разработанном Церковью и богословами теоретическом каркасе религиозной веры – в «основном богословии» – эти элементы трактуются более обстоятельно и более разносторонне, хотя принципиально новых положений не наблюдается. В религиозном сознании отражается бытие умопостигаемое, т.е. воспринимаемое как реальность только религиозным сознанием, тогда как сознанием атеистическим (противоположным религиозному) подобное умопостигаемое бытие полностью отрицается, а само религиозное сознание трактуется как принципиально ложное, поддерживаемое лишь церковным авторитетом, традицией, отсталостью самих сторонников религиозного мировоззрения.

Однако для человека верующего (а таковые составляют большинство населения Земли) религиозное мировосприятие является единственно истинным, смыслосодержательным, составляя ось его общего мировоззрения и духовности. Одной из причин массового распространения религиозного мировоззрения выступает его индивидуализация: верующий человек искренне убежден, что именно его видит всемогущий Бог, именно за его грехи принял крестные муки Богочеловек Иисус Христос, именно для его спасения основана «единоспасающая» Церковь. Бог видит каждую душу, тем более душу раскаявшуюся в своих грехах, и по своей милости готов гарантировать ей грядущее спасение. Ни одна религия не дает твердых гарантий на спасение, но одновременно она дает надежду на спасение, особенно «для страждущих».

Религиозное умонастроение формирует в коре головного мозга соответствующее доминантное состояние, проявляющееся в религиозной психологии верующего. Религиозная составляющая духовности постепенно оттесняет на периферию сознания все другие слагаемые духовного «Я» (интерес к семье, интерес к окружающим, интерес к жизни и т.п.), формируя фаталистическое умонастроение. И ничего иного, кроме фатализма (предопределено все свыше), религия вызвать не может, поскольку в окружающей действительности, как учит религия, все уже предопределено Богом. Даже личные тяготы нужно воспринимать с радостью: ты ими отмечен Богом, а грядущие вечные радости на небесах превзойдут все земные страдания. «Претерпевший до конца да спасен будет».

В марксистский период религию рассматривали с чисто земных позиций: она выступала или умышленным обманом масс со стороны церковников в интересах эксплуататоров (шло «разоблачение» религии), либо, когда относиться к религии стали несколько серьезнее, атеистическая критика религии выявляла ее земные «корни» (найдя таковых три вида: гносеологические, социальные, эмоционально-психологические). Такой подход к религиозному вопросу был более глубоким, но мало кого убедившим в необходимости освобождения от религии.

Такого «освобождения» и нельзя было ожидать: религия для массового сознания дорога тем, что она созвучна финитным (т.е. конечным) устремлениям человека. Человек со своим сознанием, разумом, полетом мысли, со всем своим рационально-чувствительным «Я» не хочет стать глиной. Религия отвечает: не будешь! Человек не желает примириться с самим фактом естественной смерти, когда еще многое не реализовано, не узнано, не увидено. Религия отвечает на этот естественный протест мыслящего человека против естественного хода вещей: не умрешь! Каждый человек порой всю жизнь бьется как рыба об лед во имя того, чтобы улучшить свое проклятое то ли Богом, то ли чёртом существование на земле – и до самой смерти не удается изменить его. Религия отвечает: потерпи, возрадуешься в раю!

Видеть в религии обман, а всех служителей культа считать отменными плутами – вульгарнейшее заблуждение. Не церковь формирует религию, а религия приняла церковную организацию. Надежда, в широчайшем смысле слова, стремление преодолеть серость бытия (причем бытия любого, даже животно-сытного и животно-чувственного) постоянно присущи человеку. Полное телесное насыщение возможно, духовное – никогда. А религия привлекательна тем, что она, при всей своей иллюзорности, дает пищу именно духовную, выступает каркасом нового мировоззрения, неся людям покой, радость и надежду в условиях нашего динамичного мира. В Боге человек отдыхает от современной цивилизации, когда его вера искренняя, спокойная, чисто душевная, а не показная, не для «имиджа». Так что до действительных корней религии атеистическая мысль еще не докопалась, используя в своем арсенале несколько подновленные идеи Ж. Мелье, П. Гольбаха, Л. Фейербаха. Русский публицист и философ В. Розанов писал: «Христос – это слезы человечества, вылившиеся в удивительную легенду, в удивительный рассказ»; а плакать люди пока не разучились, тем более, если верить медикам, слезы даже очень полезны для организма (значит, скоро в России сформируется самая здоровая нация).

Религия – это не простая форма общественного сознания в ряду остальных форм. Она является отражением сокровенного, самого потаенного и скрытого в самой человеческой натуре. До трети верующих не веруют в свое грядущее загробное блаженство, но без веры в Бога жить не могут. Пытаться вытеснять религию из массового сознания – это вытеснять самое глубинное из человеческой души, убивать центральное составляющее его духовного «Я». Но одновременно религию нельзя и навязывать, воспитывать сознание «в страхе Божьем»: к Богу человек приходит сам, а придет ли к нему Бог – мы никогда не узнаем.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Чем определяется формирование духовной жизни общества?

2. Каково место духовности индивида в формировании духовности общества?

3. В чём различие между духовностью индивида и духовностью коллектива?

4. Как понимать общественное сознание? Уровни общественного сознания и различия между ними.

5. Основные формы общественного сознания. Что выступает как социально-классовое, а что является общечеловеческим в общественном сознании?

6. В чём специфика религии как формы общественного сознания?

Часть вторая. История философии как история познания и самопознания.

Тема 10. От образа к мысли: зарождение философии.

Писать об эпохе, отстоящей от нас на несколько тысячелетий, – труднейшая задача. Здесь предстоит не только реконструировать прошлое, но и увидеть самого человека того периода, его мысли, цели, стремления, его деятельную и духовную стороны. Для показа картины перехода от дофилософского миросозерцания к философскому это проникновение в человеческую духовность особенно важно. Нужно, если это допустимо, превратиться в человека той эпохи. Вне всякого сомнения, дошедшие до нас письменные свидетельства прошлого (литературные произведения, исторические хроники, документы народного эпоса, предания, даже басни и сказки) многое передают современнику. Но даже самые богатые археологические и культурные находки – это только отдельные следы прошлой жизни, но не сама жизнь. Для воссоздания процесса становления философии особую важность представляет такой след, как ранние религиозно-мифологические мировоззрения.

Мифология и религия как первые формы мировоззрения.

Сущность мифологического мировоззрения студент знает только теоретически; его представление о религии более полное, поскольку религиозная вера и верующие есть сегодня. Общая схема периода господства мифологии будет ясной, если помнить, что первые религиозные представления о человеке и мире в виде фетишизма, магии, тотемизма и т.п. складываются около 50 тыс. лет назад. Впоследствии они развиваются, делаются более сложными и где-то около 5–7 тыс. лет назад переходят в мифологическое мировоззрение, когда, к примеру, вера в духов воды перерастает в веру в бога морей Посейдона. На место веры в духов леса, горы, земли, ручьев, озер, болот пришли уже боги, причем каждый по своей «специализации». К примеру, у тех же древних греков богов было столько, сколько видов природы (леса, моря, горы, небо, солнце, луна и др.) окружало их. Были боги и по видам человеческой деятельности (боги ремесел, торговли, виноделия, войны, поэзии, любви, мудрости и др.). Над всеми возвышался Зевс-громовержец, перед гневом которого трепетали не только люди, но и боги помельче.

Здесь указаны пока общие контуры мифологических представлений людей. Боги греков жили рядом с ними – на Олимпе. Эта гора казалась им вершиной мира, пока они не увидели горы по берегам Понтийского (ныне Черного) моря, в сравнении с которыми Олимп из крыши мира, обиталища богов превратился в небольшой холм.

Но посмотрим на мифологические представления с другой стороны. Боги греков – это те же греки, только всесильные владыки каждый в своей отрасли бытия, являясь одновременно и телесными, и духовными. Они жили вполне телесной жизнью: пили, ели, вдыхали благовония жертвенных животных, которых на алтарях сжигали греки, влюблялись, ревновали, порой опускались до пакостей друг другу, когда Зевс оказывался вынужденным выяснять их взаимоотношения. Одновременно у них были и глубокие земные привязанности. Так, Афина очень симпатизировала Одиссею, в то время как Посейдон волею судеб оказался в числе его врагов, превратив его возвращение из Трои на Итаку в двадцатилетнее странствие по Эгейскому морю (причем нередко полное самых невероятных опасностей). Привязанным к земле оказался и сам Зевс, причем эту близость особенно чувствовали самые прекрасные девушки Греции. Зевс принимал любой облик – от золоторогого быка, на спину которого уселась прекрасная Европа, до капель дождя, сумевших проникнуть в интимное место красавицы. От такой близости рождались герои, которых после смерти Зевс возносил на небо и делал богами. Одним из них был известный каждому школьнику Геракл.

Человек, видя мир сквозь призму мифологических представлений, чувствовал себя уверенно, если осознавал, что боги на его стороне; но одновременно и тревожно, поскольку сохранял веру в судьбу, рок. От предначертанного роком никто не уйдет, даже боги находились в его власти. Грек приносил жертвы богам, но одновременно и прислушивался к тому, что скажет оракул. Особым авторитетом пользовались пифии (предсказательницы) Дельфийского оракула: вдыхая идущие из расселин скалы испарения (очевидно, вулканического происхождения), впадая в полубессознательное состояние, пифия произносила бессвязные прорицания, которые жрецы храма Аполлона переводили на понятный вопрошавшему оракула язык. Как правило, это было предсказание судьбы (личной ли, большого начинания – это уже не столь важно). Здесь человек напрямую вступал в связь с потусторонним, невидимым, узнавал неотвратимую судьбу. Если предсказание было роковым, трагическим, то начиналась стадия жертвоприношений богам, молитв, чтобы упросить их как-то отвести неумолимое; если судьба была радостной, это тоже отмечалось дарами и жертвами богам, песнопениями и шествиями, словно радостное уже свершилось. Оракул мог лишить человека силы, поскольку неудача, беда уже предрешены, или, наоборот, прибавить силы, уверенности, если судьба открывалась прекрасной.

Причины крушения религиозно-мифологического мировоззрения.

Что мы видим в итоге, если сделать определенные обобщения. Грек, как следует из легенд и мифов, жил рядом с богами, которые ему порой помогали, а порой заставляли его надеяться только на свои силы. Мир грека – это мир материально-духовный, когда, соприкасаясь с миром (путешествуя, торгуя, ремесленничая), он одновременно соприкасался и со своими богами, переживая мир своей «психеей» – душой. Идея творения мира Богом (или богами) в мифологическом мировоззрении отсутствовала. Грек верил в реальность мира так же, как верил в реальность существования своих многочисленных богов. А вот мысли о первопричине всего (богов, природы, людей) неизбежно должны были возникнуть, но мифология ответа на этот вопрос не давала. Кроме того, греки были мореплавателями, торговцами и просто любителями путешествовать, узнавать иные края и народы, иную жизнь. Это давало им представления о религиях других народов, многие из которых и не слышали о Зевсе и его многочисленной божественной родне, но однако жили. К примеру, тот же Египет, который был в первом тысячелетии «меккой» для желающих постичь высшую мудрость египетских жрецов, имел свою мифологию, совершенно не похожую на древнегреческую. Соприкосновение культур и различных цивилизаций в тот период было более тесным, чем нам порой кажется. Кроме Средиземноморья греки хорошо знали север африканского континента, вышли к Черному морю, через Малую Азию имели сношения с индийскими племенами. Из Египта по всему тогдашнему цивилизованному миру расходились математические, астрономические и медицинские знания, формировалась письменность.

Следствием подобных исторических процессов, когда происходил сдвиг в представлениях людей о мире, когда активно заработало сознание, возникла задача объяснения явлений, множественности видов природы, животного и растительного миров, рас и народностей, поскольку мифологических представлений оказалось недостаточно. К примеру, Посейдон показывал свое бессилие, когда люди научились пользоваться парусом, познали «небесную» (по светилам) навигацию, стали строить более устойчивые корабли, позволившие им дойти до Крыма и основать там свои города и поселения. В исторической науке эти процессы, затрагивающие все стороны общественной жизни (от материальной до духовной), называются ростом общественно-исторической практики. Можно, несколько обостряя мысль, сказать: древние греки, мужая сами, убили свою мифология.

Мифология Древнего Египта процветала несколько тысячелетий. Развиваясь в веках, она все больше абстрагировала мифологические образы, формируя представление о земле, небе, загробной жизни и т.д. Устремленность к потустороннему – так можно определить ее содержание. Конец древнеегипетской мифологии пришелся на VI в. до н. э., когда в эту древнейшую державу западной цивилизации пришел из Вавилонии Камбиз и произвел в Египте кровавые опустошения. Захватчики разграбили египетские храмы в Мемфисе и Фивах, разрушили храмы Амона. Оставшиеся в живых жрецы были вывезены в Вавилонию.

Древнеегипетская мифология существовала как тайное учение жрецов. Само жречество было доминирующей силой общества, с ним приходилось считаться даже фараонам – этим сынам солнца – света Осириса. Жрецы разработали картину мироздания, где нашлось место небу и земле, живым и мертвым. До нас дошло много письменных свидетельств; такие папирусы, как «Книга Мертвых», текст которой клался под голову мумии, «Книга о том, что в загробном мире», «Книга дыхания» и др. Причем это только малая малость дошедшего и еще не до конца прочитанного египтологами. Имеются описания «текстов пирамид» и «текстов саркофагов». К знанию древнеегипетской «божественной мудрости» допускались только «посвященные», дававшие клятву хранить все познанное в тайне, за разглашение которой ждала смерть. Из известных науке персоналий полное посвящение в тайны Изиды и Гермеса прошел только Пифагор, пробывший 22 года в древнеегипетских храмах. Посетил Египет также Геродот, но жрецы не допустили его к «посвящению», рассказав ему только народные представления о потустороннем. Таковым же было знакомство с древнеегипетской мудростью и Платона. Считается, что представление о древнеегипетских мистериях и тайном учении жрецов имел «отец» еврейского народа Моисей, которому традиция приписывает авторство первых пяти книг Библии.

Древнеегипетская мифология была одновременно и философией, для ее усвоения требовалось уже напряжение разума; мир образный (каким его представляли греки, когда их боги находились буквально на пороге дома) сменился миром абстрактных представлений.

У египтян мир – это мир света и тьмы, свет – это мир божественного разума; тьма, мрак – это материальный мир, в который погружены обитатели земли. Семь небесных сфер – это обиталище человеческих душ, которые после смерти или поднимаются в выси и сливаются со светом – Осирисом, или, наоборот, распадаются во мраке. Видимый нами Млечный путь – это души еще не родившихся людей, которые концентрическими кругами, тяжелея, приближаются к земле. Души в древнеегипетской мифологии после смерти уже испытывали страдания и радости, они взвешивались на весах Осириса на предмет следования предписаниям жречества во время земной жизни.

В древнеегипетской эзотерической религии (тайной, доступной только посвященным) уже есть учение о Боге-Отце, Божественном Глаголе – Боге-Сыне, когда их воссоединение дает Жизнь. Отсюда и вся странность творения мира, как его описал Моисей: он отходил от мифологического политеизма, отстаивал идею единобожия (монотеизма), когда Бог есть первопричина и первосущность бытия. У египтян бесконечный бог – Свет – сливается с бесконечной Вселенной, за ним остается только первенство; и когда Александрийский философ на рубеже двух эпох выступил с идеей Бога – Логоса, потустороннего мира и его превосходством над миром материальным, делая поворот от мировоззрения эллинско-иудейского к мировоззрению христианскому, он, вне всякого сомнения, опирался не только на наследие античных (древнегреческих) философов, но и на эзотерическое учение древнеегипетских жрецов. Евангелист Иоанн выразил это гораздо доступнее и откровеннее.

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все через Него начало быть, что начало быть.

В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков... (Иоанн, 1:1-4).

Мифологическую стадию мировосприятия прошли все цивилизации. Уровень мифов разный, но их принципиальная сторона (картина мира и человека, связь потустороннего с посюсторонним, идея судьбы, человеческое прошлое и будущее и т.п.) присутствует во всех мифах. Через мифы человек как бы вписывался в мир, через поклонения и жертвоприношения неведомому старался поуютнее устроиться в этой жизни и иметь хотя бы минимальную надежду на возможность благосклонности богов в жизни будущей.

Поиски первооснов бытия как начало мыслительного анализа действительности.

Но мифология, развиваясь, делала картину мира все более абстрактной, отдаленной от действительности. В результате открываются два пути развития мировоззрения: началось становление монотеистических религий и философии. Вопрос о сущности религиозного мировоззрения рассматривается в курсе религиоведения, нам же здесь гораздо интереснее и важнее понять и запомнить специфику философского мировоззрения и сущность философии вообще.

Считается, что философия начинается с удивления. Когда и перед чем начинается это удивление? Очевидно, человек удивляется тому, что поражает его воображение, или, выражаясь яснее, при встрече с неизвестным, но актуальным для своего существования. Следовательно, с одинаковым основанием можно сказать, что философия начинается с осознания своего невежества, когда человек инстинктивно оказывается перед вопросом: а это что такое? Причем вопрос оказывается роковым, жизнесодержащим, напрямую связанным с земным существованием. К примеру, всерьез задуматься о небе древнего человека заставили не бескрайние просторы ночной чернильной темноты и панорама звездного неба, а зрелище ночных метеоров, страшной грозы, лесных пожаров от ударов молний и т.п. Вот в таких ситуациях и могли возникать вопросы: что? почему? А если гроза ударила в дерево, под которым предок запрятал свое стадо коз, и от них остались только обугленные с порванными венами трупы, мог появиться и вопрос: за что?

Каждый новый вопрос требовал искать ответа. Религиозно-мифологическое объяснение случившегося не всегда вносило «ясность». Начинались поиски естественных причин, мыслительный анализ, движение мысли от видимого следствия к поискам невидимой причины. Существенное значение имело такое природное явление, как чередование того же самого (смена дня и ночи, сезонные изменения и др.). Так, в Древнем Египте начало философскому отношению к действительности, то есть толчок к размышлению о мире, вне всякого сомнения, было положено чередующимися разливами Нила, от которого зависело все существование египтян. Строгая закономерность явления, с отступлениями на один – два дня, позволила египетским жрецам определить продолжительность года в 365 дней. Если добавить к этому наблюдения над звездным небом, то обнаружилось деление «звезд» на два класса: неподвижные и подвижные. Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн для египетских жрецов были семью лучами Глагола-Света, но их закономерное движение на небесной сфере могло вызвать (и вызвало!) представление о существовании естественной закономерности. К свойству человека наблюдать и анализировать неизвестное добавлялось растущее реальное знание внешнего мира, отражение в его голове определенных закономерностей, с которыми он сталкивался в повседневной практике. Только так могли возникнуть древнеегипетская астрономия, математика, навигация, гончарное и плавильное дело, ткачество. В Египте стали применять парус. Там же написано первое из дошедших до нас полуатеистическое произведение неизвестного автора «Разговор разочарованного со своей душой».

Из текста следует, что прелести потустороннего бытия еще никем не доказаны. Человечеству предстояло думать, анализировать, отыскивать первопричины всего сущего, т.е. философствовать.

Становление материалистического и идеалистического мировоззрения.

Философия, если читатель согласен, это не плод «изумления», а удовлетворение возникшей потребности все понять, объяснить, в какой-то мере это познанное использовать. Тогда возникает вопрос: почему эта потребность появилась так поздно («поздно» по историческим меркам)? Объяснить это можно только тем, что в разные исторические эпохи потребности бывают разные. К примеру, сделал далекий предок лук, научился подстреливать оленя, зажаривать его. Потребности удовлетворены. А чтобы охота была удачной, достаточно было поколдовать над стрелами. Пример, вне всякого сомнения, примитивный, надуманный, но он очень близок к правде далекого прошлого. В ходе исторического становления человечества мир его жизнедеятельности резко расширяется.

«Счастлив ребенок:
Ему и в коляске просторно!
Вырастет —
Тесным покажется мир...»

Эти слова поэта и философа Г. Гейне очень точно передают ту переломную эпоху, когда сами условия жизни, сам характер жизнедеятельности потребовали философии. Это был заказ на реальные знания мира. Век уверенности в правильности мифологических представлений миновал. И не стоит удивляться тому, что философия формируется приблизительно одновременно в зонах развития разных цивилизаций. Нет нужды с удивлением писать о каком-то едином «осевом времени» (см.: «Философия. Курс лекций. Ред. Е. Ф. Солопов. – М., «ВЛАДОС», 1997). Рутинность общественной жизни, ручное производство, рабский труд, наличие свободных территорий, мыслительное «плавание» в царстве религиозно-мифологических представлений, близость природно-климатических условий зон ранних цивилизаций делали все ранние народы детьми природы и мысли.

Перелом, так называемое «осевое время», начался тогда, когда произошел перелом в укладе общественной жизни, когда рушилась родоплеменная организация общежития, когда люди почувствовали на своей шкуре, что не только огонь обменивается на все, но и на золото обмениваются все товары, а на товары – золото. Мысль принадлежит древнегреческому философу Гераклиту (о нем речь в следующей главе). Просто формируется новый общественный уклад жизни, потребовавший от человека реальных знаний мира, себя, знания складывающегося общества. Уже не хватало того, о чем вещали оракулы, что сообщали внутренности жертвенных животных. Резкое расширение знаний реального мира, повышение эффективности деятельности давали людям уверенность, что можно постичь мир, была бы только «мудрость».

К середине первого тысячелетия до н. э. человек уже состоялся (развился) не только физически, материально-деятельно, но и духовно. Он начинал понимать свою непохожесть на природу, одновременно и не воздвигая барьера между собой и остальной природой. Сама мифология делается объектом анализа, причем не только теоретического, но и художественного. Начало такого анализа положил Гомер, когда в его «Илиаде» и «Одиссее» переплелось земное и небесное, боги, герои и простые смертные. У греков сложился основной литературный жанр – трагедия, где всесильный рок оказался вплетенным в судьбы героев, а художественный анализ божественно-человеческого бытия одновременно был и показом картины того, как человек, опираясь на свои силы, знания, «хитроумность» в достижении своих целей противостоял всесильной судьбе, заставлял мифологических богов служить людям. Назревал вопрос осознания бытия и своего места в этом бытии. Мифологическая картина мира уже не устраивала «мыслящее» человечество.

А. Ф. Лосев в работе «Философия. Мифология. Культура» привел интересное свидетельство: «Когда кто-то спросил Анаксагора, для чего лучше родиться, чем не родиться», последний сказал: «Чтобы созерцать небо и устройство всего космоса» (с. 421). Анаксагор – философ V века до н. э., основоположник афинской философской школы. Но, можем сказать мы, опираясь на всю сумму дошедших до нас письменных свидетельств того периода, время простого созерцания уже миновало; созерцая, человек одновременно стал размышлять; а размышлять для того, чтобы понять, уяснить, увидеть закономерное в мире случайностей, причинность и всеобщность в калейдоскопе вещей, событий, явлений. Отсюда и название первых размышляющих над миром людей – «философы», т.е. любители мыслительной работы, стремящиеся за ясным, всем видимым миром увидеть его невидимые пружины, обеспечивающие стабильность и повторяемость в мире, делающие возможным человеческое бытие.

Но древние мыслители не порывали вместе с тем и со своей родовой пуповиной – мифологией. Даже самые, скажем так, атеисты и безбожники отдавали своеобразную дань своим богам, хотя и отодвигали их в далекие миры, откуда человечество с его страстями и житейскими треволнениями делалось невидимым. «Философ» – это не мудрец, а только «любитель мудрости». Мудры, т.е. всезнающи и всевидящи, одни боги, а человек лишь стремится приблизиться к истине, как бы желает приоткрыть покров неведомого, хотя замыслы первых любителей мудрости, как свидетельствуют названия частично дошедших до нас произведений, были мощными и всеохватывающими. В своей «детской резвости» они смело колебали «треножник» бытия, стремясь объяснить все: богов, мир, себя. Мир этим детям философской мысли казался простым и постижимым.

Не следует думать, что в период формирования философского мышления не существовало стихийной, массовой философии. Дело в том, что в силу своей практически-деятельной сущности человек постоянно ставил рядом вопросы «Что?» и «Почему?». На вопрос «что?» ответ напрашивался сам собой. Что? – это то, с чем человек имел соприкосновение в своей повседневной деятельности, что было перед его глазами и оказывалось вплетенным в повседневную деятельность: дерево, рыба, лодка, земля, горшок, стрела и т.п. Что? – это, по сути, весь естественный мир, окружающее бытие. Но та же повседневная практика заставляла увидеть повторяемость многих явлений: регулярность обращения солнца, смена времен года, параллельность явления рождений и смерти. Уже в древних мифах присутствовала идея об умирающих и воскресающих богах. Но закономерность превращения растения в колос и будущее зерно человек осознал и без обращения к мифологии. Поиски причин явлений, с которыми соприкасался человек, диктовались потребностями практики. С задачами предвидения явлений, их побудительных причин человек столкнулся в тот момент, как стал осваивать земледелие и приручать животных. К примеру, даже в наше время у агронома болит голова перед весенним и осенним севом. Какие культуры сажать и сеять? Здесь мало знать культуру земледелия и агроприемы, важно предвидеть сезонные явления, причем лучше на длительный период. Гидрометеослужба, при всей оснащенности приборами и данными мировой службы погоды, дает прогнозы вероятные, и чем они долгосрочнее, тем доля их истинности уменьшается. Положение древнего земледельца было во сто крат труднее. Понять причины – это обезопасить свое существование. Так что вопрос «почему?» диктовался потребностями самой практики, жизни.

Но философское «Почему?» отличается от повседневного своей шириной, глобальным характером. Древние философы не искали ответа на вопросы типа «Почему из зерна вырастает колос?» или «Почему из косточки вырастает виноградная лоза?». Они стремились пробиться к всеобщему, к первоосновам всего бытия. Так, если сородичи могли думать над причинами смерти их родственника, то философы пытались объяснить смерть вообще (одинаково и рождение). Если рядовой земледелец был уверен в неизбежности наступления весны, то философ пытался понять закономерность всех наблюдаемых закономерностей, т.е. он искал всеобщее во всем и для всего. Отсюда и глобальность замыслов первых философов: понять, что такое мир вообще, в чем его причина, первооснова, что всем движет и куда; в равной степени эти же вопросы ставились и по отношению к человеку: в чем человеческая природа, его общность и особенность по отношению к миру, в чем смысл жизни и смерти, какова природа духовности, почему общество постоянно меняется, а природа остается все той же и т.п. Объяснения были либо материалистические, либо идеалистические.

Для уяснения вопроса становления основных философских направлений – философского материализма и философского идеализма необходимо – учитывать, что человек видел перед собой два вида реальности: окружающий материальный мир (моря, горы, растительность, звездное небо, солнце и т.п.) и мир своих мыслей об этом мире (мир чувств, эмоций). В сознании человека этот второй мир был так же реален, как и мир внешней природы. Если прибавить к этому образы мифологизированного сознания (вера в реальность многочисленных божеств, неумолимого, но невидимого рока, давлеющей судьбы и т.п.), то увидим, что человек оказывается как бы под прессом двух миров: мира материальной природы, частью которого выступает и его телесность со всеми физиологическими отправлениями, и таинственного мира неведомых и не воспринимаемых высших сил. Однако их реальность подтверждается самим фактом наличия человеческой духовности, которая в остальном мире нигде не наблюдается.

В силу обстоятельств перед человеком вставала дилемма: что на что похоже, человек на природу или природа на человека? Если допустить первый вариант (человек похож на природу), то здесь следует предположить, что, поскольку в природе мы никакой духовности не наблюдаем, то и ее присутствие в нас – это только кажимость, мнение; в человеке есть только природное, материальное, но немного иначе организованное. Если направить сравнение по второму варианту (природа похожа на человека), то отсюда невольно следует вывод, что природа так же духовна, как духовен и человек, только ее духовность кроется за миром видимым, она также внутри природы или даже вне ее, и потому мы увидеть ее не в состоянии, можем только чувствовать ее присутствие в грозных природных явлениях, в наблюдаемой закономерности материального мира, в организующей роли вещественных связей и т.п. И в той же степени, в которой человек своим миром мыслей, чувств, планов руководит своей деятельностью, с такой же повторяемостью скрытая в природе духовность проявляется в материальном мире, в его закономерностях и связях. Как в человеке присутствует душа, в такой же степени присутствует Душа Мира – его первооснова, его жизненная сила.

В итоге есть все основания сделать вывод, что материалистическое и идеалистическое направления в объяснении природных явлений и самого человека появляются вполне закономерно: хотя они взаимно противоположны, но для появления каждого из них, в силу общего уровня представлений о внешнем мире, имелись достаточные основания.

Зародившись, эти направления миропонимания оттачивались, совершенствовались, выступая в окончательном виде как вопрос о том, что первично: материальное или духовное, есть ли, кроме мира видимого, мир невидимый, но управляющий миром видимым, а наша духовность – это только слабый отблеск высшего мира. Следовательно, различие между философским материализмом и философским идеализмом заключается в том, какая сущность принимается за первооснову бытия, появился ли мир по воле какой-то высшей силы (как в религии – Бога), а человек оказался промежуточным звеном – природным в своей телесности и духовным, т.е. причастным к невидимой первооснове – высшему Духу, идее, мировому разуму и т.п.

Философский материализм – это мировоззрение, заключающееся в том, что на мир здесь смотрят как на извечно сущий, т.е. всегда существующий, меняются только его звенья, уровни в силу естественных законов; человек – звено природы, появившийся на Земле в ходе эволюции природной материи, когда за миллиарды лет Земля из раскаленной массы превращалась в шарообразное остывающее тело, на котором шли сложные физико-химические процессы, приведшие в конце концов к появлению белковых соединений, т.е. первоосновы всех последующих форм жизни – от простейших до человека. Однако эта естественная картина появления человека, его мозга как основы всей его духовности до сих пор остается гипотезой, поскольку человечество еще не сумело проделать эксперимент по превращению неживого в живое. Более-менее вероятным является только утверждение, что жизнь в ее простейших формах появилась на земле около двух млрд. лет назад. Следовательно, природа «живого первоатома», лаборатория превращения неживого в живое нам пока неизвестна. А потому уже многие тысячелетия идет спор двух мировоззрений, материализма и идеализма, причем этот спор идет на пользу обоим направлениям: он заставляет думать, отыскивать аргументы в обосновании «истинности» именно данного направления, что в итоге движет вперед всю философию, расширяет аспекты поисков аргументов, углубляясь в исследование природы (привлекая данные естествознания), одновременно анализируя и «человеческую составляющую» бытия: его биофизиологическую природу, социальность существования, слагаемые духовности, механизмы мыслительной деятельности. Сложился отдельный раздел философии – философская антропология, которую в равной мере используют как материалисты, так и идеалисты, только с противоположными целями: идет своеобразное «перетягивание одеяла».

Мировоззрение многопланово, поскольку перед человеком стоит не только природа, Вселенная, где он мысленно пытается проникнуть в первоосновы. Второй, не менее важной реальностью для человека выступает само человеческое общество, частью которого является сам человек. Конкретные социальные условия бытия заставляют человека быть либо оптимистом, радостно смотрящим на мир, либо, наоборот, пребывать пессимистом, не видя и не ожидая от жизни ничего хорошего. Далее, человек живет не просто в обществе, но именно в данном обществе, в данной социальной среде, которая им также оценивается с разными знаками. Кроме того, человек стоит перед другим человеком, поскольку мы связаны производством, торговлей, служебными отношениями и т.п. Этот конкретно-социальный микроклимат также выступает объектом социальной оценки индивидом. В итоге можно сказать, что мировоззрение – это комплексное восприятие природного и социального миров духовным миром человека, поскольку ему приходится «зреть» не только на небо и горы, но и на весь социальный мир, который не так стабилен, как элементы космического пространства.

Специфика языка философии.

Поскольку философия – это обращение к всеобщему, закономерному, невидимому, когда «искатель мудрости» стремится преодолеть, отбросить видимые части бытия (или, если сказать яснее, желает за деревьями увидеть лес, абстрагируясь от признаков каждого отдельного дерева), точно так же и философ, стремясь постичь всеобщее, основополагающее, отбрасывает частности, т.е. признаки, характерные для единичного, отдельного, а ищет то, что будет общим для всей массы единичного. Так, если продолжить пример с тем же лесом, то лесовод будет группировать деревья по их видам, подвидам, породам, возрасту, соотношениям леса и подлеска в разных участках леса. Для ботаники как науки характерна большая степень абстрагирования (отвлечения от частностей). Ботаник о лесе скажет проще и короче: лес – древесная растительность. Философ же поднимется в своих обобщениях еще выше: для него лес – это определенная форма живой материи. Здесь слово «материя» выступает общей характеристикой данного природного явления. Но показана и особенность данного вида природы: живая материя. Необходимо запомнить основную особенность философского языка – его категориальность (не путать со словом категоричность). Обратимся к показу смысла слова «категория». Для этого достаточно будет задуматься над нашей речью, на которой идет межчеловеческое общение. Понять речь говорящего – это значит знать смысл произносимых собеседником слов. Каждое слово – это уже определенное обобщение. Нам будет понятна фраза «Сегодня вода в море холодная» потому, что мы знаем смысл слов «сегодня», «вода» и «холодная». Можно взять и вторую фразу, но пошире, с большим обобщением – «В полярных морях вода всегда холодная». Она также понятна, при условии, если знаем, что означают слова «полярные моря».

Обобщения носят разный уровень, но все обобщающие слова называются понятиями. Класс предметов, который охвачен данным понятием, называется шириной понятий. Берем слова «дом», «дома», «строения». Первое понятие характеризует какое-либо конкретное жилое помещение, второе – это общее название всех жилых помещений региона, города, или даже всего земного шара (исключая шалаши, вигвамы, юрты и т.п.). Строение – это уже общее название всех созданных людьми зданий – жилых, промышленных, зрелищных и др. Мы имеем дело с непосредственной конкретикой только тогда, когда воспринимаем что-либо нашими органами чувств. Здесь мы видим данность. Но восприняв что-либо, у нас тут же включается сознание, идет работа мысли, подведение увиденного, услышанного под какой-либо класс уже известного нам. Так, вытащив на крючке что-то из водоема, мы можем воскликнуть: «Какая рыба!». Значит, нам ясно слово «рыба», что оно означает, как рыба выглядит. Мы пойманное подвели под уже известное, удивившись только ее размерам, плавникам, чешуе и др. Философия также пользуется понятиями, но понятиями предельно общими («широкими» – скажет наука логика).

Философские понятия отличаются от бытовых (дом, лес, курица), естественнонаучных (видообразование, растительность, заряд) своей предельной «шириной». Ширина, предельность философских понятий (категорий), означает то, что в них выражается предельно всеобщее, общехарактерное для всех явлений действительности. Например, возьмем признак, характерный как для отдельного предмета, явления, так и для всех предметов, явлений, состояний мира. Только два ясных для всех понятия: «связь», «причинность». Каждая вещь, каждая пылинка или козявка мира с чем-либо связана. Это одинаково характерно и для человека, всей его биофизиологии и психическим состояниям. Следовательно, наше понятие «связь» является предельно широким, оно в одинаковой степени относится к любому предмету или состоянию в объективном и субъективном мире (субъективный – это связанный с человеком, субъектом, например, чувство тревоги); это пример философской категории. Поэтому студент, знакомясь с философией, будет часто встречаться с этим словом, воспринимая его как нормальное, органически вплетенное в общий каркас науки философии.

В равной мере категорией оказывается и слово «причинность». Наш реальный мир со всеми его слагаемыми есть настоящее «здесь и сейчас». Но это «здесь и сейчас» оказалось возможным быть потому, что было свое «здесь и сейчас» вчера, т.е. миновавшее реальное, послужившее почвой, базой для сегодняшней реальности – весь мир, вся природа, все земное бытие, сам человек, мир его мыслей и т.д. и т.п. стоят на плечах своего прошлого, прошлое – причина настоящего. Следовательно, причинность – всеобщий признак действительного, наличного; но причинность в наличном, настоящем как бы умирает, лишь проступая в нем отдельными чертами (в ребенке – черты родителей, в растениях – черты культур, давших семена, в человеческой истории – следы отошедшей культуры и т.п.).

Категории образуют каркас философской науки. Поскольку философия – наука постижения всеобщего, закономерного, то оно может быть выражено только языком философских категорий. Отсюда и специфика языка философии – его категориальность. Так, если энтомолог, найдя неизвестную науке козявку, будет ее рассматривать, измерять, срисовывать, считать ножки, крылышки и т.п., то философ, увидя это «диво», скажет просто и коротко: «новая форма жизни». Он отметил сущностное, определяющее в этой козявке, отнес ее к классу живой материи. Энтомолог сосредоточил внимание на частностях, на особенностях, на единичном. Оба будут правы, но правы по-своему: естествознание анализирует особенное, философия – всеобщее. Естественнонаучное знание – движение от частностей, философское – подведение частного под категориальную картину бытия.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Почему произошло вытеснение религиозно-мифологического мировоззрения мировоззрением философским?

2. Почему ранняя философская теория получила название «космизм»?

3. Каковы объективные причины деления ранней философии на материалистическое и идеалистическое направления?

4. В силу чего язык философии принял категориальный характер?

Тема 11. Философия греко-римского мира как основа христианской культуры.

История философии как духовная история человечества.

Приступая к рассмотрению истории философии, следует помнить положение Гегеля, что история философии – это эпоха, выраженная в мысли. Это поможет увидеть за калейдоскопом имен, теорий, концепций саму реальную жизнь народов, их страстей и исканий, волнующие эпоху проблемы. Из анализа предложенных тем студенту будет видно, что людей античного периода волновали одни проблемы (при этом особенности даже чувствуются по столетиям); в переходный период к феодальному общественному укладу мы видим уже словно новую философию, когда даже бывшим ранее теориям дается новое истолкование. Эпохи словно воюют со своим прошлым. Тысячелетие европейского феодализма христианизировало философскую культуру, но она смело прорывалась сквозь церковные каноны, порой превращаясь из «служанки богословия» в опасного для церкви врага.

Период Нового времени, когда ход истории резко ускорился (это время ХVI–ХIХ вв. европейской истории), отразился и на судьбе философских теорий: на вооружение были взяты все теории прошлого, критически пересмотрены (т.е. поделены на «нужные» и «ненужные»), а сами философы устремились к созданию нового мировоззрения, разработке «истинно-правильных» картин бытия, нового толкования истории, человека, его духовности. Здесь отметим лишь несколько имен: Бруно, Декарт, Маркс. Бруно заново открыл Вселенную. Декарт отыскивает метод нового естествознания. Маркс открыл грядущую «экспроприацию экспроприаторов» и нарисовал прекрасное будущее всего человечества.

Двадцатый век по числу теорий – великих и не очень, философских имен превзошел все прошлые эпохи. Но одновременно в философских исканиях, новейшей истории присутствует и нечто объединяющее: поубавилось оптимизма, мажорности теорий Нового времени – когда философы ожидали наступления «царства разума», а успехи естествознания помогут подчинить природу и создать изобилие материальных благ. На этой базе сложится мощная высококультурная цивилизация и Земля станет лучшим из миров Вселенной.

Но ХХ век оказался веком войн и насилия, причем две войны оказались мировыми. Мощь разума, науки, техники, технологий сознательно повернули против человека, создав невиданные средства уничтожения. И лишь когда подошли к порогу полного самоуничтожения, только с этого момента общество немного стало задумываться. Этот трагизм современного человечества раньше всего почувствовали философы, стремясь понять корни парадоксального явления, когда индивидуально каждый человек разумен, рассудителен, даже доброжелателен – если не держит в руках оружия. Цена человеческой жизни, этого венца природы, высшего творения Бога (в глазах верующих), сделалась равной усилию нажатия на курок или пусковую кнопку. Отсюда и минорность философии, этого камертона человеческой духовности. Безвестный древневавилонский автор «Поэмы о Гильгамеше» писал, что боль от смерти человека отзывается на всей природе, и она плачет. Сегодня уже только близкие плачут о смерти сородича, а гибель сотен и тысяч, даже десятков тысяч неизвестных нам людей уже никем не оплакивается. Выходит, что цивилизация привела нас к духовному опустошению, жестокосердию?

Ход становления цивилизации, все ее противоречивые зигзаги полнее всего отразила философия, поэтому знакомство с ее историей – это не подготовка к экзамену, но это есть знакомство с историей человечества, взгляд на свое прошлое, на историю своей духовности, на историю того, как человечество, мысленно раздвигая горизонты бытия, само становилось богаче и совершеннее. Великий грек Эпикур в письме к Менекею писал:

«Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не устает заниматься философией; ведь никто не бывает ни недозрелым, ни перезрелым для здоровья души».

А вот слова Платона, написанные за 100 лет до слов Эпикура:

«В род богов не позволено перейти никому, кто не был философом и не очистился до конца, никому, кто не стремился к познанию».

И еще одно свидетельство высокого уважения к философии, но уже не философа, а величайшего романиста Франции Александра Дюма. Вот какие слова он вкладывает в уста аббата Фариа, обращенные к Дантесу:

«Философия – это сверкающее облако, на которое ступил Христос, возносясь на небо».

Очевидно, этого будет достаточно, чтобы показать то отношение к философии, которое испытывали мыслящие люди самых различных эпох. Отсюда идет и наш призыв к молодому читателю: любить философию – это любить и ценить самое ценное в человеке: его интеллект, его способность осмыслить мир, себя, человечество. Если у Киплинга даже звери призывают друг друга помнить, что они все одной крови, то что же должен испытывать человек, видя другого человека, особенно человека страдающего. Призыв Б. Ясинского «Бойся равнодушных!» нами не был услышан, и миллионы людей оказались на лесоповале, вырыли Беломорканал и канал имени Москвы, построили Воркуту и проложили к ней дорогу. Но общество, в фундаменте которого лежат кости, не может существовать. Нужна духовность. Путь к ней – через философию.

«Восток – дело тонкое». Основные черты философии Древнего Востока и ее судьба.

Для философии древневосточные философские теории это философские идеи и мысли в религиозно-мистических представлениях народов Древней Индии, Древнего Китая и Древнего Египта. В истории философов долгое время господствовал евроцентризм, т.е. такой подход к философии, когда становление этой науки связывалось с Европой, а более точно – отсчет философии велся от Древней Греции. Однако в ХХ столетии начался интенсивный процесс изучения культуры народов ранних цивилизаций. Тогда обнаружилось, что в сохранившихся памятниках древности – легендах, народном и литературно обработанном эпосе, священных книгах восточных религий – за много столетий до становления древнегреческой цивилизации уже присутствовали многие идеи и представления, картины мироздания, которые древнегреческие мудрецы отчасти повторили. Однако в этом не следует видеть плагиат цивилизаций: мировоззренческая похожесть идей и мыслей вытекает из «похожести» темпов развития народов, общества, становления индивидуального сознания. Просто пришла пора, человечество из младенчества поднималось к зрелости, пытаясь по-своему осмыслить мир, себя, свою духовность, понять своих богов, своих героев и пророков, своих духовных «учителей».

Древний Китай, отгородившийся от северных соседей Великой Китайской стеной, а с юго-запада – воздвигнутым самой природой Гимовавтом (древнее название Гималайских гор), востоком упершись в Тихий океан, создал замкнутую цивилизацию, которая развивалась вне контактов с остальным миром, а ее религиозно-философские искания отражали специфику общественного уклада, когда одна императорская династия сменяла другую, при этом стремясь сохранить неизменным сам общественный уклад в «поднебесной» империи, поскольку на небе все стабильно, закономерно-повторяемо, а сама «поднебесная» – это центр мира, а Небо, с его неизменным всеобщим законом, – это и бог, и закон, и сущность бытия, и повелитель всего поднебесного.

Общую направленность древнекитайской философии определяет ее общественно-политическая этика, которой в разной степени отдали дань большинство философов, которых знает история; среди них Лао-цзы (книга «Лао дэ дзинь» – «Книга учителя Лао»), VI в. до н.э.; Кун-цзы (Учитель Кун – Конфуций, основной труд «Беседы и суждения» – «Лунь юй»), живший в 551–479 гг. до н. э.; Мо-цзы (основатель школы – общества полувоенного типа; в сборнике моистов несколько глав принадлежат учителю – «Почитание мудрости», «Воля Неба» и др.). Моизм имел влияние около двух веков, а после растворился в конфуцианстве.

Наибольший след в истории мысли Китая, его идеологии, мировоззрении оставили даосизм (учение Лао-цзы о «дао») и конфуцианство.

Оба этих направления постепенно переросли в религию, а Конфуций просто сделался объектом поклонения.

В философии Лао-цзы особое место отведено «дао». Для него дао – это и закон, и порядок, и движущая сила, и всеобщее предопределение бытия. Такое широкое толкование дао открывало возможность его материалистического и идеалистического истолкования, так оно в действительности и вышло. Если дао – это всеобщий закон бытия, естественная закономерность, то открывается дорога к материалистическому восприятию мира; если дао – это надмировая определенность, когда мир исходит из дао и возвращается к нему же («путь вверх» и «путь вниз»), то дао превращается во внемировую субстанцию, верховное существо, проявление Неба, – этот подход к дао возобладал после смерти Лао-цзы, а потому в китайском мировоззрении и укрепился даосизм как разновидность религии, оказавшись рядом с конфуцианством, которое также переросло из морально-этической теории ее основателя во влиятельную религию современного Китая.

Конфуций – древнекитайский просветитель и педагог (сын высокопоставленного чиновника и сам впоследствии был приглашен к императорскому двору) пытался осмыслить и обосновать властную и социальную иерархию, существующую в Китае в VI–V вв. до н. э., вытекающую из общего миропорядка. Высшее внемировое существо – Небо; император – сын Неба, его власть над «поднебесной» – предопределение свыше. Мир гармонизирован, все его состояния и стороны также предопределены. Эта гармония ничем и никем не может быть нарушена, если люди не желают вызвать гнев Неба.

Все философские искания и морально-этические концепции Конфуция были направлены на то, чтобы законсервировать навсегда социальную жизнь Китая, выдать все существующее за «небоустановленное». Конфуций учил не тому, как понять мир, действительность, человеческое общество, а тому, как сохранить неизменным существующее, влиться в существующий порядок вещей, социальную среду, занять именно «свое» место в жизни, никак не выше и не ниже, поскольку каждый человек должен следовать своему «сяо».

Сяо – это принцип жизни индивида, небесное повеление следовать и быть верным тому пути, который определен тебе Небом. Для ясности: дети семьи ремесленника должны заниматься только ремеслом, дети рыбаков – только рыбной ловлей, дети воинов – стать только воинами, дети чиновников – только чиновниками и т.д. Если не хватало места для детей в социальной нише, занимаемой родителем, – ты полностью «свободен» – по сути, становился предком современных бомжей. В этом смысл и суть следования сяо. Дополнением к сяо и его элементом выступает требование безусловного подчинения вышестоящим чиновникам и старшим (в семье или даже просто на улице, в толпе, в обществе, отсюда – древнекитайский церемониал и этикет общения).

Приступая к краткому знакомству с духовно-мировоззренческими истоками древнеиндийской философии, поражаешься как обилию источников, так и их взаимной несовместимости при их определенном духовном родстве. Основными древнеиндийскими мировоззренческими документами выступают: эпическое произведение «Рамаяна» – жизнеописание основателя индийской нации и расы мифического Рамы, приведшего белую расу на Индостанский полуостров из лесов Скифии много тысяч лет назад. Сведения об авторе и времени написания «Рамаяны» отсутствуют. Очевидно, это древнеиндийский народный эпос. Реальность Рамы косвенно подтверждается древнеперсидской священной книгой «Зенд-Авеста». С Рамой разговаривал сам Бог Ормузд, называя его предшественником Зороастра, основателя зороастризма. Создание «Рамаяны» относят к V –IV тысячелетиям до н. э.

В смысловом отношении к «Рамаяне» примыкает «Махабхарата» – эпическое описание борьбы пришедшей с севера белой расы и жившей в Индии черной расы (борьба пандавасов и куровасов). В «Махабхарате» впервые упоминается Кришна, привнесенный в текст из народного религиозного предания «Вишну-Пурана».

Центральным документом и свидетельством древнеиндийского мировоззрения выступают священные «Веды» – книги, написанные во второй половине первого тысячелетия до н. э. К «Ведам» примыкают «Упанишиды» – своеобразный комментарий и толкователь священных «Вед». «Упанишиды» положили начало многочисленным индийским религиозным сектам и философским школам, от религиозно-мистических до материалистических. Это связано с тем, что как сами «священные Веды», так и писавшиеся много столетий «Упанишиды» являются текстами крайне многослойными, отразившими меняющуюся на протяжении столетий эпоху и развитие самого человека, его мировоззрения, направление духовных исканий. И главное: доминирующее воздействие социальных процессов в обществе, формирование и крушение кастового строя, появление классов и классового деления, разложение деревенской общины с ее примитивным коммунистическим укладом, появление больших царств и влиятельных царей на месте многочисленных радж и магарадж, борьба политеистических и монотеистических концепций в религиозных вопросах, изменение представлений и состояний пантеона больших и малых божеств. И если помнить слова киногероя «Восток – дело тонкое», то в применении к Древней Индии они должны звучать как «Древнеиндийское мировоззрение – самый тонкий вопрос для науки». Это переплетение народных преданий и авторских обработок преданий брахманами (жрецами древних религий), песнопений мистических адептов религий (лесных отшельников); авторов, стремившихся понять мир, и авторов, стремившихся к слиянию с Первосущим, причем соседствующих в одном тексте и одинаково уважаемых и чтимых в массовом сознании. Все это делает крайне затруднительным отчленение философии от религиозно-мистического звена духовного наследия Древней Индии. Эту специфику истории духовной жизни Индии, и не только периода ее древности, признал даже Джавахарлар Неру в своей книге «Мое открытие Индии», с именем которого связывается самый светлый период в истории Индии – 40–50-х гг. ХХ в.

В вопросах онтологии, т.е. как понимать бытие, следует признать, что в древнеиндийском миропонимании доминировало положение, что не было времени, когда бы все не существовало, и не будет того времени, когда бы все перестало существовать. Переводя эту мысль на современный язык, из нее следует, что мир был, есть и будет всегда. Но этот мир живой, меняющийся. Его движущая сила – Агни. Агни – это и мужское вечно-живое начало мира, и священный огонь, и символ вечно-живого бытия. Он же есть и Разум, и вечный Дух мира. Рядом с Агни существует вечно-женственное начало мира – Сома, она есть душа мира, начало всех миров. Соединение Агни и Сомы есть величайшая Сущность, первооснова бытия.

Но не следует видеть союз Агни и Сомы как Бога. С богами дело обстоит гораздо сложнее и запутаннее. Вот положение из «Бхагават-Гиты», литературной обработки легенды о Кришне, взятой из «Махабхараты»: мать Кришны – Дева Деваки. Ей было предсказано родить спасителя мира – Кришну. Произошло это так. Ее брат Канза – царь Мадура – не имел детей. Но духи предсказали, что именно Деваки родит царя царей. Ей пришлось бежать от гнева Канзы. В лесу, у отшельников, произошла ее встреча с Махадевой, принявшим облик человека. В беспамятном экстазе она зачала от бога Махадевы Кришну. Махадева – центр седьмого неба, он – океан света, солнце всех солнц, божественный Разум. Отшельник Васшита, бывший охранителем Деваки, убитый Канзой, произносит предсмертные слова для Кришны: «Торжествуй, Кришна: судьба совершается, я возвращаюсь к Тому, который не меняется никогда. Да примет Брама душу мою. Ты же, его избранник, спаситель мира, восстань!». В «Вишне-Пуране» читаем, что Вишну заключил себя в недра Деваки, она несла Браму в недрах своих. Сам же Кришна, вознесенный душой в мир матери Деваки, увидел там себя Сыном, божественным Духом, Сущностью всех существ, Словом жизни, творческим Глаголом. Спрашивается, кто же Бог?

Поэтому, опуская эту часть древнеиндийских преданий, посмотрим, как понимался в них человек, его жизнь, его судьба. Здесь также раскрываем этот вопрос на основе обобщенного изложения разных, но одинаково авторитетных источников, где переплетено религиозно-мистическое и философское.

Центральной проблемой выступает вопрос соотношения души и тела, земного и небесного. Параллельно вечности миров такой же вечной считалась и душа. Ее бытие – это непрерывная цепь перерождений. Согласно «Бхагават-Гите» душа мудрого поднимается в бескрайние области чистых существ, к Единому; после смерти страстного человека (т.е. привязанного к земным радостям и наслаждениям) душа его вновь возвращается к тем, кто накрепко привязан к земному; после смерти недумающего, не верующего в богов, не исполняющего религиозных ритуалов, когда душа заполнена материальным миром, его душа проявляется в неразумных существах (т.е. в любой из форм живого, от слона до мухи или червя).

Отсюда и требование к человеку: делать добро и быть добрым, иметь бога в душе. В этом случае мы освобождаемся от рождений и смерти, от старости и трудностей, пьем воду бессмертия. Уметь быть выше толпы. Делающий зло – внутренний раб. Свободны только делающие добро. Основная форма делания добра – это семейная молитва перед зажженным жертвенным огнем. Здесь человек как бы повторяет огонь Агни. Отсюда идут корни индийского ритуала сожжения трупов. Сжечь умершего – это предать его в руки Агни. Духовен не только человек. Духовно все. Видимое в вещах, сама вещь – это только материальность бытия. Все бытие пронизано духовной сущностью, делающей вещь тем, что она собой представляет. Сущность неуничтожима, она постоянно проявляется в самых разных формах. Постоянное сохранение сущностей за текучим бытием – условие бытия вечной чувственной материи.

Порой древнеиндийское мироощущение называют как выражение стремления к потустороннему счастью, к вечной радостной жизни. Отчасти это справедливо. Дело в том, что Индия, в силу специфики природно-климатических условий, очень рано почувствовала пресс переселения, ранние браки (девочки в 10–12 лет считались уже вполне зрелыми невестами и женами) резко способствовали росту народонаселения, джунгли сдерживали развитие земледелия. И потому история Индии является одновременно и историей нарастания национальных бедствий, превращения полуголодного существования в нормальное состояние. Сельский бедняк был рад, если его 6–8-летние дочери оказывались наложницами в гаремах магарадж: они там были хотя бы сыты. Поэтому мечты о вечном счастье были естественны. Потому буддизм, возникший в Индии в середине V в. до н.э. только упорядочил бывшие ранее религиозно-мистические представления о мире, богах, человеке, неизбежности земных страданий, их естественности, а заоблачный и сверхнебесный мир абсолютного света и счастья заменил не менее блаженной нирваной, приближаться к которой можно уже в этой жизни путем добровольного аскетизма, саморазмышлений и атараксии (полной невозмутимости перед камнепадом бытия). Материалистические прорывы наблюдались отчасти в этом потоке идеализма: школы вайшешика и локайята пытались утвердить материализм, но они загасли, не оставив заметного следа в духовной атмосфере Индии.

Философское наследие Древнего Египта – это целый блок мировоззренческого материала, где переплелись естественнонаучные и религиозно-мистические представления, светские знания и тайное учение жрецов, охраняемое от простых смертных, представления о целом пантеоне великих и малых, добрых и злых богов, развитая мифология, впитавшая в себя наследие многих тысячелетий и народов. Египет считается и наследником духовных богатств Атлантиды. Все это переплелось в мировоззрении этой древнейшей цивилизации, скрыто завесой иероглифического письма, оставленного на колоннах храмов, в гробницах, сохранившихся в дошедших до нас свитках папирусов. Ученые-египтологи буквально по кусочкам, по буквам, фразам, записям преданий пытаются реконструировать духовную историю Египта многих тысячелетий, и эта работа еще не закончена.

В первом тысячелетии до н. э. Египет был настоящей «меккой» для всех, кто пытался постигнуть «мудрость». Его посещали Пифагор, Платон, Геродот, Плутарх; одни пытались впитать в себя древнеегипетскую магию и дух мистерий (как Пифагор), другие – понять (Платон), третьи – узнать и описать, донести до сведения своих соотечественников (Геродот, Плутарх). Очевидно, были и другие посетители. Так, среди них называют Демокрита, Гераклита, но эти сведения гипотетичны. В сумме они говорят о привлекательности тех знаний, которыми владели древнеегипетские «посвященные».

Всех желающих познать древнеегипетскую мудрость (и не только ее) отсылаем к энциклопедии «Мифы народов мира» (М, 1992, Т. 1–2). В общедоступном изложении знания о древнеегипетских воззрениях студент может найти в работе Т. Г. Лешкевича «Философия. Вводный курс» (М., Экспертное бюро, 1998), которой пользовался и автор настоящей работы. Кроме того, самым любознательным рекомендуем работу Эдуарда Шюре «Великие посвященные», изданную в России в 1914 году и переизданную в 90-х годах без объявления года, города; очевидно, «пиратское» издание, но быстро разошедшееся. В этой работе – вся древняя история духовного развития человечества, от Рамы до Иисуса Христа. Древнему Египту в работе Шюре посвящена третья книга – «Гермес».

Как и у всех древних народов, древнеегипетские философские идеи также носили космологический характер: стремление понять всеобщее, объединив в этом всеобщем и мир, и себя, и свою духовность, и религиозно-мифологические представления. Дополнительную особенность этим идеям давали их древность и ее почтительное хранение, диктуемая разливами Нила цикличность в материально-практической деятельности (отклонения в повторяемости разливов Нила по годам не превышала 1–2 дней). «...Оценка, – пишет Т. Лешкевич, – согласно которой из Древнего Египта пришли основные тайные, оккультные учения, которые оказали сильное влияние на философию всех рас и народов, потому что именно из тайного учения заимствовали свои знания и Индия, и Персия, и Халдея, и Китай, и Япония, и даже Древняя Греция и Рим, вполне оправданна» (с. 31). Даже если эта оценка верна наполовину, все равно человечество должно преклониться перед достижениями семитысячелетней цивилизации, угаснувшей под напором Вавилонии в середине первого тысячелетия. Александр Македонский эллинизировал Египет, а после затопления Египта когортами завоевателей-римлян Египет вообще превратился в житницу Римской империи, став частью Византии с V века. В VIII веке Египет оказался под властью халифата, его культура была арабизирована и исламизирована. Все доисламское стало достоянием историков, египтологов, песков Сахары, наступающих даже на пирамиды.

Философию древних египтян можно определить как трансцендентный антропологизм, или, выражаясь понятнее, картина посмертного путешествия человеческой души, поскольку вся космология упирается в идею становления мира из первоначальной стихии (воды), из которой возникли сами боги, потом, в силу божественной воли, появляется человек – высшее творение, связующее звено между темной материей (природой) и высшим астральным светом, куда душа будет стремиться после смерти. Именно – будет, для чего ей предстоит длинный и длительный путь движения от препятствия к препятствию через судилища и взвешивания на предмет уяснения ее греховности. Трансцендентный мир – это семь живых божеств, олицетворенных семью планетами (Земля, Луна, Солнце, Марс, Венера, Юпитер, Сатурн). Земля, земная жизнь – это мир тяжелой материи, которую не в состоянии преодолеть грешные души. Грехи – это жадность, злословие, безнравственность и т.п. В тексте «Книги Мертвых», которую клали под голову умерших, названы 42 прегрешения, которые душа отвергала клятвенно, утверждая что она их не совершала. Приводим некоторые из них: «1. Я не чинил несправедливости. 2. Я не разбойничал... 21. Я не совершал прелюбодеяний и не предавался содомии... 34. Я не изрекал проклятий фараону... 38. Я не вел себя нагло» (Цит. по: БАДЖ Э. А.У. Египетская религия... М., 1996. С. 111–114).

Из 42 клятв только 4 связаны с уверениями души в преданности богам, остальные носят земной, «человеческий» характер. А 27-ю было бы очень своевременно утвердить современной нормой межчеловеческого общения: «Я не был причиной слез другого».

Из расшифрованных памятников древнеегипетского мировоззрения (и наиболее философскими) являются «Священная книга Тота» и «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста. Египтологи склоняются к мысли, что Тот и Гермес Трисмегист – одно и то же лицо («Трисмегист» – Трижды Величайший). По представлениям жрецов, Тот – бог письма, счета и мудрости. Он был рядом в жизни и присутствовал при взвешивании душ умерших, отвечал за точность весов.

Согласно древнеегипетской мифологии Тот был основателем, отцом всей интеллектуальной жизни Египта, учителем; жрецы носили титул сыновей Тота, знатоков его учения, обладателей «Священной книги Тота». С закатом египетских мистерий преданные Тоту «посвященные» унесли золотой ларец с текстом этой книги в другие земли. Постепенно Тот трансформировался в Гермеса Трисмегиста. В мифологии Гермес Трисмегист – это величайший из всех философов, величайший из всех жрецов, величайший из всех царей; он вестник богов, истолкователь их воли, покровитель путников и проводник душ умерших. Гермес осуществлял свои функции на небе, на земле и в подземном царстве (см. Т. Лешкевич. Философия..., с. 45).

Эдуард Шюре описывает Древний Египет и его духовную жизнь более красочно и живо, абсолютно доверяясь жрецам и расшифрованным текстам дошедших до нас «священных книг». Познакомиться с основными характеристиками духовной религиозной жизни Египта «по Шюре» представляет значительный интерес, хотя автором настоящего пособия не все положения работы Шюре разделяются. Шюре пишет: «...Египетская религия выдержала неисчислимые века со своей организацией и со своими символами, остающимися до сих пор неразгаданными тайнами. В этих храмах, подземельях и пирамидах развивалось великое учение о Слове-Свете, о божественном Глаголе, заключенном Моисеем в золотой ковчег, а Христом превращенном в живой светоч» (с. 99). Гермеса-Тота он определяет как первого таинственного посвятителя Египта в тайны высшей мудрости. «Гермес, – пишет Шюре, – такое же родовое имя, как Ману или Будда. Оно одновременно обозначает и человека, и касту, и божество. Человек Гермес есть первый посвятитель Египта... Греки, ученики египтян называли его Гермесом Трисмегистом, или трижды великим, ибо они видели в нем царя, законодателя и жреца» (с. 101).

Древняя герменевтика и является раскрытием трансцендентного бытия человека. Большое место во всей космогонии уделялось учению о душе. Душа человека – это часть единого космоса, притом рассматривается она в таком же отношении к реальному бытию, как сила божественная по отношению ко всей Вселенной, выражаясь яснее: душа – выше материи не только по значимости, но и по влиянию на материю. Человек – господин материального мира. «Чтобы достигнуть такого господства, человек нуждается в полнейшем переплавлении всего своего существа, физического, нравственного и умственного; переделка же эта возможна лишь при одновременном упражнении воли, интуиции и разума» (с. 105). Человек может войти в сознательные сношения со скрытыми силами природы. «Великим душевным усилием он может достигнуть непосредственного духовного видения, открыть перед собой дорогу в потусторонний мир и быть способным проникнуть туда» (там же, с. 105). Такое свободное общение с потусторонним миром, как доказывает Шюре, было доступно только «посвященным»; путь к нему был доступен не всякому. Жрецы допускали к нему лишь исключительно проверенных, надежных даже из своей среды. Он описывает также сам процесс посвящения: страхи, ужасы, умирание и воскресение, омовения от мук и искушения страстной нубийкой, таинственные письмена, преодоление огня и т.п. Венцом посвящения было знакомство с тайнами учения Гермеса-Тота и клятва – беречь тайны посвящения. За разглашение – смерть. Посвященный становился сопричастным к тайнам бытия, законам материи и высших сил, ему был ведом астральный свет. Шюре пишет, что такое посвящение прошел Пифагор, краткое изложение воззрений которого будет дано ниже.

Греция – колыбель европейской философии. Ранний материализм и его развитие.

Определяя Грецию как колыбель европейской философии, мы исходим из специфики философского мышления европейской цивилизации, которая оформилась на базе интеллектуальных достижений народов, сложившихся за два тысячелетия на почве, удобренной наследием греко-римского мира, позже дополнительно оплодотворенной христианством.

Философская мысль Востока древнее греческой, но в ней во все периоды доминировали мистицизм, созерцательность, стремление к запредельному и вечному. Западному мышлению был свойствен рационализм, т.е. стремление понять, познать, отразить в логических категориях сущность постигнутого, приблизиться к закономерному, к Логосу. Как в ранний период, опираясь на мифологию, древние греки пытались объяснить все волей рока, богов, судьбы, точно так же, начиная с VII–VI вв. до н.э., в древнегреческом мышлении начинает доминировать рационализм, т.е. стремление объяснить и понять все с опорой на мышление, в котором отражались познаваемые закономерности.

Движение древнегреческой мысли «от мифа к Логосу» было закономерным. В «гомеровскую эпоху» (ок. 1 тыс. лет до н.э.) Древняя Греция – это сотни рассыпанных на Пелопонесском полуострове и островах Эгейского моря обобщенных родоплеменных государственных образований, которые активно сотрудничали, заключали союзы, шел интенсивный экономический и культурный обмен. Постепенно народы сближались, родоплеменная организация уступала место складывающемуся рабовладению, сама территория освоенных древними греками земель расширялась, шло движение на запад и восток; на западе поселения греков появились на Сицилии и юге Италии; на востоке частью Древней Греции стала приморская часть Малой Азии; на севере греческие колонисты сделали частью Греции Крым. Отсюда видно, что Древней Грецией можно смело называть половину территории восточного Средиземноморья, а центром оставался Балканский полуостров.

К VI в. до н.э. на месте сотен общинно-родовых «царств» складывается двенадцать относительно сильных владений – «полисов». Полис – это город-государство, имеющий свою власть (выборную или династическую), свои законы, «своих» (как дополнение к общепринятым) богов-покровителей данного города, данной местности, данного оракула и т.п. Из курса истории студенты помнят только древние Афины и древнюю Спарту, а отличник может припомнить и Троянскую войну, когда объединенная армия греков отправилась выручать похищенную Парисом Елену Прекрасную; великие подвиги Геракла.

Легенды и мифы древних греков, их борющиеся и деятельные герои отражали динамизм самой общественной жизни. С образованием полиса появляется не только рабство, но и гражданское сознание, разделение труда. Не надо представлять дело так, что когда физическим трудом стал заниматься раб, то рабовладелец сел и стал размышлять о сущности бытия. К мыслительной деятельности рабовладелец приступил в силу своего нового положения: ему приходилось думать о поиске рационального пути ведения своего хозяйства, об организации деятельности рабов, о своей роли в управлении общественными делами, о войнах и походах, о воспитании себя и своего потомства.

Все эти новые функции грека, появившиеся с утверждением рабовладельческого способа производства, обязывали многое знать. А знать – это постигнуть законы невидимого; уметь, если не управлять, то хотя бы вписываться в ожидаемое будущее. Не случайно уже в мифах присутствовало множество богов, «специализирующихся» в различных видах деятельности; причем сами боги были разными и по облику: где грек радовался, имел успех – облик бога один; где ему реально было трудно, где нередко терпел неудачу – бог совсем иной. Такова разница между Аполлоном и Посейдоном: солнце грека радовало, а море, к которому грек был накрепко привязан, тревожило, было полно опасностей.

Появление философии – «мудрости» – это показатель роста практических потребностей в знаниях, причем в знаниях не сиюминутных, повседневно-бытовых, а таких, которые были пригодны в самых разных ситуациях, которые охватывали бы широкий круг явлений. Греки, сами не ведая того, открывали дедуктивный метод познания (т.е. движение знания от общего к частному – например, зная сущность волка, ты можешь ясно понять, чего ждать от конкретного волка, если повстречался с ним в лесу). Общее выступало перед греком в виде единой природы: голубого неба днем и черного, полного звезд и планет, – ночью, природного ландшафта с его горами, долинами и морями, реками и озерами, диким и домашним зверьем и т.п. Задумывался человек и над собой, своей природой: он – и похож на остальную природу, и не похож; как живое существо, питающееся, движущееся, рождающееся и умирающее, он ничем не отличается от животных; но одновременно он – и практически-деятельное существо, волевое и разумное, способное радоваться и страдать. Эти чисто «человеческие» черты в представлении грека превалировали над чертами общеприродными, а потому в сознании грека человек отделялся от природы, хотя наличие в нем каких-то исключительных свойств («образ и подобие божие» в христианстве) еще не признавалось: вся природа – это «космос», человек – «микрокосмос» (по терминологии древних греков – «микрокосм»).

Почему же при всей непохожести человека на природу они признали его частью космоса, только малой? Ответ прост: они признали весь космос похожим на человека! Основания для такой аналогии у них были, корни его уходят в мифологию. Наблюдаемые явления природы (смена времен суток и года, увядание и смерть растений и животных, нарождение нового, круговорот небесных светил и др.) приводили грека к мысли, что космос такой же живой, как и человек; он телесен по форме, представая как сумма разнообразных вещей и предметов (человек также телесен и тленен), но он в такой же мере и одухотворен (иначе почему все меняется, движется, одно вызывает другое?).

Отсюда перед древними греками вставала гигантская задача: понять космос, его природу, его первооснову. Поняв всеобщее, будешь знать частное. К сожалению, до нас дошли только упоминания или отдельные отрывки, фрагменты от произведений философов VI–V вв. до н.э., названия навсегда утерянных произведений, но не сами произведения. Поэтому древнегреческую философию можно определить как ранний космизм, или как натурфилософию, т.е. философию природы. В этом подходе к объяснению природы уже присутствовали материалистическая и идеалистическая тенденции, но до IV в. до н.э. «чистых» материалистов или идеалистов не было (и, добавим мы, и не могло быть: первые философы еще не дошли до противопоставления материи и сознания); у того же Гераклита – о нем речь немного позже – космос не создан никем из богов или людей (в этой мысли – материализм!), но он был, есть и будет вечно живым огнем (тут уже черты идеализма!) – фрагмент 30.

Материалистическую традицию истолкования космоса закладывала целая плеяда древних философов греко-римского мира, которую можно представить в таком виде: Фалес – Анаксимандр – Анаксимен – Парменид – Гераклит – Анаксагор – Эмпедокл – Демокрит – отчасти Аристотель – Эпикур – Лукреций Кар. Здесь приведены имена крупных сторонников материалистического направления шести столетий (указанием дат жизни специально не загромождаем текст – они присутствуют в справочной литературе по философии).

Фалес считается первым сторонником материалистического подхода к космосу. Для него движение природы – это постоянный круговорот форм от тяжелого к легкому, первооснова всего – вода, из нее все выходит и в нее все возвращается. Циклы космоса таковы: вода – земля – воздух – огонь – эфир.

Восхождение закономерно, но таким же закономерным является и схождение всего в воду, растворение и успокоение в воде, откуда начинает новый виток круговорота бытия. Для Фалеса в этом выражении – жизнь космоса. По косвенным свидетельствам, Фалес был у греков первым астрономом, рассчитавшим продолжительность года, предсказателем солнечного затмения, оборотистым торгашом. Богов он не отрицал, но отзывался о них спокойно: боги творят только прекрасное, а безобразное – люди. Некоторые изречения Фалеса сохранил Диоген Лаэртский ( О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979). Но следует помнить, что сам Диоген Лаэртский жил в III в. н.э., т.е. спустя восемь столетий от Фалеса. Но других источников нет. И вообще христиане, вошедшие в силу в IV столетии, стали усиленно «подчищать» все языческое, сохранив лишь Платона и Аристотеля, остальные документальные ценности сгорели в огне Александрийской библиотеки (как и само построенное «язычниками» громадное здание).

Фалес прожил долгую жизнь, имел большой авторитет за свою «мудрость» среди милетцев, причислен к семи мудрецам. Предание гласит, что послушать Фалеса приезжал даже юный Пифагор, но взглядами Фалеса на мировой космос не заинтересовался. Соратником и единомышленником Фалеса был Анаксимандр, которого неправильно называют учеником Фалеса. Дело в том, что они были почти ровесниками, а «ученик» умер даже раньше своего учителя. Взгляды Анаксимандра принципиально совпадали с подходом Фалеса к объяснению живого космоса. Но по своей отвлеченности от реальности в поисках первоначала бытия материализм Анаксимандра оказался более глубоким. Если Фалес первоначалом считает воду (конкретную физическую данность), то у Анаксимандра первоначалом объявляется неопределенное, «апейрон». Что это такое – наглядно невыразимо. Как первоначало, апейрон жизненно подвижен, он проявляется во всем, он же дает импульс жизни космоса, выделяя противоположности – холод и тепло. Все многообразие качеств космоса – это смесь первоэлементов: земли, воды, воздуха и огня. Центром бесконечного космоса Анаксимандр считает Землю. Он подходил к идее шарообразности небесных тел и шарообразности всего космоса. Пытался также понять системы живой природы, в том числе и человека. Видимо, идея Фалеса о решающем месте влаги в мироздании подтолкнула Анаксимандра к мысли о том, что люди (вернее «первочеловек») произошли от рыб. Но в целом все свидетельства о философских взглядах Анаксимандра являются косвенными: науке известно только название его основополагающего труда – «О природе», но и оно, возможно, было дано ему уже не автором, а последователями.

Право называться учеником Фалеса больше подходит к Анаксимену, младшему современнику Фалеса, продолжительность жизни которого датируется 30 годами VI в. и до 20-х годов V в. до н.э. Современниками Анаксимена были Парменид, Пифагор, Гераклит, но о его соприкосновении с ними свидетельств нет. Влияние Фалеса присутствует весьма наглядно.

Если все мироздание Фалеса держится на воде, то у Анаксимена такой формообразующей основой всего бытия выступает воздух. Все сущее, все виды бытия – от простых вещей до небесных планет – выступают результатом сгущения, уплотнения воздуха. Уплотненные виды материи «плавают» в беспредельном воздухе. Но «воздушный» космос Анаксимена оказывается, в то же время, ограниченным жестким плотным небом, с которым связаны неподвижные звезды. По взглядам Анаксимена, из воздуха возникают огонь, ветер, облака, вода, земля, камни и все остальное. В человеке воздух проявляется в виде его души. Очевидно, космогония Анаксимена не заимела авторитета ввиду своей чувственной неубедительности, и ничего не сохранилось от его написанных работ. Упоминали о нем лишь первые «историки» философии – Аристотель и Диоген Лаэртский.

Наиболее интересным философом среди древнегреческих «космистов»-досократов (т.е. живших до Сократа – основания для такого деления, как будет показано позже, есть) является аристократ крови и мысли Гераклит. Он пытался понять мир чувственный и мир сверхчувственный, найти общее основание материального и духовного бытия, объяснить наблюдаемую динамику форм, переходов и всеобщего движения природы и мысли. Но сочинения Гераклита также навсегда утеряны, хотя от них сохранились некоторые фрагменты (отрывки его произведений и авторитетные для науки свидетельства поздних авторов, собранные в сборнике «Материалисты Древней Греции» (М, 1955)), на которые мы и будем опираться в ходе рассмотрения его взглядов. Годы жизни Гераклита (520–460 до н.э. – даты условны) совпадают с годами расцвета древнегреческих полисов и древнегреческой демократии, расцветом античной культуры и философии.

Гераклит был среди тех мыслителей, которые предвидели угасание античности, оказавшись своего рода предшественниками Сократа и Платона, явившихся свидетелями моральной и политической деградации античного общества, кризиса идеологии. Поэтому для более полного представления о Гераклите мы начнем изложение его воззрений не с космогонии, а с его беспощадной критики своих современников, их морально-этических и жизненных концепций, с его борьбы за идеал «мудреца», каким должен быть, по его мнению, гражданин свободного общества. Фрагменты Гераклита дают для этого достаточно материала. К своим согражданам (жителям Эфеса) он беспощаден: «Правильно поступили бы эфесцы, если бы все они, сколько ни есть возмужалых, повесили друг друга и оставили город для несовершеннолетних, – они, изгнавшие Гермодора (близкого Гераклиту по взглядам человека: – Ю. Б.), мужа наилучшего среди них, со словами: «Да не будет из нас никто наилучшим, если же таковой окажется, то пусть он живет в другом месте и среди других» (фр. 121). Его оценка всех ученых современников: «Каков у них ум или разумение? Народным певцам они верят, и учитель для них – толпа, ибо не знают они, что «многие – плохи, не многие же – хороши» (фр. 104). И в другом месте: «Они не умеют ни выслушивать, ни сказать» (фр. 19). «Лучшие люди предпочитают всему: вечную славу – преходящим вещам; толпа же насыщается подобно скоту» (фр. 29). «Неразумный человек способен увлечься любым учением» (фр. 87). И добавим к этому еще два его мнения о своих современниках: «Невежество лучше скрывать, но это затруднительно при распущенности и за чашею вина» (фр. 95). «Никто из тех, чьи учения я слышал, не дошел до признания, что мудрое от всего отлично» (фр. 108).

Но сохранилась и оценка Гераклита современниками, и тоже не очень лестная: «Кому же пророчествует Гераклит Эфесский? Ночным бродягам, магам, вакхантам, меданам и мистам. Им он угрожает наказанием после смерти, им он предрекает огонь. Ведь не священным образом совершаются посвящения в принятые у людей мистерии» (фр. 14). Все перечисленные в этом фрагменте слушатели Гераклита, говоря современным языком, это социальные низы рабовладельческого общества. Но Гераклит пошел со своим учением к ним, учением обличительным, поскольку возможность переубедить, перевоспитать равных себе, очевидно, считал делом безнадежным. И, судя по общему духу фрагментов, он утратил со «своими» связь: его или не принимали, или не желали слушать.

Но где же тогда позитивная программа Гераклита, его созидательная концепция? – Она тоже сохранена в его фрагментах. «Очень много должны знать мужи-философы» (фр. 35). «Всем людям свойственно познавать себя и мыслить» (фр. 116).

Гераклит в полном смысле слова бился над познанием космоса. Его путь к общим тайнам бытия вполне оправдан: «Я предпочитаю то, что можно увидеть, услышать и изучить» (фр. 55). Следовательно, он начинает познавать невидимое через познание чувственных вещей. Отсюда и вся красота видимого мира: его текучесть, неповторяемость, схождение и расхождение, слияние и борьба противоположностей и т.п. В философии такая картина мира называется объективной диалектикой бытия. Отсюда и главная заслуга Гераклита перед философией: он вошел в историю как стихийный диалектик. Но где корни этого всеобщего динамизма, что движет миром?

Гераклит, как ему представлялось, нашел первоистоки всего: отталкиваться надо от Логоса и Огня. Логос для Гераклита – это всеобщий единый закон бытия, пронизывающий все, он своего рода жесткая субстанция бытия, заставляющая каждую вещь быть, жить, двигаться, меняться. Жизнь вещи, как и всего космоса, это ее горение. «На огонь обменивается все, и огонь – на все, как на золото – товары и на товары – золото» (фр. 90). В этот единый космический поток оказываются включенными и боги, рядом с которыми мудрейший из людей кажется обезьяной. Но к мудрости надо идти, чтобы понять глубины Логоса и своей «психеи» (души).

Делая небольшое обобщение, уместно спросить: кто же есть Гераклит по своим философским взглядам, материалист или идеалист? Ответ не так-то прост и прямолинеен. Если из дошедших до нас фрагментов выхватывать отдельные фразы и мысли, то его с одинаковым правом можно объявить и материалистом, и идеалистом. Но если подобных натяжек не допускать, а рассматривать фрагменты как целостную характеристику его мировоззрения, то Гераклит остается посередине: он жил и творил в эпоху, когда философия еще не развилась до членения вопроса соотношения материи и сознания, рассмотрения того, что первично. Для Гераклита, как и всех философов его столетия, существует только космос. «Этот космос, один и тот же для всего существующего, не создал никакой бог и никакой человек. Но всегда он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимся и мерами потухающим» (фр. 30). В этом фрагменте ни о каком творении мира ни богом, ни высшим разумом, ни об истечении мира из высшей идеи нет даже упоминания. Следовательно, перед нами концепция чисто материалистическая.

Но вот другая гераклитовская мысль, отдаляющая нас от сделанной выше характеристики: «Мудрость заключается только в одном: признать разум как то, что управляет всем при помощи всего» (фр. 41). Подкрепим ее второй, более определенной: «Человеческий образ мыслей не обладает разумом, божественный же обладает... Младенцем слывет муж для божества, как мальчик – для мужа» (фр. 78–79).

При сравнении этих двух взаимоисключающих характеристик нам приходится делать вывод, что Гераклит был сразу и материалистом, и идеалистом. Очевидно, такая плоская характеристика его мировоззрения присутствовала и у его современников, прозвавших его «темным».

Однако дело все в том, что философия Гераклита отразила в себе рудименты мифологического мировоззрения, при котором нет деления мира на богов и материальный мир; все тонет во всем, все живое, все движется, все взаимосвязано. Заслуга Гераклита перед философией в том, что он первым попытался показать мировую динамику бытия, увидел мир как процесс, как борьбу, присущую самой природе. Его Логос – это объективный закон, в который вплетен и человек. Гераклит удивил и, скажем, напугал современников нарисованной им картиной мироздания, которая разрушала устоявшиеся веками представления. Они его не приняли. Но и сам он давал достойные характеристики не только своим современникам, но и далеким предшественникам, начиная от Гомера. Соглашаться нам с Гераклитом в этих характеристиках или нет – это особый разговор. Вот пример такой «характеристики»: Гомер заслуживает того, чтобы быть изгнанным из общественных мест и высеченным розгами, так же, как и Архилох» (фр. 42). Мы же, заканчивая рассмотрение взглядов Гераклита, воспользуемся его же советом: «О значительнейших вещах не будем судить слишком быстро» (фр. 47).

Самым видным материалистом Греции античного периода был Демокрит из Абдер, много писавший о мире, природе, человеке, духовности и т.п., но сочинения которого не дошли до нашего времени. Основным источником наших знаний о воззрениях Демокрита является составленный в IV в. до н.э. учеником Аристотеля – Теофрастом сборник «Физические мнения», где собраны воспоминания и оценки воззрений философов от Фалеса до Платона включительно. В уже упоминавшемся сборнике «Материалисты...» воспоминания об учении Демокрита и фрагменты его собственных работ занимают более 120 страниц текста, причем приведены они в изложении авторов, авторитет которых не вызывает сомнений (Аристотель, Плутарх, Цицерон, Цельс и др.).

В силу такого обилия материала даже отсутствие самих работ позволило историкам философии нарисовать объемную картину философских взглядов Демокрита. Более того, есть свидетельство (возможно, не вполне достоверное), что когда Демокрит в ходе своих длительных путешествий по Востоку (от Египта до Индии) потратил доставшееся ему от отца состояние, то ему пришлось держать ответ перед советом Абдер. Демокрит в ответ продолжительное время зачитывал своим судьям трактат, в котором изложил новую картину мира, сложившуюся у него в ходе овладения мудростью других народов. В результате Демокрит не только был освобожден от обвинения в мотовстве, но ему из казны города была возвращена сумма, потраченная им в ходе путешествий.

Даже если отнестись к этому как к легенде, то все равно мы увидим за легендой новизну подхода Демокрита к миру, несовместимость его теории с устоявшимися взглядами, высоту взглядов правителей Абдер.

Демокрит прожил большую жизнь (ок. 460 – ок. 370 гг. до н.э., встречаются упоминания, что он жил более 100 лет). Он родился в период расцвета афинской демократии и культуры, когда Афины переживали блестящий «век Перикла», годы его юности совпадают с разгромом персов объединенными силами древнегреческих полисов во главе с Афинами. Годы зрелости совпадают с годами братоубийственных Пелопонесских войн (431–404 гг. до н. э.), когда Афины и Спарта уничтожили друг друга, открыв дорогу македонскому владычеству над тогдашним цивилизованным миром. Социально-политические процессы периода разложения древнегреческого полиса нашли свое отражение в многогранности теоретического наследия Демокрита, когда он стремился понять не только космос и его закономерности, но и политическую жизнь своего периода, понять душу человека как главного участника и стихийного исполнителя совершающихся в обществе процессов. Устоявшаяся практика излагать в учебной литературе только космологию и теорию познания Демокрита обедняет действительное наследие одного из величайших мыслителей античности.

Демокрит вошел в историю философии как материалист-атомист. Для него мир – это движение, соединение и разложение атомов (далее неделимых мельчайших частиц) в пустоте. Вот что пишет Диоген Лаэртский о Демокрите: «Начало Вселенной – атомы и пустота. Миров бесчисленное множество, и они имеют начало и конец во времени. И ничто не возникает из небытия, не разрушается в небытии. И атомы бесчисленны по разнообразию величин и по множеству; носятся же они во Вселенной, кружась в вихре, и таким образом рождается все сложное: огонь, вода, воздух, земля; дело в том, что последние суть соединения некоторых атомов. Атомы же не поддаются никакому воздействию и неизменяемы вследствие твердости» (Материалисты... С. 62). Из этого свидетельства видно, что Демокрит остается в русле бывших до него представлений о существовании «первоначал» материального космоса – воды, земли, воздуха и огня. Его новый шаг состоит в том, что он ищет «первоприроду» самих «первоначал». И этой первоприродной вторичной первоприроды он считает исходные материальные начала – «атомы» (не смешивать «атомы» Демокрита с атомами, какими они выступают в квантовой механике!).

Атомы Демокрита имеют исходные различия: по форме – от круглых до крючковатых, по поверхности – от гладких до шероховатых, по массе – от относительно крупных до бесконечно малых. Но делиться, меняться атомы не в состоянии. Каких-либо особенных качеств атомы не несут. Качества возникают лишь в ходе соединения атомов, когда вещь приобретает качество в силу количества тех или иных атомов, их взаимного расположения, характера сцепления в целое и т.п.

Но чтобы атомы были, могли реализовать свои признаки, приобрести «вещную» форму, им должно быть предоставлено место, где они могли бы «развернуться». Этим местом, скажем современным языком, должно выступать пространство. Демокрит называет его пустотой. Следовательно, первоосновы мира – это атомы и пустота. Ниже их, вне этих двух сущностей ничего нет. Гален, философ и придворный медик римских императоров (II в. н.э.), свидетельствует: «Лишь в общем мнении существует цвет, в мнении – сладкое, в мнении – горькое, в действительности же существуют только атомы и пустота. Так говорит Демокрит» (Материалисты... С. 61). Этот фрагмент позволяет нам перейти к теории познания Демокрита, которая выступает также довольно оригинальной и новой для того времени.

Для Демокрита мир познаваем как за счет наших органов чувств, так и за счет нашего разума. Но результативность этих двух видов познания не только различная, но, скажем, несравнимая. Дело в том, что он все знание делит на «темное» и «светлое». Секст Эмпирик, врач и философ II – начала III в. н.э., в своем трактате «Против ученых» пишет: «Говорит же он (Демокрит) буквально следующее: «Есть два рода познания: один – истинный, другой – темный. К темному относятся все следующие виды познания: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Что же касается истинного познания, то оно совершенно отлично от первого»; когда чувственное познание исчерпывает себя и уже не в состоянии улавливать слишком малое, то тогда на сцену выступает истинный род познания, «так как он в мышлении обладает более тонким познавательным органом» (Материалисты... С. 84–85). В связи с этим делением Демокритом познания на «темное» и «светлое» необходимо сделать одно замечание, относящееся не к Демокриту, а к толкованию его теории познания в ряде учебной литературы. Считается, что человек познает чувственные вещи в силу того, что от них отлетают и воздействуют на нас невидимые копии вещей – «эйдосы». За эту идею Демокрит объявляется сенсуалистом. Но действительный Демокрит ближе, скорее, к диалектико-материалистическому толкованию процесса познания. Чувственное познание для него, скорее, не «темное», а приблизительное, относительное, частичное. Дополнением к нему, уточнением выступает мыслительный процесс, когда человек силой мысли в состоянии проникнуть за мир видимый, постичь всеобщее и закономерное. В этой идее о двух ступенях познания, движения познания от чистого созерцания к абстрактному мышлению он перегнал сенсуалистов и рационалистов Нового времени и приблизился к концепции познания философов ХIХ века.

В демокритовском космосе все необходимо, закономерно, все детерминировано (т.е. причинно обусловлено). Для него есть только необходимость, но нет случайности. Уже упоминавшийся нами Аэций свидетельствует: «Левкипп, Демокрит, Эпикур: мир неодушевлен и не управляется провидением, но, будучи образован из атомов, он управляется некоторой неразумной природой». Более точно о Демокрите свидетельствует Евсевий: «Демокрит из Абдеры... полагал, что искони в течение беспредельного времени все вообще – прошлое, настоящее, будущее – совершается в силу необходимости» (Материалисты... С. 67).

В заключение характеристики взглядов Демокрита кратко остановимся на его этических наставлениях, поскольку многие из них не утратили своего значения и для его далеких потомков, т.е. для нас с вами. Но продиктованы они были Демокритом для его современников. Этические поучения Демокрита являются плодом наблюдений жизни своих современников. Он осуждает жадность, излишества, чревоугодие, стремление к сладострастию и т.п. Все эти пороки он определяет не просто как недостойные, но и вредные для самого их носителя. Как свидетельствуют его позднейшие современники, он написал специальный трактат «О цели», где нарисовал идеал, к которому должен стремиться человек. Климент Александрийский (Тит Флавий), христианский теолог и глубокий знаток античной философии, умерший в начале III в., писал: «Демокрит в сочинении «О цели» считает целью жизни хорошее расположение духа, которое он называет также душевным благосостоянием» (Материалисты... С. 153).

Мысль об абсолютной ценности для человека «хорошего расположения духа» присутствует у всех авторов, оставивших воспоминания об этике Демокрита, поэтому она сомнению не подлежит. Хорошее расположение духа достигается при условии, когда человек не берется за много дел сразу ни в своей личной жизни, ни в общественной, и что бы человек ни делал, он не должен стремиться делать выше своих сил и своей природы. «Но, даже если счастье благоприятствует и, по-видимому, возносит на большую высоту, должно предусмотрительно отстраниться и не касаться того, что сверх силы. Ибо надлежащий достаток надежнее, чем избыток» (подлинный фрагмент Демокрита, сохранен Стобеем (Материалисты... С. 153).

Демокрит настаивал не на аскетизме, а на умеренности во всем: в делах, в удовольствиях, в пище, в одежде, на необходимости контроля разума над страстями, над отношениями с другими людьми: чувство справедливости и добродетели должно господствовать, блага духовные должны доминировать над благами материальными. Наибольшим злом являются дурные поступки. Следует уметь стыдиться самого себя за все сделанное дурное. Стобей сохранил принципиальный наказ Демокрита своим современникам: «В каждой душе должен быть начертан закон: «Не делай ничего непристойного» (Материалисты... С. 158).

В заключение приведем отдельные высказывания Демокрита без каких-либо комментариев к ним. Советуем только задуматься над ними:

«Жизнь без праздников есть длинный путь без остановки для отдыха в гостиницах».

«Сильно вредят дуракам те, кто их хвалит».

«Мудрость приносит следующие три плода: дар хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо поступать».

«Не стремись знать все, чтобы не стать во всем невеждой».

«Многие, совершающие постыднейшие поступки, говорят прекраснейшие речи».

«Хвалить за хорошие дела – прекрасно, но прославлять за дурные дела есть дело человека лукавого и обманщика».

«Кто сам не любит никого, того, кажется мне, тоже никто не любит».

«В счастье легко найти друга, в несчастье же – в высшей степени трудно».

«Женщина не должна заниматься болтовней. Это ужасно».

«Старик был уже юношей, а юноша еще неизвестно, доживет ли до старости. Итак, благо, уже осуществившееся, лучше блага, которое еще в будущем и неизвестно, осуществится ли».

«Скупые имеют участь пчелы: они так работают, как будто бы намереваются жить вечно».

«Воспитание есть украшение в счастье и прибежище в несчастье».

Древнегреческий идеализм. Религиозно-мистический характер идеализма Пифагора.

Пифагор – самый загадочный мыслитель античной Греции. Все, что мы знаем о нем сегодня, от биографии до учения, является крайне условным, приблизительным, пришедшим из вторых и третьих рук, но известно абсолютно точно: Пифагор оставил значительный след в истории мысли Древней Греции, а «пифагореизм» имел своих последователей более двух столетий.

Пифагор родился в первой трети VI в. до н.э. на о. Самос в семье богатого самосского ювелира. Его отец и мать еще до рождения сына посетили Дельфийский оракул, и дельфийская пифия (прорицательница) предрекла им «сына, который принесет свет всем людям на все времена». Рождение Пифагора произошло в Сидоне, вдали от Самоса. Домой молодые вернулись только через год, когда ребенок уже был посвящен Аполлону, а жрец храма Адонаи благословил младенца на служение Истине. Эти моменты биографии Пифагора-младенца взяты не из научного труда, а из ходячего из века в век мистико-фантастического представления о Пифагоре, который уже с рождения был «обречен» стать богочеловеком. Позже он и сам причислял себя к таковым, а его верные ученики даже не сомневались в словах своего «Аполлона Гиперборейского», пережившего четыре перерождения и теперь принесшего людям истинное учение о боге-Свете, о перерождении душ и вечной грядущей жизни душ в высях Млечного пути.

Изучая уроки физики в школах ионийских жрецов, Пифагор уже к 20-ти годам задумался о сущности бытия, поскольку уроки Фересида, беседы с Фалесом и Анаксимандром его не удовлетворяли. Э. Шюре, опираясь на работы Фабра д’Оливе, показывает полное смятение юного Пифагора перед природой. «В синтезе трех миров кроется тайна Космоса!.. Три мира: естественный, человеческий и божественный, взаимно поддерживая и определяя друг друга, определяют вселенскую драму двойным движением – нисходящим и восходящим» (Э. Шюре. Великие посвященные. С. 217). Эти слова Шюре вложил в уста Пифагора, но в целом они довольно близки к космологии пифагореизма. Нужно отметить также, что мировоззрение Пифагора несет на себе печать египетско-жреческого мировосприятия, египетских религиозно-мистических мистерий. Пифагор пробыл в Египте 22 года, прошел курс полного посвящения, был допущен к тайнам мистерий, сравнялся по положению среди храмовых служителей с иерофантами (старшими жрецами, руководителями мистерий), владел «тайнами» высшего Глагола-Света, изучил и запомнил священные книги Гермеса. Обязательным условием посвящения являлось требование ничего не записывать (но непременно все помнить), ничего не разглашать непосвященным. Но распространять полученное учение было обязанностью, что и делал Пифагор позже в своей общине в Кротоне. Есть также свидетельства, что Пифагор в Египте пережил вторжение Камбиза и в числе плененных жрецов оказался в Вавилонии, где продолжал постигать восточные мистические учения.

Шюре в своем исследовании пишет: «Наука чисел и искусство воли – вот два ключа магии, – говорили жрецы Мемфиса, – они открывают все двери Вселенной» (с. 219). Трудно поверить, что где-то сохранились слова жрецов, тем более что все «таинственное» было в изустной форме. Однако само учение Пифагора, излагаемое пифагорийцами второго и третьего поколений и выдаваемое за истинное, говорит о том, что собственное учение Пифагора, его образ жизни, уверенность в своей божественной природе и свойстве всевидения позволяют нам делать вывод, что Пифагор действительно верил в свое владение «ключами» к «дверям Вселенной».

Центральная идея Пифагора – раскрыть картину превращения духа в материю «путем мирового творчества» и его обратного восхождения к исходному единству «посредством индивидуального творчества», которое осуществляется с помощью развитого сознания. Речь здесь идет о теории перерождения душ, об инкарнации. Как же, в ясном изложении, Пифагор понимал, видел эту инкарнацию? Для него всеми видимое в ясную ночь звездное небо – это населенный душами космос с небесами-планетами. Звезды Млечного пути (во времена Пифагора «звездность» Млечного пути не знали) – это души будущих жителей Земли или души уже живших, ушедшие в мир Сатурна навсегда. Звезды различной степени яркости – это души или поднимающиеся, или опускающиеся в мир материи, приближаются к Земле. Но уйти навсегда от земли в мир Единого дано не всякой душе, а только предельно чистой, благочестивой (сам Пифагор заявлял своим ученикам, что он пережил четыре инкарнации и помнит, кем он был на земле до своего нынешнего состояния).

В Вавилонии Пифагор пробыл, согласно косвенным свидетельствам, 12 лет. За это время он освоил мистические искусства персидских магов по овладению «оккультными» силами природы (пантоморфный огонь и астральный свет). К годам возвращения Пифагора в родной Самос там, как и во всей Малой Азии, господствовали персы. Они превратили в одичавшую пустыню когда-то культурный ареал: закрыли и разрушили школы и храмы, все философы покинули край, его о. Самос погибал. В белой тоге египетского жреца, с выданной в Вавилоне охранной грамотой персидского царя, Пифагор покинул Самос вместе с верившей в его возвращение матерью Парфенисой и направился в Грецию, чтобы там, как гласит легенда, разбудить заснувшие души богов святилищ, вернуть авторитет храму Аполлона и основать школу науки и жизни, из которой выйдут посвященные мужи и матери будущей Греции.

Согласно легенде, Пифагор сперва прибыл в Дельфийский храм Аполлона, самое священное место для всех греков. Аполлон для греков олицетворял невещественный разумный свет, из которого исходит высшая истина. Подобием Аполлона выступает Солнце.

В Дельфах Пифагор просвещал жрецов, давая им своего рода «второе дыхание»; среди жриц Аполлона он нашел некую Феоклею, в которой пробудил дух пифии (прорицательницы) Аполлона; все служители храма признали безусловный авторитет Пифагора в вопросах проникновения в таинственный мир трансцендентного (потустороннего) бытия, в свет Аполлона. После года пребывания в Дельфах, в течение которого он вернул честь и славу Дельфийскому храму, подготовил из Феоклеи пифию, он перебрался в южноиталийский город Кротон, лежащий рядом с богатым Сибарисом и с его прославившимися своей изнеженностью жителями-сибаритами.

В Кротоне Пифагор развернул бурную пропаганду своего учения, в котором объединились древнеегипетские представления о космосе, душе и богах с традиционными положениями греческой мифологии. Его «просвещение» кротонцев имело успех. Через несколько лет вблизи Кротона появился храм Муз – община и школа одновременно, переросшая в закрытый орден посвященных, куда мог вступить каждый желающий, но не каждый мог выдержать установленной Пифагором жреческой дисциплины. Обязательным условием были общность имущества, безусловное подчинение старшим, постепенность приближения к посвящению, абсолютный авторитет Гиперборейского Аполлона – Пифагора. При желании каждому была дана возможность покинуть общину, а нарушающих ее требования просто изгоняли, устраивая ритуальное надгробие как умершему и оплакивая его. Среди изгнанных из общины был и юноша Килон, позже оказавшийся в числе руководителей мятежа кротонцев против политической власти пифагорейцев. В итоге весь цвет ордена был осажден в доме пифагорейца Милона и сожжен. Из 44 гостей Милона спаслись Архипп и Лизис, по другим свидетельствам – Архим, Лизис и Пифагор. Как свидетельствует Диоген Лаэртский, южноиталийские города изгоняли его за свои ворота, боясь Пифагора – политика и диктатора, а через тридцать лет оспаривали право называться городом последнего прибежища Пифагора. Последним местом жизни этого таинственного для истории и науки учителя и философа считается город Метопонт. Смерть его относят к 497/496 гг. до н.э.

Чем же провинился Пифагор перед кротонцами? Почему вернейших его сторонников постигла смерть? Дело можно объяснить тем, что он перенес в Кротон древнеегипетские социальные порядки: сперва он убедил кротонцев заменить «Совет тысячи» (правление города) «Советом трехсот», в котором оказались только пифагорейцы. Это новое жречество быстро расползлось по другим городам южной Италии и Сицилии; незримой тенью над всем регионом витал дух Пифагора, «божественного» правителя и учителя народов. От былой демократии в ее античном варианте не осталось и следа. Сложился регион теократического правления (т.е. правления духовенства). В этом Пифагор видел спасение Греции. В итоге – бунт народа: в италийской части древней Эллады «кусочка» Египта не получилось.

Сократ и его место в истории философии. Платон как родоначальник европейского идеализма.

Годы жизни Сократа (470-399) совпадают с периодом наивысшего распространения космологических теорий. Его современниками были Анаксагор, Эмпедокл, Демокрит; еще были живы воспоминания о Гераклите и его учении; не следует опускать из виду влияние идей и философского скитальца Ксенофана – поэта, философа и сатирика, религиозно-нравственного реформатора. Афины периода Сократа впитывали в себя все достижения античной культуры; и хотя у нас нет свидетельств об учителях Сократа, однако, надо полагать, он не был глухим к идеям и мыслям своих предшественников и современников. Это подтверждают и платоновские «Диалоги». Не будем забывать и о софистах (платных учителях мудрости и красноречия, готовивших любителей ораторского искусства). Следовательно, сократовская мудрость выросла не на пустом месте.

В принципиальных установках своего учения Сократ, хотя это и может показаться странным, стоит ближе всего к Пифагору. Как раз в его годы сторонники и противники пифагореизма стали складывать легенды о Пифагоре и его учении, потому о пифагореизме Сократ мог иметь представление. Сближает Сократа и Пифагора забота о судьбах Греции. Пифагор средством преодоления кризисных явлений считал космические начала, внедрение в общественное сознание религиозно-мистического мировоззрения, веры в мировую гармонию чисел и божественных сфер. Духовная первооснова космоса, гармонирующая с духовностью человеческой, и будет той первоосновой, которая обеспечит стабильность обществу. Поддерживать же ее и постоянно подпитывать будут «посвященные», т.е. жречество храмов.

Учение Сократа также является судьбоносным. Но он видел выход не в мистицизации сознания человека, а в его нравственном совершенствовании, когда Грецию спасет не сверхмировое Единое, а внутренне измененные люди. Отсюда идет и пренебрежение Сократа к различным космологическим теориям и его стремление заставить сограждан родных ему Афин взглянуть на себя со стороны, оценить свой духовно-нравственный багаж не с позиций самооценки достоинств своего личностного «Я», а поискать объективные критерии. «Познай самого себя» – этот девиз Дельфийского храма был методической установкой всех поучений Сократа. Сократ, если сказать кратко, стремился повернуть сознание человека от созерцания космоса к созерцанию и самооценке своего внутреннего «Я», заставить каждого самостоятельно ответить на вопрос: «Все ли там в порядке?».

Сократ ничего не писал, так что все исследования о нем опираются только на свидетельства его верного ученика и последователя Платона, который сделал Сократа ведущим собеседником своих «Диалогов». Даже оправдательная речь Сократа в афинском суде дошла до нас как трактат Платона «Апология Сократа». Поэтому в «Диалогах» Платона мы видим не только Сократа, но и самого Платона. В этом – трудность исследования.

Сократ – философ трагической судьбы. В возрасте семидесяти лет он был приговорен к смерти и выпил предписанную ему чашу с ядом. Обвинили его за непочтение к традиционным богам афинян, за измышление новых богов, за развращение юношества своим учением. В своей защитительной речи Сократ показал, что обвинителей у него было много во все времена жизни, и не за его учение, а за неприятие тех поучений, с которыми Сократ обращался к своим согражданам. На судилище, допуская возможность своего оправдания, но при условии отказа от философствования, Сократ заявил в случае такого поворота событий: «... пока я дышу и остаюсь в силах, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то же самое, что обыкновенно говорю... Не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и почестях, а о разуме, об истине и о душе своей не заботиться и не помышлять, чтобы она была как можно лучше?» (Платон. Сочинения в 3 тт. Т. 1. С. 98).

Формальными обвинителями на суде выступали Мелет, Анит и Ликон, имена которых смерть Сократа сделала бессмертными, но реально обвинение – это реакция аристократической части Афин на разоблачительные поучения Сократа: «... я сознательно всю свою жизнь... шел туда, где частным образом мог оказать всякому величайшее, как я утверждаю, благодеяние, стараясь убедить каждого из вас не заботиться о своих делах раньше и больше, чем о себе самом и о том, чтобы самому стать как можно лучше и разумнее» (там же, с. 206). Сократ не боялся смерти, но не хотел умирать «испорченным» (т.е. добиваться оправдания унизительными просьбами и раскаянием в том, в чем не чувствовал себя виновным, признанием ложности своего морально-этического учения). Он не воспользовался даже подготовленными для него условиями побега: он жил, исполняя свой долг человека перед своими согражданами; умер, исполняя долг гражданина перед законом (смертный приговор ему вынесли, опираясь на афинские законы).

На суде Сократ своего учения не развивал, он только защищал право пропагандировать свои убеждения перед гражданами. По его учению, человек морально несовершенен не в силу своей природы (духовной или телесной), а в силу невежества, незнания того, каким должен быть человек, в чем его подлинное достоинство. Губит человека самомнение: людям кажется, что они знают многое (если не все), поступают всегда правильно и справедливо, все их поступки оправданы перед голосом совести. Но беда всех в том, что люди субъективную оценку своих дел, мыслей и представлений выдают за объективную.

Сократ, беседуя со своими согражданами, желая от них узнать истинное понимание какого-либо вопроса (добра, красоты, справедливости и т.п.), подводил собеседника к мысли, что его представления крайне запутанны, порой даже ложны; от прежней самоуверенности не оставалось и следа. Собеседник нередко противоречил самому себе и говорил в ходе беседы обратное тому, что утверждал вначале. Сократ же, как это следует из «сократических» диалогов Платона, не давал собеседнику уклоняться от рассматриваемой проблемы, уточнял ответы собеседника, отсекал из фраз лишнее, весь словесный мусор; в итоге собеседник признавался, что Сократ его запутал окончательно, или в том, что он только под конец беседы понял ложность своих прежних представлений, свою самоуверенность, свое невежество.

Беседовал Сократ с афинянами не о космосе, не о мировых первопричинах, а казалось бы, о ясных для всех предметах: о правде и лжи, о хорошем и дурном, о справедливости и несправедливости, о прекрасном и безобразном, т.е. о предметах, в которых каждый считает себя знатоком и великим мудрецом. В итоге оказывалось, что в ходе бесед «мудрость» рассыпалась, человек оказывался беспомощным внятно изложить суть, казалось бы, ясного для всех предмета. Сократ «испытывал», как он признает в своей оправдательной речи, представителей всех слоев афинского общества: знаменитых политиков и ораторов, представителей искусства, искусных ремесленников, не гнушался разговорами на базаре и просто останавливал прохожих на улице.

Корень понятийного кризиса, как устанавливал Сократ, в том, что люди не имеют ясного представления о том, что такое красота вообще, справедливость вообще, истина вообще, должное вообще и т.п. По его учению, эти исходные морально-этические категории, составляющие корень нашего нравственного мира и определяющие качество личности, существуют объективно, а не только в наших представлениях. Через это и все наши беды: главный порок – незнание, главная человеческая добродетель – знание. Отсюда получается, что человек внутренне считает себя справедливым, а объективно он несправедлив; человеку кажется, что он творит добро, а в итоге получается зло. От такого смешения представлений все общество оказывается порочным, и не знает этого. Внутренняя беда каждого обернется бедой всего общества. «И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали» (там же, с. 110).

Сократ оказался прав. Объединенные силы греков во главе с Афинами незадолго до смерти Сократа разгромили при Марафоне полчища персов, но противостоять войскам набирающей силы Македонии они уже были не в состоянии.

Апологию Сократа продолжил его ученик и последователь Платон. Его настоящее имя Аристокл, но за богатырское телосложение и силу, проявленную на спортивных соревнованиях в годы своей молодости, ему было дано прозвище «платос» – широкий, позже ставшее его именем собственным – «Платон», под каким он и вошел в историю и даже был им уже для современников. Годы жизни Платона – 427–347 до н.э. До нас дошли все, или почти все, произведения Платона, в которых отражены искания Сократа, прежних и современных ему «космологов», находим отзвуки религиозно-мистических установок Пифагора, идеи диалектиков и софистов его времени. Платон все это гигантское интеллектуальное наследие впитал, переработал, жестко привязал к социальной действительности своего времени, в итоге создав грандиозную систему объективного идеализма и одновременно «эпоху, выраженную в мысли», вошедшую в историю мысли под названием «платонизм», который не умер вместе со смертью автора, а наложил печать на последующие теоретические искания, отразился в христианской философии, особенно в патристике «Отцов церкви» (христианских апологетов II–V вв.), оставаясь предметом анализа и споров вплоть до нашего времени. О Платоне его противниками и сторонниками написано столько, что соревноваться с ним могут только исследователи Библии.

Чем же привлекателен Платон?

Ответ на этот вопрос содержится в произведениях Платона, но искать его там студент не согласится. И все же настоятельно рекомендуем познакомиться со статьей А. Ф. Лосева «Жизненный и творческий путь Платона», помещенной в начале первого тома уже называемых ранее сочинений Платона. Кроме того, следует также учитывать и подспудное содержание «Диалогов», где основным собеседником выступает Сократ: подтвердить слова Сократа на суде, что «худшему было позволено вредить лучшему». «Лучшим» для Платона был Сократ, «худшим» – его клеветники и судьи. В «Диалогах» Платон показывает, что Сократ обладал действительной мудростью, нужной всем людям, а его собеседникам было до него далеко; Платон своими диалогами как бы развивает, подтверждает все аргументы и утверждения Сократа, высказанные в его «Апологии» и, что особенно важно, собеседниками Сократа оказываются его современники, считающиеся мудрецами и знатоками в глазах афинян, символизирующие собой «ум, честь и совесть» Афин. Платон разоблачает этих самоуверенных и самовлюбленных в свою мудрость невежд. Следовательно, «Диалоги» выступают вкладом ученика в посмертную реабилитацию перед лицом сограждан (скажем: и истории) своего учителя.

Другой задачей написанных Платоном «Диалогов» является космологическое обоснование истинности развиваемых Сократом положений. Это заметно, когда мы ближе знакомимся с развиваемым Платоном учением о двух мирах: мире идей и мире вещей, – что одновременно является и центральным моментом его идеализма. Следующие за «диалогами» прозаические произведения носят ясную общественную направленность, призванные сохранить гибнущий древнегреческий полис. Здесь проступает наружу близость социальных устремлений Сократа и Платона: Сократ желал переделать общество через переделку сознания отдельного человека, Платон – через переделку «сверху», силой власти, всего общественно-политического устройства на основе вытекающих из его идеализма принципов.

Платоновский мир идей – это не какая-то надмировая первооснова бытия, внемировое первоначало, а идеальная сущность бытия, его совершеннейшая первооснова. Это – только первый ярус, откуда истекает бытие материальное. Материальный мир – это воплощение мира идеального, различие этих двух миров не только в том, что первый из них идеален, а второй материален, но главное в том, что идеальный мир прекрасен, совершенен, а его материальное воплощение отстоит далеко от совершенства. Окружающий нас мир оказывается серостью бытия мира подлинного. В одинаковой степени это разделение касается и нашей души. Место ее подлинного обитания – идеальный мир, где она не только пребывает, но и созерцает идеи материальных вещей. Оказавшись на земле, душа видит материализованные копии вещей. Она и узнает, и не узнает вещи; она их узнает, поскольку видела их копии, но она их и не узнает – поскольку материализованная копия оказывается ниже, хуже своей идеальной первоосновы.

Подобная оценка мира душой применима уже и к воплощению самой души. Человеческая душа совершенна и прекрасна до своего воплощения, но после воплощения в человеческом образе она и себя, скажем уже мы, не узнает: действительный земной человек по своим душевным качествам оказывается гораздо низменнее, приземленнее воплотившейся души. Если Сократ обличал своих сограждан в падении нравов, низменности морального мира, желал исправить, переделать человека, то Платон перечеркивает стремления Сократа: человека нельзя переделать, он несовершенен в силу своего земного воплощения, прекрасной в своей основе души в нем больше нет. Следовательно, сделать что-либо с человеком в его телесной оболочке нельзя, нужна новая общественная среда, когда общество перестроит общественный уклад своей жизни согласно модели идеи общества вообще, которое также есть в мире идей. Каким должно быть общество – Платону это было ясно: его рисуют такие работы Платона, как «Государство» и «Законы». Воплотить свой общественный идеал в Греции Платон не надеялся, но на Грецию сицилийскую надеялся, для чего стремился поддерживать дружбу с тираном Сицилии Дионисием и дважды ездил туда (не считая первой поездки, которую он совершил в Кротон, желая узнать что-либо определенное о следах разгромленного пифагореизма).

Платон, вступивший в жизнь как гимнаст, поэт, драматург, начинающий приобретать авторитет в глазах сограждан своими успехами во всех видах своей деятельности, полностью изменился после встречи и бесед с Сократом. По легенде, он в кругу друзей сжег все свои литературные манускрипты и поклялся, что никогда больше не вернется к этим занятиям. Его целью и смыслом жизни становится создание целостной картины умопостигаемого мира, в котором все прекрасно, совершенно, но который ясен и понятен только тем, кто сумел отключиться от мира чувственных вещей и мысленно созерцает подлинное, идеальное бытие. Дело остается только за малым: как это бытие, прекрасное и совершенное, материализовать. Для распространения своего учения Платон создал школу, академию (название дано по месту: он купил сад героя олимпиад Академа), просуществовавшую несколько столетий и закрытую в VI в. по приказу императора Юстиниана.

Теперь у нас есть определенная база для того, чтобы сравнить учения Пифагора, Сократа и Платона. Все они как философы – идеалисты, но одновременно идеалисты разные в своем идеалистическом миропонимании. У Пифагора главное – учение о перерождении душ, что нужно делать, как жить для того, чтобы душа навсегда ушла в небесные сферы, в небо Сатурна, к островам блаженных; идеализм Сократа – в его уверенности реального существования общих морально-этических ценностей: добра, красоты, справедливости, истины; идеализм Платона заключается в его учении о мире идей, но этот мир для него не потусторонний, трансцендентный, он такой же реальный, посюсторонний, как и мир чувственных вещей, когда волею демиурга (творческой силы бытия) он как бы переливается в чувственный мир. Идеальный мир для человека, по учению Платона, должен явиться моделью построения мира человеческого общежития. Платон подводит космологию под сократовские стремления переделать хотя бы одного человека родных ему Афин и одновременно является провозвестником грядущих социальных утопий строительства совершенного общежития.

Христианские стремления к установлению «царствия Божия на земле», «Утопия» Мора, «Атлантида» Бэкона, «Город Солнца» Кампанеллы, «Фаланги» Оуэна, «коммунизм» Маркса, социальные идеалы Фромма – все идет от Платона. Об этом не знали только парижские коммунары и русские большевики. По отношению к этим философам будет вульгарно ставить вопрос: что первично, материя или сознание? Их идеализм носил антропологическую направленность: как понять и изменить человека. У Пифагора вопрос решается просто: его место в поднебесном мире, мире Света и чистых душ, на земле – он временный обитатель. Жизнь – средство преодоления материальности, грядущего царства мертвых, возвращение в чистое бытие, Гиперборейские дали. Для Сократа даже не было этого «что первично?», для него был только испорченный человек, которому нужно было раскрыть подлинные смыслосодержащие ценности. Для Платона целью исканий также являлся человек, прекрасный в своей первооснове, но утративший, потерявший свою изначальную сущность в серости материального бытия. Целью человека должно стать возвращение материальной действительности к своему идеалу, сделать материальное подобие идеальному. Но если в пределах космоса мы сделать это не в состоянии, то в состоянии выровнять идеальное с реальным в общежитии и в самом человеке. Платон – ученик Сократа, но ученик гениально-творческий, тень мыслей которого оплодотворила всю европейскую культуру.

Аристотель как завершитель и систематизатор достижений философской культуры античного периода.

Аристотель (384–322 гг. до н.э.) занимает исключительное место в истории античной мысли. Философ и естествоиспытатель, обществовед, культуролог древности, учитель греков в самом широком смысле слова. Его теоретическое наследие огромно по объему и разносторонности; уже в III веке, вскоре после его смерти, начались споры о подлинности и неподлинности приписываемых ему произведений: очень много было желающих выдать свои манускрипты за аристотелевские или как написанные с его слов, потому в Европе много веков существовало настоящее «аристотелеведение», которое охватывало все новые и новые культурные районы Средиземноморья от Персии до Италии. В итоге вопрос только запутался. Вместе с тем наука установила подлинное авторство наиболее значительных произведений Стагирита (второе имя Аристотеля – по названию города его рождения), и в его авторстве уже никто не сомневался. Из них самым выдающимся является «Метафизика» – настоящий компендиум, энциклопедия философской мысли как самого Аристотеля, так и собрание свидетельств мировоззрения его предшественников, начиная от Гесиода, «Теогония» которого была написана в VIII в. до н.э.

Биографическая канва жизни Аристотеля такова. Типичное воспитание рабовладельческой аристократической семьи. В возрасте семнадцати лет оказался в числе слушателей академии Платона, в которой пробыл двадцать лет, сперва учеником, а после – преподавателем академии и равноправным членом «философского» ядра академии. В 347 г., в связи со смертью Платона, претендовал на роль ее руководителя, «схолара», но был оттеснен другими претендентами. Аристотель еще при жизни учителя оказался в числе талантливых оппонентов Платона: не соглашался с его тезисом существования предматериальных идеальных идей материальных вещей. Но, вероятно, эта идейная оппозиция Платона только радовала; сохранилось его замечание на антиплатонизм Аристотеля: «Этот молодой жеребчик больно лягает свою мать. Далеко пойдет».

После ухода из академии Аристотель посетил ряд городов Греции в ее островной части, где-то на рубеже 343–342 гг. оказался в Македонии и был свидетелем того, как тринадцатилетний упрямец пытался укротить не менее упрямого жеребца. Аристотель посоветовал отцу ребенка повернуть коня мордой к солнцу, чтобы конь не пугался своей тени. Отец послушался странника – дело пошло. Отцом был король Македонии Филипп, а упрямым сыном – будущий владыка мира Александр Македонский. В результате Аристотель был приглашен в воспитатели наследника престола. Воспитание царевича Аристотелем продолжалось около трех лет (точных данных нет), но, вероятно, оно оставило след в душе юноши: Александр сохранил память о воспитателе и уважение к его мудрости на многие годы.

Из своих длительных завоевательных походов Македонский присылал Аристотелю «диковинные» для Греции экземпляры животных и растений, образцы минералов, выполняемые по его приказу описания природы, ландшафтов местности, наблюдения за погодой, сохранившиеся в ходе разграбления библиотек и храмов рукописи и т.п., что, вне всяких сомнений, рисовало перед глазами Аристотеля целый новый мир, «негреческую» землю. Аристотелю, говоря образно, просто пришлось много знать: если из академии Платона он вышел мыслителем, то в годы своих странствий он приблизился к натурфилософии, к «физике». В 334 году он вновь возвращается в Афины. Его друг и единомышленник по академии Порфирий покупает сад с крытой галереей вблизи храма Аполлона Ликейского с расположенной в саду же школой («гимнасиум»), а в результате вскоре в саду образовался научный центр – «ликей», своеобразная античная академия наук с сотнями постоянных учеников и многочисленными слушателями из молодежи Афин и ближайших городов, приезжавших набраться мудрости. Есть свидетельства, что на лекции Порфирия в галерею порой собиралось до двух тысяч человек. Помимо общих лекций для массы любознательных были лекции кружковые, групповые, когда учитель (будь то сам Аристотель или его авторитетные соратники) бродил по галерее, по саду в окружении группы учеников – слушателей. Эта методика обучения под крышей галереи (галерея – «перепатос») послужила определением для названия всей аристотелевской философской школы – «перепатетическая», а ее учеников – перепатетиками.

Интересна роль Аристотеля в этой школе: он был и ее схоларом (созвучно современному «директор», «ректор»), лектором, методистом-организатором научных изысканий принятых в штат ликея наиболее одаренных учеников, редактором выполненных манускриптов. И, главное, его жизнь была живым примером постоянной научно-философской работы, о чем говорят его основные произведения, написанные именно в ликейский период. Писать об Аристотеле крайне трудно: это обусловлено как энциклопедическим (универсальным) характером его интересов и отсюда – многогранностью поднимаемых им проблем, так и тем, что еще и ныне идут споры о подлинных и приписываемых Аристотелю произведениях; трудно также отделить подлинные произведения от написанных его учениками «со слов учителя» конспектов лекций, включающих как оригинальные мысли мыслителя, так и авторские добавки слушателей «в духе Аристотеля». И обусловленная самой историей трагедия древних рукописей: очень многое из наследия Аристотеля не сохранилось, сбор сохранившихся рукописей по существу начался лишь в I веке до н. э. Поэтому в истории философии было множество методологий систематизации сохранившегося аристотелевского наследия: по хронологическому принципу, по тематическому, по мировоззренчески-значительному и др. Отсюда студент может сделать представление о сложности исследования многогранного наследия Аристотеля, с которым встречаются историки философии. Для студента об этих трудностях достаточно только помнить, – что уже будет хорошо.

Аристотель в полном смысле слова пытался понять все окружающее – от Космоса до души человеческой; ему не просто требовалось все познать и высказать свое суждение, но и оценить воззрения на эти проблемы своих предшественников, высказаться о теориях «древних». Кроме того, перед Аристотелем стояла фигура его учителя – Платона, с которым он начал спорить еще при его жизни. Окончательное расхождение с грандиозным учением Платона о наличии мира идей и мира вещей и объяснением всего происходящего их несовместимостью произошло уже после смерти Платона, когда Аристотель превратился в авторитет всегреческого масштаба, а его ликей успешно конкурировал с академией.

Перед Аристотелем лежали четыре мозаики бытия: реальный вещный мир, о котором он сказал свое слово; мозаика человеческой деятельности и межчеловеческих отношений; духовная деятельность человека и ее плоды в виде теорий, поэзии, ораторского искусства; само человеческое мышление и его основа – духовный мир человека. Аристотель стремился поднять все уровни теории, привести в систему, выявить первоосновы объективного и субъективного бытия.

Исследователи наследия Аристотеля стоят перед необходимостью приводить в систему уже наследие самого Аристотеля. И эта система такова:

1. Теоретическая философия или знание ради знания. В эту часть объединены работы, в которых рассматриваются общефилософские вопросы о бытии, познании, сознании, законах мышления и т.п.

2. Практическая философия или знание для деятельности. Это, говоря современным языком, раннее естествознание – картины природы, описание особенностей ее на разных уровнях, определяемых в то время как «физика».

3. Поэтическая философия или знание ради творчества, описание сущности творческого процесса ритора, поэта, философа.

Но и в это довольно обобщенное, приведенное «в порядок» наследие не все, оставленное Аристотелем, укладывается. Аристотель был очень чуток к социально-политическим проблемам современности. И хотя он не стремился прямо ввязываться в политику, как это было у Платона, но оставил потомкам значительный труд – «Политика», хотя сам считал высшей добродетелью теоретические занятия и умственную деятельность.

Для понимания основ философии Аристотеля, его отношения к коренным мировоззренческим вопросам указываем, что основным философским произведением Аристотеля в современном смысле этого слова является «Метафизика», – собрание основных произведений и записи его лекций, составленное его учениками уже после смерти учителя, тогда как все его произведения естественнонаучного уклона вышли раньше и составили «физику». Сразу оговоримся: не следует смешивать «Метафизику» Аристотеля с философскими терминами «метафизика», «метафизическое мышление», которые вошли в философский лексикон как название специфического метода мышления. Для Аристотеля «метафизика» – это синоним понятия «философия». Им пользовалась философия вплоть до середины ХIХ века. Именно на основе положений «Метафизики» мы можем говорить о решении Аристотелем основного вопроса философии.

Аристотель вошел в историю философии как дуалист. Он не разделял ни материализма, ни идеализма своих предшественников в вопросе определения первоосновы бытия. Для него таких первоначал мира – два (отсюда и корни направления «дуализм»). Первоначалами у него выступают инертная материя и активная форма. Если понятие материи для его современников после Демокрита и Платона было ясно, то раскрытию сущности формы Аристотель уделяет много внимания. Для него форма – это живое организующее начало бытия, неподвижная подвижность, «Перводвигатель» без движения, живой застывший импульс, своего рода генератор мира, жизненная сила всех его наличных форм. Как горшок есть единство глины и формы горшка (пример Аристотеля), так и мир есть вся совокупность приведенных в форму видов материи. Не случайно, средневековые богословы увидели в Аристотеле стихийного христианина, который определил Бога как извечного перводвигателя и творца материальных вещей. То, что у Аристотеля изначальной форме сопутствует такая же вечная изначальность – «материя», поскольку форма только оформляет беспредельную материю (хотя у Аристотеля Вселенная предельна), а не творит ее, эту сторону аристотелевского дуализма средневековье старалось не замечать.

Аристотелевский Перводвигатель не только формирует материальные формы, но и одухотворяет их: в его теории присутствует и учение об иерархии душ – от мертвых, какими они присутствуют в неорганических видах; их проявления в растениях как душ растительных, в животных – как душ животных, чувствующих; до душ высших, человеческих, одновременно живых (как у растений), чувствующих (как у животных), разумных и бессмертных. Подобные души есть, согласно Аристотелю, только у свободных греков; все остальные народы – это варвары, их удел – быть рабами, поскольку у них нет человеческой души. За эти идеи его раньше определяли как идеолога рабовладения. Нет, скажем мы, он просто был мыслителем своей эпохи.

Аристотелю были неведомы какие-либо сомнения в возможности познания мира. Он даже разработал основные категории философии, в которых мысль отражает универсальные признаки бытия, он же является автором формальной логики, остававшейся единственной логикой вплоть до ХХ века, когда ее дополнила логика математическая. Его «Риторика» и «Поэтика» и сегодня изучаются филологами и юристами, а сам он остается философской звездой первой величины. В заключение приведем несколько извлечений из работ самого Аристотеля, чтобы не быть голословными в характеристике этого удивительного мыслителя.

«Итак, из всего сказанного следует, что имя мудрости необходимо отнести к одной и той же науке: это должна быть наука, исследующая первые начала и причины: ведь и благо, и «то, ради чего» есть один из видов причин. А что это не искусство творения, объяснили уже первые философы. Ибо и теперь, и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном...».

«С другой стороны, из одной материи могут возникать разные вещи, если движущая причина разная, например, из дерева – и ящик, и ложе. А у некоторых вещей, именно потому, что они разные, материя необходимо должна быть разной, например: пила не может получиться из дерева, и это не зависит от движущей причины: ей не сделать пилу из шерсти или дерева. Если поэтому одно и то же может быть сделано из разной материи, то ясно, что искусство, т.е. движущее начало, должно быть одно и то же: ведь если бы и материя, и движущее были разными, то разным было бы и возникшее».

«Все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство тому – влечение к чувственным восприятиям: ведь независимо от того, есть в них польза или нет, их ценят ради них самих, и больше всех зрительные восприятия, ибо видение, можно сказать, мы предпочитаем всем остальным восприятиям, не только ради того, чтобы действовать, но и тогда, когда мы не собираемся что-либо делать. И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий».

«И вообще, не имеет смысла судить об истине на том основании, что окружающие нас вещи явно изменяются и никогда не остаются в одном и том же состоянии. Ибо в поисках истины необходимо отправляться от того, что всегда находится в одном и том же состоянии и не подвергается никакому изменению».

Все эти отрывки из «Метафизики» Аристотеля мы не комментируем, а предлагаем студенту сделать это самостоятельно, поскольку они только подтверждают характеристику взглядов древнегреческого мыслителя, данную в настоящем разделе.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Почему в истории философии отражается духовная история человечества?

2. Специфика философской мысли Древнего Востока.

3. Как проявились материалистические тенденции в древнегреческой философии? Кто были виднейшими представителями этого направления?

4. Основные проблемы, которые пытались решить первые идеалисты Древней Греции.

5. Специфика философского наследия Аристотеля. Почему его называют философом-энциклопедистом?

Тема 12. Средневековая философия и её эволюция.

От античного «космизма» к средневековому теоцентризму.

Школьное представление о средневековье, которое хорошо помнят многие студенты, является довольно прямолинейным: это период в европейской истории, когда на смену рабовладению пришел феодальный уклад общественной жизни. Правящим классом стали феодалы и дворяне, а бывших рабов заменили крепостные крестьяне и ремесленники. Появилось натуральное хозяйство: замок феодала являлся не только крепостью от набегов беспокойных соседей, но он был одновременно и местом для кузницы, служил ткацкой и пошивочной мастерской, хранилищем запасов сырья и продовольствия для хозяина и всей замковой челяди.

С позиций исторической науки подобное представление об эпохе средневековья является верным, хотя и не полным: здесь нашли отражение лишь социально-политические и экономические стороны нового общежития, тогда как философия в своем исследовании средневековья идет несколько иным путем. Ей предстоит показать биение теоретической мысли целой эпохи, а она была не столь прямолинейной и ясной. Если общая история ограничивает средневековье рамками VI–ХV вв., то для философии крайне важно показать предысторию средневековой философской мысли, которая в своих исканиях, поднимаемых проблемах отразила невидимые на поверхности духовные процессы, но в итоге подготовила новый мир идей, теорий, проблем, на которых к V веку сложилась специфическая средневековая философия, поставившая в центр своего анализа две исходные онтологические сущности – Бога как творца и промыслителя мира и его высшее творение – человека с его грешной и тленной телесностью и бессмертной божественной душой.

Над раскрытием этих двух субстанций и билась средневековая философская мысль, апеллируя в своих исканиях к безусловному авторитету – Библии, в которой, с позиций средневекового миросозерцания, дано и показано всё, а человеку с его слабым рассудком предстоит только понять, раскрыть скрытую в мире божественную мудрость, разлитую во всем мироздании и переданную людям через Библию.

Античный период развития философии формально можно считать законченным фигурой Аристотеля. Но она не исчезла, а вошла в новую эпоху, стала частью духовной жизни нового общества нового периода – периода эллинизма, сложившегося в результате синтеза греко-римской цивилизации. В этот период умер, канул в Лету, греческий «полис» с его античной демократией и началась эпоха цезаризма, которую открыл Александр Македонский в итоге своих завоевательных походов по тогдашнему цивилизованному миру. После его смерти пала под ударами персов новая столица образованной им империи – Вавилон, а саму империю поделили между собой его воинственные военачальники. Открылся новый период истории. Ни демократии, ни народных собраний больше не существовало, умолк голос философов. На смену ему пришел лязг мечей, а власть цезарей и императоров держалась только до того момента, пока они были в состоянии вести захватнические войны, давая легионерам возможность наживаться грабежами. Если походы завершались поражением, то оно оказывалось одновременно и поражением правящего императора: на копьях солдат в Рим въезжал новый император из числа наиболее удачливых военачальников. Если прежний правитель не успевал спастись бегством, то он поднимался на те же копья.

Общество деградировало. Для толпы смыслом существования стал девиз «Хлеба и зрелищ!». Правящая аристократия, добывавшая мечом славу и богатство, руководствовалась в жизни не менее «возвышенными» идеалами – наслаждений и денег! В подобной духовной атмосфере голос философа становился «гласом вопиющего в пустыне». Уже не было искателей мудрости. Ведущими становились стремления прорыва к власти и богатству; не стало и софистов, поскольку ораторам порой, если затрагивалась «честь» какого-либо консула или претора, просто отрубали языки.

Интеллектуальная жизнь умирала; занятие философией стало уделом одиночек или небольших групп, а слово «философ» превратилось в насмешку над размышляющим человеком. Переделать мир с помощью идей, новой духовности, как об этом мечтали Сократ и Платон, уже никто не стремился. Философия становилась теорией самопогружения, внутреннего самоанализа, а в вопросах онтологии и гносеологии значительных прорывов в теории не было.

Но было что-то и новое, вызванное к жизни самой эпохой, а именно: философы пытались понять, почему так все получилось? Именно в эпоху греко-римского эллинизма зародились вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Ответ получался грустным и даже страшным – во всех поразивших общество бедах виноват сам человек, а потому он же должен и исправлять мир.

Одним из мыслителей периода заката античного мира был греческий философ Эпикур (341–270), от которого до нас дошло небогатое письменное наследие, но чье влияние чувствовалось более двух веков, а в философии даже сложилось отдельное направление – эпикуреизм. Исследователи наследия Эпикура располагают текстами трех его писем (Геродоту, Пифоклу, Менекию), собранием афоризмов «Главные мысли», многочисленными отрывками из утерянных сочинений, писем к разным лицам, высказываниями по вопросам физического мира и т.п. Но основное место в его работах занимают вопросы морали, уяснения смысла жизни и назначения человека, его ответственности за свои поступки.

В вопросах космологии Эпикур придерживался мыслей Демокрита о Космосе: мир в целом и все его состояния – это результат движения атомов, их соединения и последующего распадения. Единственное, в чем расходится Эпикур с Демокритом в своей «атомистике», это признание за атомами способности отклонения от прямолинейного движения. Это существенное дополнение позволило Эпикуру сделать утверждение о том, что мир – это не только жесткая закономерность, но одновременно и случайность. Это положение, по мнению Эпикура, призвано освободить человека от власти рока, судьбы, обосновать его право на свободу воли, на проявление своего «Я».

Миры, как и атомы, бесконечны. Земля – это только частичка безграничного мироздания, а обиталище богов – далекие межзвездные миры, где протекает их безмятежное существование. Богам нет дела ни до Земли (ввиду малости её размера она не заслуживает внимания богов), ни до людей и их судеб; поэтому человек совершает всё сам и за все несет ответ только перед своей совестью. Это положение этического учения Эпикура было крайне актуальным для периода, когда жил Эпикур. Он словно предостерегает общество, что оно заблудилось, встав на путь хищнически-разрушительной, а не созидательной деятельности. Но слышали Эпикура немногие.

Свою школу в Афинах Эпикур основал в 306 году до н.э., прикупив к своему дому часть городского сада. Сюда мог заходить и послушать поучения каждый желающий. Авторитет школы быстро нарастал. Слушателей привлекало учение о наслаждениях, наслаждениях действительных, глубоких, но не сиюминутных. Учение о наслаждениях оказалось серьезным и глубоким. Подлинное наслаждение – это отсутствие страданий, а его человек переживает только тогда, когда есть полная гармония между тобой и природой, тобой и другими людьми, всем обществом. Оно возможно только тогда, когда следуешь правилу «Проживи незаметно!». Человек, по учению Эпикура, получает наслаждение от возвышенных размышлений, от познания, от чувства дружбы, от способности определить свое внутреннее состояние в разные периоды жизни. Лучшее наслаждение – душевный покой.

Уже при жизни Эпикура его теоретические недруги стали извращать эпикурово учение о наслаждениях, выставляя его как призыв к обжорству, изощренным чувственно-плотским удовольствиям и тому подобное. На фальсификации учения своего учителя сделал себе имя теоретика эпикуреизма Метрофер. К большому сожалению, в истории много столетий эпикуреизм воспринимался как утонченное обжорство, возвышенный разврат, как «свинство во фраке», хотя подлинный эпикуреизм отстоит далековато от призывов к подобной беспутной жизни. Приводим некоторые отрывки из подлинного учения Эпикура:

«...величайшее благо есть благоразумие. Поэтому благоразумие дороже даже философии. От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно («Материалисты... С. 212).

«...Лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым» (там же, с. 213).

«...Я предпочел бы, исследуя природу, откровенно, как оракул, вещать полезное всем людям, хотя бы и никто не понял меня, чем, приспосабливаясь к людским мнениям, пожинать в изобилии уделяемую хвалу от толпы» (там же, с. 220).

«...Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем тревожиться, имея золотое ложе и стол» (там же, с. 231).

Действительный Эпикур не был суровым ригористом. Он не отрицал и чувственную жизнь, но она должна диктоваться не безудержной фантазией, а оставаться в пределах естественных потребностей, а сами они должны диктоваться необходимостью телесного существования, но не быть самоцелью, не заслонять потребности духовные.

К проблемам духовного мира человека в свое время обращались Сократ, Демокрит, Гераклит и многие другие мыслители. Но в их концепциях человек не был автономен в выборе своих жизненных ориентиров: над духовностью довлели боги, рок, судьба, абстрактные образы красоты, добра и др. Эпикур своей теорией о наличии в мире необходимости и свободы делает человека ответственным за свои дела, поступки, целевые жизненные установки. Эта часть этического учения Эпикура выступает наиболее ценным моментом теоретического наследия великого грека, бывшего свидетелем заката античной цивилизации и формирования на её основе новой.

Параллельно эпикуреизму важным элементом мировоззрения переходной эпохи оказался стоицизм – философско-этическое учение, созвучное эпикуреизму. Его влияние продолжалось около пяти столетий, пока оно не утонуло в новозаветной литературе и в философии первых апологетов христианства – «Отцов Церкви».

Основателем философии стоицизма явился Зенон из Катиона (о. Крит, 333–262 гг.). Это обстоятельство следует помнить потому, что славу Зенона-стоика заслонила фигура Зенона Элейского, которого Аристотель считал основателем диалектики, и «апории» которого еще и сегодня остаются предметом спора философов. Он чаще Зенона Катионского упоминается в философских исследованиях, но необходимо помнить о существенном различии в их учениях, поскольку Зенон Элейский занимался в основном вопросами онтологии и гносеологии, а Зенон Катионский главное внимание обратил на человека, его духовно-нравственный мир в период умирания классической античности.

Зенон прибыл в Афины юношей. За десятилетие своего пребывания в «городе мудрости» он познакомился с наиболее авторитетными теориями того периода (от Гераклита до Платона и Аристотеля), примыкал к разным школам и течениям. Последним его учителем был руководитель платоновской академии Полемон, а наибольший след в его мировоззрении оставило учение Сократа о врожденной предрасположенности человека к добру.

Стоицизм оказался порождением эпохи угасания античности и философской реакцией на неё. Наступивший период древнегреческой истории демонстрировал свою неподчиненность всевозможным «разумным» началам, оставались неслышными призывы мудрецов к добру и справедливости. В обществе начинало торжествовать зло. Это почувствовал уже Эпикур, призывавший следовать правилу «Проживи незаметно!», довольствуйся духовными наслаждениями. Стоики показали своим учением, что прожить «незаметно», являясь членом общества, невозможно. Жизнь «замечает» каждого, каждого влечет, тащит, ломает. Следует не противостоять, а отдаться «потоку жизни», каким бы этот поток не был. Так можно кратко определить сущность учения стоицизма. Сделать в жизни что-либо разумное невозможно, обуздать историю невозможно, поскольку её роковые силы не подвластны силам человеческим. «Люди – тени земли»,так характеризовал человека один из последних стоиков – римский император Марк Аврелий.

Стоицизм отразил падение древнегреческой демократии, умирание городов-«полисов» и появление на их месте соперничающих государств. Вершиной славы Афин был «век Перикла» (V в. до н.э.), когда Афины имели союзные договоры с двумястами «государствами» Пелопоннеса и островами Эгейского моря, где существовали свои «полисы». Накануне «пелопонесских войн» их было уже двенадцать, причем доминировали два – Афины и Спарта. Персидское нашествие, а затем войска Македонии превратили Пелопоннесский полуостров в единую Грецию, которая в III веке становится провинцией Римской империи. Этот переломный период социально-политической истории и отразился в стоицизме.

Название направления произошло от места, где Зенон в 300 г. до н.э. начал пропаганду своего учения. Это был небольшой крытый портик, «стоя», под крышей которого хватало места для небольшого числа слушателей, собиравшихся послушать «архонта» (руководителя). Развиваемые Зеноном идеи вызвали интерес, число слушателей быстро росло, название теории как «стоицизм» приобрело право гражданства. Появились ответвления, как бы секты внутри самого направления, которые в науке, для ясности, определяются как первая стоя, средняя стоя, поздняя стоя, а наиболее видными представителями всех трех периодов существования стоицизма были Зенон, Клеанф, Христип, Посейдоний, Сенека, Марк Аврелий. Всего стоицизм имел влияние около пяти веков, а как характеристика определенной жизненной позиции остался и в современной культуре. От учений стоиков начального периода остались только отдельные фрагменты и предания, но проведенное исторической наукой деление стоицизма на три периода – деление не столько хронологическое, сколько проблемное.

Ранние стоики не просто стремились понять человека, его духовность, место человека в этом мире, но в определенной степени стремились продолжать проблемы, поставленные античной философией классического периода: создать, нарисовать целостную картину бытия, в равной мере раскрывающую природу, человека, его духовность, его роль в структуре общежития. Но постепенно онтологические проблемы уходят на второй план или затихают вовсе, а на первое место выходит стремление понять дилемму «человек – общество», постичь причины «неуютности» существования человека в мире окружающего социального бытия, где все меньше места остается для его духовности, когда теряются смыслосодержащие константы его бытия. Центральной идеей становится стремление найти ответ на вопрос: «Зачем, для чего живет человек?». Ответ получался отрицательным: бытие человека бессмысленно. Мир и человек несовместимы.

Общефилософская позиция стоицизма испытала на себе влияние многих предшествовавших концепций. Из древнегреческой мифологии в стоицизм пришло положение о наличии в мире Зевса и множества богов помельче. Но Зевс уже характеризуется не просто как верховное божество, а как Зевс-Логос, а остальные небожители – это «логосы» самого Зевса. Мир является упорядоченным и разумным. Разум всеобщ, он пронизывает все бытие. Мир вообще – это упорядоченная сферическая субстанция, плавающая в пустоте. Пустота бесконечна. Зевс-Логос творит первобытие, а из этого первобытия выливаются исходные материальные стихии: огонь, вода, воздух, земля. Под влиянием Логоса-Зевса и остальных «логосов» формируются вещи, в том числе и человек. Его отличие от остальных вещей и форм бытия в том, что он оказывается одушевленным и разумным. Но поскольку человек вплетен в общее бытие и его закономерности, то его разум и воля лишены самостоятельности и активности. Преодолеть установленную Зевсом-Логосом всеобщую закономерность он не в состоянии. Из этой концепции вытекает категорическая установка стоицизма: человек должен подчиниться всеобщей закономерности и жить в согласии со всеобщим Логосом. При этом достигнутое согласие не должно противоречить внутренним убеждениям человека, которые, в свою очередь, должны быть возвышенными: добродетель, правда, истина – обязательные элементы наших духовных стремлений, обеспечивать гармонию нашего бытия в мире.

Но почему человек так мало испытывает чувство своей гармонии? Повинны в этом обуреваемые его чувственные страсти, вытекающие из его телесности: земной человек подчинен страсти к наживе, власти, славе, плотским влечениям. Подлинное бытие человека состоит не в подчинении подобным страстям, а в способности противостоять им. Страсти временны и телесны. Только человек осознает свою сопричастность к вечности. И он должен уметь отличать временное от вечного, телесное от духовного. В мире все материально-телесное преходяще, вечно лишь духовное, наш внутренний Логос. Нужно противостоять телесности, материальным сторонам бытия; даже под ударами жизненных невзгод следует помнить о своем единении с вечностью; необходимо всеми путями избегать зла, постоянно нарастающего в мире из-за доминирования в людях материальных страстей. Сам мир – это постоянный круговорот бытия, который в ходе круговорота проходит через очистительный огонь, после все повторяется вновь. По мысли стоиков последних столетий, наше истинное призвание и судьба – это посмертное слияние с Зевсом-Логосом. В земной жизни мы – всего лишь гости, живущие под гнетом преходящих телесных страстей.

Если для эпикурейцев идеалом бытия было наслаждение от возвышенных разговоров, от созерцания красоты подлунного мира, радость от занятия музыкой и математикой («Не знающему геометрии в сад не входить» – надпись на входных воротах дома Эпикура), то стоики смыслом жизни провозгласили безропотное подчинение высшей закономерности, смирение перед вечностью и судьбой, поскольку человек в мире – это всего-навсего «мыслящий ноль», полное ничто, слабая тень бытия. И не случайно Марк Аврелий, этот царствующий император, свой основной труд назвал «К самому себе», поскольку обращаться к людям с какой-либо высокой идеей в тот период всеобщего духовного разложения не имело смысла, а сам Рим и его правящая аристократия получили прозвище «вавилонской блудницы».

Аний Сенека, первый богач Рима периода царствования Нерона, написал работу «О счастливой жизни», в которой убеждал сограждан в ненужности богатств, славы, власти, бессмысленности желания плотских удовольствий, поскольку все это преходяще. Ценны только духовные удовольствия, они вечны; но до тех пор, пока наша душа находится в телесной оболочке, вечное удовольствие остается только мечтой. Возможность испытывать высшее наслаждение реализуется только после нашей смерти, когда душа освободится от бренного тела. Не исключено, что вера в подобную посмертную судьбу помогла Сенеке спокойно кончить жизнь самоубийством, когда он почувствовал, что его богатства не дают покоя его бывшему воспитаннику – Нерону. Не исключено, что под влиянием стоицизма находился и сам Нерон, поскольку, испытав все наслаждения, вплоть до преступных и кровавых, он в 68 году н.э. приказал рабу его зарезать. Раб не ослушался. В памяти первых христиан он остался как самый кровавый тиран, под именем «зверя» он вошел в новозаветную часть Библии, оказавшись зашифрованным числом «666». Трудно поверить, что в потустороннем бытии Нерона ожидали радости. В первом столетии самоубийства прокатились по Риму и провинциям словно поветрие, как форма ухода от всевластия непреодолимого рока. Но идея посмертного блаженства уже стояла на пороге открывающего новую эру столетия: её несло набирающее силу христианство. Но в отличие от стоицизма, где посмертное блаженство можно получить просто так, лишь давши свободу своей душе, в христианстве посмертное блаженство предстояло заслужить богоугодными делами и кротостью поведения при жизни; только при этом условии оно будет даровано тебе Богом.

Кроме эпикуреизма и стоицизма, необходимо назвать также такое влиятельное в рассматриваемую переходную для философии эпоху, как неоплатонизм (к сведению студентов: если идеи какого-либо мыслителя прошлого повторяются в новых условиях без изменений, то и название философии не изменяется; но если они повторяются, но с существенными дополнениями, то к названию философии прибавляется приставка «нео». В частности, с многочисленными «нео» читатель встретится в заключительных главах! Здесь же пока встретились с первым вариантом обновленного течения прошлого – неоплатонизмом).

Почему в первые века новой эры идеи Платона становятся популярными? Причина кроется в онтологии платоновского идеализма, учении о двухъярусном характере бытия, когда мир вещей, материальное бытие, оказывается всего лишь бледной копией высшего прекрасного мира – мира идей. И сам человек оказывается всего лишь погруженной в материальный мир прекрасной бессмертной душой, которую ждут или бесконечные перерождения, или возвращение навсегда в прекрасный мир идей, но только при условии, что во время своего земного пребывания обладатель души вел достойную жизнь. В платоновском идеализме высшей идеей, т.е. идеей всего мира идей выступает идея блага. Если произвести небольшую реконструкцию платонизма, то он становится очень похожим на христианство. Следовательно, платонизм под новым одеянием возродился потому, что появилась потребность в философии подобного рода: нужно было отыскать философское обоснование новой религии.

Центральным элементом христианского вероучения является идея Богочеловека Иисуса Христа. Христос – это и Бог и Сын Божий, который принял образ человека, чтобы быть видимым и слышимым людьми. По своей силе и мощи Он – Бог, а по внешнему виду – страдающий за грехи человечества человек. Поэтому христианин обязан его воспринимать как Богочеловека. Догматизация и канонизация положений христианства началась в 325 году на I Вселенском Соборе, а до этой даты в среде христианских богословов присутствовала творческая свобода в теоретических поисках при отыскании философских основ новой религии (но при соблюдении определенной верности положениям иудейской Библии, которая в 325 году была включена в канон христианской веры как ветхозаветная часть Священного Писания).

Богословы «дособорного» периода создали большую апологетическую литературу с доказательствами истинности новой религии. Положения платонизма оказались очень близки новому мировоззрению и формирующейся догматике. Идея объективного наличия «высшего блага» оказалась созвучной идее христианского Бога; учение Платона о наличии прекрасного и совершенного «мира идей» вписывалось в христианские представления наличия «горнего мира», где обитают ангелы и спасенные души, а платоновское отношение к материальному миру как к миру серости бытия очень близко к христианской характеристике объективной реальности, полной греха и козней диавола.

Центрами неоплатонизма были Афины, Рим, Александрия, а наиболее видными представителями оказались Антиох Аксалонский, историк Плутарх, Филон Александрийский. Оригинальными неоплатониками были Плотин, Ямвлих. Их наследие оказало большое влияние на становящееся христианство, но формирующаяся христианская Церковь обошла молчанием их теоретический вклад в христианскую философию, поскольку для официальной церкви они остались «язычниками», а Филон Александрийский вообще был иудеем (и, добавим мы, выступил первым критиком иудейского вероучения).

Философия периода раннего средневековья.

Философская мысль периода раннего средневековья – это наиболее творческий этап теоретической мысли всей исторической эпохи.

В начальные века средневековья авторитет христианской церкви только утверждался. Перед философами-защитниками нового мировоззрения лежал целый пласт античной философии с её многовекторными идеями, начиная от наивно-материалистических и кончая утонченно-идеалистическими. Так что выбор был большим, что творчески использовали Отцы – основатели христианства. Христианская мораль, христианское понимание человека было почти готово в философии стоицизма; неоплатонизм способствовал формированию христианской онтологии.

Новая монотеистическая религия отразила новый исторический этап в развитии самой Римской империи, когда многочисленные местные религиозные верования уже не могли удовлетворять идеологические потребности централизованной монархической власти. Обожествление императоров не привело к ожидаемому результату: царившие при дворе мораль, вероломство, гнусный разврат и кровавые оргии (типа гладиаторских боев) вызывали сомнение в «божественной» природе римских диктаторов. Нарождающееся вне властных структур движение христиан с их надеждой на божественного Спасителя («мессию») вызывало противоречивое отношение к себе со стороны римских властей: одни консулы и императоры даже приглашали христиан на службу, другие (типа Нерона или Диоклетиана) прославились кровавыми гонениями на христиан. Богословам христианства в ранний период его становления приходилось быть в своих теоретических построениях не только философами, но и политиками. Им предстояло оправдать христианство перед лицом властей, доказать не только его безвредность для Рима, но даже, наоборот, полезность. В силу решения этой задачи в философских работах ранних богословов содержался значительный апологетический (оправдательный) элемент. А поскольку положения любой религии нуждаются и в рациональном восприятии, то провозглашаемые христианством новые истины должны были выдерживать скептицизм разума по отношению ко всему новому, каковым являлось христианство в I–III веках. Преданные христианству философы, опираясь на все предшествовавшее наследие, разработали философские основы новой религии, получившие в истории философии название «патристики», которая по авторитету приравнивается к решениям Вселенских Соборов и составляет Священное предание.

Идей и мыслителей было множество, но все они были посвящены развитию полученных через Библию истин откровения. Из всех теоретиков того периода, пожалуй, только Филон Александрийский не имел представления о новозаветной части Библии, но он же был среди первых, кто попытался обосновать необходимость появления на земле Богочеловека, намечал пути обоснования троичности Бога. Филон – мыслитель иудео-христианский, выходец из иудейской общины переселенных в Александрию евреев. Он пытался понять и объяснить трагедию «богоизбранного народа» – евреев. Отыскивая корни реальных бед своих соплеменников, он подверг сомнению не религию и Бога своего народа, а в основном канонические нормы иудаизма.

В то время, когда члены многочисленных христианских общин на всей территории Римской империи писали и переписывали Евангелия («свидетельствования» о земной жизни и учении Бога-Сына Иисуса Христа), Филон писал и рассылал по иудейским общинам Логии (учение о Боге-Логосе), в которых давалась всесторонняя критика иудейских представлений о Боге и божественном, их веры в свою «богоизбранность», ложность ожидания немедленного получения от Бога или даров (за свое богопослушание), или наказания за прегрешения. Бога, учил Филон, нельзя персонифицировать, он – непостижимый и невыразимый Логос. Его присутствие на земле возможно только в образе Богочеловека.

Филон, опираясь на философию Платона, перевел его идею излияния (эманации) мира идей в мир вещей в идею эманации всего мира из внемирового и надмирового Бога в высший Логос и малые логосы, а потом уже и в материальный мир. Высший Логос выступает как проявление Бога в мире. Он уже не диктует правила и нормы поведения и действий, а сам как Бог-Логос выступает живым примером для всех людей. Он предстает в мире как Бог-Сын. Филон высказал также новую для иудеев идею о прочтении текста Библии (имеется в виду её ветхозаветная часть): нужно видеть не только написанный текст, но и то, что кроется за этим текстом. По Филону, Библия имеет материальное содержание (сам текст), душевное (морально-этическую направленность поучений и предписаний) и духовное (философско-мистическое). Бога не только никто не видел, но его принципиально нельзя видеть: он – абсолютная трансцендентность (потусторонность). Поэтому ждать от него немедленной милости или сиюминутности наказаний (как это делается в иудаизме) нелепо, поскольку встреча с Богом возможна только после смерти. В этой жизни нужно только готовиться к этой встрече.

Идея Филона о Боге-Сыне вошла в один из христианских догматов, получила отражение в канонизированных Евангелиях, но сам Филон не «отмечен» ни иудейской, ни христианскими церквями: для иудеев он «отступник», для христиан – язычник, поскольку не знал крещения.

Интересным мыслителем первой половины III века был Ориген. В юности он учился в платоновской академии, его учителем был Амоний (который немного раньше учил неоплатоника Плотина). После завершения учения в Афинах Ориген переехал в Александрию, где основал свою религиозно-философскую школу, ориентированную на развитие философии христианства. Однако его трактовка христианства отличалась от набирающих силу догматических положений новой религии. Александрийские богословы сделали все для того, чтобы «выдавить» Оригена из Александрии. Ему пришлось перебраться в Кесарию (город в Малой Азии, богатый теоретическими традициями, с относительной свободой мышления). Здесь Ориген создает вторую школу. Очевидно, школа имела авторитет в Кесарии, поскольку в этом городе позже сложился видный философский кружок, из которого вышли будущие виднейшие «Отцы Церкви».

Кесарийский период жизни и пропаганды христианства Оригеном оказался непродолжительным. В 254 году Ориген умер от пыток римских костоломов, когда император Валериан развернул очередную волну гонений на христиан: Ориген оказался в числе жертв этих гонений.

Но гонения на Оригена не прекратились и после его смерти, когда произошло политическое и мировоззренческое торжество ортодоксального христианства, но на этот раз со стороны самой Церкви. Дело в том, что влияние идей Оригена не умерло с его смертью, но они не укладывались в «прокрустово ложе» разработанных на христианских соборах догматических положений новой веры. И если в III веке он был уничтожен за то, что римские правители увидели в нем убежденного христианина, то в VI веке императором-христианином Юстинианом I он был объявлен еретиком и врагом христианства. Таким путем христианская церковь простилась с идеями Оригена навсегда, а его огромное теоретическое наследие было уничтожено сперва в сожженной христианами Александрийской библиотеке, а после объявления его еретиком каждый христианин считал своим долгом предать огню любое написанное Оригеном слово, если оно оказывалось у него в руках. Потому эта жертва гонений на христиан ни Западной, ни Восточной церквами не причислена не только к лику мучеников или великомучеников, но о нем нет даже упоминаний в годовом «круге» богослужения. Идеи Оригена оказались далеки от канонизированного христианства, его догматов и христианского мировоззрения вообще.

Преподаваемое христианское богословие Оригена – это смесь платонизма, стоицизма и «раскрепощенного» раннего христианства, излагаемых в самобытной авторской интерпретации. Творение мира вечно. Уже были миры и творения до «нашего мира» и будут новые миры и новые творения после «нашего мира»: Бог ведет мир к полному совершенству. Только Бог вечен, а все материальное преходяще. В его учении нашлось место и отдельным положениям филоновской трактовки христианства. В частности, он поддержал идею о тройственном смысле Библии, получила дальнейшее развитие идея Бога-Логоса, но для Оригена, он – земной Богочеловек. У Оригена мы встречаем зародыши будущей теории атараксии (самоподавление страстей, необходимость аскетизма в повседневной жизни, что позже нашло завершение в учении Августина Блаженного). Самым «еретическим» в учении Оригена оказалась его трактовка посмертного воздаяния: муки, в силу божеской милости, ограничены самим Богом, в итоге будут прощены даже грешники и в том числе самый согрешивший перед Богом – диавол. В результате мир превратится в божественную гармонию. Простить подобного вероучения церковь не могла.

Ориген позабыт не только церковью, но и исследователями. Отчасти это объясняется отсутствием его основных трудов, хотя нельзя закрывать глаза и на зависимость сознания историков от отношения Церкви к Оригену. Но даже дошедшие до нас косвенные свидетельства о творчестве Оригена говорят о том, что он оказался обладателем мировоззрения двух миров: «языческой» античности и мира нарождающегося христианства. Языческий мир его уничтожил, а христианский мир сделал его еретиком, т.е. осквернителем христианства. Такова судьба одного из гениальнейших мыслителей переходной эпохи.

В IV веке христианское богословие поднимается на новую ступень. К этому времени относительно стабилизировалась сама религия; в 325 и 381 годах состоялись два первых Вселенских Собора, решения которых оказались определяющими для христианства. Решился вопрос о канонизации книг Нового Завета (таковых оказалось 26; 27-я – Откровение Иоанна – была канонизирована лишь три века спустя). Центральную роль в духовной жизни христианского мира стали играть эрудированные богословы, обладающие не только глубоким знанием Священного Писания, но и владеющие всеми достижениями античной культуры. Свою широкую общефилософскую и богословскую эрудицию они направили на теоретическое обоснование «истин» христианства, создавая своеобразную философию – «патристику», а сами они получили признание церкви как Отцы – основатели христианства («патер» – отец, откуда пошло и само название оставленной ими философии).

Наиболее видными теоретиками христианства на греческом Востоке были братья Василий Великий и Григорий Нисский, а также плодовитый писатель, автор многих канонизированных церковью текстов молитв, морализатор, склонный к платонизму, философ Григорий Богослов. Все трое они оказались центром каппадакийского кружка, оказавшего большое влияние на всю религиозную и философскую мысль Малой Азии. Василий и Григорий имели сан епископов, оказались в центре оппозиции в спорах с «арианами» на втором Вселенском Соборе и способствовали его осуждению делегатами Собора. Григорий Богослов духовного сана не имел, а потому не был связан внутрицерковными обязательствами, имел право на свободное мышление в пределах общехристианского мировоззрения. Это позволило ему стать мозговым центром каппадакийского кружка. В частности, наибольшую известность ему принесли споры о «Троице» (которые шли около двух столетий).

Наиболее известными трудами Василия Великого являются работы «О Святом Духе» и «Шестоднев» (комментарий к библейскому толкованию о шести днях творения мира Богом), послуживший началом целой серии «шестодневов» более поздних богословов. Вошедшие в богослужебный канон написанные Василием Великим тексты молитв нуждаются в отдельном анализе.

Григорий Нисский, хотя и причислен Церковью к Отцам-основателям, в философских вопросах держался относительно раскованно. Он хорошо знал философию Платона, был знаком с идеями неоплатонизма, испытал влияние идей Оригена (который в IV веке еще не был причислен к «еретикам»). Владение столь видным теоретическим багажом послужило основанием того, что Нисский выступил с идеей размежевания философии и богословия, поскольку философия имеет дело с миром видимым (будь то природа или человек), а богословие призвано приобщать человека к миру высшему, трансцендентному, потустороннему (это был первый и единственный за всю историю христианства «бунт» против абсолютной монополии богословия столь видного богослова).

Григорий Богослов в своих работах сосредоточил внимание на духовном мире человека, проникнутого христианским духом. Примером личности подобного типа он, как это следует из содержания его работ и даже их названий, считал самого себя. Вот некоторые из них: «О моей жизни»,«О моей судьбе», «О страданиях моей души» и многие другие в том же ключе. Он оказался сторонником христианизированного стоицизма; как видный богослов, Григорий привлекался в различные редакционные комиссии, которые постоянно работали по окончании Вселенских и поместных соборов. Написанные им тексты молитв включались в богослужебный канон. Как автор душеспасительной литературы, обращенной к верующим, он оказался предшественником «Исповеди» Августина Блаженного.

Мировоззрение Августина Блаженного (Августин Аврелий) не было однолинейным. К ортодоксальному христианству он пришел после увлечения манихейством и скептицизмом. Крещение принял лишь на 33 году жизни. Эрудированный, с широкой философской и богословской подготовкой, ревностный сторонник канонизированного христианства, он оставил после себя много философских и богословских работ (по некоторым свидетельствам более 100), из которых главными выступают работа «О троице», содержащая апологетику одного из центральных христианских догматов; работа религиозно-мистического содержания «О граде Божьем»; и автобиография религиозно-нравоучительного содержания «Исповедь» – своеобразное литературное дополнение к работе «О граде Божьем».

В работе «О троице» Августин не выступает как оригинальный мыслитель: он просто пытался изложить в доступной для понимания рядового верующего форме существо тех споров, которые шли в свое время на первом Вселенском Соборе вокруг личности Иисуса Христа. Работа «О граде Божьем» является более интересной и авторской. В ней Августин развивает тезис о наличии трех «градов Божьих»: первый «град Божий» – это град небесный, второй – земная Церковь, союз преданных Христу единомышленников, объединяемых своим пастырем. Христианин должен накрепко связать свою жизнь и свою судьбу с земным «градом Божьим»: быть честным в делах и мыслях перед пастырем и церковью, обязательно посещать все церковные службы, соблюдать все церковные таинства, поскольку вера без дел мертва. Наиболее интересной частью работы является учение Августина о третьем «граде Божьем», который человек самостоятельно должен своей верой построить в своей душе.

Внутренний «град Божий» – это главная духовная ценность, смыслосодержащая основа нашего земного бытия. Путь к строительству этого «града» – безусловная вера и преданность Церкви, четкое следование всем её догматическим и каноническим предписаниям. Но только этого мало: необходимо постоянно помнить о греховности всего земного бытия и наших земных привязанностей. Нужно своей чистой верой готовить себя к прижизненной встрече с Богом, увидеть его своим внутренним зрением, переживать чувства кающегося грешника, словно ты уже стоишь перед Святым Престолом. Такое состояние должно быть постоянным. Это – катарсис души, который постепенно приведет тебя к чувству единения с Божеством, к полной отрешенности от всего земного. Высшее религиозно-мистическое состояние – аскеза, которая достигается аскетической формой жизни. Доведя себя до аскетического состояния, ты чувствуешь, что ты уже вне земного бытия; твоя душа уже зрит Бога, а Бог видит тебя. Теперь ты становишься человеком божьим, поскольку Бог видит тебя и радуется за тебя. Он ждет тебя.

Но возможен, считает Августин, и другой путь приближения к Богу – через философию, но только философию христианскую, поскольку «истинный философ любит Бога». Однако нужно остерегаться тех философов, предупреждает Августин, «кто философствует сообразно стихиям мира сего, а не сообразно Богу, которым сотворен сам мир». Необходимо помнить апостольское указание: «Смотрите, чтобы кто не увлек вас философией к пустым обольщениям, по стихиям мира сего».

«Исповедь» Августина – это настоящее литературно-философское произведение, написанное ясным языком и предназначенное для широкого круга читателей, призванное повысить авторитет христианства. «Господи, Боже мой! Хочу начать с того, чего я не знаю и не постигаю, откуда я пришел сюда, в эту смертную жизнь или жизненную смерть, откуда, говорю, пришел я сюда. И меня, пришельца, восприняло сострадательное милосердие твое... Не мать моя, не кормилица моя питали меня сосцами своими, но ты через них подавал мне, младенцу, пищу детскую, по закону природы, тобою ей предначертанному, и по богатству щедрот твоих, которыми ты облагодетельствовал все твари по мере их потребностей...».

Средневековая философия периода схоластики. Фома Аквинский и его телеологическое доказательство бытия Бога.

Философское средневековье начинается с VIII века. Подобное историческое смещение столетий объясняется тем, что только к этому периоду в духовной жизни Европы Церковь заняла господствующее положение и стала утверждать по своему «образу и подобию» нужное общественное мировоззрение. Население обеих частей бывшей Римской империи было христианизировано, с влиянием «язычества» было покончено. Библия стала основным социально-политическим и мировоззренческим документом. Теоретическое наследие греко-римского мира отчасти было впитано новой эпохой, отчасти было сознательно отброшено, поскольку оно противоречило истинам «откровения».

В таких условиях философия утрачивает самостоятельное значение: ей предстояло или склониться под сень богословия, или умолкнуть вовсе.

Упорядочению нового мировоззрения посвятил свою деятельность видный богослов и плодовитый писатель Иоанн Дамаскин (ок. 675–753 гг.). Он обстоятельно овладел всей патристикой, был в курсе философских исканий неоплатоников, с почтением относился к постановлениям Вселенских Соборов. Его роль для средневекового мышления сходна с ролью Аристотеля по отношению к античной мысли. Девизом всех теоретических исканий Дамаскина было: «Я не скажу ничего от себя». И, что надо признать, он в основном следовал этому девизу, сделав комментаторство основным видом творчества. Из работ «авторского» характера им написана только одна – «Источник знания».

Дамаскин призывал своих современников-философов к прекращению «теоретизирования». Есть Библия, есть оставленное наследие Отцов-основателей, имеются решения Вселенских Соборов. Этого материала вполне достаточно для понимания Бога, мира, души человеческой. Дальнейшая задача философии заключается в том, чтобы углублять полученный материал, углублять развиваемые богословием истины религии, в которых можно найти ответы на любые вопросы.

Авторитет Иоанна Дамаскина был признан не только Восточным, но и Западным христианством, хотя между ними уже назревал разрыв. Стремление Дамаскина умалить значение философии, «подрезать крылья» свободному теоретическому мышлению через три столетия четко формулирует монах Петр Дамиани: «Философия должна служить Священному Писанию, как служанка служит госпоже». В период господства средневековой схоластики это высказывание приобрело ещё более лапидарную форму: «Философия – служанка богословия».

Почему в исторической науке средневековая философия определяется как схоластика? Термин в современную языковую культуру вошел как синоним косного, догматического мышления, когда идет доказательство или опровержение какого-либо положения при обязательной ссылке на безусловный авторитет вне учета времени и обстоятельств, в силу которых приводимый авторитет (будь то ссылка на личность или на теоретическое положение) уже может потерять свою убедительность. Сегодня подобного бездумного защитника ложных истин можно смело называть схоластом.

В период средневековья схоластикой называли учебную, школьную философию (сравни: латинское «схола» – учение, и русское «школа»). Церкви нужны были сотни и тысячи священнослужителей, причем эрудированных и грамотных, способных научить свою паству вере, умеющих донести до неё «слово Божие», умеющих искоренять остатки «язычества». В крупнейших городах средневековой Европы открываются богословские университеты, в центры богословской подготовки молодежи превращаются монастыри. Своеобразная философская подготовка занимала в учебных программах этих кузниц кадров чуть ли не главное место. Но в этой схоластической философии уже не было творчества, поскольку все онтологические, гносеологические и жизнесодержащие истины уже присутствовали в Священном Писании и Священном Предании. Задача философии состояла теперь лишь в их правильном осмыслении и распространении. Эту задачу и была призвана решать схоластика.

Однако даже в этих жестко очертанных границах философская мысль схоластов порой давала живые ростки, ставила перед канонизированным богословием не так-то легко разрешимые вопросы. Примером может служить вопрос соотношения истин веры и истин разума. Почему они порой противоречат друг другу, хотя все идет от Бога? Почему, раз наша душа – дар божий, она так бессильна в своих познавательных способностях? Почему первородный грех Адама и Евы пал на все поколения людей, даже на тех, чья родословная идет от праведника Ноя? Почему Бог позволяет диаволу искушать людей? Является ли диавол антиподом Бога или его орудием?

Примеров теоретических проблем, с которыми столкнулись средневековые схоласты, можно привести множество. Схоластика, обслуживая положения догматического богословия, ревностно следя за всяческими проявлениями «ересей», сама нередко приближалась к ересям, за которыми скрывались деизм, пантеизм, а иногда даже проступали контуры материалистического мировоззрения, хотя «последнего шага» схоласты не делали. В случаях отклонения от традиционного миропонимания и колебаний в истинности «истин» откровения схоластов ждало монастырское заключение, а с введением инквизиции – возможность более внушительного наказания. Примером схоласта нетрадиционного мышления может служить ирландский философ Иоанн Скот Эриугена, который заимел политическое покровительство французского императора Карла Лысого. Это позволило ему в период схоластического толкования Библии и полного подчинения положениям богословия творчески использовать патристику, неоплатоников, отдавая должное философским достижениям мыслителей античности. Ближе всего он стоял к Оригену.

Эриугена перевел на латинский язык труды Псевдо-Дионисия и Максима Исповедника, приложив к этим работам обширные комментарии, написанные в духе христианизированного неоплатонизма. Христианское понятие «сущего» он истолковывает как единство Бога и природы, где Бог становится её творящей частью. Верно, от более позднего пантеизма Эриугена далек: его «творящая природа» через ряд ступеней, когда она сперва превращается в сотворенную природу, затем в мир материальных вещей. В конце этого цикла эволюции «творящая природа» все вновь вбирает в себя, мир как бы исчезает в своей «высшей природе» – Боге.

Эта христианско-неоплатонистская картина бытия далеко отстояла от той картины, которая вытекала из официального богословия, а потому современники Эриугены не восприняли его полупантеизма и полутрадиционализма. Его основной труд «О разделении природы» привлек к себе внимание лишь через пять столетий, в эпоху Возрождения. Церковь обратила внимание на теоретические изыскания Эриугены значительно раньше: после смерти он был обвинен в «ереси».

Самобытным мыслителем средневековья был Пьер Абеляр – граф, богослов, профессор, создавший под Парижем свою богословско-философскую школу. Две его книги: «Да и нет», «О вере и знании» не укладывались в богословское толкование Библии, содержали в себе покушение на наличие безусловных истин откровения. В своих философских построениях он от идеи креационизма двигался в сторону деизма, провозглашал допустимость сосуществования истин откровения с истинами разума. Обе эти книги, как подрывающие основы теоцентрического мировоззрения и несущие в себе покушение на абсолютную истинность Библии, по решению Парижского архиепископа были преданы сожжению как еретические, а его личная судьба оказалась трагической: в 40 лет красавец-монах влюбился в дочь парижского каноника Элоизу, поддавшись «греху плоти». О браке не могло быть и речи. Влюбленные бежали, надеясь найти убежище в африканской Мавритании, но на дороге по пути в портовый Лион были перехвачены. Наказание для Абеляра церковь придумала жестокое: ему добровольно пришлось уйти в монастырь, где он пробыл затворником 22 года, до самой своей смерти в 1142 году; добровольно приняла послушание и Элоиза, до смерти не раскаявшись в своем «грехе». В монастыре Абеляр написал покаянную книгу «История моих бедствий», которую церковники активно распространяли, стремясь ею погасить влияние сожженных работ, о содержании которых Париж еще помнил.

Работу Абеляра «Да и нет» можно определить как первую попытку рационалистически прочитать Библию. Фундаментальные истины Священного Писания Абеляр не ставил под сомнение. Единственное, к чему он искренне стремился, это отделить «божественное» от «человеческого» в этой книге. Хорошо владея богословской картиной происхождения Библии, при анализе её текста Абеляр пытался отделить то, что должны были записать «богодухновенные» мужи, от того, что они в действительности записали, стремясь «богоданное» сделать понятным народу Моисея. Такое наслоение привело к тому, что канонизированными оказались и божественные истины, и человеческие добавления к ним, а потому одни положения Библии, безусловно, говорят о Боге как творце и промыслителе мира, а другие места, привнесенные человеком, способны породить сомнение в его бытии. В этой же работе Абеляр, со ссылками на Библию, высказал деистическое положение о том, что не может существовать вечный Бог без такого же вечного мира (Иоан., 1: 1–3).

Работа «О вере и знании» – это показатель чутья умного богослова на невозможность постоянного удержания сознания в русле религиозных представлений о всех видах бытия, своего рода сигнал для церкви на необходимость поисков гармонии между верой и знанием. Абеляр искал пути обоснования права разума на истину, а также пути преодоления противоречий в случаях, когда истины разума вступят в противоречие с истинами веры. Примененный им метод обоснования права разума на знание и истину Абеляр нашел в обосновании специфичности даваемых верой знаний, которые находятся в дарованной нам Богом душе. Душа нам дана Богом для жизни вечной, тогда как разум, такой же дар божий, дан нам для возможности нашего существования в мире дольнем, на земле, где по воле Бога идет «испытание» крепости нашей веры. Истины веры – истины вечные. Истины знания – истины временные, преходящие. Поэтому никакого конфликта между верой и знанием, религией и наукой нет и быть не может, поскольку через знания мы приближаемся к постижению божественного мира и всей мудрости Творца, тогда как через веру мы приближаемся к вечности, постижению первооснов.

Интересным мыслителем средневековья был арабский философ и врач Ибн Рушд (латинизированное имя – Аверроэс), глубокий знаток и комментатор Аристотеля. Ему пришлось отстаивать право философии на самостоятельное существование от нападок как мусульманских, так и христианских богословов, которое он отстаивал в своем трактате «Опровержение опровержения». Не выступая открыто ни против религии, ни против идеи Бога, он, однако, делал попытку покушения на одно из центральных положений религиозного мировоззрения: отрицал абсолютную ценность «истин откровения», отстаивая одновременно и право разума на ее достижение. Формально в этой борьбе с устоявшимися в богословии положениями Аверроэс потерпел поражение, но в итоге этого «поражения» в европейскую философскую культуру проник аверроизм как особое направление в русле теологического мышления, влияние которого в ХII–ХIII вв. ощущалось даже в католических университетах, поскольку из идеи божественной природы разума вытекала идея правомочности соседства истин разума и истин откровения, они не могут противоречить друг другу.

В двухвековый спор сторонников и противников аверроизма пришлось вмешаться даже римскому папе: в ХIV веке аверроизм был запрещен в среде религиозной философии. Но в светском мышлении аверроизм остался и возродился вновь в период итальянского Возрождения и протестантской Реформации в Центральной Европе.

В настоящем разделе темы мы указали лишь на несколько имен философов-богословов, чье мышление, при всей субъективной преданности авторов церкви, выламывалось из теоцентрического мировоззрения. Этому способствовала даже сама церковь своим жестким контролем за состоянием мышления в своих рядах, лишив схоластов главного человеческого признака: запретив самостоятельно мыслить. Угроза обвинения в «ереси», а порой даже и отлучения от церкви часто давала сбои. Церковные верхи понимали, что против опасной для религиозного мировоззрения теории необходимо противостоять теорией же, а потому потребность в новых аргументах буквально нависла над замшелым за века богословием. Повторяющиеся из века в век ссылки на церковные «авторитеты» очень часто уже не срабатывали. Объективно назрела задача в поисках философских аргументов в защиту истин религии. И такое «новое слово» в ХIII веке было сказано виднейшим схоластом средневековья Фомой Аквинским (1225–1274).

Аристократ крови, будущий обладатель герцогского титула, Фома уже в юношеские годы, вопреки воле родителей, сделал выбор в пользу церкви, посвятив теоретическому обоснованию незыблемости религиозных истин всю свою жизнь. Уже при жизни он заимел большой авторитет и известность в богословских кругах, а после смерти в 1314 году его философия была объявлена официальной теоретической доктриной римско-католической церкви. Сам Фома Аквинский за свои заслуги перед церковью был в 1381 году причислен к лику святых. Сегодня философия Фомы, несколько подновленная католическими богословами, под именем «неотомизма» продолжает оставаться философской основой католицизма. Неотомизм является объектом внимательного изучения в Папской академии наук им. Святого Фомы, а издаваемый под патронатом Ватикана теоретический журнал католицизма «Томист» является настольной книгой всего католического духовенства мира.

Эрудированный богослов, внимательный аналитик состояния внутрицерковной жизни, Фома Аквинский уловил эпоху нарастания умственного брожения не только в светских, но и в церковных кругах. Для него стала ясна слабость аргументов, на которые ссылается богословие для защиты истин религии: авторитеты, даже великие, не всегда в состоянии убедить сомневающегося. Нужны новые аргументы для защиты незыблемости религиозного мировоззрения, причем не в виде ссылок, а зримые, сущностные, понятные для всех, даже для сомневающихся в истинах религии скептиков.

Фома, хотя это может и показаться странным для богослова, обратил внимание на природу и естествознание своего времени, найдя именно в природе, в случае её вдумчивого анализа, неопровержимые доказательства в пользу бытия Бога; найденные им аргументы в тот период казались неопровержимыми. Из мыслителей прошлого он в полном объеме использовал наследие Аристотеля, особенно его учение о Перводвигателе и основные положения работы Стагирита «О душе». Одновременно он, не называя имени Аверроэса, часть аргументов почерпнул в учении аверроистов о двойственной истине, но истины откровения и истины разума рассматривал как соподчиненные: божественная истина – истина всеобщая, истины разума – истины частного порядка.

При рассмотрении природы Аквинский основное внимание обратил на многоярусный характер материального бытия, которую при первом приближении поделил на неживую, живую и «человеческую». Внутри этого деления он отмечал многоступенчатость в каждом из этих крупных блоков бытия, рассматривая все материальное бытие как постоянное усложнение, постоянное обогащение проявленной на каждой ступени духовной составляющей бытия. Наличие каждого уровня бытия обеспечивается тем, что под ним, ниже его присутствует более простая форма, служащая своего рода подошвой для вышележащей ступени. Но бытие нижележащей формы обеспечивается тем, что под ней имеется своя нижележащая форма, и так построено все материальное бытие. Но поскольку простейшая форма материального бытия существует, то должно быть что-то, что обеспечивает её существование. Этим «что-то» выступает Дух Божий, лежащий в основании всего бытия. Следовательно, сама многоярусная структура говорит нам о том, что в основе материального бытия лежит Дух, выступающий не только основой, но и Творцом всего материального бытия.

Далее рассмотрение мира идет в обратном порядке – от простого к сложному, от неживого к живому, при этом активно используются положения «язычника» Аристотеля. Поскольку Дух лежит в основании всего бытия, то он и пронизывает все бытие. Но степень его выражения разная: на уровне неживой природы Дух мертв. Появление растительного царства на базе мертвой природы – свидетельство того, что Дух проявился, придал растительным формам свойство жизни, размножения. Сложившийся на базе растительного царства мир животных – это уже новая ступень проявления Духа, поскольку животные не только растут и размножаются, но и имеют другие признаки, недоступные растениям: передвижение, чувствование, желания и волю.

Высшим ярусом природы выступает человек, в котором духовность проявляется уже как божественная душа. Он несет в себе все признаки неживого, растительного и животного царств природы, а душа его не только живая и волевая, но ещё и разумная, знающая прошлое и будущее, имеющая представление о высшем. Такое проявление изначально мертвой души неживой природы в разумно-нравственной душе человеческой говорит о том, что весь материальный мир стремится к высшей одухотворенности, к Богу. В результате такого рассмотрения материального бытия от сложного к простому и обратно – от простого к сложному, мы одинаково упираемся в Божество. Вся природа, её многоярусность доказывают нам и бывшее ранее творение мира Богом, и его грядущее исчезновение в день Страшного суда. Природа является не только весомейшим аргументом в пользу бытия Бога, но и зримым подтверждением раскрываемой в Библии картины божественного творения бытия. Эта аргументация в пользу истинности религии, религиозной картины мира в глазах теологов средневековья казалась неопровержимой. Этим и объясняется тот почет, каким окружила католическая церковь Фому Аквинского не только при жизни, но и после смерти, вплоть до настоящего времени.

Аквинский, в отличие от недалеких богословов своего времени, уважительно относился к философии, считая её не служанкой, а вернейшей помощницей богословию. Его основной работой является неоконченная «Сумма теологии», которая, по замыслу автора, должна была стать своего рода энциклопедией богословия и доказательством истинности теоцентрического мировоззрения. Надо полагать, что подобная «энциклопедия» могла бы получиться, поскольку автор умер в расцвете своего творческого таланта. Приводим несколько мыслей из этой работы.

«Для спасения человечества было необходимо, чтобы сверх философских дисциплин, которые основываются на человеческом разуме, существовала некоторая наука, основанная на божественном откровении; это было необходимо прежде всего потому, что человек соотнесен с Богом как с некоторой своей целью... Между тем должно, чтобы цель была заранее известна людям, дабы они соотносили с ней свои усилия и действия. Отсюда следует, что человеку для своего спасения необходимо знать нечто такое, что ускользает от его разума, через божественное откровение...».

«Теология может взять нечто от философских дисциплин, но не потому, что испытывает в этом необходимость, а лишь для большей доходчивости преподаваемых ею положений. Ведь основания свои она заимствует не от других наук, но непосредственно от Бога через откровение». Теологии, доказывает Фома, легче опираться на данные естественных наук потому, что они ведут речь о предметах, доступных нашему разуму. А отсюда нам уже легче подниматься в мысли к предметам недоступным – к Богу».

Как можно видеть, при всем своем уважении к философии Аквинский отводит ей всего лишь подсобную роль – постигать «доступные» предметы, чтобы от них сделать переход к «недоступному». Из прежних мыслителей Фома активно использовал наследие Аристотеля, а вот философию его учителя Платона обошел молчанием, поскольку платонизм можно истолковывать и как «языческий» вариант откровения, и как «смутный» пантеизм, когда идея Бога теряется в Едином, а само Единое как «идея Блага» оказывается сопричастным и миру идей, и миру вещей. Однако выдвинутое Аквинским доказательство бытия Бога своей новизной отличалось от традиционных схоластических рассуждений, когда недостаток аргументов восполнялся обилием ссылок на непререкаемые авторитеты, против которых было просто опасно возражать. Доказательство Аквинского не противоречило ни церковным догматам, ни Священному Писанию, а в истинности мог убедиться каждый желающий, для чего было достаточно выглянуть из окна монашеской кельи.

Однако даже авторитет аргументации Святого Фомы не смог остановить начавшееся падение авторитета влияния религии и религиозного мировоззрения вообще. В период начавшейся секуляризации сознания (секуляризация – освобождение сознания от давления религиозного мировоззрения) церковь все активнее ведет борьбу против всевозможных «ересей» и «еретиков» даже в своей среде. Появляется «Молот ведьм» – учебное «пособие» по распознаванию колдунов и подобных им служителей нечистой силы (при обнаружении оных их ожидало «аутодафе» – смертный приговор без пролития крови, т.е. костер инквизиции). В 1540 году в дополнение к уже существующим монашеским «орденам» появляется, по предложению испанского фанатика Игнатия Лойолы, «Орден Иисуса» – ударная сила католической церкви, члены которого сами называли себя «псами господними». С самого начала появления ордена иезуитов имя «иезуит» стало символом рыцарей плаща и кинжала, готовых на все во имя защиты христовой веры.

Но католическое средневековье оказалось беззащитным перед ходом истории: ни философия томизма, ни иезуиты не были в состоянии остановить наступление эпохи Нового времени с её духом рационализма и критикой всего предыдущего этапа истории. Первым сигналом наступления нового времени явились многочисленные крестьянские войны против католического диктата над обществом. Итогом крестьянских выступлений за возврат в жизнь «чистоты раннего христианства» явилась Реформация, резко ослабившая влияние католицизма. Умирание средневековья и господства его мировоззрения – это умирание феодализма и начало становления буржуазного общества. С новой идеологией и новым мировоззрением. Но переход одного во второе занял в Европе почти два столетия.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Как понимать средневековый теоцентризм?

2. Какие особенности характерны для философии раннего средневековья?

3. Что означает церковный тезис «Философия – служанка богословия»?

4. Почему средневековая философия получила название схоластики? Каково современное значение слова «схоластика»?

5. В чем заслуга схоласта Фомы Аквинского перед католической церковью?

6. В чем новизна примененного Аквинским доказательства бытия Бога?

Тема 13. От феодализма к буржуазному обществу: европейская философия переходной эпохи.

Политические и социальные процессы в Западной Европе в период ХIII–ХVI веков.

Католическая церковь всеми мерами стремилась законсервировать политическую жизнь Европы и существующие феодально-крепостнические отношения. Однако феодализм как социально-политическая система и господствовавшее религиозно-теистическое мировоззрение себя уже изживал. Поступательное движение истории проявляло себя в целом ряде явлений общественной жизни, которые, будучи разноплановыми по сферам своего проявления, в своей совокупности способствовали снижению влияния церковной идеологии и религиозного мировоззрения, активизации «светского» мышления, росту осознания ценности человеческого бытия, ценности самой земной жизни с её радостями и горестями. Нередки были настоящие «восстания» разума против утверждения церкви о греховности всего земного и ожидаемом «райском блаженстве» праведника на том свете. Отмирание средневекового общественного уклада одновременно было и вхождением церкви в полосу затяжного политического, экономического и мировоззренческого кризиса, который был следствием целого ряда причин.

Во-первых, Европа того времени постепенно преодолевала былую политическую раздробленность. На месте лоскутных королевств, постоянно враждующих между собой герцогств и княжеств складываются относительно сильные абсолютные монархии. Среди них следует назвать Францию, Испанию, полупарламентскую Англию. В Центральной Европе среди множества маркграфств начинает доминировать Пруссия. Из свободных ганзейских городов формируются Голландия и Фландрия. Бурные политические события потрясают Апеннинский полуостров, когда-то безраздельную вотчину римских пап. Их владения не спасает даже католическая Испания, взявшая на себя в это время роль хранительницы чистоты католической веры и незыблемости папского престола. В итоге этих процессов папские легаты (приставленные к королевским дворам присланные папами кардиналы и епископы) постепенно утрачивают былую власть надзирателя за католической «благонадежностью» монархов и их подданных, уже не в состоянии быть дирижерами внешней и внутренней политики двора, арбитрами в династических спорах. Короли и императоры все больше стремятся к абсолютной власти, не оглядываясь при этом на «святой престол».

Во-вторых, серьезные социальные сдвиги происходят в деревне. Сельское население, разоренное постоянными войнами, набегами вольных ландкхастеров (распущенного наемного воинства на период передышек от войны), поборами со стороны дворян и поборами церкви, бежит в города, откуда их «сеньоры» уже не имели возможности вернуть своих беглецов. Развиваются ремесла и торговля. Повышается роль денег как средства обмена и платежей. Появляются первые мануфактуры, само производство принимает товарный характер. Экономическая жизнь, материальное производство из натурального превращается в рыночное: производят уже не то, в чем нуждается потребитель, а то, что диктует рынок. Хотя ремесленники в городах объединены в цеха и гильдии (с жестким стандартом качества товаров), тот же рынок вызывает конкуренцию между производителями, которая нередко отражается на всей сфере производства. К примеру, конкуренция в средневековой Европе производителей богемского и венецианского стекла приводит к появлению венецианских зеркал, что резко повысило авторитет венецианских мастеров и рыночную стоимость всей их продукции.

Подобные процессы наблюдались и в других сферах производства: крупнейший порт средневековой Европы Амстердам превращается в центр мирового ювелирного производства. Англия специализируется на производстве шерстяных тканей; её луга и освобожденные от крестьян пашни делаются пастбищами для скота, активно развивается овцеводство, а изобретение в той же Англии первого ткацкого станка резко удешевило шерстяные ткани. Горные леса южных отрогов Альп оказались прекрасным строительным материалом – итальянские краснодеревщики превращаются в поставщиков мебели во все европейские дворы. Франция активно развивает виноделие, а Париж становится законодателем мод и роскоши; Португалия и Испания устремили свои взоры к океану, а вскоре «владычицей морей» захотела стать Англия, как только в ней закончились нескончаемая тридцатилетняя война с Францией и династические «разборки» внутри страны. Итогом этих и подобных явлений в социально-экономической жизни Европы явилось формирование нового класса – буржуазии, класса деятельного, динамичного, с развитым чувством собственного достоинства и значимости. С религиозно-мистическим мировоззрением формирующееся новое общество еще не расстается, но религия уже перестает быть смыслосодержащей осью поведения, настроения, мерилом ценности жизни.

В-третьих, резко возрастает роль научного знания. Средневековый спор о существовании истин откровения и истин разума из области дискуссий переходит в практическую плоскость: теологические истины остаются предметом веры, внутреннего мира человека; истины разума становятся истинами практики, истинами материально-практической деятельности. Стремительно расширяются географические познания. Осваивается Африканский континент. Хотя христианский мир оказался отгороженным от Азии мусульманскими странами, но европейцы уже знали кое-что о загадочном Востоке – вплоть до Индии. В тот же период португальцы «открывают» Китай и Японию. Наиболее яркие впечатления в умах европейцев вызвали путешествия Васко да Гама, Колумба и Магеллана. Краковский монах Николай Коперник своей гелиоцентрической картиной мира уничтожил теологическую картину строения мира, где Земля была центром мироздания; своей работой «Об обращении небесных кругов», как написано на его надгробии, «он остановил Солнце и сдвинул Землю».

Из всех наук в период позднего средневековья наиболее заметные успехи делают математика и механика. Механико-математическая модель познания стала прикладываться для уяснения законов «мировой» механики. Кеплер, Ньютон, Галилей разрабатывают «небесную механику» (которую справедливее будет назвать механикой Солнечной системы; но авторы рассматривали обнаруженные ими законы движения планет Солнечной системы как отражение движения всего мироздания, что вскоре привело к господству механико-метафизического мировоззрения). Сами первооткрыватели в основном разделяли религиозные убеждения, но своими открытиями они «отодвигали» Бога все дальше и дальше от естественных законов природы, оставляя за ним лишь акт «божественного творения». Научные знания, вопреки стремлениям церкви, завоевывают все больший авторитет в глазах образованной общественности, хотя в Европе пылают костры инквизиции, когда «без пролития крови» спасались души заблудших грешников. Обвинение в безбожии висело над Кеплером; за книгу «О бесконечности, Вселенной и мирах» сжигается Дж. Бруно (хотя сам приговор о предании его сожжению был вынесен Бруно ещё в годы его монашеской юности, когда он вслух выразил сомнение в возможности «непорочного зачатия» Христа. Инквизиция стряхнула пыль с приговора 1564 года, когда Бруно в течение восьмилетней пытки отказался прилюдно признать, что его рукой при написании работы «О бесконечности...» водил диавол). Вскоре такая же судьба постигла врача и философа Дж. Ванини, открыто утверждавшего смертность души и тезис единства человека со всей остальной живой природой. Потому, смело доказывал Ванини, делается бессмысленным стремление к посмертной райской жизни или боязнь «адских мук». Бог совершенно не причастен к нашей земной жизни, а потому смыслом нашего существования делаются не богоугодные дела, а утверждение своего личностного достоинства при полной сопричастности ко всем граням человеческого бытия.

В-четвертых, многое сделала для падения влияния религии в глазах верующих и сама католическая Церковь. Папский двор в Ватикане (а во время «авиньонского пленения» и в Авиньоне) своими пышностью и богатством мог затмить королевские дворы многих европейских правителей. Церковь утопала в роскоши. Клирики на местах (кардиналы, архиепископы, епископы) в меру возможностей стремились подражать папскому двору. Принятый католицизмом догмат «о запасе сверхдобрых дел» (их совершили мифические основатели христианства), которыми распоряжается по своему усмотрению католическая церковь, явился формальной основой для торговли индульгенциями, дающими отпущение уже совершенных или возможных в будущем грехов, а также обладание священниками властью самим отпускать грехи во время исповеди.

Догмат о наличии сверхдобрых дел, когда церковь может многое, если не все, простить, привел к тому, что первой погрязла в грехах сама римско-католическая церковь: алчность, блуд, роскошь, карьеризм и интриги стали обычными атрибутами в среде церковников высшей иерархии. Народ обвинял церковь в распутстве, забвении истинных заветов Христа, а сама единоспасающая церковь считалась вертепом разбойников, отступницей от чистого христианства. Лишь протестантизм, как полагали народные массы, вернул церковь в «лоно Христово».

В действительности возврата к прошлому не получилось ни в религиозной, ни в общественной жизни, хотя по форме и своим догматическим нормам протестантизм имел ярко выраженную антикатолическую направленность. Крестьянские массы Центральной Европы, ведомые идеологами очищения христианства от католической «заразы», на самом деле оказались носителями нового общественного уклада: феодализм изживал себя не только в религиозно-догматической, но и, что оказалось самым главным, в сфере социально-экономической. Протестантизм только показал, что к активной общественной жизни поднимается новый общественный класс – буржуазия. Религиозное мировоззрение не было преодолено (подобная цель вождями движения даже не ставилась), но оно стало внутренним делом человека. «Спасает вера, но не церковь!» – центральная идея протестантизма. Человек в своей религиозности освободился от внешнего диктата, но появился диктат внутренний – страх божий и постоянный голос совести. Подобная смелость по отношению к когда-то всесильной церкви была подготовлена предыдущими столетиями, вошедшими в историю как эпоха Возрождения.

Европейское Возрождение – возрожденное право человека на земное существование и земные интересы.

Представление об эпохе Возрождения нередко сводится к простому положению, что в ХIV–ХV вв. резко повысился интерес к далекому прошлому, его культурными философским достижениям. В действительности дело обстояло значительно проще, но и одновременно сложнее: эпоха Возрождения была подготовлена самим средневековьем. Оно слишком долго лежало грузом над всеми сторонами жизни общества; человека приучали забыть земное – думать о небесном, забыть смертное – думать о бессмертном, забыть греховное – думать о святом, живя в мире дольнем – думать о мире горнем. Но повседневная практика, материальная жизнь, земные заботы и треволнения, надежды на милость божию оставляли место для чувства любви, материнства и отцовства; сохранялись заботы о семье, воспитании детей и т.п.

Вопреки давлению церкви расширялся кругозор познания; даже в богословских университетах нередко соседствовали догматические положения и ростки естественнонаучных знаний. Порой даже мыслители в сутанах, не переставая ожидать истин откровения, одновременно стремились к получению опытных знаний. Пустившая глубокие корни теория «двойственной истины» толкала мышление к идеям двойственности самого мира, когда для понимания мира небесного хватало богословия, а мир земного бытия, созданный Богом для человека, его земной жизни со всеми его чисто земными страстями и привязанностями, нуждался в науке. Потому эпоха Возрождения – это не возрождение интереса к прежней культуре, а Возрождение самого человека, как только ослаб пресс церкви над его духом.

Начало Возрождения связывают с процессами, начавшимися в жизни североитальянских городов-государств: Флоренции, Венеции, Генуи, и городов помельче – Равенны, Вероны, Пармы, Падуи. Сложившееся там общежитие было чем-то средним между феодализмом и феодальными республиками. Чего там не было, так это тупой забитости населения дворянами и духовенством. При этом было высоко развито чувство личностного достоинства, господство духа предпринимательства и оправданного риска. Приоритет отдавался торговле, ремеслам, художественному творчеству, стремлению к получению знаний. Эти города уже знали борьбу за места в выборных органах власти. Вопросы религиозные отходили на второй план по сравнению с вопросами светскими. Массовые религиозные шествия соседствовали с народными карнавалами. Приобретали блеск и вес поэзия, живопись, скульптура. Темпераментные итальянцы оглянулись на свое историческое прошлое и обнаружили, что они являются наследниками греко-римской цивилизации. «Герои того времени... почти все живут в самой гуще интересов своего времени, принимают живое участие в практической борьбе, становятся на сторону той или иной партии и борются кто словом и пером, кто мечом, а кто тем и другим вместе» (Ф. Энгельс).

Первой фигурой, без которой нельзя воспринимать эпоху Возрождения, является Данте Алигьери (1265–1321). Джованни Боккаччо, его первый биограф, так характеризует Данте юношеских лет: «...Данте не только стал знатоком Вергилия, Горация, Овидия, Стация и других знаменитых поэтов, но... еще и сам начал складывать стихи... Понимая, что поэтические творения – не пустые и неразумные побасенки и сказки, как полагают многие невежды, но таят в себе сладчайшие плоды исторической и философской мудрости, так что, не зная истории и науки о нравственности и натуральной философии, нельзя понять и поэтического замысла. Данте обдуманно распределил свое время и, не жалея сил, стал в поте лица изучать историю, не прибегая ни к чьей помощи, и философию – под руководством многих ученых мужей» (Джованни Боккаччо. Жизнь Данте. – «Декамерон». С. 609).

Данте – прирожденный флорентиец. С этим городом связаны его рождение, наиболее активный период творчества, семейные и душевные привязанности, образ воспетой им Беатричче. Флоренции и флорентийцам Данте слал и свои проклятия, когда он в ходе открытых политических столкновений оказался в числе побежденных, как сторонник партии «белых», и был выслан из города «на веки-вечные». Свой жизненный путь он завершил скитальцем в Равенне, где ему дал приют и пищу правитель города Гвидо. В годы жизни Данте Флоренция была яблоком раздора между римскими папами и императорами «священной Римской империи» – представителями Габсбургской династии. Данте входил в число сторонников компромисса. В 1300 году произошло вооруженное столкновение партий «черных» и «белых». От смерти Данте спасло родство его жены Джемы Донати с родом Донати, отпрыск которых, Корео Донати, оказался во главе «черных» (сторонников папизма). В результате этого Данте на 21 год оказался вне Флоренции, хотя очень стремился туда вернуться в блеске славы «первого поэта» и получить в родном городе высшую по тем временам награду: быть увенчанным лавровым венком. После смерти Данте Флоренция желала получить прах Данте и сделать захоронение в родном для поэта городе, загладив тем самым вину перед величайшим гражданином своей республики. Однако могила Данте и поныне остается в Равенне.

Главное произведение Данте – «Божественная комедия», труд не только и не столько поэтический, сколько общественно-политический и морально-этический; в какой-то степени и антипапистский. «Комедия» Данте (эпитет «божественная» ей дали уже потомки за высокий литературный стиль и «потустороннюю» тематику) состоит из трех частей: «Ад», «Чистилище» и «Рай», в полном соответствии с католическим догматом о трехъярусности «того света». Проводником Данте по первым двум ярусам выступает гениальный древнеримский поэт Вергилий, он же является и комментатором увиденных картин. Наиболее трагической частью всего произведения выступает «Ад», не только по описаниям мук грешников, но и по человеческому восприятию увиденного, когда наказание не совпадает с человеческой оценкой сделанных прегрешений. Человек грешников за многое готов простить, а всемилостивейший Бог оказывается беспощаден.

Авторские оценки мучений, постоянные слезы при виде страданий дают основание говорить о том, что основной мыслью автора было стремление вызвать сострадание к человеку, его невиновности в проявлении естественного, данного самой природой (любовь, страсти сердца, власть рока в отдельной судьбе и т.п.). Данте готов признать вину человека лишь за умышленно содеянное и необходимость наказания за такие проступки, но он против наказаний за прегрешения, обусловленные естественной природой человека. Для Бога таких различий не существует.

Третья часть «Комедии» насыщена воспоминаниями и переживаниями о Беатричче-флорентийке, умершей в двадцатипятилетнем возрасте, в которую Данте был влюблен всю свою сознательную жизнь, даже после женитьбы и рождения детей. В память о ней свою единственную дочь поэт назвал именем Беатричче, а сама его гениальная «комедия», по преданию, была задумана после её смерти, когда он сказал: «Я о Беатричче напишу такое, чего ещё не было написано ни об одной женщине». Он её помещает в раю. В третьей части комедии она оказывается его спутницей и проводницей по раю (поскольку «язычнику» Вергилию путь в рай заказан). Только при этой встрече телесного Данте и духовного образа Беатричче поэт в поэтической форме сказал своей любимой все, что не мог и не успел сказать ей при жизни.

Прозаических произведений от Данте осталось немного. Из ранних работ статья «Пир» – работа о поэзии, «Новая жизнь» – трактат в защиту права человека не только на любовь к Богу, но и к женщине. «Монархия» – теоретический труд, написанный, можно предположить, по нужде: Данте искал приюта и покровительства в период формирования абсолютных монархий и национальных государств. Ему пришлось стать монархистом, надеясь с помощью Генриха VII, который намеревался расширить владения, вернуться во Флоренцию. В «Монархии» Данте доказывает, что только императорская власть способна привести народ к всеобщему благосостоянию, поэтому право монарха на абсолютную власть не должно никем оспариваться, а сама его власть исходит от Бога. В реальной истории получилось так, что Генрих передумал ссориться с римским папой, никакого вторжения его армии во Флоренцию не было, «дальний расчет» Данте пропал зря.

Наиболее интересной работой Данте является его обширный трактат «О народном красноречии», написанный уже не на латыни, а на живом флорентийском наречии (как, впрочем, написана и его «Комедия»). В нем можно уловить начало идеи реализма и народности в искусстве, поскольку, писал Данте, только живой разговорный язык в состоянии привлечь внимание читателей, а само произведение поэта будет служить нравственному воспитанию всего общества. Данте обрел славу уже при жизни, которая продолжала расти и после его смерти. Боккаччо пророчески писал: «Имя его, отполированное временем, подобно клинку, побывавшему во многих боях, будет сиять все ярче и ярче».

Младшим современником Данте был поэт Петрарка, своими сонетами прославил Италию, Авиньон, где римские папы стремились сделать из него придворного поэта в период «авиньонского пленения», обессмертил имя своей возлюбленной Лауры. В сонетах Петрарка речь ведет уже не об умершей женщине, как это было у Данте, а о женщине живой, реальной, земной. Воспевались её красота, страстные волнения души влюбленного, благодатное влияние любовного чувства на все стороны человеческого бытия. Любовь оказывается тем лазурным светом, который наделяет новыми красками весь окружающий мир. Для Петрарки любовь – не грех плоти, а высший дар Божий, возможность прожить отведенные Богом дни в неописуемом счастье и радости. Для средневекового мировоззрения такое воспевание «греховного» было новым словом и одновременно гимном женщине, её красоте, вызываемым ею небесным чувствам. Она уже не «сосуд греха», а дарительница радости, счастья и вдохновения: внимательный читатель мог увидеть за сонетами также спор Петрарки против библейского обвинения женщины в изначальном «грехопадении».

С другой стороны подошел к вопросу половой любви мужчины и женщины третий итальянец – Джованни Боккаччо (1313–1375). В своем сборнике новелл «Декамерон», произведении многоплановом, где объединены историческая хроника, бытоописание итальянских нравов, живые слепки с живущих или совсем недавно живших людей, от простолюдинов до известных современникам вельмож. Оживляют повествование идущие сквозь все новеллы любовные интрижки, в которые вступают мелкие и крупные плуты как мужского, так и женского полов с целью достижения своих целей – запретных любовных утех. Подобное вплетение в повествование корректной эротики делало повествование интересным для широкой читающей публики.

Отдельный пласт любовной темы составляют выпады Боккаччо против монахов, которые в его «ста новеллах» (перевод слова «декамерон») оказываются не носителями аскетизма и божественной благодати, а похотливым стадом «козлов», склонных к пьянству, обжорству, разврату. Присутствие в новеллах персонажей в монашеских рясах было открытым выпадом против одного из институтов католицизма, а сама панорама поднимаемых проблем подводила читателей к мысли, что жизнь кипит повсюду, жизнь земная, активная. Идеи богоборчества или атеизма в новеллах отсутствуют, но очень ярко проступает наружу идея самодостаточности для человека его земного бытия и земных проблем. Бог как бы отодвигается из земной жизни в сферы небесные, оставляя все земное человеку. Новеллы Боккаччо – это живой слепок итальянской жизни ХIV века, выходящей из-под пресса сурового ригоризма средневековья.

Интересным духовным явлением позднего средневековья было литературное творчество Франсуа Рабле. Его сатирическое гротескное (с сознательными преувеличениями) произведение «Гаргантюа и Пантагрюэль» явилось литературным вызовом монашеству и церковной схоластике. Главное в жизни человека – это пир самой жизни. Жизнь – это наслаждение пищей, вином и получение радостей от других телесных влечений, в том числе и от общения с женщинами. О предстоящей встречи после смерти с Богом герои Рабле предпочитают не думать: эти тревоги пусть волнуют человека в будущем, а пока нужно жить тем, что дает Господь здесь и сейчас. Главное слово, которое должен носить человек в своей душе и руководствоваться им в жизни – «еда!». Вся жизнь героев Рабле, все их разговоры и длинные рассуждения вращаются вокруг телесного, которое одно и является действительно важным. Не отрицая Бога, возможных мук за грехи, жизнелюбивые персонажи Рабле все это относят на «потом». Даже в события общественной важности Гаргантюа и Пантагрюэль ввязываются «постольку-поскольку», когда от этого нельзя отделаться. Церковникам, а особенно монахам, от Рабле в полном смысле слова достается, которые, как следует из романа, сами неплохо устроились в «этой жизни», а другим жить запрещают. Не случайно, эта книга читается с интересом даже и сегодня, особенно если помнить эпоху, в которую она писалась, и те идеалы, за которые боролись мыслители-гуманисты того периода, отстаивая право человека на земную жизнь, которую церковь стремилась подменить суровым ригоризмом.

Особый пласт духовной жизни эпохи Возрождения представляет расцветшая в этот период живопись, особенно итальянская, ставшая художественной классикой для всего человечества. Анализировать художественные и эстетические достоинства живописи ХIII–ХVI вв. – это задача искусствоведов, но определить мировоззренческий смысл и общественное значение нового художественного восприятия мира и человека обязана философия. Особенностью творчества всех мастеров кисти того периода был поворот к человеку. Даже в тех случаях, когда картины или фрески писались на религиозные сюжеты, в персонажах зрители видели земных людей и земные пейзажи. Библейская история и библейские сюжеты в творчестве художников доминировали потому, что основным заказчиком на художественные полотна выступала церковь. Художники Возрождения своими полотнами украшали папские дворцы и наиболее знаменитые соборы, вели роспись вновь строящихся храмов, выполняли цветные витражи, лепные мозаичные полотна. Украшенные великими художниками строения придавали им «благолепие», одновременно создавая возможность любоваться красотой творения рук человеческих многим поколениям молящихся.

Открывает галерею гениальных художников раннего Возрождения итальянец Джотто ди Бондоне (1267–1337). Европейскую славу принесла ему серия фресок на евангельские темы в капелле дель Арена в Падуе. Он ввел в образы персонажей объем и перспективу, преодолев плоское, канонизированное соборами, изображение Христа, Девы Марии, святых и мучеников. Пластика, одухотворенность придавали евангельским персонажам человеческие черты, их страдания одновременно становились и страданиями молящегося прихожанина. Фрески в капелле выполнены в виде законченного ансамбля, создавая целостную панораму от явления Христа до его вознесения. Зритель видел в Христе именно Богочеловека. Не обошел Джотто и образ самого презираемого христианами персонажа – Иуды Искариота. В сцене «Поцелуй Иуды» столкнулись чистота Христа с лицемерием, подлостью и жадностью этого самого отвратительного персонажа Евангелий. Художественная манера Джотто открыла новую полосу культуры эпохи Возрождения.

После Джотто живопись Возрождения поднимается на новый уровень. Решающий вклад в его совершенствование внесли Боттичелли, Леонардо да Винчи, Рафаэль Санти, Тициан Вечеллио. Боттичелли первым показал красоту женского тела (картина «Весна»). Из Италии новое направление перешагнуло за Альпы, открыв эпоху Северного Возрождения. Основателями нидерландской художественной школы были Ян ван Эйк, Христиан Босх, Брейгель. Славу Германии принес Альбрехт Дюрер. Каждый из названных художников был не только мастером кисти или резца, но одновременно и мыслителем, пытающимся проникнуть в душу образа и выразить её. Особое место в ряду художников-мыслителей принадлежит Рафаэлю.

Рафаэль Санти (1483–1520) метеором промелькнул по небосклону Высокого Возрождения (такими характеристиками определяется этот период человеческой культуры) и умер в возрасте 37 лет (причину смерти современные медики определили бы как инсульт или инфаркт, что уже не имеет значения).

Перуджи – Флоренция – Рим (Ватикан) – вот города Италии, где запечатлен след гения Рафаэля. Германский Дрезден гордится спасенной Советской армией и отреставрированной советскими реставраторами «Сикстинской Мадонной». Евангельская Мадонна (пречистая, пресвятая Дева, Богоматерь – в православном каноне) – любимый образ Рафаэля, многократно повторенный в многочисленных сюжетах и фрагментах. Для него Мадонна – это женщина, земная красавица, мать, но она же и Богоматерь, первая на земле и на небе.

В Перуджи зрело мастерство Рафаэля, во Флоренции он окончательно вырабатывает свой стиль, когда его талант проявляется не только в созданных новых образах Мадонны, но и в светской живописи, когда он исполнял заказы местных аристократов. Высший расцвет его таланта начался после 1508 года, когда папа Юлий II приглашает его выполнить роспись Ватиканского дворца. Это был заказ не только почетный, но и ответственный: перед Рафаэлем встала задача перехода от камерной живописи к монументальной. Художник блестяще справился с этой задачей. В выполненных им монументальных композициях «Диспут», «Афинская школа», «Парнас», «Мудрость, Мера и Сила» отражены все стороны духовной жизни и деятельности человека, передано это через человеческие образы; при этом каждый из персонажей несет свои неповторимые черты. К примеру, в «Афинской школе» нарисовано около сорока персонажей, из них только два архонта (учителя), а остальные – ученики, ищущие истину. Они все непохожи: разные лица, позы, отличия в одежде. Но зритель верит, что это ученики, обуреваемые жаждой познания.

Вершиной художественного творчества Рафаэля является «Сикстинская Мадонна», о которой много писали и ещё немало напишут. Искусствоведы о её глазах пишут: «Серьезно и печально смотрит она вдаль». Такой подход к глазам Мадонны – недопустимое упрощение. Мадонна смотрит не вдаль, а в мир человеческий, нуждающийся в жертве для своего спасения. Младенец на её руках – это и её сын, и сын всего человечества, обреченный на мучительное заклание. Глаза Мадонны – это глаза безмерно страдающей матери, знающей уготованную её сыну судьбу. Полно тревоги и лицо младенца. Мать отпускает его – и он готов идти к людям, чтобы принести им спасительный Свет, заплатив за него «крестными муками».

Николай Кузанский – предтеча философии Нового времени.

Николай Кузанский (1401-1464) – один из интереснейших мыслителей позднего средневековья, выразитель духовных исканий эпохи Возрождения, а его идеи, не всегда четко очерченные, позже преломились в гелиоцентрической системе Н. Коперника, пантеизме Д. Бруно, в естествознании и математике Нового времени. Теолог по подготовке, член ордена францисканцев, в 30 лет он уже имел сан епископа, в 40 лет – он кардинал и «легат всей Германии» (папский легат – уполномоченный представитель «святого престола» над окормляемой территорией, в данном случае Германии). С 1450 года Кузанский – член папской курии, генеральный викарий при папе Пие П. Это означало, что он становится вторым лицом в иерархии римско-католической церкви.

Как можно увидеть из написанного, духовная карьера Кузанского была успешной и стремительной. Путь из заштатного Мозеля в Ватикан и в первые викарии – это примерно то же самое, как главе администрации какого-либо района из самого «медвежьего» уголка России – в её президенты. Конечно, такое бывает, но только во сне. Очевидно, карьера Кузанского – это не показатель «милости Фортуны», а отражение его качеств богослова, организатора, эрудированного мыслителя. Он оказался на голову выше своих современников.

Кузанский вошел в историю духовной жизни своей эпохи как теолог, математик, астроном, философ, инициатор перехода католических стран на новый календарь, поскольку идущий еще от Юлия Цезаря «юлианский календарь» отстал от астрономического времени. Он же – завуалированный критик схоластики и библейской идеи креационизма, а само понятие Бог заменил понятием «актуальная бесконечность», противопоставив ей подвижную «потенциальную бесконечность» – природно-человеческий мир. Кузанский не был профессиональным философом, подобно Фоме Аквинскому. Свои работы он писал, по собственному признанию, «для облегчения души от тяжких забот». Но ему, как теологу и видному деятелю церкви, были присущи глубокое чувство историзма, понимание необходимости обновления схоластического объяснения истинности религиозного мировоззрения. Он глубоко понимал значение для религии набирающего вес естествознания, а потому искал пути соединения его с богословием. При жизни Кузанского его работы, написанные на упрощенной латыни, не привлекли к себе внимания ни светских, ни церковных кругов, но это мало заботило самого автора: он считал важным высказаться.

Основная работа Кузанского, названная им как «Знающее незнание», в русском переводе получила название «Об ученом незнании», что только усиливает данную Кузанским парадоксальность заголовку. Кузанский излагал в «незнании» свои идеи, но не философскую систему, а потому логика изложения, переходы мыслей самые неожиданные, аргументирование выдвинутых положений не везде получает завершение. В силу отмеченной специфики текста работу Кузанского трудно анализировать, хотя её «философская составляющая» проступает наружу очень ярко.

Онтологическая проблема в работе Кузанского. В вопросах онтологии Кузанский сосредотачивает основное внимание на анализе соотношения составляющих бытия с позиций религиозного мировоззрения : «Бог – Природа – Человек». От традиционного теологического рассмотрения соотношения этих составляющих Кузанский уходит очень далеко, считая схоластическое рассмотрение ветхозаветной картины творения бытия архаичным и несовместимым с современным мышлением. Для Кузанского Бог – внеприродный абсолют, который везде, но одновременно и нигде. Он утрачивает какие-либо личностные черты. Бог у Кузанского деперсонифицируется. Подобное расширенное понимание Бога позволяет Кузанскому вести речь о Боге как «абсолютном максимуме», а природно-человеческий мир, как соподчиненный «абсолютному максимуму», характеризуется Кузанским как «абсолютный минимум». Природа в этом случае выступает не результатом чистого творения, а итогом развертывания «абсолютного максимума».

Это включение в онтологию положений неоплатонизма дополняется пифагореизмом с его мистикой чисел (Кузанский считал Пифагора величайшим философом). Бог – это «абсолютный максимум», причастная к Богу природа ему не равна, а потому она выступает «ограниченным максимумом». Природный максимум не может быть шире абсолюта, подобно тому, как вписанный в окружность многоугольник не в состоянии стать по площади равным площади окружности. Поскольку Бог везде и нигде, то у него нет ни центра, ни границ. В одинаковой степени это относится к природе, всей Вселенной. Она не имеет ни центра, ни ограничений. «Я называю максимумом нечто такое, больше чего ничего не может быть. Изобилие связано в действительности лишь с единым. Вот почему единство совпадает с максимальностью и также является бытием... Абсолютный максимум единственен, потому что он – все, в нем все есть, потому что он – высший предел... С ним в то же время совпадает минимум, и максимум тем самым находится во всем» (Антология мировой философии. В 4 тт. Т. 2. М., 1970. С. 55).

Вопросы гносеологии в работе Кузанского. В теории познания Кузанский использует понятия «чувства», «рассудок», «разум». Материальный мир – «ограниченный максимум» – в принципе познаваем с помощью чувств и рассудка, но «абсолютный максимум», познание которого идет только нашим разумом, не познаваем в принципе. Наш разум в состоянии только приближаться к познанию абсолютного максимума, но полного познания мы не можем заиметь никогда. «Разум так же близок к истине, как многоугольник к кругу; ибо, чем больше число углов вписанного многоугольника, тем более он приблизится к кругу, но никогда не станет равным кругу, даже в том случае, когда углы будут умножены до бесконечности... Истина, являющаяся абсолютной необходимостью, не может быть ни большей, ни меньшей, чем она есть и чем представляется нашему разуму как некая возможность. Итак, сущность, которая есть истина бытия, непостижима в своей чистоте» (Антология... Т. 2. С. 56).

В своей космогонии и космологии Кузанский открывал дорогу гелиоцентрической системе Коперника и пантеистическому истолкованию Вселенной Дж. Бруно. Это отмечено всеми исследователями наследия Кузанского. Мы от себя осмелимся добавить только, что в идеях Кузанского можно уловить мысли об эволюции Вселенной, поскольку «абсолютный максимум» её вечно «свертывает» и «развертывает»; материальность мира, в понимании Кузанского, вечна, но она вечно новая. Неизменно вечен лишь «абсолютный максимум».

Читая Кузанского сегодня, можно лишь радоваться, что церковь не обратила на его труды должного внимания. В действительности подрывалось библейское миропонимание, исчезал персонифицированный Бог и его основное творение – Земля с её центральным положением во всем божественном творении, божественный хрустальный купол с его светилами и звездами-душами и многое другое. Спасло Кузанского только то, что никто из схоластов не осмелился критически взглянуть на творения прелата столь высокого ранга, да и уже не было во время Кузанского ортодоксов-богословов подобной подготовки, чтобы выщелочить «ересь» из работы столь необычного названия – «Знающее незнание». Совершись все это – в Европе одним костром было бы больше.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Какова специфика политической и духовной атмосферы в Европе в период позднего средневековья?

2. Какие изменения в духовной атмосфере Европы произошли под влиянием эпохи Возрождения?

3. Как понимать сам термин «возрождение»? Что в нем главное?

4. В чем новизна «теологии» Кузанского?

5. Какие стороны философии Кузанского могли оказать влияние на естествознание Нового времени?

Тема 14. Европейская философия нового времени (ХVII–ХVIII вв.).

Понятие «Новое время», которым пользуется наука, это не хронологическое, а социально-политическое деление на определенные отрезки хода мировой цивилизации. Еще со школьной скамьи студенты помнят разделы школьного курса истории: «История древнего мира», «История средних веков», «Новая и новейшая история», «История Киевской Руси», вплоть до «Истории России конца ХХ века».

Если присмотреться к названию разделов истории стран и народов, как они рассматриваются в пределах школьного курса, то можно увидеть, что есть мировая история, есть история континентов, отдельных стран и народов, отдельных этнических общностей и др. Но школьный курс истории – это рассмотрение истории как «событийного» ряда в хронологической очередности прошедших эпох (когда, кто и как княжил, как воевали или как что-то строили, кто на ком женился и что из этого вышло и т.п.). Философия тоже анализирует историю, но несколько в ином ракурсе, поскольку для философии история «есть эпоха, постигнутая в мысли», причем отражается всеобщее, закономерное, с учетом специфики духовного развития каждого периода. А духовная жизнь каждой эпохи в общем и целом зависит от общего состояния социально-политической и экономической жизни, от потребностей практики, от господства определенного типа общественных ценностей, которые доминируют в данную эпоху, и многого другого, но обязательно общественно-важного.

Философский анализ истории носит более обобщенный характер, нежели конкретная история отдельных стран и народов. Это история мышления и духа. А потому в истории философии упоминается только то и те персонажи, которые оказали влияние на духовные искания каждой эпохи, при этом сама эпоха навязывает свой тип и ориентиры мышления, акценты теоретических поисков. История отдельных народов и государств, тем более история родовитых фамилий, в истории философской мысли умирает, хотя сами теоретические достижения отдельных периодов истории оказываются востребованы в новые эпохи, точно так же, как ни один социально-экономический уклад общественной жизни не выступает в истории в своем «чистом виде».

Периоду Нового времени (ХVII–ХIХ вв.) мировой цивилизации принадлежит особое место в мировой истории. В это время человечество как бы преодолело всю трясину предыдущего развития, все тяготы былого материального и духовного бытия, поклялось не повторять ошибок прошлого и, полное надежд, спасительных теорий, вступило в ХХ век, который быстро «прошагало» и пришло в очередное тысячелетие истории, полное надежд и новых страхов, но «до зубов» вооруженное. Против кого? Неужели две прошедшие мировые войны никого ничему не научили и людям нужна третья, которая станет итоговой? Поэтому именно в наше время философия, вся мировая культура должны направить свои усилия на то, чтобы придать нынешней мощной высокотехнологичной цивилизации человеческий облик, чтобы новые поколения вступали в жизнь по семенам будущего, а не по праху.

Эпоха Нового времени – эпоха культа разума.

Эпоха Нового времени – это период в истории мировой цивилизации, когда все общество словно встряхнулось от длительной спячки в кошмарной среде и увидело мир новыми глазами (равно как и самих себя). Начался новый период европейской истории, подготовленный медленными социальными и духовными процессами эпохи средневековья. Новую эпоху наука определила как «новое время» потому, что оно действительно было новым по сравнению со всеми ранее бывшими периодами. Во-первых, центральной фигурой истории становился человек. Во-вторых, складывается, при всей его изначальной ущербности, правовое общежитие. В-третьих, исчезает пресс над духовным миром индивида. В-четвертых, создаются условия для свободной жизнедеятельности. В результате формируются условия для проявления личностного «Я». На смену консервативным феодальным общественным отношениям пришло динамичное буржуазное общежитие с его суровыми законами рыночной экономики и конкуренции во всех сферах общежития.

Пока юная буржуазия рыскала по земному шару в поисках сырья и рынков сбыта, раскрепощенное сознание стремилось понять природу, человека, его духовность. В Новое время резко повышается авторитет естествознания и философии: философия сумела удержать за собой имя «науки всех наук», а естествознание расчищало дорогу для развития технических знаний, поскольку ориентация производства на рынок требовала изобретений и открытий, машинизации всего производственного процесса. Распространение протестантизма в Центральной и Северной Европе способствовало знакомству грамотной части населения с Библией. Её чтение способствовало рассеиванию религиозного фанатизма, толкало сознание к размышлению. Более того, произошла своеобразная переоценка роли наступившей эпохи для всей будущей истории человечества: все беды прежней истории произошли потому, что массы были лишены доступа к просвещению, науке, культуре, были придавлены теологическим мировоззрением. Наступившая эпоха – заря грядущего счастья, поскольку люди знают, что надо, а что не надо делать.

Новое время заставило по-новому взглянуть на самого человека. Если Возрождение обратило внимание на разумно-чувственную сторону человека, то в Новое время основное внимание было уделено деятельной стороне человеческого естества, поскольку весь социально-экономический переворот в общественной жизни свидетельствовал о решающей роли в истории человеческой деятельности. Буржуазные общественные отношения потребовали от человека таких качеств, как предприимчивость, знания, профессионализм, готовность пойти на сознательный риск, знаний законов рынка, денежного обращения, правовой подготовки. На место былого произвола королей и их вассалов приходил закон, обязательный для всех; набирал силу парламентаризм, который постепенно из органа совещательного при монархах становился органом законодательным над монархами. Пример Европе подала Англия.

Буржуазия отмела былой культ родовитости и титулов, поставив на его место культ личного достоинства, личных деловых качеств, коммерческой хватки. Стало осуждаться былое стремление к внешней роскоши, одобрялись умеренность и бережливость. Ценностным мерилом личности становилось богатство. Оно формировалось в ходе производства и грабежа колоний. Былое экстенсивное производство сменилось производством интенсивным. Принцип «Больше и дешевле!» заставлял искать новые технологии, новые машины, новые источники сырья и рынки сбыта. В эпоху раннего капитализма буржуазия как бы заново открыла для себя Африку, Азию, Австралию, Америку, наводнив эти континенты стеклянными бусами, за которые туземцы отдавали золото, меха, ароматические масла, молодых девушек, становясь сами «блестяще-богатыми». Мечтатели-романтики, «рыцари наживы», просто миллионы обездоленных европейцев устремились в поисках удачи и счастья во вновь освоенные земли. Эпоха религиозных войн за «истинную веру» сменилась эпохой борьбы за установление новых границ в Европе и во всем мире.

В итоге были потеснены или вовсе сошли с исторической арены все важнейшие атрибуты феодализма: абсолютные монархии, всесильная католическая церковь; грустный смех М. Сервантеса проводил средневековое рыцарство.

Новое время – это не только время социально-экономических и политических переворотов, но и время «брожения умов». Произошло своего рода второе Возрождение – возрождение Разума. Реальный жизненный процесс показывал, как многое может познать, сделать и даже переделать человек. Эта реальная картина больших человеческих возможностей переросла в уверенность, что человек может познать и сделать все. Формируется культ разума: человеку доступна природа, её законы, законы человеческого общежития. Человек не просто в состоянии увидеть свое будущее, но и реализовать его. На место былой жизненной стихии идет разумно-организованное общежитие, когда человек будет владеть законами природы и использовать их в своих интересах, а общественная жизнь будет организовываться согласно требованиям разума, поскольку законы общественной жизни устанавливаются самими людьми. Просвещенные люди периода раннего капитализма считали, что несовершенство общежития произошло из-за стихийно сложившихся законов общежития, разнополярности интересов индивидов. Общество потому несовершенно, жестоко, что нет единого плана его разумного построения. Поэтому время требует повсеместного распространения знаний, науки, просвещения, отыскания разумных основ построения общежития. Нужно очищать не только «авгиевы конюшни» общественных отношений, но и, причем в первую очередь, «конюшни» нашего сознания.

Особые надежды думающая часть общества возлагала на философию. Её продолжали воспринимать как «науку наук», и к ней было проявлено повышенное внимание. Сами философы верили в свою миссию и стремились к тому, чтобы своими теориями оправдать общественные ожидания. Отсюда – стремление к универсальности в теориях: верность традиционным проблемам, а также внимание к новым вопросам общественной жизни, желание раскрыть природу человека, его назначение и возможности.

Одновременно следует отметить и оптимистический настрой философов начального периода Нового времени: они гордились своим высоким призванием, верили, что общество моментально подхватит их идеи и бросит все силы для их претворения в жизнь, что именно они приближают грядущее воцарение «царства разума». Наиболее видные мыслители рассматриваемой эпохи также были титанами в своей области, но иными, нежели титаны эпохи Возрождения. В силу специфики учебной литературы нам приходится ограничивать себя при рассмотрении наследия выдающихся представителей философской мысли прошлого лишь воззрениями мыслителей основных философских направлений, хотя реальная панорама умственного движения Нового времени была значительно шире. Потому любознательным студентам советуем обратиться к «Антологии мировой философии», тт. 2–3, где можно почувствовать эту «панораму» исканий истины. И тогда станет видно, что Новое время – это не только время формирования буржуазной модели социальной реальности, но это и время формирования качественно новой философии, качественно новой духовности, а поставленные ею проблемы остаются основными и сегодня, при всем желании некоторых «философов» создавать «новейшие» философские системы.

Материалистическая традиция в философии Нового времени. Фрэнсис Бэкон.

Фрэенсис Бэкон (1561-1626) был видной политической фигурой Англии первой четверти семнадцатого столетия. Сын лорд-канцлера Николая Бэкона, он сам становится лорд-канцлером Англии в 1618 году, до этого пройдя в парламенте серьезную школу политической борьбы и придворных интриг. За заслуги перед Англией и престолом король Яков награждает его титулами барона Веруламского и виконта Сен-Олбанского. В 1621 году его политическая карьера заканчивается: парламент обвиняет его в растрате казенных денег и осуждает к тюремному заключению. Через день после ареста король его «милует». К дворцовой службе Бэкон больше не возвращается, целиком отдавшись научным занятиям. Умер он от простуды в родовом замке местечка Хайгет (север Англии), проводя опыты над тушками замороженных кур, чтобы установить влияние заморозки на качество мяса.

В историю философии Бэкон вошел как убежденный сторонник опытного знания, пропагандист «плодоносной» науки, разработчик индуктивного метода мышления, сторонник отделения веры от знания, науки от религии. Наука, по его мнению, должна приносить практическую пользу в материально-производственной деятельности, давать «плоды». Он негативно относился к «светоносному» знанию, которое способно вносить ясность в вопрос лишь на уровне нашего сознания. Примером такого «знания» он считал средневековую схоластику, которая пробивалась к истине лишь на основе чистых рассуждений и умозаключений, вне всякого обращения к практике, используя только разработанную Аристотелем теорию силлогизма. Схоласты, по мнению Бэкона, пустыми силлогизмами только упражнялись в мышлении, нисколько не двигая вперед познание природы. Не случайно, свой основной труд он назвал «Великое восстановление наук» (полностью работа над ним не завершена), одной из частей которого является «Новый органон», который и созвучен названию работы Аристотеля по теории силлогизма – «Органон», но одновременно словом «новый» отгораживается от него, поскольку автор основным методом познания считает индуктивный метод мышления, который прямо отталкивается от практики, от реальных элементов природы.

Бэкон окончил Кембриджский университет. Имел широкую по тем временам подготовку, особенно в области истории философии. Но его первые литературные опыты носили политический характер. В 1584 году он добивается своего избрания в члены парламента. Первой работой Бэкона, увидевшей свет, была большая, написанная на английском языке, статья «Опыты и наставления нравственные и политические» (1597), которая привлекла внимание если не своим содержанием, то глубиной и тонкостями политической мысли самого автора, особенно среди членов парламента, где и до этой статьи его выступления в прениях говорили об уме, наблюдательности, владении ораторским искусством. Бэкон за годы пребывания в парламенте сумел наживать себе и друзей, и врагов, что и привело к окончанию его политической карьеры: парламент сумел лорд-канцлера королевства, хранителя королевской печати превратить в преступника.

Критикуя средневековую схоластику, Бэкон показывал её полную беспочвенность и бесполезность для практического познания природы. Человек, чтобы понять, а тем самым и овладеть законами природы, должен получить знания. Отсюда вытекал его знаменитый афоризм «Знания – сила». Но для того чтобы получить знания, необходим правильный метод исследования природы. Таким методом Бэкон считал метод индукции – восхождение от полученного в результате опыта частных знаний свойств группы явлений к общим выводам о свойствах всего класса данных явлений.

О таком методе за два тысячелетия до Бэкона писал Аристотель, но не развивал его. Бэкон данный метод абсолютизировал, а его теоретическому оправданию и усовершенствованию посвятил работу «О достоинстве и усовершенствовании наук». Достоинства индукции, по мнению Бэкона, в том, что при этом методе мы движемся в познании от чувственно данного материала, от живого опыта над какой-либо частью природы, который обеспечивает истинность нашего общего вывода. При этом методе мы как бы вписываемся в природу и её закономерности, а не навязываем ей готовые конструкции нашей головы.

Вместе с тем для познания только одних чувственно-данных материалов, признаков природы мало. Само наше сознание должно быть подготовлено к познанию. Подготовить сознание к познанию – это очистить его от тех «призраков», которые накапливаются в нем в силу наших индивидуальных и общечеловеческих особенностей, поскольку «Логика, которой теперь пользуются, скорее, служит укреплению и сохранению ошибок, имеющих свое основание в общепринятых понятиях, чем отысканию истины. Поэтому она более вредна, чем полезна» ( Антология... Т. 2. С. 194). Природу предстоит не только познать, но и истолковать.

Присутствие призраков в нашем сознании Бэкон считал серьезным препятствием на пути познания природы и овладения ею, поскольку только освобождение от них даст нужную эффективность индуктивному методу. Сущность призраков Бэкон определил довольно конкретно: «Есть четыре вида призраков, которые осаждают умы людей. Для того чтобы изучить их, мы дали им названия. Назовем первый вид призраков призраками рода, второй – призраками пещеры, третий – призраками рынка и четвертый – призраками театра» ( Антология... Т. 2. С. 196). Бэкон обстоятельно поясняет, что он подразумевает под «призраками».

Призраки рода находят свое основание в природе человека. Ум человека подобен неровному зеркалу: примешивая к природе вещей свою природу, он отражает вещи в искривленном и обезображенном виде.

Призраки пещеры – это индивидуальные особенности восприятия человеком действительности, вытекающие из особенностей его индивидуального бытия и воспитания. «Происходит это или от особых прирожденных свойств каждого, или от воспитания и бесед с другими, от чтения и от авторитетов, перед какими кто преклоняется... ( Антология... Т. 2. С. 197). Наше сознание – это индивидуальная пещера мыслей, чувств, переживаний.

Общение и сотоварищество людей порождают призраки рынка. «Люди объединяются речью. Слова же устанавливаются сообразно разумению толпы. Нелепо установленные, они осаждают разум, смешивают все и ведут людей к нелепым спорам и пустым толкованиям» (см. там же).

Призраки театра влились в души из разных догматов философии. И не только философии: многие начала и аксиомы получили силу вследствие предания, веры, небрежения (см. там же).

Подвергнув обстоятельному развертыванию содержание всех четырех призраков, Бэкон особо останавливается на призраке рынка, влияющем на сознание при помощи «слов и имен». Примерами такого ошибочного влияния, по Бэкону, являются древнегреческая софистика и средневековая схоластика. Среди представителей древнегреческой философии Бэкон отдает предпочтение досократикам за их внимание к природе, к Космосу. Именно там зарождались науки, а не в пустых словопрениях об именах, акциденциях и субстанциях. Учения всевозможных «основателей» школ – это «слова праздных стариков для невежественных юношей», – приводит Бэкон слова Дионисия в адрес Платона (см. там же. С. 203). Чистая теория, подчеркивает Бэкон, скользит по поверхности и разнообразию вещей, не вникая в их сущность. Можно предположить, что Бэкон принципиально выступает против «светоносного» пути познания, когда пишет, что разуму нужно приделать не крылья, а навесить на него свинец и тяжести, чтобы они сдерживали всякий прыжок и полет, словно не замечая того, что даже для выполнения его требования «открыть и испытать природу» «полет» разума, против которого он так настойчиво выступает, необходим.

Не обошел стороной Бэкон и вопросы социальной жизни. Нормальное человеческое общежитие, считал Бэкон, должно быть основано на трудолюбии, которое должно быть направлено на совершенствование материально-практической деятельности, умеренности в желаниях, пропитанности жизни общества общечеловеческой солидарностью. Эти мысли нашли своё отражение в его фантастической повести-утопии «Новая Атлантида». Сюжет повести прост: это рассказ моряка о новой земле и людях, живущих там, правилах общежития, где все работают, все дружны, довольны жизнью, благосостоянием. Но где эта земля – моряк не может назвать точно: она где-то «за океаном». Свой рассказ об этой «Атлантиде» моряк не окончил.

Рассматривая духовную составляющую жизни общества, Бэкон акцентирует внимание на религии и её месте в жизни человека. Отношение к этой составляющей духовного бытия у Бэкона спокойное: он не сторонник ни религиозного фанатизма, ни нигилистического атеизма. Религия, как полагал Бэкон, нужна для упорядочения всей духовной атмосферы жизни, как условие духовного спокойствия, но не последующего бессмертия. Она – область религиозного чувства, но не разума.

Томас Гоббс как представитель механистического материализма Нового времени.

Томас Гоббс (1588-1670) – младший современник и соотечественник Бэкона, они даже встречались. Поэтому не исключено, что зрелый философ лорд Бэкон мог оказать влияние на выпускника Оксфордского университета, выходца из семьи приходского священника. Немаловажным обстоятельством для Гоббса следует признать то, что он вырос вблизи высших кругов английского общества: как гувернер детей герцога Девонширского он мог частично впитывать новую для себя атмосферу, которая была способна посеять в его душе зерна честолюбия, чтобы преодолеть социальный статус гувернера, что в действительности и получилось. Война короля и парламента заставила потерпевшую поражение аристократию бежать в 1640 году во Францию, где оказался и Гоббс. За время эмиграции Гоббс окунулся в духовную атмосферу новой для себя страны, познакомился с наиболее известными философами Франции – крупнейшим математиком того времени, философом-идеалистом Рене Декартом и материалистом Гассенди. Через 10 лет, когда в Англии укрепилась диктатура Кромвеля, Гоббс возвращается на родину и из сторонника монархии становится её противником и защитником парламентского правления. После смерти Кромвеля, когда успокоившаяся аристократия сумела вернуться в Англию, частично реставрировать династию Стюартов, Гоббс вновь повернул в сторону монархии. Но доверия к нему больше не было.

В политических симпатиях и антипатиях Гоббса отразился бурный период в истории Англии, на который пришлась его творческая деятельность. Его философские интересы оказались направленными в сторону разрешения общественных проблем, силу и влияние которых он почувствовал на самом себе. В своих теоретических исканиях Гоббс встал на защиту законности, порядка, стабильности, отстаивание гражданского общежития в условиях равенства всех перед законом, доступности для каждого существования в условиях благосостояния; формой политического правления считал просвещенный абсолютизм, как самый предпочтительный режим в условиях многочисленных общественных противоречий.

Главным произведением Гоббса, составившим ему имя, является трехтомник «Основы философии», включающий в себя части: «О теле», «О человеке», «О гражданине». Сама философия, как полагал Гоббс, распадается на философию природы и философию государства. В свою очередь, философия государства распадается на этику и политику. Вследствие такого подхода к философии у Гоббса нет чисто философских работ: в его «основах» общие вопросы онтологии, гносеологии, методологии вплетены в ткань его общественно-политических рассуждений.

Бытие природы Гоббсом признается безусловно. Для него она – объект, а сам человек – субъект. Декартовское обоснование объективности существования природы («Мыслю, следовательно, существую») Гоббс считает неубедительным и вообще надуманным. Действительным аргументом в пользу существования природы является сам «объект», вся материальность бытия. Человек природу воспринимает. Но наши восприятия – это не образы предметов внешнего мира, а всего лишь «призраки», условные «метки», ничего объективного в себе не несущие. Общий признак всякого бытия – движение.

Движение «давит» на наши органы чувств, вызывая ответное движение в виде чувственных данных. Следовательно, наши образы внешних признаков вещей – это всего лишь кажимость, результат встречи двух видов движения. Эти образы свидетельствуют лишь о наличии самих тел, объективности природы, но не о её качествах. Наша уверенность в смыслосодержащей стороне понятий, в которых признаки выражаются, является всего лишь иллюзией. Сами понятия – условность, результат взаимного соглашения людей. И вообще, вся человеческая речь, и отражающая речь письменность, это только упорядоченное обозначение связи знаков. Наша чувственность сеет иллюзию знания, но не знание, а слова объективно реального ничего не отражают, они сами – только знак.

В подобном игнорировании смыслосодержательности наших понятий Гоббс следует за средневековыми схоластами-номиналистами. При таком подходе к понятиям получается, что они не приводят нас к миру и его познанию, а наоборот, уводят от него.

Но что же тогда в мире, его формах, вещах является объективным, отражающим его сущность, что может быть выражено и познано нами, как познано? Наше познание, считает Гоббс, это наши мысленные представления о вещах, притом вещах конечных. Конечная вещь находится в определенном месте, имеет свою величину, она может быть делима. Иных признаков, за исключением связи вещей, мы обнаружить не можем. Если у Бэкона, по словам Маркса, природа всеми своими красками улыбается всему человечеству, то Гоббс, писал он, увидел мир глазами геометра. С подобной общей характеристикой гносеологии Гоббса вполне можно согласиться. Гоббсовой картине мира свойствен сухой механицизм (здесь проявился абсолютный авторитет механистического взгляда на мир, сложившегося под влиянием абсолютного авторитета механики в ХVII–ХVIII вв.). У Гоббса все это есть. «Истина и ложь суть атрибуты речи, а не вещей. Там, где нет речи, нет ни истины, ни лжи... Наука есть знание связей и зависимостей фактов»Антология... Т. 2.. С. 330–331).

Все философско-теоретические построения Гоббса прямо или косвенно замыкаются на вопросах социальных, анализе общежития или рекомендациях по его совершенствованию. Кредо своей философии Гоббс определил так: «Рассуждение есть шаг, рост знания – путь, а благоденствие человеческого рода – цель» ( Антология... Т. 2. С. 322. Курсив Гоббса). Следует признать, что Гоббс первым наиболее обстоятельно заговорил об общежитии как форме человеческого существования и условии реализации своих целей каждым индивидом. Общежитие – объективная закономерность. Он же выступил и теоретиком «общественного договора», когда люди сознательно отдают часть своих прав в руки правителя. Центральным звеном и основным признаком жизни общества, по Гоббсу, является государство. Оно – Левиафан, земной бог. Государство олицетворяет собой власть, будь она выборной или наследственной. Оно призвано гарантировать права граждан на свободу в рамках закона, собственность, неприкосновенность, безопасность личности и общества. В силу своей общей природы все люди равны, отличительные особенности (рост, цвет глаз, волос и т.п.) не относятся к сущностным признакам человека. Власть, как всеобщий хранитель общественной жизни, должна быть незыблемой. Где нет власти, там нет удовольствия от жизни в обществе. Только государство оберегает человека от звериного состояния войны всех против всех, писал Гоббс.

Определить Гоббса (в равной мере и Бэкона) как философа-материалиста у нас нет достаточно оснований. Вопрос о первопричине, т.е. первооснове бытия, он нигде не ставил. Это шло от его общеметодологической установки: познать первоосновы – это познать бесконечное, будь то сила материальная или духовная. В пределах же конечного бытия, в пределах вещного бытия мы обнаруживаем Бога только в наших представлениях, которому мы приписываем или наши конечные свойства (всесилие, всеведение), или свойства вообще неопределенные (всеблагость и т.п.). Поэтому христианство является истинной религией, а понятия о нем в голове человека, которые он выражает в своей речи, это такие же знаки, как и все остальные. Поэтому вопрос об истинности божества решается Гоббсом в половинчатой форме (равно как и Бэконом).

Джон Локк – сторонник материалистической традиции в английской философии, теоретик сенсуализма.

Джон Локк (1632–1704) был младшим современником Гоббса, свидетелем «верхушечной» революции в Англии 1688–1689 гг., когда борьба «тори» и«вигов» (сторонников абсолютной и сторонников конституционной монархии) завершилась победой защитников парламентаризма. Но после победы «вигов» «тори» также не были обижены: за родовитым дворянством сохранились земли, оставлена декоративная Палата Лордов, за королем сохранились представительские функции и богатое содержание двора за счет казны. В историю этот «семейный» конституционный переворот вошел под названием «славной революции», революции без крови, жертв и стрельбы, когда за одними осталось своё, а другие получили своё: власть и право на свободную предпринимательскую деятельность в рамках закона с признанием «священного права собственности». Эти судьбоносные для Англии общественно-политические процессы не миновали и Локка.

Локк после обучения в приходской школе поступает в колледж Оксфордского университета, который оканчивает с серьезными знаниями философии, естествознания и медицины. Непродолжительное время он преподавал медицину в том же университете, но вскоре поступает на должность домашнего врача в дом лорда Эшли (он же граф Шефстбери). Но врачом Локк оставался недолго: лорд Эшли, видный деятель «вигов», делает его своим личным секретарем. Убеждения Эшли симпатизировали Локку, он становится сторонником и виднейшим идеологом «вигов», навсегда связав свою судьбу с этим движением. От начала службы в доме Эшли и до 1688 года ему приходилось много раз бывать в эмиграции вместе с лордом и одному, которые принесли Локку определенную пользу: в периоды своего пребывания в Голландии и Франции он изучил европейскую философию, особенно работы Декарта, сблизился с Лейбницем.

После окончательного возвращения в Англию в 1689 году Локк начинает издавать свои написанные ранее общественно-политические и философские произведения, которые делают его известным не только у себя на родине, но и на материке. Основной философской работой Локка является объемистый том «Опыт о человеческом разумении», в который он вложил свои знания философа, естествоиспытателя и врача. Это была первая работа подобного замысла во всей мировой философской литературе, и она сразу привлекла к себе внимание наиболее крупных философов конца семнадцатого столетия, в том числе и виднейшего идеалиста того времени Г. Лейбница. Лейбниц, разделявший позиции рационализма, не мог согласиться с основной посылкой сенсуализма Локка: нет ничего в разуме, чего бы раньше не было в ощущениях. Согласно тезису Локка, доопытный разум – чистая доска («табула раса» – в латинской транскрипции). С целью опровержения тезиса Локка и всего сенсуализма вообще Лейбниц пишет свою работу полемического названия и содержания «Новый опыт о человеческом разуме». Но когда работа была закончена, Лейбниц не стал её печатать по соображениям научной этики: Локк умер.

Чтобы не быть голословным в характеристике философского наследия английского мыслителя, приведем несколько наиболее примечательных выдержек из его работы, характеризующих его материалистический подход к вопросам теории познания и где хорошо прослеживается сенсуалистический характер его гносеологии:

«Предположим, что душа есть, так сказать, белая бумага безо всяких знаков и идей. Но каким же образом она получает их?.. Откуда получает она весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта. На опыте основывается все наше знание, от него в конце концов оно происходит»Антология... Т. 2. С. 418).

«...Этот богатый источник большинства наших идей, зависящих всецело от наших органов чувств и через них входящих в разум, я и называю «ощущениями» (Антология... Т. 2. С. 418).

«Если я говорю иногда об идеях, как бы находящихся в самих вещах, я понимаю под ними те качества в предметах, которые вызывают в нас идеи» (См. там же. С. 420).

«Среди рассматриваемых... качеств в телах есть такие, которые совершенно неотделимы от тела. ...Эти качества я называю первоначальными или первичными... Такие качества, как цвета, звуки, вкусы и т.д., которые на деле не находятся в самих вещах, ...я называю вторичными качествами» (См. там же).

«Ум не может создать себе ни одной из таких идей и не может иметь ни одной идеи, которая бы не состояла всецело из них. Но ум, будучи совершенно пассивным при восприятии всех своих простых идей, совершает некоторые собственные действия, при помощи которых из простых идей, как материала и основания для остального, строятся другие» (См. там же. С. 421).

«Все наше познание... состоит в созерцании умом своих собственных идей, в созерцании, представляющем собой самую большую ясность и величайшую достоверность» (См. там же. С. 429).

Приведем еще одну очень существенную выдержку из работы Локка, на которую необходимо обратить серьезное внимание, поскольку она послужила мостом в эволюции сенсуализма в крайнюю форму идеализма – солипсизм, сводящий все вещи объективного мира к «комплексам ощущений». У Локка читаем: «Но некоторые считают, что можно сомневаться, существует ли что-нибудь, кроме данной идеи в нашем уме, и можем ли мы отсюда заключить с достоверностью о существовании какого-нибудь предмета вне нас, соответствующего данной идее, ибо в уме можно иметь данные идеи и тогда, когда таких предметов нет и никакой объект не воздействует на наши чувства» (См. там же. С. 431). Когда Локк писал эти слова, он и не подозревал, что в это время их прилежно штудирует студент Дублинского университета Джордж Беркли, который стремился свести все объективное бытие к «комплексам наших ощущений». О Беркли будет обстоятельно сказано несколько позже.

Приведенные извлечения из «Опыта...» Локка позволяют нам свести обобщения к минимуму. Бытие внешнего мира под сомнение им не ставится вовсе. Он обходит молчанием «истины» религии и религиозной идеи Бога, в пуританской Англии того периода эта проблема для мыслящего человека была довольно скользкой. Не случайно за его высказываниями буквально «охотился» лорд епископ Вустерский, пытаясь отыскать в работах Локка покушения на Высокую Англиканскую Церковь. Но Локк умело все обвинения отклонял, поскольку истины религии откровения для разума «непостижимы», а потому он не мог писать что-либо ни в их защиту, ни в их опровержение. Делал он это не в публичной форме, т.е. не через печать, а в виде частных писем к «Его Высокопреподобию Эдуарду, Лорду епископу Вустерскому» в такой форме, что видному богослову и руководителю делами церкви в Англии приходилось не спешить с обвинениями Локка в религиозной неблагонадежности.

Мир для Локка познаваем, но в вопросах путей познания он всецело отстаивает путь чувственного познания. Разум только оперирует тем материалом, который поставляется ему органами чувств. Вместе с тем Локк не отрицает и определенной самостоятельности разума, но только в пределах поставляемого ему чувственного материала. Его существенным самостоятельным свойством, считает Локк, является способность получения интуитивного знания (возникновение своего рода гносеологического озарения), когда разум, двигаясь от полученного за счет органов чувств известного, строя из простых идей каркас знания, переходит к идеям сложным, умозаключениям, а от них – прорыв к новому знанию. Следовательно, Локк не отрицает и роль разума в познании, но отводит ему второстепенную роль. После Локка материалистическая традиция в английской философии затихает, но в ХVIII веке она с новой силой возрождается в русле европейского Просвещения, когда Франция двигалась к своей действительно славной Великой французской революции 1788–1793 годов, а подготовлена она была в том числе и философами-просветителями, которые в своей пламенной защите материализма приходили к открытому богоборчеству.

Материалистическая традиция в философии Франции эпохи Просвещения.

Восемнадцатый век в историю Франции вошел как век Просвещения. Для такого определения имеются достаточные основания. Во-первых, Франция оказала существенную помощь Соединенным Штатам Америки в обретении независимости от Англии. Во-вторых, Франция довела до классического завершения противостояние религиозной идеологии и светского мировоззрения, когда к концу восемнадцатого столетия чуть ли не вся Франция оказалась «зараженной» антиклерикализмом и неверием. В-третьих, в начальный период Нового времени Франция прошла сквозь серию гражданских войн, конец которым был положен Великой французской революцией с её бессмертными лозунгами «свобода», «равенство», «братство»; и во имя этой свободы вовсю работала гильотина: катились головы королей, виднейших деятелей самой революции, головы «врагов». Это началось тогда, когда общество увидело, что из революции получилось совсем не то, чего от нее ожидали. В-четвертых, славу Франции на континенте создала «Энциклопедия наук, искусств и ремесел», первое в мире издание подобного рода, подготовленная Дени Дидро и его окружением. Авторитет Дидро в просвещенных кругах Европы был таков, что русская императрица Екатерина II, имевшая славу «философа на троне», сочла своим долгом пригласить его в гости, а для материальной поддержки этого реального философа распорядилась втридорога купить его личную библиотеку и подарить её прежнему владельцу, назначив его пожизненным хранителем этой библиотеки. К счастью для Дидро, он не увидел того, в какой крови искупалась в годы революции «просвещенная» им Франция.

Философское наследие Дидро не столь значительно по объему, но оно интересно по содержанию и довольно всесторонне отражает те новые тенденции, которые наметились в материализме ХVIII века.

Дени Дидро (1713–1784) – сын зажиточного ремесленника, окончил колледж при Сорбонне (старейший университет Франции), имел довольно всесторонние, хотя и неглубокие, знания. После колледжа он основательно занялся самоподготовкой, в результате чего стал одним из наиболее образованнейших людей Франции. С юности увлекался просветительской идеологией и остался верен ей на всю жизнь. Печататься начал с 1747 года, и первой его работой была небольшая книжечка «Философские мысли». Уже в ней определились контуры его мировоззрения и волновавшие его проблемы: отношение к религии и церкви, к абсолютизму, феодальному укладу общественной жизни, к положению социальных низов, просвещению масс. Эта небольшая книжонка была «замечена» – в 1749 году он был обвинен властями в «распространении опасных мыслей», подвергся аресту и заключению в Венсенском замке, который к этому времени уже был превращен в национальную тюрьму.

Но арест только укрепил Дидро в мысли о правильности избранной им дороги. Распространение антиклерикальной и антиабсолютистской идеологии, материалистических философских идей, пропаганда достижений естествознания становятся смыслом его существования. На это ушли все его личные сбережения, доставшиеся в наследство от оборотистого отца.

В своих философских исканиях Дидро оставался на позициях натурфилософии (Философия – основа всякого знания) и под влиянием укрепляющего свои позиции механистического объяснения природы, метафизического по своей сущности; но отдельные прорывы к диалектике в работах Дидро присутствуют, поскольку идея развития его привлекала больше, нежели мысли о гигантском круговороте бытия.

К числу основных философских работ Дидро следует отнести работы «Мысли об объяснении природы», «Разговор Д’Аламбера с Дидро», «Философские принципы материи и движения». Он же автор множества статей в «Энциклопедии...». Во всех работах, с различной степенью аргументации, Дидро отстаивает мысль о материальном единстве мира, вечности материи, возможности её познания. Но одновременно с этим у него стирается грань между живым и неживым, а вся материя объявляется способной к ощущению (примером отсутствия водораздела между неживым и живым выступает его рассуждение из «Разговора...» о мраморной статуе, когда мраморная пыль становится удобрением, а удобрение – питательной средой для растения, которое позже станет частью нашего организма. Для мыслителей-материалистов ХVIII века подобный пример следует признать извинительным).

Значительная часть аргументации Дидро в пользу всеобщей одухотворенности природы диктовалась его атеистической позицией. Он словно прокладывал дорогу для своего единомышленника и соратника Поля Гольбаха, у которого вопросы борьбы с религией и церковью заняли ведущее место в его наследии, а его основополагающий философский труд «Система природы» был задуман в качестве теоретического обоснования истинности атеистического мировоззрения.

Поль Гольбах как систематизатор метафизического материализма французского Просвещения.

Поль Анри Гольбах (1723–1789), немецкий барон, получил воспитание и всю жизнь прожил в Париже, где и похоронен. Систематизированного образования он не получил, но прошел школу серьезной домашней подготовки. Его состояние позволило ему содержать светский салон, куда еженедельно съезжались его единомышленники и просто любопытные. В диспутах и спорах оттачивались взгляды Гольбаха, уточнялись его мировоззренческие позиции, отыскивались друзья и единомышленники, отсеивались попутчики. Среди посетителей салона были Дидро и Д’Аламбер. На этих собраниях также шло обсуждение положений основного философского труда Гольбаха «Система природы, или о законах мира физического и мира духовного», увидевшего свет в 1770 году. До начала французской революции вышло восемь изданий этой двухтомной работы.

Что привлекло читателей в этой книге? Во-первых, она оказалась «ко двору» общей атмосферы духовного брожения Франции периода предреволюционной эпохи. Во-вторых, она явилась своего рода вторым изданием «Энциклопедии...» Дидро (в которой сам Гольбах принимал самое активное участие), но энциклопедии мировоззренческой и социально-политической. Обратимся к некоторым положениям самого текста.

«Нет и ничего не может быть вне природы, объемлющей в себе все сущее» ( Антология... Т. 2. С. 666).

«Все наши идеи, желания, действия представляют собой необходимый результат сущности и качеств, вложенных в нас этой природой, и видоизменяющих нас обстоятельств, которые она заставляет нас испытывать (См. там же. С. 668).

«Из-за незнания собственной природы и собственных стремлений, своих потребностей и прав человек, живя в обществе, утратил свободу и стал рабом. Так, вследствие незнания своей собственной природы род человеческий оказался порабощенным и стал жертвой дурных правительств» (См. там же. С. 669).

«Движение – это усилие, с помощью которого какое-нибудь тело изменяет или стремится изменить местоположение... Познать какой-нибудь предмет – значит, почувствовать его; почувствовать его – значит, испытать его воздействие» (См. там же. С. 672).

«Наконец, того же рода и происходящие в человеке внутренние движения, которые мы называем его умственными способностями, мыслями, страстями, желаниями и о которых мы можем судить лишь по его поступкам, т.е. по видимым действиям, сопровождающим или следующим за ними» (См. там же. С. 673).

«Все во Вселенной находится в движении. Сущность природы заключается в том, чтобы действовать... Мы скажем, что движение – это способ существования, необходимым образом вытекающий из сущности материи» (См. там же. С. 674, 675).

«От камня, образованного внутри земли путем тесного сочетания сходных и родственных сблизившихся между собой молекул, ...от пассивной устрицы до активного и мыслящего человека, мы видим непрерывное продвижение, постоянную цепь сочетаний и движений, дающую начало существам, которые отличаются друг от друга лишь входящими в их состав элементарными веществами» (См. там же. С. 678).

Материальное единство природы для Гольбаха выступает как неоспоримый факт. Вся природа жестко детерминирована. Никакого принципиального различия между материальной природой разного уровня (неживое – живое, низшее – высшее) природа не содержит. Более того, даже человеческая духовность, человеческие влечения оказываются чем-то наносным. Материализм Гольбаха превращается в абсолютный детерминизм и фатализм. Если в религиозном мировоззрении человек выступает игрушкой в руках Бога, то у Гольбаха это повторяется, только с обратным знаком: человек делается игрушкой в руках вещей, лишенный своих социальных черт. Сфера социальных отношений вообще неведома Гольбаху: все беды от дурных правительств и незнания человеком собственной природы. Но если быть последовательным, то у человека никакой «собственной природы» не оказывается; в гольбаховском описании человек превращается в какое-то перекати-поле Вселенной. Даже по сравнению с идеями Дидро материализм Гольбаха выглядит недопустимым упрощением этого мировоззрения для естественнонаучной картины мира, какой она была в естествознании второй половины ХVIII века. Гольбах описывал материализм так, словно он жил в века Демокрита и Лукреция Кара. И как в те века писали труды с «мощными» заголовками, то не менее «мощным» является и название основной философской работы Гольбаха: его «Система...» оказалась системой метафизических измышлений и произвольных теоретических конструкций, связанных полетом свободных от естествознания и истории философских теорий, мыслей.

Не менее «убедительными» выглядят и атеистические выступления Гольбаха. Его самым популярным произведением было «Карманное богословие», написанное для парижских низов (оно же, к слову сказать, было и самым распространенным в СССР произведением «атеистической классики»). В этой действительно карманной (по формату) книжке мы найдем только смесь высокомерного зубоскальства и легкомысленного скольжения по проблемам.

Основополагающим атеистическим трудом Гольбаха является фундаментальный том «Священная зараза, или Разоблаченное христианство». Давая работе подобный заголовок, автор делает очень смелое заявление: наконец-то почти двухтысячелетняя «зараза» разоблачена! Гольбах слишком легко расправился с заблуждением, которым жили миллионы и миллионы людей на протяжении многих столетий. Можно предположить, что Гольбах в теории хотел оставаться бароном с окончательными истинами в запасниках своей головы, а вся читающая Европа – это посетители его салона, которых выпитое дармовое вино обязывает слушать теоретизирующего хозяина. В целом все теоретическое наследие Гольбаха можно определить как философскую и атеистическую публицистику, написанную на «злобу дня».

Специфика развития идеалистических традиций в философских теориях ХVII–ХVIII веков.

Идеалистическая традиция в философских теориях Нового времени также продолжает сохраняться и развиваться, давая свое решение основных философских и мировоззренческих проблем, которые продолжали оставаться одинаково важными и для философского материализма, и для философского идеализма. Одновременно с этим следует отметить и наличие определенных различий в подходе к аспектам философской теории: материалисты обратили основное внимание на онтологические проблемы, поскольку нарастающее влияние естествознания поставило вопрос о формировании новой картины мироздания; философы идеалистической ориентации сосредоточили внимание на вопросах гносеологических, на раскрытии познавательных способностей человека, а отсюда – постановка вопроса о сущности сознания, которые невольно просились наружу в век всеобщего преклонения перед разумом. Представители материалистической традиции, считавшие сознание и разум простым продолжением природы, свойством материи, вопросы о сознании и познании решали довольно облегченно: поскольку сознание и сознательная деятельность – это та же природа, то она познаваема на основе наших органов чувств. В самом мышлении ничего загадочного нет, его можно понять, когда будет понята природа.

Идеализм, напротив, в течение трех столетий Нового времени буквально бился над проблемами сознания, пытаясь определить ум, разум, рассудок, и лишь после этого считал возможным двигаться к познанию объективного мира. Следует признать, что философы-идеалисты уяснили не только для себя, но и показали философам-материалистам всю сложность проблем сознания и познания, а скоропалительные вульгарно-материалистические толкования – это не решение проблемы, а уход от неё. Вот как о том периоде развития философии писал крупнейший философ-материалист ХIХ века К. Маркс: «...Деятельная сторона (человека. – Ю.Б.), в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, разумеется, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой», поэтому для понимания того, как рассматривалось сознание в философии Нового времени, надо обращаться к идеалистам, так как материалисты мало что сказали нового по сравнению с материалистами древности.

Идеализм в теоретических построениях оказался выше материализма еще и потому, что в Новое время для него сложились принципиально новые условия для поддержания своего влияния. Философы-материалисты заимели верного союзника в лице естествознания, а философы-идеалисты, напротив, лишились сильнейшей поддержки когда-то всевластной церкви. Идеализму эта атмосфера «опоры на собственные силы» оказала добрую службу: теория стала более динамичной; освободившись от власти догматических оков религиозного мировоззрения, идеалисты сосредоточили внимание на нерешенных проблемах, вне зависимости от того, идет ли речь о законах материального бытия или проблемах внутреннего мира человека. Идеалисты обнаружили множество неясностей там, где для материалистов все было ясно. Философы-идеалисты не отвернулись ни от одного из вопросов, которые выдвигались как теоретическим естествознанием, так и социально-политической практикой Нового времени. Предлагаемая ими методология решения – тема особая.

Рене Декарт – представитель теологизированной метафизики, разработчик методологии естествознания Нового времени.

Рене Декарт (Картезий, отсюда – название его философии: «картезианство», 1596–1650) – представитель дворянского рода Картезиев, выпускник иезуитского колледжа Ла Флеш. По окончании учебы оказался в среде парижской богемы, но вскоре постарался отойти от светских развлечений и уединился в парижском предместье. Полученный в колледже багаж «иезуитского» воспитания толкал его к размышлениям, к обдумыванию всеобщих мировоззренческих вопросов в условиях нарастающего динамизма общественной и интеллектуальной жизни, перед которой приобретенная ранее средневековая схоластика была бессильна.

Декарт побывал наемником в голландской и баварской армиях, но сумел избежать участия в Тридцатилетней войне. Его скитания завершились в Голландии, которая почти на двадцать лет превратилась в его вторую родину, а покровительствовал ему один из монастырей Ордена иезуитов. Расплачиваясь за «стол и кров» с приютившим его Орденом, он обновляет выдвинутые еще Фомой Аквинским доказательства бытия Бога, но одновременно пишет и чисто светские работы о страстях человеческих, привлекшие к себе внимание шведской королевы Христины.

В Голландии были написаны основные философские произведения Декарта: «Рассуждение о методе» (1637), «Размышления о первой философии» (вышла на французском языке в 1647 году), «Начала философии» (1647). В 1649 году Декарт издает работу «Страсти души», которая и привела его к смерти: королева Христина пригласила Декарта в Стокгольм. При длительной дороге на январских ветрах он простудился в карете и в Стокгольме умер.

Столь обширный экскурс в биографию Декарта потребовался для того, чтобы ближе приблизиться к пониманию сложности и противоречивости мировоззрения Декарта. Отцы-иезуиты даром хлеб не ели: богословско-философскую подготовку Декарт получил блестящую; но одновременно он оказался лицом к лицу с современным ему естествознанием, особенно механикой, в которой, как многие тогда полагали, кроется ключ к пониманию всего мироздания. Наступала эпоха торжества бэконовского девиза «Знание – сила». Но Декарт был осторожен в своих поисках и не страдал завышенным самомнением. Не случайно в заголовках его серьезных работ обязательно мы найдем слова «размышления» или «рассуждения». «Рассуждая», он как бы приглашал читателя к совместному пониманию вопроса, а понявши, – аргументировать выводы, когда они идут в согласии с объективными данными. От Декарта идет призыв к философам: подвергай все сомнению! Обратимся к мыслям самого Декарта.

«Вполне мудр в действительности один Бог, ибо ему свойственно совершенное знание всего; но и люди могут быть более или менее мудрыми сообразно тому, как много или как мало они знают истин о важнейших предметах» (Антология... Т. 2. С. 233).

«Для животных главным является забота о своем теле, для человека же, главною частью которого является ум, на первом месте должна стоять забота о снискании его истинной пищи – мудрости» (См. там же. С. 233–234).

«Должно серьезно отдаться поданной философии, первою частью которой является метафизика, где содержатся начала познания; среди них имеется объяснение главных атрибутов Бога, нематериальности нашей души... Вторая часть – физика; в ней... рассматривается, как образован весь мир вообще» (См. там же. С. 235).

«Вся философия подобна как бы дереву, корни которого – метафизика, ствол – физика, а ветви, исходящие из этого ствола, – все прочие науки, сходящиеся к трем главным: медицине, механике и этике» (См. там же. С. 236).

«Для разыскания истины необходимо раз в жизни, насколько это возможно, все поставить под сомнение» (См. там же. С. 237).

«Отбросив существование всего, в чем мы можем сомневаться, даже допуская, что нет ни Бога, ни неба, ни земли, ни нашего тела, сколь бы ни нелепо все это было, мы однако не можем допустить отсутствие того, что сомневается... Не взирая на самые крайние предположения, мы не можем не верить, что заключение «Я мыслю, следовательно, я существую» истинно и что оно поэтому есть первое и вернейшее из всех заключений, представляющееся тому, кто методически располагает свои мысли» (См. там же. С. 239).

«Имеются понятия, настолько ясные сами по себе, что, определяя их по школьным правилам, их можно только затемнить и что они не приобретаются путем изучения, а рождаются вместе с нами» (См. там же. С. 240).

«Душа, познав сама себя и продолжая еще сомневаться во всем остальном, осмотрительно стремится распространить свое познание все дальше, то прежде всего она находит в себе идеи о некоторых вещах... Существование Бога доказуемо одним тем, что необходимость бытия, или существования, заключается в понятии, какое мы имеем о нем» (См. там же. С. 241).

«Бог разумеет, водит и совершает всё, то есть все действительные вещи, постоянно одним и тем же простейшим актом» (См. там же. С. 244).

«Способность познания, данная нам Богом и называемая естественным светом, никогда не касается какого-либо предмета, который не был бы истинным в том, в чем она его касается, то есть в том, что она постигает ясно и отчетливо... У нас лишь два вида мыслей, а именно восприятие разумом и действие воли... Воля обширнее разума, отсюда и проистекают все наши заблуждения» (См. там же. С. 246).

Все приведенные выше высказывания взяты из работы Декарта «Начала философии», а сам раздел озаглавлен «О началах человеческого познания». Здесь отражены принципиальные положения декартовой философии, его подход к основополагающим принципам онтологии и гносеологии. Декарт не сомневается в познавательных возможностях человека, притом в познании не только узкопрактическом, но и в способности подниматься к постижению исходных принципов бытия, становиться философом, т.е. мудрецом, а мудрость – главная пища человека.

Исходный принцип познания, начало человеческой мудрости – сомнение, сомнение во всем. При этом само сомнение приводит нас к мысли о том, что сам-то сомневающийся существует. Следовательно, декартово «Я мыслю» выступает отправной точкой его философии.

Сам процесс мышления возможен потому, что есть Бог и есть наша душа. Свойство души не в том, чтобы служить проводницей в «мир иной», а выступать ориентиром в этом мире, быть мостом между субстанцией духовной и субстанцией материальной. От мыслей о мире нужно двигаться к самому этому миру – такова логика познания бытия, как ее рисует рационалист Декарт. Наша душа обладает некоторыми исходными понятиями, которые не приобретены в ходе опыта, а они врожденны, выступают исходными основами развития нашей последующей духовности. Главным из них является понятие о Боге (следовательно, Бог есть). Но рядом с этим основополагающим понятием в нас есть врожденные понятия, предназначенные для постижения чувственного мира (понятие пространства, фигуры, простейшие математические аксиомы и т.п.). В итоге мы уже при рождении, вне всякого опыта, обладаем своего рода каркасом знания, позволяющего нам двигаться от всеобщего к общему, а затем и к частному, отражающему картину бытия. Ступени познания: метафизика – физика – частные науки. Метафизика – это приближение к познанию Бога и разума, физика – познание природы, этика – постижение природы человека и межчеловеческих отношений. В общей характеристике – это показ пути движения знаний от общего к частному. Такой путь называется дедуктивным методом познания. Образцом его является математика.

Рассматривая отстаиваемый Декартом дедуктивный метод познания, будет уместно сравнить этот метод с развиваемым несколько раньше индуктивным методом Фрэнсиса Бэкона. Бэкон доказывал необходимость движения нашего знания от познания чувственных вещей к всеобщим выводам; Декарт защищает другой путь движения познания: от всеобщего, изначально данного (на базе врожденных понятий, а если выразиться более точно, вложенных в нас Богом) приближаться к познанию частного. Но это различие в научных методах двух великих мыслителей Нового времени, когда естествознание буквально кричало «Нужен метод!», не следует абсолютизировать: Бэкон не отрицал и рационального познания, но ставил его на второе место; в такой же мере и Декарт не был чистым рационалистом, признавая опытное знание, но также ставил его на второе место. Но вся история естествознания подтвердила правоту каждого из них.

Декарт – сторонник идеалистического мировоззрения, поскольку признает Бога за изначальную сущность мира. Но вместе с тем он отстаивает тезис неуничтожимости материи, постоянство её количества, движение, многокачественность, познаваемость ее форм. Декарт пытался разобраться и в механизмах работы мозга (не случайно, И. П. Павлов признавал его своим предшественником в попытках разработать теорию рефлекса). В целом можно определить Декарта как идеалиста – в его мировоззрении, и как материалиста – в стремлении понять все стороны природно-человеческого бытия, особенно познавательные способности человека. Декарт открыл двери новому естествознанию.

Монадология Лейбница – завершающая форма идеализма и рационализма ХVII века.

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) вошел в историю философской мысли как автор «монадологии» и теоретик «теодицеи» – религиозно-философской теории, призванной как-то оправдать наличие зла в мире при одновременном существовании всеблагого и всемилостивейшего Бога.

Лейбниц – сын практикующего юриста и преподавателя философии в Лейпцигском университете, свою взрослую жизнь начал как бы с повторения карьеры отца: окончил Лейпцигский университет по специальности «Философия и юриспруденция», потом повторно прослушал те же курсы в Йенском университете. Будучи отправленным на два года в Париж и Лондон «для совершенствования в науках», он вскоре доказал своей деятельностью, что он не только сын своих родителей, но и сын своей эпохи – эпохи юности буржуазного уклада общественной жизни с её культом разума, авторитетом естествознания, динамизмом промышленного развития, изумлением перед открытыми культурами других народов, стремлениями к самоутверждению личностного достоинства.

Лейбниц, оказавшись вне Германии, не только окунулся в духовную и политическую атмосферу современной ему Европы, но и словно открыл для себя новый мир, поскольку Германия его периода была набором множества владений, а каждый правитель стремился иметь свой «двор» со всем набором министров, советников и даже историков. Лейбниц увидел в Европе действительную жизнь и действительные проблемы, блеск и нищету современного мира. Он внимательно знакомится с современной философией – этой «наукой наук» того периода, улавливает мировоззренческие расхождения материализма и идеализма, противостояние религии и светского мышления.

В Германию Лейбниц возвращается европейски образованным человеком, что дало ему возможность в последующем стать инженером и механиком, математиком и дипломатом, быть приближенным к кругу «двора» ганноверского правителя, с фрейлинами рассуждать о своей «монадологии», записывать «историю» двора, встречаться с Петром I и убеждать его в необходимости открытия в России Академии наук. Сам он к концу жизни за свои заслуги перед наукой становится первым Президентом Берлинской академии наук, членом Английского Королевского Общества (английской академии), членом Парижской академии наук. Лейбниц «сделал себя» сам, своим трудом. Он – сын динамичной эпохи, и многое сделал для того, чтобы способствовать её дальнейшему развитию.

Глубокая философская подготовка Лейбница не вызывает сомнений. В его работах упоминаются положения философии Платона, Аристотеля, работы представителей ранней патристики. Он был знаком и с философией средневековых схоластов, о которой отзывается пренебрежительно. Но особым вниманием Лейбница пользовались труды его философских современников: Декарта, Локка, Спинозы, которых он внимательно изучал. Немаловажным обстоятельством для Лейбница послужило то, что он оказался современником изобретателя микроскопа Н. Левенгука, открывшего перед учеными целый новый мир живых существ, о наличии которого до изобретения микроскопа даже не подозревали. Именно знакомство с микроскопом укрепило намерение Лейбница создать новую философию – «монадологию», учение о бесконечно малых, неделимых, лишенных протяженности, но чувствующих сущностях, составляющих живую первооснову всех видов бытия.

Лейбниц не так уж и много писал, а еще меньше заботился о своевременном печатании написанного. При его жизни вышли: «Исповедание природы против атеистов», «Новая система природы и общения между субстанциями...», «Теодицея». Такие работы, как «Новые опыты о человеческом разуме», «Монадология», большая мировоззренческая переписка были преданы гласности уже после его смерти. Особенностью некоторых работ является то, что они имели своего адресата: Локка, Спинозу, отчасти Декарта, поскольку Лейбниц, при всем уважении к развиваемым ими концепциям, по многим пунктам их теорий имел принципиальные возражения.

Для уяснения собственного мировоззрения Лейбница обратимся к выдержкам из его работ, в которых отразились узловые положения философии Лейбница.

«Монада, о которой мы будем здесь говорить, есть не что иное, как простая субстанция, которая входит в состав сложных; простая – значит, не имеющая частей» (Антология... Т. 2. С. 450).

«Я принимаю также за бесспорную истину, что всякое сотворенное бытие, а следовательно, и сотворенная монада, подвержено изменению, что это изменение в каждой монаде беспрерывно... Естественные изменения монад исходят из внутреннего начала, так как внешняя причина не может иметь влияния внутри монад» (См. там же. С. 451).

«Душами можно назвать только такие монады, восприятия которых более отчетливы и сопровождаются памятью... (Душа) есть нечто большее, чем простая монада» (См. там же. С. 453).

«И так как всякое настоящее простой субстанции, естественно, есть следствие ее предыдущих состояний, то настоящее ее чревато будущим» (См. там же).

«Но познание необходимых и вечных истин отличает нас от простых животных и доставляет нам обладание разумом и науками, возвышая нас до познания нас самих и Бога. И вот это называется в нас разумной душой или духом» (См. там же. С. 454–455).

«Есть также два рода истин: истины разума и истины факта. Истины разума необходимы и противоположные им не возможны, истины факта – случайны и противоположное им возможно» (См. там же. С. 455).

«Один только Бог есть первичное единство или изначально простая субстанция. Все монады сотворенные или производные составляют его создания и рождаются, так сказать, из беспрерывных, от момента до момента, излучений Божества» (См. там же. С. 457).

«Все тела, подобно рекам, находятся в непрерывном течении, и части беспрерывно входят в них и выходят оттуда» (См. там же. С. 461).

Приведенные выше небольшие извлечения из трудов Лейбница позволяют нам более предметно говорить о его философии и об основном её звене – учении о «монадах». Для Лейбница мир объективен, связан, подвижен, представляет собой целостный процесс. Но жизнь, движение, переливы и переходы этому миру дают невидимые, внепространственные духовные сущности – монады. Монады присутствуют в каждой частичке материального мира, каждая из них индивидуальна. В сложных вещах содержится целый комплекс монад, которые в единстве одухотворяют вещь. В итоге различия между неживой материей, растительным миром, царством животных и человеком в том, что в них присутствуют монады разной степени одушевленности: мир в своих состояниях – это уровни разной сложности исходных субстанций.

Материальный мир представляет собой целостный процесс потому, что он есть проявление причинно-следственных связей. Но материальность только повторяет, открывает нам глубинные идеальные процессы, осуществляемые на уровне монад. Любое тело – это своего рода лишь оболочка монады. Пирамидой мира монад выступает высшая, всеобщая, совершенная монада – Бог. Монады материального бытия – это его истечения, эманация монад. К божественной монаде приближается душа человеческая – монада чувствующая и думающая, монада познающая. Пронизанный монадами мир находится в постоянном движении, течении; его можно уподобить потоку реки. В этих характеристиках материального бытия открывается новый аспект философии Лейбница: её насыщенность диалектикой в высоком смысле этого слова.

Сами монады Лейбница полны жизни, движения; каждая из них несет в себе свойства высшей монады – Бога, а потому она, будучи индивидуальной, одновременно несет в себе черты всех монад и черты общей монады – своего творца. Согласно Лейбницу, в каждой внепространственной монаде заключается вся духовная субстанция Вселенной и сама монада оказывается субстанцией, выступает первоосновой, первосущностью бытия. В этих характеристиках монады Лейбниц сквозь время спорит со Спинозой, с его теорией единой субстанции бытия – одухотворенной материей. Не согласен Лейбниц и с Декартом и картезианцами вообще, признающими только божественную субстанцию и её преломление в нашем разуме, разграничивающими миры духовный и физический. Для Лейбница все одухотворено, каждая частичка бытия несет в себе свою субстанцию, а субстанция всех субстанций – Бог.

Будучи рационалистом, Лейбниц оказался в споре и с сенсуалистом Локком. В своей работе «Новые опыты о человеческом разуме», уважительно отзываясь о Локке и достоинствах его труда, он всесторонне анализирует и в итоге не соглашается с представлением Локка о разуме как о «чистой доске». Локковскому положению «Нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах» Лейбниц противопоставляет свое: «Нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах, за исключением самого разума» (Антология... Т. 2. С. 483. – Разрядка наша. – Ю. Б.).

В появлении «монадологии» Лейбница сыграл свою роль и левингуковский микроскоп. Если для естествознания это был прорыв в закономерности низших ярусов живой природы, то Лейбниц увидел в этом подтверждение идеи всеобщей одушевленности природы. Позже «монады» Лейбница превратились в «жизненную силу» естествоиспытателей, поскольку путь к постижению сущности жизни оказался довольно тернистым; эта проблема не решена и современным естествознанием. Разработанная Лейбницем теория дифференциального счисления бесконечно малых, где «дельта Х» стремится к «О», но не равна «О», для самого Лейбница служила математическим подтверждением истинности «монадологии» как новой картины бытия.

Идеализм Беркли – поворот от сенсуализма к солипсизму. Агностик и скептик Дэвид Юм.

Беркли и Юм интересны не своими философскими идеями (хотя «новое слово» они также сказали), но они должны быть рассмотрены в историко-философской части курса философии потому, что оба они не просто продолжили идеалистическую традицию в философии, а довели эту традицию до логического конца. Кроме того, их идеи в какой-то степени нашли своих сторонников в философских исканиях ХIХ и даже ХХ веков. Более того, продолжительное время среди философов-марксистов даже бытовало представление о наличии особых направлений в философии – «берклианства» и «юмизма», когда аналитическую работу над историко-философским наследием можно было подменять звучным негативным определением.

Джордж Беркли (1685–1753), дворянин по происхождению, выпускник Дублинского университета (Ирландия), с самого начала своей теоретической деятельности проявил повышенный интерес к поискам теоретических основ религиозного мировоззрения, поскольку противоречивая духовная атмосфера Нового времени в Англии ощущалась особенно остро. Угрозу религии, как это видел Беркли, несло также и то, что европейская Реформация затронула Англиканскую церковь только наполовину: она отошла от римско-католической церкви, но и не дошла до континентального протестантизма, оказавшись своего рода компромиссным вариантом двух ветвей христианства. Беркли, осознанно встав на сторону религии и философского идеализма, увидел главного врага незыблемости религиозного мировоззрения в материализме и атеизме, понял связь между ними, определяющую роль материализма в распространении «безбожного атеизма». В силу этого собственные философские поиски Беркли подчинил тому, чтобы опровергнуть материализм, но его же оружием, т.е. философски. Для решения этой задачи Беркли избрал путь идеалистического истолкования тех вопросов философской теории, вокруг которых в то время велись наиболее ожесточенные споры. В то время это были вопросы познания.

В результате интенсивных занятий Беркли одну за другой издает три работы, причем вторая из перечисленных ниже явилась для него определяющей. 1709 г. – выход работы «Опыт новой теории знания»; 1710 г. – «Трактат о началах человеческого знания, в котором исследуются главные причины заблуждений и трудностей наук, а также основания скептицизма, атеизма и безбожия»; 1713 г. – «Три разговора между Гиласом и Филонусом». После почти двадцатилетнего перерыва выходит его двухтомная работа «Алсифон, или Мелкий философ», а в 1744 году, уже будучи в сане епископа Высокой Англиканской Церкви (сан получил в 1734 году), публикует своего рода итоговую работу – «Сейрос, или цепь философских размышлений...».

Если посмотрим на заголовок второй из перечисленных работ, то увидим что она посвящена исключительно гносеологическим проблемам, раскрытию того, куда нас приводит мышление, когда оно «правильное», и того, куда оно способно привести, если будет «неправильным». А приводить ложный путь познания может только к одному – к атеизму и безверию. Отсюда становится ясной и цель теоретических построений Беркли: способствовать удержанию «умов» в русле религиозного мировоззрения. Этой цели подчинены все работы Беркли, хотя и являются разными по названию и рассматриваемым аспектам общей проблемы. Работы Беркли также являются «элитарными» по уровню исполнения, т.е. они писались не для любопытных масс (как, к примеру, «Карманное богословие» Гольбаха), а для высокообразованной и читающей серьезные работы публики, где, что правильно подметил Беркли, и способны зарождаться всевозможные «безбожные» идеи.

Философия Беркли – это реакция философствующего богослова на рациональную эпоху своего времени, на общественный оптимизм с его верой в разум и разумное будущее человечества, верой в грядущий триумф науки и её «плодоносность». За сто лет до Беркли лорд Бэкон предсказал великое будущее науке – Беркли отвечает «Нет!»; за пятьдесят лет до Беркли его соотечественник Локк развивает сенсуализм и доказывает возможность чувственного познания всей природы, поскольку только чувственные данные поставляют материал для размышления и выводов, – Беркли отвечает «Нет!». Тогда где же «да» самого Беркли?

Обратимся к его работам.

«Предметы человеческого знания... суть отчасти идеи, действительно запечатленные в наших ощущениях, отчасти идеи, воспринятые через наблюдения над состояниями и действиями души, отчасти идеи, образованные при помощи памяти и воображения» ( Антология... Т. 2. С. 512).

«И так как многие из этих идей наблюдаются как сопровождающие друг друга, то они означаются одним названием и вследствие этого признаются за одну вещь... Собрания идей составляют камень, дерево, книгу и тому подобные ощущаемые вещи» (См. там же. С. 513).

«Правда, существует поразительно распространенное между людьми мнение, будто дома, горы, реки, одним словом, все ощущаемые предметы имеют естественное или реальное существование, отличное от их восприимчивости умом... Свет и цвета, тепло и холод, протяжение и фигуры – словом все вещи, которые мы видим и осязаем, – что они такое, как не разнообразные ощущения, понятия, идеи и чувственные впечатления?» (См. там же. С. 514).

«Некоторые делают различие между первичными и вторичными качествами... (Они) утверждают, что наши идеи первичных качеств суть отпечатки или образы вещей, существующих вне духа в немыслящей субстанции, которую они называют материей» (См. там же. С. 515).

«Достаточно небольшой доли внимания для того, чтобы убедиться в истине и очевидности сказанного здесь и уничтожить необходимость настаивать на каких-либо других доказательствах против существования материальной субстанции» (См. там же. С. 517).

«Учение о материи, или телесной субстанции, составляло главный столп и опору скептицизма, так же точно на том же основании воздвигались и все нечестивые учения систем атеизма и отрицания религии... Каким близким другом телесная субстанция была атеистам всех времен – об этом было бы лишним говорить» (См. там же. С. 525).

Знакомясь с этими положениями философии Беркли, уместно вспомнить Локка, писавшего о «некоторых», готовых сомневаться в существовании чего-либо, кроме идей в нашей голове. Локк подразумевал средневековых схоластов, но его критическое высказывание оказалось адресованным Беркли, о существовании которого Локк даже не догадывался.

Согласно философии Беркли, все, что нам кажется вещами, предметами, в действительности оказывается комплексами наших ощущений или комплексами идей нашего разума, для Беркли существовать – это быть воспринимаемым. В качестве иллюстрации своей мысли Беркли рассматривает пример с яблоком: Я обоняю запах, Я чувствую вкус, Я воспринимаю вес и т.д. Обращаем внимание на то, что в этих характеристиках «яблока» всюду присутствует «Я», без которого нет и самих ощущений. В этой части своей мысли Беркли прав: действительно, без нашего «Я» никаких ощущений не существует. Но он не прав, когда утверждает, что сумму наших ощущений мы называем словом «яблоко». В подобном тонком софизме исчез предмет, а наши ощущения словно материализовались. Не случайно читатели его работы, познакомившись с подобным толкованием предметов объективного мира, шутили, что будь Беркли прав, он расшиб бы себе голову о первый фонарный столб.

Такая крайняя форма философского идеализма называется солипсизмом, когда объективное существование вещей отрицается, – они превращаются в комплексы наших ощущений. Зыбкость своих утверждений, их несовместимость не только с данными естествознания, но и с повседневным опытом практической жизни чувствовал и сам Беркли. Потому в своей очередной работе – «Три разговора...» – он уже признает бытие вещей, объективность их существования, но их присутствие в мире произошло только потому, что до своего проявления они были «идеями» в уме Бога. В этой же работе Беркли уточняет и собственную мировоззренческую платформу: оказывается, что он борется не против признания объективности существования вещей, а против вредоносной и безбожной теории материалистов и атеистов, объявляющих о реальном существовании материи как исходной субстанции мира. Как пишет Беркли, он даже готов признать и материю, но при одном условии: если синонимом «материи» будет «ничто». Если мировоззрение будет построено на этом основании, то оно нисколько не повредит ни религии, ни нравственности, ни идее Бога.

Беркли построил свою критику материалистического мировоззрения на действительных слабостях философского материализма того периода, который безуспешно, много столетий, отыскивал исходную «субстанцию бытия», которую можно было бы взять в руки и сказать всем людям: «Вот то, из чего все произошло!». Во времена Беркли еще не знали, что исходная «праматерия» отсутствует, тогда как он с серьезным видом требовал от материалистов: «Покажите мне материю, и я признаю вашу теорию!». Беркли «подловил» материализм на его утверждении объективности существования исходного материального начала мира.

Философия Беркли послужила отправным пунктом философских изысканий Дэвида Юма (1711–1776) – видного философа, историка, дипломата и публициста Англии, единомышленника материалистов и идеалистов, радикалов и консерваторов. Своими философскими работами он не столько разъяснил поднимаемые им философские вопросы, сколько их запутал. Объект основного внимания Юма – общественный человек, исходная философская методология – локковский сенсуализм и солипсизм ранних работ Беркли, метод анализа человека – психологизм, целью своей философии считал разработку вопросов познания, итог всей теоретико-философской деятельности – защита агностицизма и скептицизма.

Мысли «попробовать перо», очевидно, появились у Юма еще в юношеские годы, поскольку он, оказавшись в возрасте 23 лет в Париже, сразу засел за написание задуманного еще на родине «Трактата о человеческой природе» (благо духовная атмосфера Парижа, бывшего в те годы интеллектуальной столицей Европы, благоприятствовала честолюбивым стремлениям молодого человека сделать себе «философское имя»). Выбор темы характерен для эпохи повышенного внимания к человеку Нового времени, хотя это уже не было повторением внимания эпохи Возрождения (краса и гордость природы, высшее творение Божества и т.п.). Это было вниманием молодости буржуазной эпохи (к разуму, деятельной стороне, личной энергии, знаниям и др.). Справедливым будет предположение, что в Париже молодой человек не бездельничал, поскольку по возвращении в Англию в 1737 году он сразу приступает к изданию написанного.

В период 1737–1740 гг. выходят одна за другой три книги «Трактата», но ожидаемого автором эффекта не получилось: читатели сразу отметили длинноты в рассуждениях, литературно-философский стиль изложения, нечеткую постановку авторской цели «Трактата», психологизм в описании «человеческой природы». Не дожидаясь выхода третьей части своей работы, Юм в 1739–1740 годах основательно его перерабатывает, но «переработка» затянулась и дальше, поскольку Юм освоил самокритику. В результате три книги «Трактата» превратились в три самостоятельные работы. Это – «Исследование о человеческом познании» (1748); «Исследование о принципах морали» (1751); «Исследование об аффектах» (1757). Параллельно он работал и над другой проблемой, которая к 1757 году была завершена и в том же году вышла в виде книги под названием «Естественная история религии».

Юм не чурался публиковаться и в периодических изданиях того периода. В течение 40–50-х годов им опубликовано сорок девять очерков на морально-философские, социально-экономические и политические темы, тесно вплетенные в английскую действительность. В период 1752–1757 годов Юм работает библиотекарем городской библиотеки Эдинбурга, писал «Историю Англии» (всего им было подготовлено восемь томов. При жизни Юма вышло семь; восьмой был издан в 1778 году, через два года после смерти Юма. Этими томами активно пользовался «литературный историк» Англии Вальтер Скотт). Опубликованные Юмом литературно-философские очерки принесли ему славу на родине, а его «Естественная история религии» стала известной даже во Франции, была высоко оценена «энциклопедистами». И когда в 1763–1766 годах Юм оказался на дипломатической службе в Париже (секретарь английского посольства), то стал «своим» в салоне Гольбаха и его окружения, а Руссо свел с ним тесную дружбу. После окончания срока службы Юма Руссо даже уехал с ним в Англию, надеясь пробыть там несколько месяцев; но вернулся значительно раньше задуманного, разочаровавшись в английском друге: их мировоззренческие позиции, особенно в подходе к социально-политическим вопросам, оказались несовместимыми. Радикально-романтический ум француза встретился с холодным скептическим умом бритта.

В отличие от Руссо, Юм был далек от материализма и атеизма, хотя не восхищался и распространенными в его время идеалистическими теориями. Относясь нигилистически ко всем теориям, Юм был очень осторожен в утверждении каких-либо новых «истин». Главное в мире, в истории и в жизни – человек, но с сущностью человека не так-то все ясно, как это может показаться при первом приближении. Сосредоточив свое внимание на гносеологических вопросах, Юм, по существу, лишь сделал теоретическое заявление о том, что глубокая разработка вопросов познания даст более глубокую картину всех сторон бытия; все ныне распространенные теории (в годы Юма) нельзя признать удовлетворительными, поскольку они не решают вопросы ни онтологии, ни гносеологии, ни антропологии. Юм, сам того не ведая, словно подвел итог развития теоретической мысли первых двух веков эпохи Нового времени.

Подобная позиция Юма была продиктована тем обстоятельством, что философия к тому периоду еще не преодолела претензий называться «метафизикой», т.е. продолжала считать себя «наукой наук», хотя растущий авторитет естествознания твердо ставил вопрос о необходимости нащупывания демаркационной линии, поскольку чисто спекулятивные рассуждения о природе (сложившиеся лишь на основании мыслительной деятельности, вне практики и эксперимента) больше никого не удовлетворяли. Философия утрачивала абсолютную ценность. Естественнонаучная конкретика побеждала абстрактные истины, философия переставала быть оракулом истины. Именно эту особенность состояния теоретического мышления середины ХVIII века отразил Юм в своем «Трактате» и его последующих переработках.

«Между тем по меньшей мере стоит выяснить, не может ли наука о человеке достичь той же точности, которая, как обнаруживается, возможна в некоторых частях естественной философии» (Антология... Т. 2. С. 576).

«И хотя мы никогда не достигнем конечных принципов, мы получаем удовлетворение от того, что продвигаемся настолько далеко, насколько позволяют нам наши способности. В этом, кажется, и заключается цель философов нового времени, а среди них – и автора данного труда» (См. там же. С. 576–577).

«Наш автор (Юм пишет о себе в третьем лице. – Ю. Б.) начинает с некоторых определений. Он называет восприятием все, что может быть представлено умом... Он делит наши восприятия на два рода, а именно впечатления и идеи... Впечатления, следовательно, представляют собой живые и сильные восприятия, идеи же – более тусклые и слабые» (См. там же. С. 578).

Юм соглашается с Локком, что нет врожденных идей, но он против расширенного толкования определения «идея»; под этот термин подпадают и субстанция, и сущность. Юм соглашается, что идея может появиться в ходе размышлений, но она не применима, когда мы обращаемся к фактологии, непосредственным впечатлениям. Впечатления формируются в нас под воздействием реальности, ассоциативных представлений от цепи впечатлений, вызывающих в нас представления о причинно-следственной связи в самом мире. Но мыслительный вывод «Раз до этого – значит, по причине этого» не имеет под собой достаточных оснований. «Ум всегда может представить, что какое-либо действие вытекает из какой-либо причины и даже что какое-либо произвольное событие следует после какого-то другого... Не существует дедуктивного доказательства соединения причины и действия» (С. 81. Разрядка наша. – Ю. Б.).

Вопросы объективного существования причинно-следственных связей в окружающем нас мире заняли центральное место во всех философских работах Юма. Он эти связи не отрицает, но и не отстаивает их наличие. Нет причинных связей между прошлым и будущим. Предположение о существовании подобной связи является следствием привычки. «Силы, которые действуют на тела, совершенно неизвестны... Следовательно, руководителем в жизни является не разум, а привычка». Даже «наши идеи о божестве есть не что иное, как сочетание идей, которые мы приобретаем благодаря размышлениям над действиями нашего собственного ума» (С. 583, 587). Над нами господствует наше воображение, принцип ассоциативного мышления, тогда как реальная картина бытия остается неизвестной.

В итоге у Юма получилось так, что он, не отрицая ни Бога, ни мира, ни его познаваемости, ни мышления, в итоге приходит к заключениям, что все то, что мы считаем познанным, установленным, ясным, чем руководствуемся в жизни, все это в действительности является лишь плодом нашей веры в то, что все это так действительно и есть. Но так ли это? Ответ на этот вопрос Юм оставляет открытым, и считает даже принципиально невозможным его «закрытие».

Эти крайне пессимистические выводы о познавательных способностях человека, когда мы свою веру и уверенность выдаем за знания, а кроется ли что-либо действительное за этим знанием, мы даже не можем знать и явились основанием для того, чтобы рассматривать философию Юма как форму скептицизма и агностицизма. Его теория охлаждала оптимистическую веру его старших современников в мощь знания, а современников – в грядущее наступление «царства разума».

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Причины формирования культа разума в период раннего капитализма.

2. Специфика проявления материалистической традиции в английской философии ХVII века.

3. Основные черты философии периода французского Просвещения?

4. Особенность философского наследия Декарта.

5. В чем новизна «монадологии» Лейбница, как новой формы идеализма?

6. Почему философия Беркли определяется как солипсизм?

7. Почему Юма можно назвать родоначальником скептицизма и агностицизма в философии Нового времени?

Тема 15. Европейская философия нового времени (ХIХ в.).

ХIХ век – время обобщения теоретических исканий эпохи «царства разума».

Социально-политические процессы периода ХIХ века знаменательны не только для истории Европы, но и для всего мира. Созрела глобальная цивилизация, когда европейцы, европейская культура оказывали свое влияние на все континенты. На земном шаре больше не осталось углов, куда не ступала бы нога христианского миссионера, исследователя-натуралиста, представителя промышленных или торговых компаний. Сотни и тысячи солдат «цивилизованной» Европы расползлись по всему миру, расширяя владения «своих» территорий. Англия за счет захваченных колоний и полуколоний превращается в Великобританию; французскими владениями делаются страны севера Африканского континента, часть Индокитая; молодые Соединенные Штаты теснят владения Испании и Англии; Россия устремила свои взоры на «ближнее зарубежье»: Балканы, Кавказ, Среднюю Азию, упершись в конце концов в Японию и Китай.

В ХIХ веке столкнулись две цивилизации разных социальных уровней: буржуазная с добуржуазными социально-экономическими укладами; владеющие нарезным оружием армии – с быстроногими лучниками первобытных культур; знатоки Шекспира и Библии – с носителями шаманских представлений. Так утверждалась цивилизация ХIХ века – века романтического и кровавого одновременно. Ожидаемое ранее всеобщее «царство разума» с его бессмертными лозунгами «свобода», «равенство», «братство» оказалось «унесенным ветром». Наступило царство динамичного общежития, когда создавались и рушились миллионные состояния, перемешивались языки и народы, шла гигантская интернационализация культур. Авантюризм и предприимчивость, безжалостная конкуренция лиц и целых народов становятся нормой общежития, превратив в историю гуманистические устремления мыслителей прошлого. На место ожидаемой ранее «свободы личности» пришла «свобода капитала» со всеми его последствиями.

Этот процесс не мог не затронуть философию. Новая эпоха создала новую социально-политическую и духовную реальность, которая требовала своего осмысления. Сформировавшееся естествознание раскрыло новые закономерности бытия, а бурные социальные процессы заставили философов по-новому взглянуть на историю и человека, в котором все ярче проступали наружу не только его биофизиологическая природа, но и социальные признаки.

На духовную историю Европы ХIХ века наложила колорит Великая Французская революция, вознесшая на «олимп» власти и славы французского капрала Наполеона Бонапарта, умершего в изгнании на далеком острове Святой Елены в 1821 году, но за десятилетний период своего господства сумевшего потрясти феодально-монархическую Европу от Мадрида до Москвы (с «заездом» в Рим). В философии к традиционным её проблемам (онтология и гносеология) прибавились проблемы философии истории и её законов (если таковые имеются), рассмотрение роли духовности индивида и общества; требовалось осмысление новой картины мира, открываемой естествознанием. Если ХVII век в истории философской мысли можно назвать «английским», а ХVIII – «французским», то ХIХ век заслуживает название века торжества немецкой философии. Центром внимания в немецкой философии становится человеческая духовность, а в ходе ее рассмотрения философы выходили на онтологические, гносеологические и социальные проблемы, на анализ общечеловеческой истории. «Я есть путь, и истина, и жизнь» – эта евангельская истина словно вошла в сознание философов ХIХ века, поскольку все философские искания теоретиков, казалось бы, разных направлений были пропитаны духом антропологизма: мысли вращались вокруг человека, его предназначения, его роли во всемирной драме бытия, местом действия которой оказалась рядовая планета Солнечной системы – Земля.

Кант – мыслитель ХVIII века и родоначальник философских проблем ХIХ века.

Иммануил Кант (1724-1804) относится хронологически к мыслителям ХVIII века, но поднимаемые им проблемы, намечаемые пути подходов к их решению оказались в центре внимания философов последующего столетия, хотя сам он лишь отчасти стал свидетелем нового столетия с его блеском и нищетой философской мысли. Внешняя жизнь Канта не примечательна какими-либо событиями или резкими потрясениями: он родился, учился, работал и умер в Кенигсберге (ныне Калининград, РФ). Вся его сознательная жизнь связана с Кёнигсбергским университетом, где он прошел путь от ассистента до профессора и ректора университета, ушел на пенсию уважаемым всеми гражданином города и знаменитым в Европе философом.

Но в развитии мировоззрения был определенный перелом, когда он от рассмотрения вопросов физического мира сделал резкий переход к рассмотрению вопросов мира метафизического, т.е. умопостигаемого. Водоразделом этого перехода явилась его магистерская диссертация «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира» (1770), когда он уходит от анализа мира чувственно воспринимаемого и обращается к рассмотрению мира «умопостигаемого», анализу которого посвящены написанные им три «критики»: «Критика чистого разума» (1781), «Критика практического разума» (1788), «Критика способности суждения» (1790). Наличие в заголовках всех работ слова «критика» следует понимать не как разгром, а как анализ, исследование. В этом случае рассмотрение философского наследия Канта становится более понятным и осмысленным.

Для философии наиболее важным является наследие «критического» периода, т.е. написанное после 1770 года, но и развиваемые Кантом мысли «докритического» периода вызвали потрясение в умах его современников. Итоговой работой этого периода явилась его «Всеобщая естественная история и теория неба», которую можно рассматривать как обработанную естествоиспытателем пантеистическую картину мира Джордано Бруно.

В «критический» период своей деятельности Кант как бы переводит свой взор с неба на землю, обращается к анализу мыслительно-познавательной стороны человека, стремится понять сущность межчеловеческих отношений, обращается к рассмотрению истории, при этом опирается не только на наследие великих философских предшественников, но и смело выдвигает новые идеи, вошедшие позже в арсенал исследований продолжателей его поисков. Кант наметил пути дальнейшего исследования природы, общества, человека, человеческого познания, определил контуры самой теории познания, обращая при этом внимание на основную ценность Вселенной – на человека, отведя даже Богу «место объекта веры», поскольку его бытие нельзя ни доказать, ни опровергнуть естественнонаучными методами, а сама вера опирается лишь на «метафизические» рассуждения.

Кант-естественник присоединяется к материалистической космологии Левкиппа, Демокрита, Эпикура, Лукреция Кара, их идее атомного строения всего Космоса. Но он не согласен с их положениями о случайности превращения атомов в тела и миры; мысль о прямолинейном движении Кантом отметается «с порога»: он находит ее «несуразной». «Я считаю, – пишет Кант, – наоборот, что материя подчинена некоторым необходимым законам. Я вижу, как из её состояния полнейшего разложения и рассеяния вполне естественно развивается некое прекрасное и стройное целое. И происходит это не случайно и не вслепую, а... необходимо вытекает из естественных свойств» (Антология... Т. З. С. 92).

Вместе с тем, признав материю как первичное вещество всего мироздания, наличие в ней определенных законов (а не «случайностей» атомистов древности), Кант в итоговых характеристиках материального бытия оказывается близким положениям Аристотеля, поскольку пишет, что материя не может уклониться от стремления к совершенству. Материя «необходимо была поставлена в такие благоприятные условия некоей господствующей над ней первопричиной. Этой причиной должен быть Бог уже по одному тому, что природа даже в состоянии хаоса может действовать только правильно и слаженно» (См. там же. С. 93). Даже если всю картину мироздания можно объяснить, опираясь на механические причины, то трудности оказываются непреодолимыми, как только мы попытаемся понять причину появления «одной только былинки или гусеницы». Потому переход от неживого к живому естественным путем невозможен.

В своей «небулярной теории» Кант опирался на работу физика Райта Дэрхема «Оригинальная теория и новая гипотеза о Вселенной» (1750), но обогатил её эмпирическими наблюдениями над ночным небом, которое постоянно вызывало его «удивление»; небо для Канта – это не хаотическое скопление звезд, а упорядоченное спиралевидное образование, в гигантских масштабах повторяющее планетарный характер Солнечной системы. В своей работе Кант проводит мысль о развитии всей Вселенной и таком же развитии Солнечной системы, что было новым словом в естествознании того периода. Каждый участок бесконечной Вселенной имеет свою историю, тогда как сама Вселенная вечна.

Выдвинутая Кантом гипотеза породила горячий энтузиазм у математика Лапласа, нашедшего математическое обоснование кантовой гипотезе. Сегодня предложенная Кантом модель происхождения Солнечной системы из первоначальной туманности, математически обработанная Лапласом, вошла в естествознание как модель Канта – Лапласа. Вся Вселенная предстает в ней как бесконечное множество возгорающих и сгорающих «фениксов» – отдельных миров, возникающих и угасающих элементов Вселенной. Если великие предшественники Канта: Бруно, Бэкон, Спиноза, Декарт и др. поставили задачу необходимости разработки нового естествознания, то Кант уже делает это в своей «небулярной теории», хотя к ней и привязан большой теологический довесок.

В «Критике чистого разума» Кант ставит и решает вопросы о том, почему вообще возможно познание, есть ли его пределы и возможно ли абсолютное знание, или оно всегда останется относительным. В подходе к разрешению этих вопросов Кант ставит для себя исходные постулаты: познание возможно, оно дается нам через опыт; основой познания выступают априорные (т.е. полученные до всякого опыта, врожденные категории пространства и времени) знания основных характеристик бытия, наличие в нас прирожденной способности владеть категориями. В силу этого, «чистый» разум Канта оказывается не таким уж и «чистым», поскольку в нем уже имеются основные априорные (появившиеся вне всякого опыта) знания, каркас для анализа чувственных восприятий, чувственной практики. Этим открывается простор для познания.

Но наш разум сам управляет поступившим в него чувственным материалом, определяет закономерность полученных впечатлений, а тем самым – и законы самой объективной реальности, впечатления от которой поступают в наш разум. Внешняя реальность дает нам чувственный материал, обработкой которого занимается рассудок, используя для этого наличие врожденного категориального аппарата. Эта стадия познания – аналитическая; следующей ступенью обработки, приведением в связь данных рассудочного мышления является работа высшего раздела сознания – разума. Разум осуществляет анализ приведенного в порядок, подведение его под категории, определяет закономерности, содержащиеся в исходных чувственных данных. В итоге мы получаем знание, выраженное в виде апостериорных (послеопытных) суждений.

При первом приближении к этой логике получения знаний она не вызывает возражений. Ясно проступают наружу три этапа: а) получение чувственных данных; б) аналитическая работа сознания; в) итоговый результат. Но обратим внимание на одно существеннейшее для теории познания Канта обстоятельство: Кант ведет речь не о вещах, предметах объективной реальности, а о тех впечатлениях и ощущениях, которые поступают в наше сознание от вещей и явлений объективного мира. Воздействовать на нас могут только внешние грани вещи; мир вещей предстает перед нашими органами чувств лишь миром своих внешних признаков, миром данных наших органов чувств. Поэтому все наши апостериорные знания – это знания и выводы о мире явлений. Внутренняя, сущностная сторона вещей на наши органы чувств не воздействует, нами не воспринимается, а потому наши знания, полученные на основе впечатлений, к самой вещи не относятся. Не воспринимаемая нашими органами внутренняя сторона вещи остается для нас «вещью-в-себе».

Если экстраполировать выводы Канта о непознаваемости «вещей-в-себе» на все вещи и весь «вещный» мир, то получится, что все то, что составляет науку, достижения человеческого разума, это только описание видимости бытия, но не его сущности; все законы естествознания – это наше описание поверхностного, видимого, но не сущностного. Такая позиция философа в вопросах теории познания называется агностицизмом. Кант – классический представитель этого направления. Для него все законы естествознания носят субъективный характер (как идущие от субъекта). Естествознание, по существу, в своих законах отразило мир, который предстал перед нами миром явлений, но не миром сущностей. Сама же сущность остается для нас «вещью-в-себе».

Сущность бытия недоступна рациональному знанию. Этот агностицизм не оправдывает Канта-профессора, но он становится понятным и объяснимым для Канта-протестанта: он ограничивал знание, чтобы дать место вере. Для него высшей «вещью-в-себе» выступает непостижимый для человека Бог, а весь объективный мир – его проявления, причем высшим из них выступает человек – венец направляемой Богом эволюции материи.

Ориентированной на человека как субъекта общежития выступает работа Канта «Критика практического разума» – его основной труд по этическим и социальным проблемам человеческого общежития. Какими нормами общежития, по Канту, должен руководствоваться индивид, чтобы почувствовать себя свободным членом общества? При решении этого вопроса Кант исходит из положения, что человек принадлежит двум мирам: миру чувственной действительности и миру трансцендентному (потустороннему). Он – существо не только чувствующее, но и мыслящее. При этом последний признак должен быть доминирующим в его поведении и повседневной практике. Нормой поведения должен стать категорический императив – жизнь по правилам осмысленно воспринятого долга, не затемненного никакими соображениями, вытекающего из чувственного мира. Имеются правила поведения, диктуемые условиями, в которых субъект действует, и имеются абсолютные правила, безотносительные к условиям (и даже порой вопреки им). «Существует, – пишет Кант, – только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» (Антология... Т. 3. С. 159).

Подтверждением данных общих характеристик философии Канта могут послужить слова самого Канта.

«Итак, материя, составляющая первичное вещество всех вещей, подчинена известным законам и, будучи предоставленной их свободному воздействию, необходимо должна давать прекрасные результаты» (См. там же. С. 93).

«Представив мир в состоянии простейшего хаоса, я объяснил великий порядок природы только силой притяжения и силой отталкивания – двумя силами, которые одинаково достоверны, одинаково просты и вместе с тем одинаково первичны и всеобщи» (См. там же. С. 95).

«Природа даже там, где она распадается и дряхлеет, неисчерпаема в своих проявлениях, а на другой границе творения, в пространстве несформировавшейся первичной материи, она непрестанно расширяет сферу божественного откровения» (См. там же. С. 97).

«Наш век – есть подлинный век критики, которой должно подчиняться всё. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики» (См. там же. С. 100).

«Следовательно, посредством чувственности предметы нам даются, и только она доставляет нам созерцания; мыслятся же предметы рассудком, а из рассудка возникают понятия» (См. там же. С. 108-109).

«Время есть лишь субъективное условие нашего созерцания, и само по себе, вне субъекта, есть ничто» (См. там же. С. 111).

«Наша природа такова, что созерцания могут быть только чувственными, т.е. содержат в себе лишь способ, каким предметы воздействуют на нас» (См. там же. С. 115).

«Понятия чистого разума... не вымышлены произвольно, а даны природой самого разума и потому необходимо имеют отношение ко всему применению рассудка» (См. там же, С. 131).

«Понятия разума не черпаются из природы; скорее наоборот, мы задаем вопросы природе сообразно этим идеям и считаем наше знание недостаточным, пока оно не адекватно им» (См. там же. С. 145).

«Из всего практического познания моральные законы вместе с их принципами не только существенно отличаются от всего прочего, в чем заключается что-то эмпирическое, но вся моральная философия всецело покоится на своей чистой части» (См. там же. С. 156).

«Представление об объективном принципе, поскольку он принудителен для воли, называется велением (разума), а форма веления называется императивом» (См. там же. С. 157).

«Моральный закон свят (ненарушим). Человек, правда, не так уж свят, но человечество в его лице должно быть для него святым. Во всем сотворенном все что угодно может быть употреблено всего лишь как средство; только человек, а с ним каждое разумное существо есть цель для самого себя» (См. там же. С. 166).

«Он (человек. – Ю. Б.) желает жить беспечно и весело, а природа желает, чтобы он вышел из состояния нерадивости и беспечного довольства и окунулся с головой в работу и испытал трудности, чтобы найти средства разумного избавления от этих трудностей» (С. 188).

«Величайшая потребность для человеческого рода, разрешить которую его вынуждает природа, – достижение всеобщего правового гражданского общества» (См. там же. С. 189).

За эту мысль Кант может быть прощен за все его теоретические «прегрешения»! Не случайно, нацистские бонзы сомневались в арийском происхождении Канта; прислуживающие им френологи даже осквернили его могилу, чтобы произвести измерение черепа.

Фихте и Шеллинг как предшественники гегелевской философии.

Иоганн Готлиб Фихте (1762-1814) – выходец из крестьянской семьи, профессор Йенского и Берлинского университетов, первый выборный ректор последнего (с 1808 г.), вошел в историю философской мысли как автор «наукоучения» – своеобразной философско-методологической теории, где была предпринята попытка синтезировать все предшествовавшие естественнонаучные и философские теории в едином «наукоучении». Через такую теорию станут понятны Бог, мир, человек, его сознание и предназначение в обществе, а также раскроются смысл и назначение самой истории. Все его работы (Первая из них – «Опыт критики всяческого откровения» – издана в 1792 году без указания имени автора),заканчивая лекциями о «наукоучении», прочитанными в Берлинском университете осенью 1813 года, представляют собой единую мысль, но не завершенную, не раскрытую до конца. Видимо, виной тому послужили определенные пороки, содержавшиеся в самой идее «наукоучения», которые шли вразрез со всем опытом развития философской мысли, с положениями традиционного богословия (даже в его протестантском варианте), с данными естествознания того периода, с повседневной человеческой деятельностью.

Наукоучение Фихте представляет собой выросший на кантовском агностицизме субъективный идеализм, но он оказался чрезвычайно затемненным, ищущим, поскольку сам Фихте, создается впечатление, не до конца продумал финитные задачи своей теории, а опирался, скорее, на вдохновение, нежели на вдумчивую аналитику развиваемой концепции. Но даже написанное им показывает в авторе недюжинного мыслителя, выступившего с претензией создать новую теоретико-практическую философию, которая сделает ненужными все иные теории любого «профиля». Как полагал сам Фихте, после утверждения в общественном сознании «наукоучения» никаких иных наук не останется вовсе, поскольку всё будет уяснено.

Фихте, отталкиваясь от Канта, начинает свою теорию с анализа самосознания, мыслящего «Я». Наше «Я» – это не просто мышление, а это мысленное напряжение, своего рода воля, хотение, экстаз. Этому «Я» противостоит «не-Я», чувственные вещи. Они потому суть вещи, что на них обращено внимание нашего «Я». Наша мысль как бы упирается в объект, в вещь, а потому они становятся «не-Я» (т.е. в них присутствует чувственная данность плюс частичка нашего сознания). Следовательно, мы видим, воспринимаем чувственный мир лишь в силу того, что все объекты, на которые обращено наше внимание, выступают как «не-Я». Отсюда следует вывод, что наше сознание делает сосуществующим «не-Я», т.е. внешний мир. Вот как это разъясняет сам Фихте: «Источником всякой реальности является „Я“, так как оно есть непосредственное и безусловное полагаемое. Только через посредство „Я“ и вместе с ним дается и понятие реальности. Но „Я“ есть потому, что оно полагает себя, и полагает себя потому, что оно есть» (Антология... Т. З. С. 206).

Следующий шаг движения мысли Фихте – это понять всю объективную реальность, найти для неё другое, не человеческое «Я». И Фихте это делает, вводя понятие «абсолютного Я». Это надмировое и одновременно внутримировое «Я» является творческой силой Вселенной, её движущей основой и сущностью. Без этого абсолютного «Я» не было бы мира, но одновременно и без мира не было бы этого мирового «Я». Если в видимом эмпирическом мире «Я» и «не-Я» разграничены («Я» – это субъект, человек, «не-Я» – это объект, бытие), то во всей Вселенной «Я» и «не-Я» – нераздельное целое. Лишь в человеке они разделяются. Фихте не смущает даже тот факт, что в его картине мира исчезает христианский Бог с его атрибутами: он оказывается обремененным материей. Но избранный им методологический принцип рассмотрения бытия обязывал его рассуждать именно так. «Абсолютное „Я“ бесконечно и неограниченно, оно объемлет в себе всяческую реальность» (С. 210).

Зрелые годы жизни Фихте совпали с динамичным периодом в истории Европы: Великая Французская революция, разгром Наполеоном союзной австро-русской армии под Аустерлицем (хотя сам Наполеон ожидал обратного исхода), вторжение наполеоновских войск в германские земли и распадение многочисленных курфюрств и княжеств, оккупация Германии. Это ЗАСТАВИЛО Фихте развернуть свое «наукоучение» к общественным вопросам, попытаться его положениями расшевелить мещанское сознание бюргеров, превратить их в граждан. Тут оказалось как раз уместным развиваемое в «наукоучении» положение о деятельной интуиции (интеллигенции – по терминологии Фихте), которое местами звучало как самый настоящий гимн деятельности.

Но это была всего-навсего теория деятельного сознания, а не теория реальной политической или материально-практической деятельности. В условиях оккупации Берлина (хотя и призрачной, поскольку оккупация в тот период означала лишь национальное унижение, но не грабежи и насилие, чего насмотрелось человечество в ХХ веке) Фихте делается трибуном, философом городских площадей. Но понять его было не просто. «Не для праздного самосозерцания и размышления и размышления над самим собой и не для самоуслаждения своими благочестивыми чувствами ты существуешь – нет, для деятельности существуешь ты; твое действие, и только оно одно, определяет твою ценность» (См. С. 235). Перед лицом национальной трагедии почти призывом к взрыву звучали слова Фихте: «Личная жизнь должна быть приносима в жертву идее; та жизнь, которая осуществляет это, есть единственно истинная и справедливая жизнь и, следовательно, с точки зрения истины и подлинной действительности, и индивидуум вовсе не существует, ибо не должен иметь никакого значения и должен погибнуть, и, напротив, существует единственно род, ибо последний должен быть рассматриваем как единственно существующий» (См. С. 236). Фихте словно звал нацию к самоубийству: «Свободные и благородные, всецело наслаждаясь предвидением жизни, которая разовьется из нашей гибели, приносим свою жизнь в дар на алтарь вечной жизни» (См. С. 238).

И однако же Фихте – исторический оптимист. Он не просто верил, а был убежден в приходе нового времени. Но для такого прихода необходимо воспитать самого человека. Самый существенный вклад в это должны внести усвоившие «наукоучение» ученые. Они призваны указать людям на их пороки и слабости, избавить людей от заблуждений. Но автоматически, стихийно такая переделка не произойдет. «Действовать! Действовать! – вот для чего мы существуем». На этой оптимистической ноте заканчивает Фихте свою небольшую работу «Ясное, как солнце, наукоучение».

Фридрих Вильгельм Иезеф Шеллинг (1775–1854) в возрасте 22 лет стал профессором Йенского университета, где поражал своих слушателей свежестью мысли, философской эрудицией, внешним обаянием. На его публичные лекции (были такие в практике университетов того периода, когда в свободные от академических занятий дни устраивались лекции для «чистой» публики, посещение которых считалось признаком хорошего тона) приезжали не только знатные горожане, но и титулованные особы.

Чем же мог привлечь внимание публики Шеллинг? Ответ можно сформулировать кратко: Шеллинг перевел на язык философии «небулярную» теорию Канта, связав её с новейшими достижениями естествознания своего времени, особенно с открытием электричества и электромагнитных полей. А поскольку естественные свойства магнита уже были известны и магнитная стрелка помогала Колумбу и Магеллану, то объективно пришло время переосмысления картины мира, но причем такое, чтобы оно не подрывало основ религиозного мировоззрения. Да и сам Шеллинг, выпускник Тюбингенского теологического института (где, напомним, он свел дружбу со студентом-старшекурсником Гегелем, а вместе они, под влиянием энтузиазма от Французской революции, посадили «дерево свободы», отметив это событие пивом и пляской), был далек от мысли уклонения от религии: в его намерения входило только пересмотреть некоторые положения религиозного мировоззрения с учетом достижений данных естествознания. Результатом такого «переосмысления» явилась разработанная им «философия трансцендентального идеализма», которая принесла славу Шеллингу.

В этой философии Шеллинг, по существу, разрабатывает новую «философию природы». Отталкиваясь от кантовой идеи эволюционного развития Вселенной и положений философии Фихте о наличии в природе абсолютного сверхразумного «Я», опираюсь отчасти и на пантеистические идеи Бруно, Шеллинг критически их переосмыслил и объединил в единое миропонимание, одновременно не уклоняясь и от принципиальных положений идеализма. Природа духовна изначально, в силу своей природы. Но эта изначальная духовность постоянно развивается, усложняется вместе со всей природой, пока не проявляется в виде сознания. Материальное и духовное в природе – это её противоположности, которые проявляются как противоположность духа и тела в человеке. «Природой мы можем назвать совокупность всего того, что лишь объективно в нашем знании; совокупность же всего субъективного, наоборот, назовем «Я», или интеллигенцией. Понятия эти противоположны друг другу» (Антология... Т. 3. С. 240). Природа может существовать без субъективной интеллигенции. Задача философии понять, как субъективное приходит в объективное, в природу.

Естествознание, указывает Шеллинг, приближается к раскрытию всеобщей одухотворенности природы. Так, пример с магнитом, законы тяготения показывают нам, что идеальное вплетено в материальное. Следовательно, оно существует объективно, но в неживой природе оно проступает как неудачная попытка выразить себя, в её высоких проявлениях мы уже видим жизнь, чувственность, сознание, обращенное на природу (одновременно и на самое себя как на незрелую форму сознательности). Поскольку лишь трансцендентальная философия раскрывает природу сознания, то она должна явиться первонаукой философии (См. С. 249). Наше субъективное «Я» может усомниться в реальности бытия, но остается само это сомнение. Следовательно, мир мыслей о природе и сама эта природа тождественны. Трансцендентальная философия обязана показать эту тождественность (См. С. 251).

Поставив вопрос о тождестве бытия и мышления, Шеллинг уже в самом сознании стремится отыскать причины такой тождественности. Поскольку сознание для субъекта выступает как знание объекта, то объект тем самым загораживает сам процесс познания. Но если объект отграничить от сознания, то оно превращается в самодовлеющее начало и само становится объектом исследования, оно оказывается волей, проходящей свои ступени развития. Воля – творческая сила, созидающая второй мир, свободная в своей деятельности. Воля – атрибут каждой интеллигенции, но всего полнее она развита у художника, своим творчеством создающего свободный от реальности мир (писатель и его герои, художник со своими полотнами и т.п.). «Общим органоном философии и заключительным аккордом во всей её архитектонике оказывается философия искусства» (См. С. 256).

Но сама воля, по признанию Шеллинга, не может стать предметом рационального знания. В итоге получается философия, которая оказывается бессильной перед поставленными ею проблемами. Это – отрицательная философия. Дойдя до этого пункта в развитии своей теории, Шеллинг останавливается всерьёз и надолго. Он оставался авторитетным философом Мюнхенского университета, но прежнего блеска мыслей и идей в его лекциях не стало. Он приступил к чтению курса «Философия Откровения», которым многих разочаровал. «Гора родила мышь» – так отозвался о лекциях Шеллинга приезжавший в Мюнхен слушать эти лекции русский дворянин Ив. Киреевский, будущий талантливый теоретик философии славянофилов.

Исследователи причин духовного перелома Шеллинга его обращение к религиозно-теософским вопросам связывают со смертью его жены Каролины, которую он в полном смысле слова «отвоевал» у своего друга-литератора и писателя-романтика А. Шлегеля. Каролина вдохновляла его на творчество, придавала блеск его мысли. Смерть любимой женщины оказалась и смертью его таланта и жизнелюбия. Шеллинг растерял друзей, рассорился со всем миром, замкнулся в себе, стал завистлив к растущей славе философа Гегеля. Обвинял своего бывшего друга в плагиате. Так что его обращение к религии и мистике было вполне закономерным явлением. Вторая жена принесла в его семью детей, но не тепло и счастье.

Однако и в период увлечения «философией Откровения» в его идеях порой проблескивал прежний Шеллинг. Так, рассматривая Бога и пытаясь как-то объяснить наличие в мире зла, Шеллинг причину этого видит в наличии у «абсолютной сущности» темной бездны – второго божественного «Я», которое и виновато в мировом зле. Сам же Бог, не будучи обремененным этой черной бездной, не только всесилен, всезнающ, всемогущ, но и всемилостив, всеблаг. Из вариации этих идей и состояла его «философия Откровения».

Вместе с тем Шеллинг заслуживает того, чтобы раздел о нем закончить на светлой ноте: «Идеализм есть душа философии; реализм – её тело; лишь в своем сочетании они образуют единое целое... Там же, где идеальное начало действительно избыточествует, но не может найти примиряющей и посредствующей основы, оно порождает темный и дикий энтузиазм, самооскопление, в области философии проявляющийся в форме отречения от разума и науки» (См. там же. С. 278). Эти слова следует рассматривать как духовную исповедь позднего Шеллинга.

Философия Гегеля – итог развития идеализма в Германии, источник философских идей ХIХ–ХХ веков.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) – немецкий философ-идеалист первой трети ХIХ века. По силе мысли, энциклопедичности своих познаний, многовекторности поставленных проблем Гегеля можно сравнить только с величайшим мыслителем древности Аристотелем. Различие же между ними будет состоять в том, что Аристотель оставил нам классическую систему философского дуализма, Гегель – систему абсолютного идеализма. (Гегелевская философская система названа «абсолютным идеализмом» потому, что, согласно его теории, все произошло, как это будет показано ниже, из Абсолюта – высшей первоосновы мира).

Гегель родился в Штутгарте, окончил Тюбингенский теологический институт. Первые семь лет после окончания института был представителем «свободной профессии» – домашним учителем сперва в Берне, потом во Франкфурте-на-Майне. С 1801 года начинается тридцатилетний период его педагогической деятельности.

В 1801–1806 годах Гегель читает лекции по философии в Йенском университете. В этот период он много печатается в «Критическом журнале философи» (издает журнал совместно с Шеллингом) и пишет большую работу «Феноменология Духа», названную позже «источником и тайной гегелевской философии» (К. Маркс). С 1808 по 1916 годы Гегель работает директором Нюрнбергской гимназии, одновременно завершая написание своей основной философской работы – «Наука Логики». В 1816 году его приглашают на должность профессора Гейдельбергского университета, а через два года Гегеля приглашают уже в Берлинский университет, где он проработал до конца своей жизни, оставив после себя славу виднейшего философского авторитета Германии. За время работы в Гейдельберге Гегель издает трехтомную «Энциклопедию философских наук», в Берлине – «Философию права»; значительная часть работ Гегеля была издана уже после его смерти на основе записей лекций, выполненных правоверными гегельянцами.

Писать о философии Гегеля трудно. И дело не только в специфичности языка его философии (в сравнении с языком Гегеля язык работ Фихте гораздо сложнее), но и в специфичности самого гегелевского мышления, поскольку разработанная им система построения теории позволяла автору давать самые неожиданные повороты своей мысли, смещения в акцентах подходов к проблемам, но при всем том все рассматриваемое Гегелем у него уравновешено, гармонизировано, и он порой подводит читателя к выводам и сравнениям, которых читатель и не ожидал. Понять и раскрыть полностью философию Гегеля – это быть на уровне философского интеллекта Гегеля. Но претензии подобного рода пока не наблюдались еще ни у одного историка философии, хотя о философии Гегеля написано множество работ, а начинали их писать почти сразу же после смерти великого мыслителя. Исследования гегелевской философии продолжаются и сегодня, причем авторы не повторяют друг друга: в широком рукаве гегелевской философии идей хватает для всех.

Для Гегеля философия – это не декартовские корни «древа познания», не мировоззрение, не общая теория бытия, а она есть единственная наука; все прочие науки, как естественные, так и общественные, – это всего лишь приложения, иллюстрации философии. «Моим намерением было, – писал он, – способствовать приближению философии к форме науки – к той цели, достигнув которой, она могла бы отказаться от своего имени любви к знанию и быть действительным знанием» (Антология... Т. 3. С. 286). И он это делает. «Именно в вопросе об отношении философии к действительности и господствуют недоразумения, и, таким образом, я возвращаюсь к тому, на что я указал раньше: философия именно потому, что она есть проникновение в разумное, представляет собой постижение наличного и действительного, а не выставление потустороннего начала, которое, Бог знает, где существует» (См. там же). Задача философии, подчеркивал Гегель, постичь то, что есть, «ибо то, что есть, есть разум» (разрядка наша. – Ю. Б.).

Тут мы подходим к отправной посылке гегелевского идеализма, к его учению об «абсолюте» – первооснове всего бытия, к картине его проявления в природе, истории, в духовности общественной жизни, в самом человеческом сознании, которое само есть проявление «абсолюта». В гегелевской философии абсолют выступает под многими именами: он и дух, и идея, и разум, и философское определение Божества. Путь становления материально-сущего и субъективно-духовного рисуется Гегелем как закономерное превращение абсолютного «бытия-в-себе» в «бытие-для-себя», в результате чего исходное абсолютное становится природой, живой материей, человеческим обществом, завершая ступени своего воплощения человеческим сознанием, несущим в себе все богатство Абсолюта.

Абсолютное, сделавшись объективно существующим, раскрыло в реальном бытии всё скрытое в себе богатство свойств и признаков; подобно тому, как женщина в зеркале видит всю свою красоту, так и Абсолют «познал себя» в богатстве раскрывшихся всех своих признаков. Объективное бытие только показало скрытое в Абсолюте, стало для него «зеркалом» его богатства, которое в концентрированном виде выражается в виде понятий, носителями которых выступает «субъективный дух» – человек. Вот как эту «ясную» картину возникновения бытия поясняет сам Гегель. «Природа есть отчужденный от себя дух, который в ней лишь резвится; он в ней вакхический бог, не обуздывающий и не постигающий самого себя, в природе единство понятий прячется» (См. там же. С. 332). В природе дух «резвится» потому, что он не знает самого себя; познание им себя самого происходит только тогда, когда он развернет все свои определения (признаки) и достигнет ступени человеческого сознания, где выразится как понятие, т.е. понимание самого себя. И этот процесс понимания будет настоящей философией, поскольку только она раскрыла весь процесс движения абсолютного духа от самого себя к природе и в конце концов к человеческому сознанию, и выразился в виде понятия – мысленной картины богатства Абсолюта. Всё естествознание, все изобилие исторических и гуманитарных наук (даже наук будущих) – это всего лишь иллюстрация воплощенного в реальность духа (и потому не случайно, свою первую серьезную философскую работу Гегель назвал «Феноменология Духа», а исследователи гегельянства определили её как «источник и тайна гегелевской философии»).

Четко определив исходную «субстанцию» (первоначало), Гегель уже свободен в дальнейшем раскрытии всех сторон мироздания. Подобно духу, пишет он, и внешняя природа разумна, божественна, представляет собой самораскрытие идеи. Её стороны показываются Гегелем в «Энциклопедии философских наук», когда все естествознание описывает процесс превращения механической материи в химическую, химической – в органическую и разумную (механизм – химизм – организм, по терминологии Гегеля). Но в действительности за этим надо видеть не процесс эволюции материи, а ступени развертывания богатств духа. В «организме», как высшей форме материального торжества духа, проступает наружу и его конечное воплощение – сознание, которое также проходит свое становление – историческое и индивидуальное. Ступени исторического сознания: художественно-мифологическое, религиозное, философское; ступени индивидуального сознания: чувственно-образное, рассудочное, понятийное (под последним подразумевается философское мышление индивида, его способность рассмотреть за чувственностью его идеальную основу – понятие).

Для Гегеля мир познаваем, познаваем полностью и абсолютно. Это возможно, согласно его философии, в силу того, что идея-понятие познает идею-природу. Отраженные в понятии признаки природы на самом деле являются признаками заключенной в ней идеи, собственных закономерностей природа в себе не содержит. Каждый её элемент, каждая частичка – это степень её тождества с заключенной в ней идеей. В итоге все познание превращается в самопознание. Истина и предмет совпадают с идеей предмета. Поскольку идея присутствует во всех формах бытия, то описание сущностных признаков бытия – это описание идеи данного бытия. В этом положении Гегеля кроются истоки его многочисленных «философий», оформленных в виде специальных работ: «Философия искусства», «Философия религии», «Философия истории», «Философия права», поскольку все они проступают ступенями инобытия Абсолюта.

Подход Гегеля к природным и общественным явлениям, как следует из уже показанного, насквозь идеалистичен, но фактическая картина описания реальности поражает читающего его произведения: он энциклопедист, человек, стоящий на вершине естествознания и вообще научной мысли своего времени, бывший в курсе географических и этнографических открытий, теорий и гипотез своего времени. Его абсолютный идеализм насыщен естественнонаучным и историческим материалом. Гегель стремится всюду проследить связи и переходы, закономерности развития, будь то природа, общество или субъективное сознание. Читать Гегеля – это окунуться в умственную и социальную атмосферу начала ХIХ столетия, атмосферу юности буржуазии, когда общество словно заново проснулось, отреклось от прежних кумиров и воззрений, увидело окружающий мир полным жизни и динамичного напряжения.

Гегель вошел в историю как автор диалектического метода мышления. Хотя сам термин «диалектика» был известен ещё с античных времен, но Гегель превратил диалектику в науку, хотя и на идеалистической основе. Как уже было показано ранее, для Гегеля подлинной диалектикой обладает абсолютный дух, а человеческое мышление его повторяет. Только диалектическое мышление, полагал Гегель, способно постичь противоречивую сущность Абсолюта, которая составляет его природу и движущую силу. Отсюда и совет Гегеля: чтобы понять какое-либо явление, нужно раскрыть его противоречие, показать его развертывание. Потому на диалектику Гегеля рациональнее смотреть как на преимущественно идеалистическую, поскольку Гегель не отрицал и объективную диалектику, хотя она подчинена диалектике высшего порядка – диалектике духа и его действительного органа – сознания. Он не обошел молчанием и диалектику индивидуальной духовности, когда засилье превращается в протест, печаль – в радость, гордыня оборачивается падением, скорбь сменяется улыбкой. Под этими словами мог бы подписаться и материалист.

Как свидетель бурной эпохи рубежа двух столетий, Гегель не обошел молчанием и социальные вопросы, волновавшие в то время общество. Но если французы лозунг «Свобода!» вынесли на площадь, то Гегель свободу делает свойством Абсолюта, а следовательно, и нашего сознания. Молодые последователи Гегеля были готовы объявить гегельянство знаменем социальной революции, но сам Гегель успокаивает их революционный пыл своими работами «Философия истории» и «Философия права». На просторах истории мировой дух уже не веселится в вакхических плясках, а «шествует», прокладывая путь всеобщему, закономерному, тотально-необходимому. Шествие духа по земле – это взлет и угасание цивилизаций, а свое «успокоение» дух находит в прусской монархии, формируя совершеннейшее общежитие.

В нормальных условиях формой проявления «всемирного духа» является гражданское общество с его закономерным укладом жизни, формами политического правления, мудростью законодателя и правителя. Гегель уловил дух «тройственного союза» европейских монархов и повышение роли в нем прусской монархии, отодвигающей на вторые роли «далекую Московию». Для Гегеля прусские социально-политические порядки становятся образцом общежития, а главный пруссак Вильгельм II – выразителем всемирного духа (хотя в 1806 году он назвал всемирным духом Наполеона, когда увидел его вступающим в Йену). В теоретических построениях Гегеля берлинского периода его творчества, посаженное им когда-то «дерево свободы» окончательно засохло, а потому отыскивать в его философии «дух революции» можно лишь при условии, если обламывать от цельного дерева гегельянства отдельные ветви, поскольку Гегель двигался от юношеского энтузиазма к зрелому консерватизму по мере того, как все глубже узнавал людей и жизнь.

Однако нельзя не признать, что теоретическое наследие Гегеля – ярчайшая страница в истории мировой философской мысли. Гегель мыслил масштабно, оперируя предельно широкими обобщениями, отточенностью формулировок; его в общем-то тяжеловесный язык местами сам превращается в «вакхического бога». Не случайно Герцен, когда познакомился с оригинальными работами Гегеля, сравнил знакомство с гегельянством с выходом парусника в открытое море, когда кругом открываются «такая глубина, ясность». Ленин, основательно засевший за Гегеля в 1914 году, настойчиво советовал всем марксистам изучать Гегеля, хотя позже, в своей социально-политической практике, забыл гуманистическую направленность гегелевской философии, а настольной книгой пролетариата стал Коммунистический манифест.

Для историка философии особую ценность представляет гегелевская методология анализа истории философии. Для него вся совокупность прежних философских концепций – это не галерея имен и теорий мыслителей разного теоретического уровня и достоинств, а непрерывная нить идей, направленных на постижение первосущего. Он не делает различий между материализмом и идеализмом, почти одинаково пишет об атомисте Демокрите и идеалисте Платоне, но Платона признает ближе стоящим к истине, к правильному пониманию бытия. Атом – это неделимое, постоянное, конечное, застывшее; первоначало нельзя представить как хаос движущихся атомов, из которых позже возникает все многообразие форм бытия, в том числе живая материя и сознание. Одно, уже в силу своей природы, стать другим не может (мертвое – живым), в то время как идеалистические концепции древности такие превращения допускают.

Отсюда идет и общая оценка теоретических достижений прежних философов: все теории имеют право на существование, но их значимость, ценность определяются тем, насколько они приближают нас к постижению истины. Идеалисты древности (Сократ, Платон и др.) стояли ближе к «истинной» философии, нежели материалисты Фалес, Анаксагор, Демокрит и другие. Поэтому на все теории прошлого следует смотреть как на моменты самопознающего духа. И лишь в Новое время (читай: «гегелевское») абсолютный дух смог выразиться в законченной философской теории. Личной заслуги автора новой теории (т.е. Гегеля) в этом нет; в этом заслуга всего немецкого народа, которого избрал всемирный дух местом своего обитания. Гегель, сам того не ведая, через столетие оказался «ко двору» идеологам нацизма и фашизма, а своим оправданием войн отбросил идею Канта о желательности «вечного мира» для народов.

В заключение настоящего раздела приведем несколько высказываний из произведений Гегеля, чтобы сделать более убедительными данные здесь характеристики его философии.

«Когда я знаю, как нечто существует, говорят, что я обладаю истиной... Истина же в более глубоком смысле состоит, напротив, в том, что объективность тождественна с понятием. Об этом-то наиболее глубоком смысле истины идет речь, когда говорят об истинном государстве или об истинном произведении искусства. Эти предметы истинны, когда они суть то, чем они должны быть, т. е. когда их реальность соответствует их понятию» (См. там же. С. 326).

«Бытие достигает значения истины, так как идея есть единство понятия и реальности; бытием обладает теперь, следовательно, лишь то, что представляет собой идею» (См. С. 327).

«Дух пребывает только у себя и, следовательно, свободен, ибо свобода состоит именно в том, чтобы в своем другом все же быть у самого себя, быть в зависимости только от самого себя, определять самого себя» (См. С. 335).

«От природы никто не может искать своего права, но в общественном состоянии лишения тотчас же приобретают форму несправедливости, совершаемой по отношению к тому или другому классу. Важный вопрос о том, как бороться с бедностью, волнует и мучит преимущественно современное общество» (См. С. 343).

«Государство – есть божественная идея, как она существует на земле. Таким образом, оно есть, точнее, определяемый предмет всемирной истории, в котором свобода получает свою объективность и существует, наслаждаясь этой объективностью» (См. С. 347).

«Но единственной мыслью, которую приносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершается разумно» (См. С. 350).

«Наша философия может обрести существование лишь в связи с предшествующей и с необходимостью из нее вытекает; ход истории показывает не становление чуждых нам вещей, а наше становление, становление нашей науки» (См. С. 377).

«Окончательной целью и окончательным устремлением философии является примирение мысли, понятия с действительностью... Таким образом, философия... есть подлинная теодицея, примирение духа, постигшего себя в своей свободе и в богатстве своей действительности» (См. С. 394).

Фейербах – первый критик гегельянства, сторонник антропологического материализма.

После смерти Гегеля началось шествие его философских идей в Германии и Европе, в том числе и в России. В думающей части общества, особенно в философствующей среде, стало признаком хорошего тона и показателем развития интеллекта говорить о Гегеле и его философии, объявлять себя его сторонником или вступать в число его противников. В академической среде формируются партии старогегельянцев и младогегельянцев, внутри которых пошло деление на «правых» и «левых». Этот динамизм теоретической мысли объясняется тем, что Западная Европа, в том числе и Германия, приближалась ко второму изданию Великой французской революции, а поскольку гегелевская философия содержала в себе и большой теоретический блок социальных вопросов, то ответы на реальные запросы жизни старались найти «у Гегеля». К числу младогегельянцев принадлежал Людвиг Андреас Фейербах (1804–1872).

Фейербах начал свое обучение в Гейдельбергском университете, где внимательно штудировал теологию. Но вскоре переводится в Берлинский университет, где оказывается в числе слушателей лекций Гегеля. Из стен университета он вышел убежденным гегельянцем. Даже его магистерская диссертация называлась «О едином, всеобщем и бесконечном разуме», где автор воздает дань своему учителю. После защиты диссертации он три года работает в Эрленгенском университете, преподает логику и философию, но уже в «полугегелевском» духе. В 1830 году анонимно выходит его первая печатная работа «Мысли о смерти и бессмертии», которая положила конец его академической карьере, поскольку развиваемый в работе тезис бессмертия души далековато отстоял от богословско-религиозной трактовки этого вопроса. Жесткая реакция властей и церковных кругов на «мысли» только развязывает автору руки: он начинает писать и активно печататься, избрав темами вопросы природы, души, смерти и бессмертия, двигаясь в сторону философского материализма и атеизма, постепенно переходя от критики религии вообще к критике именно христианской религии, её мировоззренческих и нравственных основ. Он противопоставляет христианской нравственности нравственность общечеловеческую; божественному в природе и обществе – естественное; объявляет всесильное небесное Божество порождением реального человеческого бессилия.

Несостоятельность религии Фейербах стремился подкреплять пропагандой естественнонаучных и атеистических материалов, рассматривая человека как высшее звено природы, а его религиозность – не «чудом», дарованным Богом, а естественным стремлением понять себя, окружающий мир, порождением пытливой фантазии. Христианский Бог, для Фейербаха, это только вознесенные на небо и возведенные в абсолют человеческие свойства и стремления; человек сделал Бога таким, каким хотел стать сам. Результатом его критической работы над христианством явилась вышедшая в 1841 году большая работа «Сущность христианства», сделавшая автора знаменитым не только в академических кругах, но и в студенческой среде. Все молодые «гегельянцы» сразу стали «фейербахианцами».

Антирелигиозное творчество Фейербаха развивалось параллельно с его философскими занятиями. За период 1833–1838 годов он написал и издал трехтомную «Историю новой философии», где уже, в отличие от Гегеля, основное внимание уделено философам материалистической и атеистической ориентации, а сам философский процесс рассматривается не проявлением абсолютного духа, а отражением человеческого стремления понять окружающую природу и свою духовную сущность. Открытым вызовом гегельянству можно считать его вышедшую в 1839 году работу «К критике философии Гегеля», в которой он воздает должное памяти великого философа, признается в своем былом преклонении перед ним; пишет о том, что гегелевский идеализм привел его к философии, но и он же помог ему преодолеть идеализм, встать на путь естественного объяснения явлений природы, сознания, духовного мира человека. В своем взгляде на природу человека свое расхождение в этом подходе Фейербах считает принципиально важным: если Гегель увидел в человеке восходящий «дух», то для Фейербаха он есть лишь высшее проявление природы, существо мыслящее, страдающее, чувствующее, радующееся и гневающееся, склонное к общежитию, общению, чувству любви.

В 1843 году Фейербах издает свое программное философское произведение: «Основы философии будущего», где узловые вопросы философской теории (онтология, гносеология, познание, духовность и др.) рассматриваются материалистически, но материалистом сам Фейербах себя не называет. Для него главное звено философии – не изложение аспектов природного бытия, а раскрытие человека и человеческой сущности, который является естественно-чувствующим существом.

Фейербах, по сути, первым из философов сосредоточил внимание не на разуме и способностях человека к познанию, а на мире человеческих чувств, считая их основным элементом человеческого «Я», его сущностным признаком. Человеческая жизнь – это жизнь сердца. Все остальное уже привносится внешней жизнью, а сердце, сердечные переживания всегда с человеком. В силу подобной абсолютизации своей теории на человеке Фейербах в историю философской мысли вошел как сторонник антропологического материализма («антропос» – человек). Эта «человеческая» направленность философии Фейербаха позже вошла как момент в философию марксизма, но только в социально-классовом подходе к человеку: каждый вплетен в систему социальных общественных отношений; каждый либо буржуй, либо пролетарий, а потому необходимо мировое единение пролетариата, чтобы дать решительный бой и без того объединенной буржуазии, чтобы разрушить систему классовой эксплуатации. Жизнь сердца, любовь – это элементы идеалистического подхода к общественным явлениям.

Однако будет неверным полагать, что Фейербах совершенно не обратил внимания на человеческую историю, на выявление её движущих сил, целей, смысла. Он поддержал гегелевскую идею о наличии в истории своей закономерности, но она продиктована не «мыслящим разумом», а духовно-чувственной природой человека, его моральным миром, сложившимся под влиянием религии. Развитие истории – это развитие религиозных представлений, а её усложнение отражается в усложнении духовного мира человека, развитии моральных ориентиров. В итоге мораль оказывается движущей силой истории.

Но поскольку все религии, в том числе и христианская, иллюзорны, являются ложными картинами действительного мира, а потому и человеческая история определялась ложной моралью, принесшей в мир страдания и бедствия. Для будущего, чтобы человечество преодолело страдания и бедствия, нужна новая мораль, а следовательно, необходима и новая религия, в которой культом будет не мистическое потустороннее, а земное и понятное, всем одинаково близкое и нужное – любовь. Культ взаимной любви человека к человеку, всеобщее преклонение индивидуального «Я» перед всем обществом создаст новую мораль и новое общежитие людей без его современных язв. Таковы основные положения «Философии будущего».

Красавец Фейербах своим воспеванием любви покорил всю женскую часть читающей публики Германии, поскольку до него никто так вдохновенно не писал о её благотворной миссии в жизни и истории. Этим гимном сердечному чувству он завоевал сердце вдовы браунбергского фарфорового фабриканта, которая успешно справилась с заключением брака и на целых 25 лет увезла Фейербаха в деревню Браунберг, где окружила его заботой, вниманием и ревностью. В 1859 году фарфоровая фабрика Фейербахов была продана за долги, а супруги доживали свой век в глубочайшей бедности; после смерти Фейербаха не нашлось даже денег на его похороны. Его хоронили рабочие-социалисты Рехенберга, в партию которых он вступил за два года до своей смерти. В партийной работе он участвовал как лектор в рабочих клубах, пропагандируя учение об этическом социализме.

Закончим характеристику воззрений Фейербаха некоторыми выдержками из его произведений.

«Религия есть сон человеческого духа; но и во сне мы находимся не на небе, а на земле – царстве действительности» (Антология... Т. 3. С. 444).

«Религия есть тождественное с сущностью человека воззрение на сущность мира и человека. Но не человек возвышается над своим творением, а оно возвышается над ним, одухотворяет и определяет его, господствует над ним» (См. там же. С. 445).

«Наша задача состоит в том, чтобы избежать крайностей, превосходных степеней или преувеличений религиозного чувства и рассматривать природу, обращаться с ней и почитать её такой, какова она есть, – как нашу мать» (См. там же. С. 453).

«Новое время нуждается в новом воззрении, в новых взглядах на первые элементы и основы человеческого существования, нуждается, если мы хотим сохранить слово «религия», в новой религии» (См. там же. С. 456).

«Бездонно человеческое невежество, и безгранична человеческая сила воображения; сила природы, лишенная по невежеству своего основания и, благодаря фантазии, своих границ, есть божественное всемогущество» (См. там же. С. 459).

«Идеалист и в природе усматривает жизнь и разум, но как свою собственную жизнь, как свой собственный разум; то, что он усматривал в природе, он сам же в неё вкладывал; поэтому то, что он доставлял природе, он вновь присваивал себе» (См. там же. С. 460).

«Завершением новейшей философии является философия Гегеля. Поэтому историческая необходимость и оправдание новой философии по преимуществу связаны с критикой Гегеля» (См. там же. С. 464).

«И объективно, и субъективно любовь служит критерием бытия – критерием истинности и действительности. Где нет любви, там нет и истины. Только тот представляет собой нечто, кто что-то любит. Быть ничем и ничего не любить – то же самое. Чем больше бытия в человеке, тем больше он любит, и наоборот» (См. там же. С. 468).

«Истина не есть ни материализм, ни идеализм, ни физиология, ни психология; истина есть только антропология, истина только точка зрения чувственности, созерцания потому, что только эта точка зрения дает мне цельность и индивидуальность» (См. там же. С. 473).

Философия марксизма – завершающий этап развития классического немецкого идеализма и его преодоление.

Марксизм – это многовекторное направление в истории европейской философской и социально-политической мысли, которое, сложившись в 40–50 годах ХIХ века в Германии, стало интенсивно распространяться в развитых капиталистических странах европейского континента, в том числе и в России. В англо-саксонских странах классического капитализма марксизм не встретил понимания и не заимел значительного влияния, а вот Германия, Франция, Италия, особенно Россия стали для него ареалами активного воздействия на сознание, особенно обездоленных низов. В России он утвердился на многие десятилетия в качестве господствующей идеологии, а его философская основа стала последним и высшим словом мировой философской мысли, хотя сами основатели марксизма были против подобного обожествления своей теории. Более того, они неоднократно подчеркивали необходимость творческого обращения с теорией.

Поскольку марксистская философия – явление многоплановое и объемное, то в настоящем разделе темы мы остановимся в пределах разумного, лишь на показе становления философских взглядов «патриарха» марксистской философии – Карла Маркса, лишь отчасти привлекая показ воззрений его сподвижника Фридриха Энгельса.

Карл Генрих Маркс (1818–1873) родился в небольшом городке Трир, в семье пользовавшегося известностью и авторитетом местного адвоката. После окончания Трирской гимназии он в 1835 году поступает на юридический факультет Боннского университета, где проучился всего год. Но как выбранная будущая специальность, так и выбор университета Маркса не удовлетворили: он переводится в Берлинский университет. Здесь, помимо юриспруденции, он основательно штудирует историю и философию. Из Берлина он писал отцу, оправдывая свое увлечение философией: «Без философии мне не пробиться вперед». Он оканчивает университет в 1841 году с дипломом доктора философских наук, защитив диссертацию на тему: «О различии между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». В теоретическом наследии Маркса это единственное чисто философское произведение, хотя идеями философии буквально насыщено не только почти каждое его произведение, но даже и эпистолярное наследие (переписка). Основным социально-экономическим и философским произведением Маркса является «Капитал», который сам он в письме к Энгельсу назвал самым крупным снарядом, пущенным когда-либо в голову буржуазии.

Описать пути становления мировоззрения Маркса, моменты его биографии невероятно трудно. Его жизненный путь – путь подвижника одной идеи, идеи пробуждения сознания пролетарских масс к сознательному социальному творчеству: установлению на всей земле коммунистического общества, теоретические и экономические основы которого он разрабатывал. С ним рядом постоянно находились его жена графиня Женни фон Фестфален; его верный друг и единомышленник Фридрих Энгельс, три его дочери-социалистки и... нищета: литературные гонорары Маркса были случайными и незначительными; из его переписки видно, что в семье Марксов был на счету буквально каждый таллер. От полной нищеты его спасала только бескорыстная помощь Энгельса (ему от отца досталась в наследство небольшая фабрика в Англии, которую наследник благоразумно не продал).

Маркс воспитывался на всем философском наследии прошлого. Особое внимание он проявлял к социалистическим идеям и философии своих современников: Гегеля и Фейербаха. В стенах Берлинского университета он воспитывался в гегелевской атмосфере и слушал лекции правоверных гегельянцев. Но уже самим выбором темы докторской диссертации Маркс доказывает, что его взгляды обращены в сторону философского материализма. Вскоре в журнале «Немецко-французский ежегодник» (вышел всего один номер) появился философский фельетон Маркса «Трубный глас над гробом Гегеля», а сам он начинает считать себя убежденным фейербахианцем. Но оказывается, что и Фейербах с его антропологическим материализмом, абсолютизацией любовного чувства Маркса уже не удовлетворяет. Своими фрагментарными записями «Тезисы о Фейербахе» он произносит «трубный глас» своим былым увлечениям, а в написанной совместно с Энгельсом работе «Немецкая идеология» критике антропологического материализма Фейербаха посвящена целая глава.

Однако было у Фейербаха и нечто ценное, что привлекло к себе внимание Маркса: настоящий гимн природе и естественному человеку, гимн человеческим переживаниям, сострадание к человеку, отсутствие «немецкой» тяжеловесности философского языка. Это повышенное внимание к человеку было воспринято Марксом, но он расширил подход к раскрытию сущности человека. Если для Фейербаха человек есть только природно-чувствующее существо, то Маркс сосредоточил внимание на социально-деятельной природе человека, его включенности в конкретные общественные отношения. Человек из существа морального, под пером Маркса, превращается в существо социальное, а весь его духовно-нравственный мир оказывается в зависимости от существующего социально-экономического уклада. Спасение от существующего общественного зла Маркс видит не в новой религии и новой морали, а в «экспроприации экспроприаторов», то есть в революции.

Нечто подобное произошло у Маркса и по отношению к гегелевской диалектике. Сказать, повторяя слова Энгельса, что Маркс перевернул гегелевскую диалектику с головы на ноги, – это ничего не сказать. Маркс воспринял от Гегеля (как это уже было показано в теме «Диалектика») сами принципы диалектического мышления: умение видеть во всем развитие, связи, переходы одного во второе, противоречивость всех видов бытия, роль противоречия в развитии. Гегель, пусть даже идеалистически, провозгласил наличие тотальной закономерности в истории, в развитии сознания (общественного и индивидуального). Если Ленин прямо указывал: «Я предпочитаю читать Гегеля материалистически», то Маркс, как свидетельствуют его работы, постоянно стремился поступать по отношению к гегелевской философии именно так. Поэтому вполне обоснованно можно сказать: Гегель был постоянно рядом с Марксом.

Но Гегель запрятал природу, историю и человека в Абсолют; Маркс освобождает природу, историю и человека от власти Абсолюта, а диалектическое рассмотрение всех сторон материального и духовного бытия позволило Марксу стать основателем диалектического материализма. Отбросив гегелевское понимание истории как шествия «мирового духа» по земле, Маркс, работая в стране передового капитализма того времени (Англия), смог увидеть решающую роль материального производства в истории, зависимость всех сторон общественной жизни от состояния производительных сил. Это было переворотом во взглядах на историю: господствовавшее столетия идеалистическое понимание сменилось материалистическим. Так появился новый раздел марксистской философии, получивший название исторического материализма. Но границы между этими частями философии делать не следует: вторая часть философии – это перенесение методологии и принципов диалектического материализма на общественные явления. Для желающих более обстоятельно ознакомиться с философией марксизма советуем обратиться к работам Энгельса, где новая философия изложена более доступным языком, поскольку он часто писал для массового читателя.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. В чём особенности идейно-теоретических исканий ХIХ века?

2. Почему философия Канта оказалась реакцией на «век разума» и эпоху Просвещения?

3. В чём проявился оптимистический характер философского идеализма Фихте и Шеллинга?

4. Почему философию Гегеля можно рассматривать как итог развития немецкого идеализма ХIХ века?

5. В чём состоит основное противоречие гегелевской философии?

6. Какие стороны гегелевского идеализма подверг критике Фейербах?

7. Почему философия Фейербаха определяется как антропологический материализм?

8. Почему философию марксизма следует рассматривать как материалистическое преодоление философии Гегеля и Фейербаха?

Тема 16. Русская философия ХIХ века.

Социально-политическая и духовная предыстория русской философии.

Российская общественная мысль в своем затянувшемся развитии философского мышления отразила общую судьбу России и российских народов: оказавшись на стыке Европы и Азии, древняя Русь (как позже и Россия) по культуре, религии, духовным ценностям, экономическим связям тяготела к Западу и развивалась как европейская цивилизация. Но европейские народы к тому периоду, когда на необъятных просторах восточноевропейских степей и лесов формировалось новое государственно-политическое образование, уже имели свою историю, имели Платона и Аристотеля, строили театры и проводили Олимпийские игры. Европа, оставаясь политически раздробленной, духовно была объединена христианской верой и латинским языком. Для европейцев все «нехристиане» являлись «варварами» (название осталось еще от времен античности).

О существовании «славян» («светловолосых», «голубоглазых» – приблизительный перевод слова «славяне») писал уже Геродот. Византия своими причерноморскими и придунайскими владениями соприкасалась с землями «варваров», вела с ними активную торговлю, обменивая ткани, оружие и украшения на мед, воск, зерно, пушнину. Но «познакомиться» близко со славянами Византии пришлось в 911 году, когда дружина Киевского князя Олега оказалась под стенами Константинополя и осадила город. После переговоров осада была снята, византийцам пришлось уплатить пришельцам богатую дань, чтобы нежданный противник ушел в свою «скифию» (греческое название земель славян). По условиям договора на воротах Царьграда (славянское название Константинополя) остался прибитый Олегом щит, как напоминание «цивилизованным» византийцам об их военном позоре. Это свидетельствует о том, что в IХ–Х веках в Восточной Европе началось формирование нового мощного государства, с которым предпочтительнее было иметь дружбу, нежели натянутые враждебные отношения.

Между Константинополем и Римом началось настоящее соперничество за возможность приобщения «варваров» к истинам христианской религии (христианство к тому периоду уже разделилось на Западное и Восточное направления, хотя формальный раскол произошел позже – в 1054 году), но ответ на вопрос «С кем быть?» искали сами русские князья, руководствуясь социально-политическими и династическими интересами. Выбор пал на «царьградский» вариант христианства, поскольку в Восточном христианстве был принцип подчиненного положения Церкви по отношению к светской власти, когда коронованный император объявлялся «помазанником Божьим». В римско-католическом варианте христианства власть папы римского считается идущей от Христа, поэтому она выше светской власти. Верно, «Повесть временных лет», написанная православным монахом Киево-Печерского монастыря Нестором, сообщает об «испытании вер» Владимиром, когда перед ним предстали иудей, мусульманин и папист с показами достоинств именно «своих» вер. Но в действительности, как показали историки, никакого «испытания» не было; просто княжеская власть на Руси оказалась перед необходимостью идеологического и духовного объединения различных племен и народностей, составлявших в десятом веке «Киевскую Русь», – без ущерба для княжеской власти. Восточное христианство удовлетворяло этим условиям.

Весной 988 года Владимир помог византийским братьям-императорам подавить мятеж военачальника Варды, поднятый им в придунайских землях. За помощь Владимиру была обещана в жены сестра императоров – принцесса Анна. Но она не пожелала выходить замуж за «язычника» и многоженца (у Владимира под Киевом была целая слобода из жен-наложниц). Оскорбленный Владимир занял византийский город Корсунь (Херсон на Украине) и пообещал императорам Василию II и Константину IХ «прогуляться» с дружиной по их причерноморским владениям, если невеста не прибудет в Корсунь; в свою очередь, он сам дал клятвенное обещание распустить гарем, принять крещение и крестить всю Русь.

Летом 988 года в Корсунь прибыл пышный кортеж Анны в сопровождении блестящей свиты и многочисленного духовенства. Владимир и его дружина в Корсуни приняли крещение, а по дороге в Киев было крещено население городов и селений, мимо которых проезжал свадебный кортеж. В Киеве началось приобщение к «святой равноапостольской церкви» киевлян: жителям было приказано явиться к небольшому притоку Днепра на крещение, «а кто ослушается – да будет враг князю». Под охраной дружинников киевлян погнали к Днепру, а дома сбежавших от крещения сжигались.

После Киева пришла пора крещения жителей Великого Новгорода. Здесь дело не обошлось без побоища между сторонниками Христа и сторонниками Перуна. Но в целом процесс крещения Руси растянулся на несколько столетий. Даже Стоглавый Собор 1551 года в своем итоговом документе «Стоглав» отметил наличие многочисленных «языческих» элементов в религиозной жизни и бытовой практике верующих.

Вместе с христианством на Русь пришла многочисленная религиозная, богословская и богослужебная литература (Священное Писание, Священное Предание, Апостол, Требник, Четьи Минеи, Жития православных святых и др.). Византийским священникам пришлось изучать славянский язык, а великокняжеская знать стала проявлять интерес к греческому. Параллельно в открывающихся монастырях готовились национальные кадры священнослужителей, формировалась соответствующая идеология, распространялось новое миропонимание и новое мировоззрение, христианизировалась «языческая» культура, внедрялись новая мораль и вытекающие из христианства семейно-бытовые правила общежития. Церкви предстояло не только утвердить православие, но и теоретически обосновать его истинность. Активизировалось богословие – теоретическое подтверждение исключительности и истинности именно данной религии и, соответственно, ложности всех остальных. Начался период становления и развития философского мышления.

Присылаемые Константинополем митрополиты (Русь, как окормляемая Византийской церковью территория, была объявлена метрополией, отсюда и «чин» верховного церковнослужителя) были не только обладателями высшего, после патриарха, звания, но и эрудированными богословами и философами. Иначе и не могло быть: им предстояло не только блюсти «малое стадо» христиан (слова митрополита Илариона), но и всемерно расширять его, уметь противостоять проявлению рудиментов «язычества», добиваться того, чтобы «чистая Христова вера» стала внутренним убеждением каждого.

Философия в России вплоть до ХIХ века не выступала в своем «чистом виде». Русские философы не писали «категорий», как это сделал Аристотель; в их наследии не найдем работ, подобных «Критикам» Канта; они не сделали анализ «феноменологии духа», подобно Гегелю. Но философские идеи, философские размышления содержатся во всех дошедших до нас письменных свидетельствах прошлого, будь то «Повести», Жития святых, былины и сказания, даже историко-литературные произведения, подобные «Слову о полку Игореве». К первым русским философам можно отнести автора «Слова о законе и благодати» Илариона, монаха Филофея (автора теории «Москва – третий Рим»), просветителя первой половины ХVI века Макария, составившего первую энциклопедию того времени «Великие Минеи Четьи».

Но настоящий переворот в духовной жизни России связан с именем императора Петра (вошедшего в историю как Петр Великий). Он, помня стремление патриарха Никона подчинить церкви светскую власть, а также позицию русских церковников в период его борьбы за власть, упразднил патриаршью кафедру и поставил во главе Русской православной церкви «Святейший правительствующий Синод» во главе с назначаемым им обер-прокурором из представителей высшей знати. Во-вторых, Петр лишил церковь монополии на образование: при храмах стали создаваться церковноприходские школы для крестьянских и слободских детей, где ученики за две зимы должны были научиться чтению, письму и началам арифметики. Дворянам, в полном смысле слова, было приказано обучать своих детей, чтобы быть готовыми исполнять «государеву службу» в армии, на флоте, на различных чиновничьих должностях. В-третьих, Петр осознал необходимость для России специалистов с высшим образованием, для чего в страну на высокооплачиваемые должности приглашаются иностранные ученые, но одновременно открывается Российская академия наук и планируется открытие университета (был открыт в 1755 году, после смерти Петра Великого).

Петр, реформируя Россию, одновременно открыл дорогу и развитию светского мышления, но при условии, что такое мышление и его результаты не будут противоречить нормам веры и интересам самодержавия. В светских кругах становится известной философия Аристотеля и Платона, поскольку в их теориях никакой угрозы для религии не содержалось. В начале ХVII века в России появились первые доктора философии: Палладий Роговский и Петр Постников. Свои ученые степени они получили в ходе заграничной командировки, но сам факт симптоматичен: профессиональные философские кадры были нужны Духовным академиям, а также будущим университетам, поскольку философия входила в число обязательных учебных дисциплин.

Воспитанник иезуитского колледжа Стефан Яворский оказался автором первого в России чисто философского произведения «Камень веры», где он с позиций теизма повел настоящую войну против естественнонаучного знания, рационалистических идей западной и древней философии, доказывая что основой веры, её «камнем» может служить только мистическое созерцание божества. В этом ему вторил его единомышленник Феофилакт Лопатинский – профессор философии, ректор Славяно-греко-латинской академии, после смерти Петра I ставший обер-прокурором Синода. В целом интеллектуальная элита петровской эпохи тяготела к мистицизму, и отчасти преуспела в этом. В итоге православие делалось все более влиятельным, а его богословие активно впитывало все теософские идеи нарождающейся философии.

Рост светскости общественного сознания в среде дворянских кругов России связан с именем звезды первой величины интеллектуальной жизни отечества ХVIII века М. В. Ломоносова.

Сын зажиточного поморского торговца рыбой, он в шестнадцатилетнем возрасте вместе с рыбным обозом пришел в Москву, где после собеседования был принят в число студентов Славяно-греко-латинской академии, четыре класса которой он освоил за два года. После её окончания он не проявил особого интереса к богословию и духовной карьере, а потому дальновидные профессора академии рекомендовали его к работе «на пользу России» в области светских наук. Российская академия направляет Ломоносова за границу для «усовершенствования в науках». Он побывал во всех крупных прибалтийских городах, начиная с Дерпта (Рига). Особое внимание им было проявлено к горному делу, к металлургии, достижениям в области физики и химии. Во время командировки в Германии он познакомился с философом метафизического склада мышления Христианом Вольфом и нашел его представления о материи как сгустке «корпускул» убедительными. Положения «монадологии» Лейбница ему тоже стали известны, но он эту скрытую движущую силу материи пытался истолковать материалистически: отсюда пошло его учение о «теплороде», как жизненной силе всех вещей (поскольку ему многократно приходилось наблюдать выделение или поглощение теплоты как при химических реакциях, так и при обработке металлов).

В Россию Ломоносов вернулся со всем багажом естественнонаучных знаний тогдашней Западной Европы и знанием, как полагал, новейшей философии. В России он становится первым русским академиком. Его творческие идеи по интенсификации промышленного развития России, реформе образования, хлопоты и прошения по ускорению открытия университета (причем он настаивал именно на его строительстве в Москве, как центре России) не знают границ. Он был своего рода «Петром Великим в интеллектуальной жизни страны», но церковь пристально «бдела»: ей не нравилось его стремление отдать «Богу – Богово, Кесарю – кесарево»; Ломоносов стремился оградить науку от засилья церкви, сделать веру сферой жизни души, а разум посвятить знанию.

Атеистом Ломоносов не был, но и теистом – тоже. Для него наука и религия – это два пути познания «божьего творения», а потому они должны существовать независимо друг от друга; церковь не должна вмешиваться в вопросы светской жизни, как и власти – в проблемы церковно-богословские. Церковники косо смотрели на деистические позиции Ломоносова, но оказались бессильными в чем-либо ему напакостить: Ломоносова спасал его поэтический талант; царствующие императрицы того периода заслушивались его поэтическими одами; благодаря его деятельности росла слава Российской академии наук; технологические идеи Ломоносова нашли применение на оружейных заводах. Ломоносову был пожалован чин тайного советника (приравнивался к чину генерала в Табеле о рангах), он был вхож в царственные апартаменты, а потому и мог позволить себе иронизировать над тупоумием блюстителей «чистоты христианства». Ломоносов – знаковая фигура российской истории и культуры ХVIII века. Страна вступала, верно, с опозданием на целое столетие, в свою полосу Просвещения.

В этом процессе ведущую роль стали играть открытый в 1755 году Московский университет и многочисленные периодические издания, которые интенсивно начали выходить, особенно в больших городах. Либеральные цензурные правила позволяли издавать журнал любому желающему, если на это находились деньги и имелась надежда, что журнал будет покупаем. О философских вопросах первым заговорил А. Радищев в своей работе «О человеке, его смертности и бессмертии» (написана в ссылке в 1792 году, опубликована в 1809-м, уже после добровольного ухода автора из жизни). В работе автор сравнивает противоположные аргументы западных философов: в двух главах рассматриваются аргументы за смертность души, в двух – аргументы в пользу её бессмертия. Личная позиция автора просматривается очень слабо: он предоставляет читателю самому решить вопрос в пользу истинности одной или другой аргументации.

Плеяду просветителей ХVIII века замыкает московский книгоиздатель Н. И. Новиков, организовавший с помощью студентов Московского университета (они за умеренную плату делали переводы) издание трудов наиболее влиятельных мыслителей Запада, начиная от «Нового органона» Бэкона. Через свой журнал «Трутень» он затеял переписку с «Кайсайской Фелицей» – Екатериной II, которая до определенного периода играла в «просвещенного монарха». Но когда Новиков поставил в журнале вопрос о роли пчел и трутней в едином улье, в который носят мед только пчелы, а трутни его поедают, – судьба Новикова была решена типичным для России способом: его посадили в Шлиссельбургскую крепость, обвинив в распространении масонства. В крепости он и умер.

Не будет большим преувеличением сказать, что с начала ХIХ века начинается пробуждение интереса к философии в общественной среде. Участие в философских дискуссиях считалось признаком хорошего тона. Какие это были разговоры, какие поднимались проблемы, какие имена западных философов назывались – об этом можно только догадываться, поскольку серьезного интереса к философии еще не пробудилось, но «процесс пошел».

ХIХ век – век становления русской философии.

Русская философия ХIХ в. – это становление особого теоретического мышления, обращенного сразу ко всем проблемам, возникшим в обществе в начале очередного столетия, с самым широким диапазоном проблем. Калейдоскоп лиц, идей и теорий – это отражение самой действительности, которая очень интенсивно видоизменялась на протяжении всего столетия: социально-политические события начала ХIХ века буквально втолкнули Россию в Европу, её политику и культуру, её философию. Страна лучше рассмотрела себя, свою похожесть и непохожесть на остальной мир, задумалась над историческими путями своего развития.

В ХIХ век страна вступила относительно стабильным феодально-дворянским обществом с устойчивым монархическим правлением, повсеместным влиянием религиозно-идеалистического мировоззрения. К концу столетия Россия уходила от одного общественного уклада и формировала новый, оставаясь опутанной рудиментами старого в экономике и политике, в идеологии, в духовной сфере общественной жизни, владея всем арсеналом западной культуры и не остановившись ни на одном варианте. Столетие только заострило проклятый российский вопрос «Что делать?».

Для России начало столетия было временем славы её оружия, когда в снегах «Московии» погибла непобедимая армия Наполеона; середина столетия (поражение в Крымской войне) показала обществу действительное место самодержавно-крепостнического общества в семье европейских народов; конец столетия – всеобщее ожидание бурь и потрясений.

В России целое столетие шла диффузия и расслоение когда-то стабильных общественных слоев и классов, шло открытое столкновение консерватизма и либерализма на всех уровнях общественной жизни, между этими тенденциями металось самодержавие. Александр I в начальный период своего правления попытался быть либералом и даже кое-что сделал в этом направлении (только в Польше; в России было дозволено лишь составлять либеральные проекты). После того как в его окружение попал Аракчеев, всяческим либеральным мечтаниям пришел конец. Результат – раскол дворянства на сторонников и противников самодержавия, кровавые события декабря 1825 года и пятеро повешенных в Петропавловской крепости.

Николай Павлович начал правление с «подмораживания» России и морозил её до самой своей смерти. Но результат от этого духовного и политического пресса над думающей частью общества оказался обратным: именно в годы жандармского николаевского правления произошел взлет духовной жизни общества: появляется публицистика, резко развилось театральное искусство, художественная литература, немногие российские университеты превращаются в питомники интеллектуалов, формируется своего рода братство либерального дворянства и разночинцев, журналы превращаются в органы общественно-политической мысли. Усилиями Строганова и Уварова философия изгоняется из программ университетов, поскольку «польза её не доказана, а вред возможен», но она находит свое место в студенческих кружках и в дворянских салонах.

Александр II, преодолевая жесточайшее сопротивление консерваторов, реформой 1861 года разрешает самый больной для России на протяжении многих столетий «крестьянский вопрос», создав тем самым условия для формирования буржуазного социально-экономического уклада, когда общество «перевернулось» (оценка Л. Толстого). В период царствования Александра-освободителя основное внимание общества было обращено на начавшуюся социальную диффузию, которая особенно проявилась в среде дворянского сословия и в деревне. Теоретическая мысль политизируется. Вместо бывших ранее классов и сословий формируются два социальных полюса – богатство и бедность; из слоев и групп, оказавшихся в промежуточном состоянии, складывается своеобразное братство «страдальцев за народ» – мыслящая и творческая интеллигенция, жадно усваивающая любые «освободительные теории», разрабатывающая свои, от либерально-реформаторских до «динамитных». Бомба, брошенная Каляевым и разнесшая в клочья экипаж Александра II, кладет конец начавшейся эпохе мучительного периода раннего капитализма: над Россией нависла политическая реакция Александра III и тень грядущей пролетарской революции. Своеобразная поляризация произошла и в сфере философских интересов: России стали известны все направления философской мысли Европы, от религиозно-мистических до вульгарно-материалистических. Общество стало перед проблемами социального будущего, перед проблемами отыскания устойчивого мировоззрения; не последнее место отводилось спорам о судьбе религиозного сознания и религии вообще.

Если попытаться дать общую характеристику философского процесса в России ХIХ века крупным планом, то получится такая картина:

а) Теистическая философия духовных академий и семинарий, имеющая назначение обоснования «истин» религии и основного богословия. Как правило, профессора академий часто издавали свои труды для знакомства с ними «светского» общества. Эти работы отличают их теоретическая грамотность, глубокое знание истории философии и умение использовать наследие прошлых веков для современной аргументации своих положений. Так, первым историком русской философии был профессор Казанской духовной академии архимандрит Гавриил, а первый в России философский словарь («Философский лексикон») подготовил и издал профессор Киевской духовной академии С. С. Гогоцкий, которым пользуются и философы нынешнего времени.

б) Светская философия, читаемая профессорами и приват-доцентами в университетах и гимназиях. Авторы курсов могли читать философию вне каких-либо канонов, главным было соблюдение требований духовной и светской цензуры: в курсе не должно быть материализма и атеизма, покушений на российское общественно-политическое устройство. Курс философии в основном носил компилятивный характер («с бору по сосенке»), где рядом уживались как чисто философские проблемы, так и проблемы логики, эстетики, всеобщей истории, идеи Шеллинга и Гегеля. Материализма можно было касаться лишь отчасти, но только в «обличительном плане». Потому в российских университетах ярких фигур профессоров-философов не выросло.

в) «Кружковая философия», развившаяся внутри самой студенческой среды и окончившей университетские курсы молодежи.

Этот канал развития философского мышления оказался наиболее плодовитым на идеи и становление культуры философского мышления, в наибольшей степени замкнутым на проблемы российской действительности, наиболее радикальным по своим конечным выводам; мысль, идея как бы доводилась до «точки», будь то крайний радикализм или крайний консерватизм. Золотой середины в молодежной среде не знали (видимо, здесь сказался характерный менталитет русского мышления – доводить всё до «упора»). Ниже остановимся кратко на содержании второго направления философских исканий, и обстоятельно – третьего.

Если в ХVIII веке Петр прорубил «окно в Европу», то в ХIХ оно превратилось в широкую дверь: Россия активно осваивала интеллектуальный материал Запада, перерабатывала его, превращала в национальное достояние. В России стали «своими» Вольтер, Бэкон, Гоббс, Локк, Руссо, Гельвеций. Их знали и изучали. Философия Канта в России не прижилась. Особая судьба выпала на долю философии Шеллинга и Гегеля, заимевших в России своих авторитетных пропагандистов и защитников, о материалистической и атеистической философии Фейербаха было приказано «молчать», не употреблять в печати его имени. О существовании философии Шеллинга и её благотворном значении для естествознания первым заговорил профессор Петербургской медико-хирургической академии Д. Велланский. В Петербургском университете философские идеи использовал правовед Куницын, ссылавшийся на идеи Руссо, Гоббса и Гегеля при чтении курса гражданского права, а также профессор философии А. Галич, пытавшийся «по иностранным руководствам» излагать историю философии, написавший даже учебник с таким названием. Оба этих профессора были своевременно «замечены» попечителем (инспектором) Петербургского учебного округа Руничем и уволены из университета.

В Московском университете атмосфера была менее напряженной, поскольку он находился далеко от официальной столицы Российской империи и всесильного III Отделения Его Величества канцелярии, осуществлявшего контроль за благонадежностью всех граждан России. Многие годы философию в университете читал Давыдов, запомнившийся студентам своим угодничеством перед начальством всех уровней, но не творческим характером своих лекций. Профессор минералогии Павлов свел свой лекционный курс к изложению положений философии Шеллинга. И готов был продолжать свою лекцию даже на перерыве, если находились желающие его послушать. Творчески мыслящим профессором показал себя Дядьковский, но он был своевременно замечен начальством и уволен из университета, не проработав в нем и трех лет (хотя в то время конкурсный срок был продолжительностью в 25 лет).

Интересной личностью среди профессоров Московского университета был профессор философии, а после запрещения её преподавания – логики и эстетики Н. А. Надеждин, с именем которого историки и связывают формирование интереса к философии в студенческой среде. Кроме преподавания, Надеждин несколько лет издавал журнал «Телескоп» и литературное приложение к нему «Молва», в которых печаталось «всея и все», если только оно проходило цензуру. Цензором Цензурный комитет назначил ректора университета Болдырева, который переложил эти обязанности на самого издателя – на Надеждина. Журнал просуществовал до опубликования в нем «Философического письма» П. Чаадаева, после чего журнал был закрыт, Надеждин уволен из университета и на 5 лет отправлен в Сольвычегодск, а Болдырев – в Новороссийский университет (Одесса).

Под влиянием Надеждина сложился философский кружок вокруг Н. Станкевича, в котором мужали будущие «гегелисты», «социалисты», «анархисты», там же находились и те, кто позже разрабатывал философские основы славянофильства. Несколько особняком от университетских кругов стояло молодежное «общество любомудрия», центральными фигурами в котором были князь Одоевский, издатель журнала «Мнемозина» Кюхельбекер, начинающий поэт Веневитинов. К любомудрам примыкал Иван Киреевский, но он одинаково был «своим» и в кругу Станкевича. Большую роль в духовной жизни Москвы играли салоны в частных домах: молодежь часто собиралась в доме Елагиных, Аксаковых, Огарева, на съемной квартире у Чаадаева. В процессе распития чая (и не только чая!) рассуждали о философии, явлениях культурной жизни, проблемах российской действительности, поскольку режим «николаевского правления» вошел в историю.

После подавления выступления декабристов по России «пронеслась дикая николаевская охота» (Герцен), общество внешне затаилось, но мыслительная деятельность только активизировалась. В теоретических исканиях объединились представители либерального дворянства, разночинцы, представители «свободных профессий». Сын уездного лекаря В. Белинский оказался в одном кружке с сыном тверского губернатора М. Бакуниным; на литературно-философские вечера князя Одоевского собиралось до сотни человек, когда рядом оказывались представители московской знати и иностранные дипломаты, гвардейские офицеры и театральные критики, студенты-старшекурсники Московского университета. Всех объединяли стоящие перед Россией социально-политические проблемы, но разъединяли – выдвигаемые концепции их решения.

К началу 40-х годов общество несколько успокаивается. Центр интеллектуальной жизни постепенно смещается в Петербург, а Москва становится центром славянофильской идеологии и философии, духовной оппозицией «прозападному» Петербургу. Славянофильство – это, в основном, социально-политическая доктрина, но большое место в ней занимали и поиски соответствующих философских основ, которые мыслились как оригинально-русские, но одновременно и вселенские, несли бы в себе должную рациональную убедительность, но были бы не похожими на западноевропейские теории, в которых рационализм убил Бога и религиозную веру. Как можно видеть, в философской области задача перед новым движением стояла практически невыполнимая, но их ближайшей целью было расквитаться с московскими «гегелистами», а с влиянием многих из них приходилось считаться.

Белинский перебрался в Петербург в 1841 году. Начал приобщаться к философии еще в студенческие годы, а результатом этого приобщения явилась его первая объемистая критическая статья «Литературные мечтания», опубликованная в «Молве» Надеждина, написанная в идеалистическом духе под сильным влиянием шеллингианства. При всем бунтарстве своего характера Белинский длительный срок находился под влиянием идеализма, сперва философского, а потом и чисто «сократического» (его надежда перевоспитать все общество через искусство, поскольку оно содержит самую сущностную для человека идею); Белинскому мы обязаны, пожалуй, лучшей характеристикой философии Гегеля, которая имеется в русской литературе. Приводим её: «Гегель сделал из философии науку, и величайшая заслуга этого величайшего мыслителя нового мира состоит в его методе спекулятивного мышления, до того верном и крепком, что только на его же основании и можно опровергнуть те из результатов его философии, которые теперь недостаточны или неверны: Гегель тогда только ошибался в приложениях, когда изменял собственному методу. В лице Гегеля философия достигла высшего своего развития, но вместе с ним же она и кончилась, как знание таинственное и чуждое жизни; возмужавшая и окрепшая, отныне философия возвращается в жизнь, от докучливого шума которой некогда вынуждена была удалиться, чтобы наедине и в тиши познать самое себя» (Антология... Т. 4. С. 138).

В молодые годы другом и единомышленником Белинского был Михаил Бакунин, будущий теоретик анархизма, основатель «бакунизма» внутри европейского рабочего движения, непримиримый противник всякого насилия над личностью, открытый противник российского самодержавия, дважды приговоренный к смерти за участие в баррикадных боях в Европе в конце 40-х годов. Но умер он своей смертью.

В кружке Станкевича Бакунин появился в середине 30-х годов, уволившись из гвардии, приступив сразу к штудированию Гегеля (превосходное владение немецким языком позволило ему делать это). Позже он увлек этим занятием Станкевича и сделался «консультантом» в вопросах понимания гегельянства для Белинского. При изучении философии Гегеля Бакунин дошел лишь до гегелевского учения о ведущей роли противоречия в развитии, после чего Бакунину «все стало ясно», и к Гегелю он больше не возвращался, поскольку философская основа будущего анархизма была найдена. «Дайте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечно-созидающий источник всякой жизни. Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть» (М. А. Бакунин. Собрание сочинений. Т. З. С. 48).

К числу молодых философов Москвы относится также и «гегелист» А. И. Герцен, хотя сам он называл себя «социалистом», поскольку он со своим другом Н. Огаревым прилежно штудировал Сен-Симона. За свой «социализм» ему пришлось несколько лет провести в ссылке в ряде городов среднего Поволжья, начиная с Пензы. В 1839 году он уже был снова в Москве, встретился со своими оппонентами – «гегелистами», рассорился с ними по теоретическим соображениям и... засел изучать Гегеля, одновременно ведя философский дневник и работая над серией статей «Дилетантизм в науке». Его статьи о дилетантизме – это картина его материалистической переработки гегелевского идеализма, завершившаяся написанием Герценом его основной философской работы «Письма об изучении природы», в которой автор стремится материалистически переосмыслить картину мира, изложенную Гегелем в его «Энциклопедии философских наук».

Герцен оставил объемистые мемуары «Былое и думы», где описана картина теоретических исканий московской молодежи периода 30–40-х годов, многочисленные кружки и дворянские салоны, где велись ожесточенные философские споры как вокруг философии, так и вокруг теорий того или иного европейского мыслителя. Мемуары полны живых зарисовок, поднимающихся к высотам философии юных мыслителей, начиная от Белинского и заканчивая Хомяковым, которого Герцен, не очень склонный к похвалам, называет «бретером диалектики», а А. С. Хомяков стоял у истоков зарождения славянофильства.

Философия славянофилов – начало становления философской мысли в России.

Первые печатные выступления славянофилов совпали со временем начатого Николаем I «искоренения» всех «следов» западных влияний и повсеместным, распространением идеологии «официальной народности», основанной на началах православия, самодержавия и народности. Этот новый официальный курс, особенно насаждаемый в системе образования и воспитания, породил много споров в обществе. Была ещё свежа память о войне 1812–1814 годов, когда русская армия прошла по Европе как армия-освободительница; не был забыт и 1825 год, когда были повешены пятеро руководителей «бунта» и расстреляны картечью на невском льду сотни солдат. Николай Павлович в дополнение к этому «украсил» свое царствование кровавым подавлением Варшавского восстания.

Славянофилы, воспитанные на романтических идеалах, отпрыски родовитого и культурного дворянства, с идеализированными представлениями о народе, власти, Отечестве, возмужав, ужаснулись условиям реальной действительности. Корни всех обрушившихся на Россию бед они увидели во всеобщем нравственном падении, которое произошло, по их мнению, от нравственного и теоретического бессилия православия.

Славянофилы объявили основной чертой и богатством народа некие «нравственные начала народной жизни», которые разрушаются не самодержавием и крепостничеством, а повсеместным распространением «ложного» западного просвещения, тогда как России, а тем более, её широчайшим народным массам, необходимо просвещение «истинное». А. С. Хомяков, старший из представителей первой волны русского славянофильства и наиболее плодовитый как пишущий автор, доказывал что «подлинные жизненные начала» сохранены лишь в той многострадальной Руси, которая не восприняла «куцего полупросвещения», а сохранила в себе незыблемые основания, идущие от православной веры (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 91). Россия должна осознать величие нравственного закона, смириться перед ним, ввести его во все формы жизни. Самим характером православия славянству «предназначена» особая судьба среди других народов мира: они призваны обновить и поднять к новой жизни весь остальной мир.

Отправными посылками философии славянофилов служили православие, святоотеческая литература, идеалистические положения философии Шеллинга и Гегеля. Если первые два из названных источников признавались славянофилами безусловно, то их отношение к достижениям классического немецкого идеализма носило противоречивый характер. Получив философскую подготовку на базе западноевропейской философской традиции (особенно – гегелевской), славянофилы, в силу своих социально-политических ориентиров, встали на путь отрицания форм общежития и духовной культуры Запада, в том числе и его философских достижений. Заменой европейского рационализма выступали развиваемые ими религиозно-теистические концепции. В их теоретических исканиях бывший в начальный период интерес к философии Гегеля сменился интересом к Шеллингу позднего периода, когда тот начал читать философию откровения, но и его апологетами они не стали. Продолжался поиск синтеза религии и философии, но при обязательном сохранении «исконно русского» в этой теории будущего. В связи с этими исканиями славянофилов Герцен писал: «Как сочетание Гегеля со Стефаном Яворским ни кажется странным, но оно возможнее, чем думают; византийское богословие – точно так же внешняя казуистика, как игра логическими формулами, как формально принимаемая диалектика Гегеля» (Герцен А. И. Собр. соч. Т. 9. С. 28).

Поднятая славянофилами проблема «Восток – Запад» вызвала большой общественный резонанс, полемика вокруг проблемы «славянства» ускорила размежевание общественного сознания в его подходах к актуальным проблемам российской действительности. Славянофилы, находясь субъективно в оппозиции к российскому самодержавию, объективно оказались среди сторонников официальной идеологии; и не случайно, журнал «Москвитянин», издаваемый сторонником охранительной идеологии Н. Погодиным, превратился в трибуну славянофилов. Ответом славянофилам было оформление «западничества», принадлежность к сторонникам которого вызывала подозрение властей. Московскими «западниками» были Станкевич, Белинский, Бакунин, Герцен, Боткин, Огарев, профессора Московского университета Грановский, Кавелин, Редкий.

К славянофилам первой волны (в исторических исследованиях они называются «ранними славянофилами») относятся Ив. Киреевский, А. Хомяков, К. Аксаков, Ю. Самарин. В их взглядах на православие, на самодержавие, на деревенскую общину много похожего, хотя каждый из них имел и определенную мировоззренческую индивидуальность, был хорошо эрудирован в развиваемых направлением концепциях, будучи одновременно хорошо знакомым и с мировоззренческой платформой «западников».

Для примера обратимся к личности Ивана Киреевского. Он получил блестящую домашнюю подготовку, владел несколькими европейскими языками, еще ребенком обыгрывал в шахматы расквартированных в их доме пленных французских офицеров. В шестнадцатилетнем возрасте он был привезен в Москву и, пройдя собеседование по программе университетской гимназии, был принят в число студентов. Немаловажным обстоятельством в его духовной биографии является то, что их родовая усадьба под Тулой находилась недалеко от Оптиной Пустыни, куда родители часто возили детей. Для Киреевского Пустынь стала вторым родным домом, куда он позже часто приезжал, оказывал ей серьезную материальную помощь в издании святоотеческой литературы, а старец Пустыни Амвросий оказался его духовником (исповедальником) и вторым, после гувернеров, воспитателем. После окончания университета Киреевский внутренне не определился, сведя дружбу и с «гегелистами», и с «любомудрами». Посещал литературно-философские собрания в частных домах (тем более, что его отчим – сенатор Елагин – сам содержал подобный салон). В 1830 году Иван Киреевский вместе с братом едет в Германию, к истокам тогдашней философской мудрости.

В Берлине он прослушал курс «Жизнь Иисуса» философа-мистика Шлейермахера. После – курс лекций по истории философии Гегеля, с которым познакомился лично. Из Берлина Киреевский уезжает в Мюнхен слушать «философию Откровения» Шеллинга, но всего курса не прослушал: прямо из Мюнхена он возвращается в Москву, как только в Германию дошли слухи о разразившейся в Москве чуме.

После возвращения из Германии у Киреевского созрело желание издать журнал. Отчим Елагин находит требуемую для издания сумму денег, в Петербурге родственник Киреевских поэт Жуковский согласовал все требуемые формальности, и разрешение на издание было получено.

В 1832 году в Москве вышел первый номер нового журнала, названный Киреевским «Европеец». Первый номер журнала был эклектичным по содержанию; единственно, что могло привлечь внимание читателей, это мысль Киреевского о том, что для России не годится философия, выросшая из семян философии Гегеля или кого-либо из других философов. Ей нужна своя, для которой уже имеется должная база – православие. Второй номер журнала был уже славянофильским по духу и содержанию; он открывался программной для Киреевского, и всего журнала, статьей «Девятнадцатый век», которая попалась на глаза Николаю I, и журнал Киреевского, по «высочайшему повелению», приказал долго жить: его запретили.

Николай Павлович искренне считал, что при созданной им машине полицейско-чиновничьего управления в России все стало хорошо, а из статьи следовало, что все наоборот: несовершенно правление, несовершенна и лишена свободы деревенская община, несовершенна духовность, поскольку православная церковь, обладающая монополией на воспитание, увлекается только внешней атрибутикой, утратила влияние на душу народа, забывает наказы «Святых Отцов Церкви». Выводы автора статьи близки к категоричным: общественная жизнь России далека от совершенства; духовность, особенно в народных низах, резко падает, чистая православная вера оказалась в руках нерадивого духовенства. Нужна новая философия, философия ХIХ века, способная облагородить духовность каждого из нас; искать её нужно не в заморских странах, а в нравственных началах народной жизни, в «святоотеческой» литературе, в неиспользованных возможностях православия.

Скоропалительная реакция властей на статью, молчание общества на развиваемые в ней положения заставили и самого Киреевского утратить интерес к дальнейшим каким-либо публикациям. Верно, в «Москвитянине» изредка появлялись его небольшие статьи, напоминающие его былые программные положения, но и то лишь до 1848 года, когда развернувшиеся в Европе буржуазные революции заставили цензуру следить за каждым печатным словом. В 1856 году Иван Киреевский умер. Вышедшее после его смерти «Собрание сочинений и писем» поражает читателя искрами мыслей, но целостной картины мировоззрения мы не имеем, хотя его недюжинный талант был на это способен: его сломал не только «Девятнадцатый век», но и само николаевское правление середины этого века, когда вся болезненная эпоха переходного периода оказалась под его сапогом.

Начавшееся после смерти Николая I (историками еще не развеяна версия, что он застрелился) царствование Александра II явилось одновременно и началом возрождения духовной жизни, периодом философских исканий, но центр духовной жизни уже переместился в Петербург.

Социально-политическая ориентированность философии петрашевцев и Чернышевского.

Петербург первой половины ХIХ века был единственным в России европейским городом. Во-первых, он являлся резиденцией царского двора, городом расквартирования царской гвардии, городом высшего чиновничества и пожалованных в придворные звания дворян со всей страны, городом дипломатов и приезжающих в Россию коронованных особ Европы. После открытия в 1818 году Петербургского университета он становится и университетским городом. После 1855 года в нем начинается активное издание газет, журналов, распространяется западная периодика. Во-вторых, начавшаяся «тихая капитализация» производственных отношений притягивала в Петербург неудачливых представителей среднего сословия со всей России, а также массу деревенской бедноты, отпущенной на оброк местными помещиками; единицам везло в их поисках лучшей доли, а сотни и тысячи пополняли трущобы, «рекрутируя» из своих рядов воров и проституток.

Это обилие социальных противоречий большого города давало большой материал для думающих людей. Тем более для тех, кто желал не только понять, но и высказаться. Петербург «воспитал» Белинского, в нем выросли Гоголь и Достоевский, там раздался гневный протест молодого Лермонтова на гнусное убийство Пушкина. В этом городе сложилось и развилось первое в России «социалистическое общество» М. Буташевич-Петрашевского.

Петрашевский в 1845 году объединил вокруг себя друзей-единомышленников, интересующихся общественными проблемами, общественными теориями, следящих за событиями в континентальной Европе, где накал общественных отношений приближал революции 1848–1850 годов. Для николаевской России подобные вопросы были крайне актуальны; вскоре общественные собрания из кабинета хозяина переместились в общую залу дома. Это было не организованное общество, а частное собрание по интересам, по типу московских салонов. Но здесь публика была более демократической: преобладали мелкий служивый люд, разночинцы, начинающие писатели и журналисты. По свидетельству современников, на «пятницы» Петрашевского, в зависимости от объявленной заранее темы обсуждения, порой собиралось до шестисот человек. Обсуждались в основном различные европейские социальные теории, особенно авторитетными были работы французских теоретиков «социализма» Сен-Симона и Шарля Фурье.

Приходящие на беседы имели отправную «точку» для разговора – выпущенный Петрашевским в 1845 году «Карманный словарь иностранных слов», безобидный по форме справочник, но могущий давать большую пищу для размышлений, если сравнивать прочитанное с российской действительностью. Авторитет «Словаря» был таков, что через год Петрашевский публикует его второе издание, более обширное и дополненное новыми словами, которые «подбрасывала» бурлящая Европа. В результате этот «Словарь» превратился в идейную платформу движения, каким он и фигурировал во время следствия по «делу Петрашевского».

О существовании общества полиция была хорошо проинформирована, но не трогала его до той поры, пока в Европе не началась революция и российская полиция приступила к «закручиванию гаек». Приходившая в Петербург французская газета Dеbаs сделалась самым читаемым органом во всех домах и кофейнях. После того как Николай I в 1848 году помог Австро-венгерской монархии «успокоить» венгров, власти обратили внимание на внутреннего «врага»: весной 1849 года были задержаны все собравшиеся на очередную «пятницу». Многие, как случайно зашедшие, были отпущены, многие арестованы и преданы суду. Из проходивших по «делу Петрашевского» 21 человек (в том числе и посещавший «пятницы» молодой Ф. Достоевский, вина которого была в том, что он на одном из собраний прочитал для собравшихся письмо Белинского Гоголю) был приговорен к смертной казни. Но в действительности состоялся только задуманный властями «спектакль казни»: когда осужденные уже стояли на построенных для казни лесах с веревками на шее и ожидали вторичного зачтения приговора суда, им зачитали «Высочайшее помилование» о замене смертной казни каторгой.

В чем же общественное значение «публичного университета» Петрашевского? Во-первых, появление его «общества» свидетельствовало о том, что даже в самой столице Российской империи стало вызревать политическое и мировоззренческое свободомыслие; во-вторых, общество сосредоточивает свое внимание на социальной проблематике, поскольку российская действительность толкала общественное сознание именно на политические вопросы российской жизни, приступает к примериванию западных социальных теорий к российским условиям. Как показало следствие, петрашевцы рассматривали вопросы о допустимости свободомыслия. Из привлеченного к делу «Словаря» следовало, что для петрашевцев человек рассматривался как высшая ценность, а потому сохранение в России крепостничества – надругательство над природой человека, тогда как его назначение – проявить свое творчески-созидательное начало в мире.

Среди петрашевцев не было единомыслия по многим злободневным вопросам, особенно по отношению к российской действительности. Из-за этих расхождений внутри самого общества появляются своего рода «секции», близкие к социально-радикальным. Одним из таких отделений были собрания у А. Ханыкова, с которым сблизился студент словесного отделения Петербургского университета Н. Г. Чернышевский (1828–1889). Он родился и вырос в Саратове, в семье священнослужителя. После окончания семинарии, где за успехи в учебе ему прочили быть «светочем православия», он «прощается» с духовной карьерой и поступает в университет. По окончании его работает в Саратовской гимназии, но всего два года; снова возврат в Петербург, защищает диссертацию по искусству, активная работа в журнале «Современник». Написание основной работы «Антропологический принцип в философии», арест, «сидение» в Петропавловской крепости, спектакль «гражданской казни» (возведение на эшафот и перелом шпаги над головой), ссылка в Вилюй (под Иркутск), потом – в Астрахань. За год до смерти полиция разрешила ему вернуться в Саратов.

Объяснение причин подобной «биографии» следует искать в «Дневнике» Чернышевского, который он скрупулезно ведет с самого начала поступления в университет. Первые его страницы – это размышления о своей религиозности и вере вообще. Религиозная вера – внутреннее убеждение человека, чувства души; вопрос о ее смертности или бессмертии – чисто субъективное мнение, но истиной оно стать не может. Постепенно вопросы о душе и бессмертии уходят на второй план, а на первый план выходят записи своих впечатлений и мыслей от чтения статей Белинского, от знакомства с «Дилетантизмом в науке» и «Письмами об изучении природы» Герцена, много пишет о философии, особенно о гегелевской и своем желании познакомиться с ней. В его руки попадают оригиналы сразу двух работ «немцев»: «Философия права» Гегеля и «Сущность христианства» Фейербаха (обе через друзей Ханыкова). Как свидетельствуют дневниковые записи, Гегель его разочаровал, а Фейербах – восхитил. С этим идейным и мировоззренческим багажом он возвратился в Саратов, где продолжал самообразование, учил гимназистов изящной словесности, писал свою диссертацию, а в 1854 году вновь появился в Петербурге.

Он защищает диссертацию по проблемам искусства с её основополагающим положением «Прекрасное есть жизнь», все явления искусства трактуются им материалистически. Художественная литература, полотна художников, ваяния скульпторов настолько прекрасны, насколько они жизненны. Само прекрасное – не внемировая сущность, а человеческая оценка, причем оценка действительного, причем соотносительная. Эта материалистическая концепция с особой силой проявилась тогда, когда в 1855 году Чернышевский стал работать в «Современнике» сперва в отделе литературной критики, а вскоре его поставили во главе редакции. В это время он пишет свое основное философское произведение «Антропологический принцип в философии», которое было не только своеобразной пропагандой материализма Фейербаха (поскольку упоминание в печати его имени было запрещено), но и отражением его собственного философского мировоззрения. Вокруг «Современника» формируется настоящая партия радикально мыслящей молодежи из молодых литераторов, для которых мнение Чернышевского об их творчестве было определяющим.

Прогрессивная направленность социально-философских взглядов Чернышевского была подвергнута изощренной критике в консервативно-реакционных петербургских изданиях. Его обвиняли в нигилизме, в безбожии, в заговорщической деятельности. Ему даже приписали авторство гулявшей по Петербургу прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», а когда в 1862 году от большого пожара пострадала значительная часть Петербурга, его недоброжелатели через реакционные газеты распустили слух, что организатором пожара мог явиться только Чернышевский. Его арестовали и два года в крепости вели «дознание». Там им было написано самое известное социальное произведение в русской литературе – роман «Что делать?», а в 1864 году, когда Чернышевского все еще допрашивали, роман был опубликован и был воспринят как ответ на центральный общественный вопрос. Осенью 1864 года его осудили к «гражданской казни» с лишением всех прав состояния и к бессрочному пребыванию на каторжных работах в Вилюе (Восточная Сибирь) без права заниматься литературной деятельностью. Но он мог нарушить последнее предписание, посылая сыновьям длинные философские письма с критикой кантовского агностицизма, поскольку в России стала нарастать волна неокантианства. Лишь в 1883 году его переводят в Астрахань, а за год до смерти освобождают и разрешают проживание в Саратове под надзором полиции. Но он уже был безнадежно болен.

Достоевский как философ и больная совесть России.

Русская литература ХIХ века – второе пристанище философской мысли, а если сказать более точно, то и источник философских идей, пронизанных человеческими страданиями. Русская литература ХIХ века, что уже признано во всем цивилизованном мире, и на сегодня остается самой «философской», насыщенной «человеческими» проблемами.

Одним из таких писателей прошлого, герои которого буквально «бьются» над коренными проблемами бытия, познания, постижением сущности человеческого «Я», является Ф. М. Достоевский (1821–1881). В молодые годы он оказался среди тех петрашевцев, которые стояли на эшафоте с веревками на шее в ожидании казни. Как писал позже он сам, эти несколько минут ожидания произвели полный переворот в его сознании и духовном мире вообще. С эшафота, когда было объявлено о помиловании, в образе Достоевского сошел уже совсем другой человек.

Первым произведением Достоевского, обратившим на себя внимание читающей публики, были «Бедные люди». По форме произведение приближается к повести, а по содержанию – это картина убиваемых внешними обстоятельствами лучших человеческих чувств (дружбы, любви, сострадания). Вся канва повести – это описание психологии бедноты, точнее, раскрытие психологии нищеты. Высокая оценка достоинств повести Белинским (мнение которого имело непререкаемый авторитет в петербургских кругах) вдохновила автора, укрепила его в намерении оставаться социологическим писателем, раскрывать пресс внешних обстоятельств, уродующих чистые души «маленьких» людей.

После «казни» эта сторона в его творчестве осталась, но подходы к ней изменились: перед ним встал и остался навсегда нерешенным извечный русский вопрос «Кто виноват?» (хотя ответ на него попытался дать Герцен в романе с одноименным названием). В своих последующих повестях и романах, в трехтомном «Дневнике писателя» Достоевский пытается разобраться в проблемах «человек – общество», взаимоотношениях «человек – человек», стремится к выявлению «человеческой сущности» вообще. Все его творчество – это стремление разрешить мировую драму человеческого бытия: добр или зол человек; он палач или судья или то и другое одновременно; почему сделанное добро оказывается злом; почему человек стремится к Богу, но отворачивается от него, как только ему Его указывают; почему красота, призванная спасти мир, оказывается роковой силой? Вопросы, как видим, не простые, и не все в жизни человека зависит от внешних обстоятельств. Не является ли сам человек «бездной», в равной мере наполненной добром и злом? Такую форму приняли его многолетние размышления над сущностью человека.

Достоевский хорошо знал жизнь России, именно России низовой. Если Лев Толстой писал о детстве как счастливейшей поре жизни, то у Достоевского детство оказалось «разнесчастнейшим»: полунищенское существование большой семьи мелкого лекаря Марииненской больницы для бедных, казенная квартира с казенной ободранной мебелью, озлобленный на свою бедность вечно пьяный, а потому всегда буянящий отец, «казеннокоштный» воспитанник Главного инженерного училища, четыре года каторги и тюрем среди представителей уголовного мира со всей спецификой их воззрения и поведения, рядовой в армии на положении ссыльного (т.е. лишенного обычных солдатских прав) – вот те «университеты», сквозь которые прошел Достоевский. Поэтому он имел все права так глубоко ставить вопросы о сущности человека.

Оказавшись на свободе, Достоевский фанатично отдался писательству, стремясь в слове высказать все накопившееся в душе. Он стремится приобрести издательскую независимость, для чего, на деньги брата Михаила, трижды приступает к изданию собственного журнала. Из них больше года просуществовал лишь первый, «Время», тогда как другие засыхали «на корню». Мысли об издании журнала пришлось оставить тогда, когда у брата не стало больше денег. Рукописи пришлось продавать издателям, которые первоначально брали их неохотно, зная прошлое талантливого писателя. Но успешная литературная деятельность позволила Достоевскому погасить долги брата, побывать несколько раз в Европе для поправки своего здоровья. После выхода «Преступления и наказания», принесшего автору значительный гонорар, Достоевский на целых пять лет уезжает в Европу, проходя курс лечения от эпилепсии и прогрессирующей чахотки.

О Европе российское общество определенное представление имело. В свое время самым читаемым произведением в России был «Дневник русского путешественника» Карамзина. В последующие годы и десятилетия всевозможных дорожных впечатлений и картинных зарисовок увиденного печаталось множество. Достоевский свои впечатления также описал, но он остановился не на внешних картинках европейского лоска и фасада общества, но увидел сущность нового, буржуазного, уклада общежития, рожденного под лозунгами «свобода», «равенство» и «братство». Сущность всего европейского «свободного» общежития он выразил в слове миллион: заимев миллион, ты свободен делать все, что хочешь и над кем хочешь; но если у тебя нет миллиона, то над тобой имеющий миллион делает все, что захочет. Утвердившаяся на Западе свобода миллиона Достоевским отрицается полностью. В таком обществе не остается места человеку, личности, поскольку миллион превращается в основную ценность и смысл существования.

Достоевский не разделял и тех иллюзий, которые связывались с социалистическими теориями, имевших хождение на Западе. По его оценкам, социализм нивелирует личность: 1/10 часть общества руководит 9/10 частью населения, помыкая остальными по своим субъективным устремлениям. Здесь невольно вставал вопрос о том, какая же форма общежития будет удовлетворять всех. Великолепное единение людей наступит тогда, писал Достоевский, «когда не слуг будет искать человек и не в слуг будет обращать себе подобных людей, как ныне, а напротив, изо всех сил пожелает сам стать для всех слугой по Евангелию». Эти слова вложены Достоевским в уста героя повести «Сон смешного человека». «Но как устроить рай – я не знаю, потому что не умею передать словами», – так рассказывает «смешной человек» картину увиденного во сне (Антология... Т. 4. С. 443). Не пришел к определенным выводам и сам Достоевский, а потому проблема «человек – общество» в его больших произведениях больше не ставилась: внимание писателя сосредоточилось на другой проблеме – проблеме самого человека: не в нем ли самом корни всего социального зла?

Оказывается, что человек – это мрачная бездна; он велик и пошл одновременно; в своей максиме он приближается к божеству, а в своем падении, деградации готов опуститься до ада. Он оказывается синтезом божественного и сатанинского; какая из этих половин берет власть над человеком в определенные минуты его существования – это и оказывается его сущностью. Эта ставшая постоянной для Достоевского идея впервые приобрела литературную форму в образе Родиона Раскольникова, главного героя «Преступления и наказания». Родион, запрятав под полу пальто топор, идет убивать старушку-«процентщицу». В душе страдая за её грядущую судьбу, он одновременно и находит оправдание своему деянию: смерть старушки окажется великим освободительным актом если не для всего человечества, то, во всяком случае, для петербургской молодежи, которая, беря деньги у «процентщицы», попадает к ней в кабалу, а эти деньги только расширяют разврат. Выходит, что своим предстоящим гнусным деянием он совершает великий подвиг пред человечеством; на ум Раскольникову приходит даже образ Наполеона.

Но одновременно рядом с мыслями о предстоящем повелительном преступлении встают мысли и иного рода: а по какому праву он поднимает руку на жизнь человеческую, собирается вершить то, на что право имеет только Бог? Раздираемый душевными противоречиями, Раскольников совершает намеченное гнусное преступление и лишь после этого ужасается всему содеянному.

Описание последующих душевных мук преступника-убийцы – самое напряженное место романа: на место былых противоречивых мыслей Раскольникова «за» и «против» пришло ощущение страдания, принесшее облегчение. Страдание, развиваясь, приносит одновременно облегчение и радость. Убийца уже не боится разоблачения и неизбежного наказания, поскольку это только увеличит его страдания. В своих глазах он уже не Наполеон, не спаситель молодежи, а страдающий человек. Найден смысл бытия.

В гущу противоречивой жизни петербургского «полусвета» брошен самый прекрасный образ из всех произведений Достоевского – князь Мышкин («Идиот»). Его неиспорченная натура оказалась в центре жестокого, хищного мира, в котором Мышкин пытается разобраться. В силу ряда случайных обстоятельств он оказывается в мире новых для него событий и чувств, развертывающихся вокруг центральной героини романа – Настасьи Филипповны. Еще до встречи с этой женщиной он увидел портрет женщины необыкновенной красоты и до беспамятства влюбился в неё. К его страданиям любви скоро примешиваются ревность, жалость, безнадежность, разочарование, когда он узнает, что предмет его обожания – содержанка у богатейших людей Петербурга. На момент приезда в Петербург Мышкина она была в распоряжении Рогожина, который любил её за красоту, но одновременно за красоту и ненавидел. Настасья Филипповна, в силу богатства своего внутреннего мира, оказалась непосильной ношей для Рогожина с его дико-звериными чувствами мужчины и собственника. Он, купивший предмет своего обожания с головы до кончиков ногтей, оказался не в состоянии купить её душу. И это его бесит. Масла в огонь подливает появление Мышкина.

Искренняя готовность Мышкина помочь всем «прекрасным людям» (а существование других им даже не предполагается), примирить не понимающих друг друга людей приводит только к тому, что все вообще пошло вкривь и вкось: Настасья Филипповна влюбляется в Мышкина, но для его сознания недоступно «человеческое» отношение к любовному чувству: его переживание любви – возвышенная абстракция, которая отталкивает Настасью Филипповну: для нее существует только любовь-страдание. Возвышенные, лишенные плотскости чувства Мышкина её восхищают, своей душой она ближе к Мышкину; но она ищет, жаждет любви-страдания, любви-боли, которую ей несет только Рогожин. Высшим страданием является смерть, смерть насильственная, с муками и болью, но смерть от любимого. Действие (вернее, бездействие) романа приближается к развязке: Рогожин убивает Настасью Филипповну. И она ждала этой смерти, своими словами провоцировала его на активные действия, а в момент смерти почувствовала себя счастливой.

Достоевский этим романом стремился показать двойственность человеческой натуры, чтобы доказать правильность своей основной идеи единства божественного и дьявольского в человеке, которое разделяет только красота. Но красота, когда она не освещена Богом, превращается в темную силу, орудие дьявола. Рассуждения Мышкина на эту тему перед Настасьей Филипповной вызывали в его слушательнице только тоску и зевоту, а сам влюбленный князь страдал от того, что «самый прекрасный человек» его не понимает. Достоевский подводит читателя к мысли, что красота – основа спасения человечества, если она будет изъята из рук дьявола и сблизится с Богом. Но в мире денег, мире продажи всего, в мире, где торжествует порок, красота превращается в орудие дьявола, перед которым Мышкины бессильны.

Однако и путь человека к Богу не усеян розами: трудно уверовать в Бога, его милость и всеблагость, живя в мире боли и страданий, причем страданий людей невинных. Этой проблеме посвящен последний и самый напряженный по богоборческим идеям роман Достоевского «Братья Карамазовы».

Три брата Карамазовых (Алеша, Дмитрий и Иван) образуют в романе мировоззренческий «треугольник»: Алеша – глубоко верующий человек, воспитанник старца Зосимы, готовится к монашескому «постригу»; Дмитрий стоит средней фигурой между Алексеем и Иваном, поскольку его отношение к вопросу о Боге и религиозной вере не ясно и для него самого; Иван – убежденный атеист и богоборец, ненавидящий даже младшего брата за его фанатичную веру. В этом «треугольнике» мечется старик Карамазов, их разбитной отец. Осознание неизбежности приближающейся смерти заставляет его думать о своем будущем. К чему готовиться? Если впереди всех ждет встреча с Богом, то нужно оставшиеся дни прожить достойно; но если впереди всех ждет полнейшая пустота, то доживать оставшиеся дни следует в прежнем винном угаре и окружении женщин, пусть даже самых падших («мовешек»). Для Скотопригонска (такое название Достоевский дал городу, где разворачивается действие) – это вполне достойное времяпровождение для стареющего волокиты и развратника. Но Карамазов одновременно и образован, умен. Своими вопросами, обращенными поочередно к Алексею и Ивану, он словно стравливает их, стремясь через их запальчивые споры обрести истину: есть ли Бог? Внешнюю орбиту «треугольника» занимает Смердяков. Он не член семьи, но и не совсем чужой в этом доме: это побочный сын Карамазова, с которым никто не считается, но одновременно все его боятся. В романе он – символ подлости и человеческой низости, но у него наблюдательный глаз, цепкий ум, интуитивная способность доводить до логического конца все недосказанные мысли своих братьев и отца. Этими своими способностями Смердяков умело пользуется.

Герои романа столкнулись с проблемами теодицеи: как сочетается наличие зла в мире, когда сам мир выступает божественным творением? Почему всемогущий Бог равнодушен к страданиям невинных людей, стоит ли одна «слезинка» невинного ребенка всех благ цивилизации? Почему Бог допустил грехопадение при всем своем всезнании? Да и само грехопадение Адама и Евы не столь велико, чтобы из-за него страдало все человечество! Если есть Бог и есть страдание на земле, значит, Бог землю бросил? Зачем же тогда люди продолжают в него верить? Хотят вернуть Бога? Подобными вопросами и попытками найти их разрешение наполнен весь роман. Но они неразрешимы на путях рефлектирующего сознания. От споров все устали, все озлоблены на главного «подстрекателя» фундаментальных проблем человеческого и мирского бытия – Карамазова. Развязку вносит не принимавший никакого участия в этом «богоборчестве» Смердяков, и делает это в «смердяковском» духе: убивает старика Карамазова. Он сделал это не по злобе, не в виде мести за свою судьбу, а потому, что уловил своим нутром, что от вопросов старика все устали, все желают даже его смерти, поскольку нерешаемость «проклятых» проблем вносит всеобщую озлобленность, мешает каждому жить своим миром: одним – с Богом, другим – без Бога. Не исключено, что эти вопросы выступали судьбоносными и для самого автора романа. Их разрешению отведена специальная часть романа – «Легенда о Великом инквизиторе», но и там проблема двойственности натуры человека не получила окончательного решения.

Основные черты философии «всеединства» Вл. Соловьева.

Вл. С. Соловьев (1853–1900), сын историка С. С. Соловьева, получил блестящую домашнюю подготовку и воспитание в духе требований православной веры; окончил историко-филологический факультет Московского университета, где и началась его преподавательская деятельность. Вскоре он переводится в Петербургский университет, как только там появилась вакансия; читает философию на Высших женских курсах. Его педагогическая деятельность окончилась в 1881 году, когда он во время публичной лекции обратился к Александру III с просьбой проявить «христианское милосердие» по отношению к убийцам его отца – «царя-освободителя» Александра II. Народовольцы, совершившие этот акт террора, по приговору суда были казнены. Вл. Соловьев за свое «обращение» решением Министра народного просвещения был навсегда лишен права вести преподавательскую деятельность на всей территории Российской империи и занимать кафедры философии в российских университетах. Так круто обошлась «судьба» с двадцативосьмилетним доктором философии.

С этого времени Соловьев целиком отдает себя литературно-публицистической деятельности, печатает много статей и серьезных исследований по различным аспектам философской теории. В нем проснулся колоссальный философский талант, прерванный преждевременной смертью. Значение его теоретического наследия переросло национальные границы и стало мировым достоянием. Создано Международное философское общество памяти Соловьева с отделениями в Европе, Америке, на Ближнем Востоке. В Бельгии издано наиболее полное «Собрание сочинений Соловьева».

В исходных мировоззренческих посылках Соловьев – объективный идеалист, каким он был всю жизнь. Из прежних философских систем для него наиболее близкими оказались положения философов-теоретиков раннего христианства, определяемые в исторической науке как раннехристианская мистика. Но теоретические искания Соловьева падают на конец ХIХ века, на тот период общественной мысли России, который можно определить как смутное время русской философии: в силу специфики состояния общественной жизни конца столетия в теории шел активный процесс пересмотра всех прежних философских и общественно-политических теорий, поиски новых концепций. В эту интеллектуальную стихию с головой погрузился и Соловьев, направив гуманистические устремления своих философских концепций на поиски незыблемых основ всех сторон общественной жизни – от социально-политических до духовных.

По его мнению, «новым началом» политического переустройства мира должно явиться создание всемирного теократического государства христианских народов во главе с римским папой, а «ядром» этого гигантского конгломерата народов и наций должно явиться славянство, сознание которого не развращено ни рационалистическими философскими теориями, ни философским позитивизмом с его культом науки, ни ложными социально-политическими учениями. Сердцевиной духовной жизни нового мирового сообщества должна выступить религиозная вера, сохраненная в первозданной чистоте православной церковью и получившая свое философское обоснование в святоотеческой литературе.

Для реализации этой идеи Соловьев многократно выезжал в Европу, добивался аудиенций у европейских монархов, убеждая их в необходимости создания единого «Христианского государства»; встречался с римским папой, доказывая ему необходимость проявления инициативы в этом единении, а также необходимость отмены римско-католической церковью чисто католических догматов, которые мешают единению христиан. Он убеждал папу, что на свою миссию его благословила сама Богородица, явление которой было ему во сне. Но ожидаемых плодов его поездки не принесли.

Мировоззренческой основой новой исторической общности народов должна выступить «философия всеединства», которая объединит в себе философию, богословие и естествознание. Возможность единения этих, казалось бы, чуждых друг другу, элементов духовной культуры Соловьев считал возможным потому, что каждый из них органически требует дополнения второго: богословие – духовное раскрытие божественной мудрости; философия – раскрытие дарованной Богом человеческой мудрости; естествознание – раскрытие в разуме закономерностей отпавшего от Бога после грехопадения мира. «Философия всеединства» выступит универсальной теорией постижения бытия, человеческой духовности, божественной сущности.

В учебной литературе, в том числе и в предлагаемом пособии, практически невозможно всесторонне осветить философию Соловьева и её теоретические истоки. Укажем только, что он творчески использовал идеи Платона и неоплатоников, философское наследие Отцов Церкви, монадологию Лейбница и абсолютный идеализм Гегеля; мысли о мессианской роли славянства в мире заимствованы им у славянофилов и др. Но все теории прошлого «перекипели» в котле соловьевского мышления, сделав его крупнейшим отечественным философом, рядом с которым позволено стоять немногим из европейских мыслителей.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. Как понимать духовную предысторию русской философии ХIХ в.?

2. Каковы основные центры становления русской философии?

3. Почему Московский университет можно назвать источником русского просвещения и русской философии?

4. В чём заслуга молодёжных кружков Москвы в становлении русской философии?

5. Каковы основные черты философии славянофилов?

6. Как проявилась материалистическая традиция в русской философии ХIХ века (Герцен, Чернышевский)?

7. В чём смысл идеи «христианской теократии» и «философии всеединства» Вл. Соловьёва?

Тема 17. Философия в современном мире.

Философия является спутницей мировой цивилизации, её порождением и отражением. Это происходит потому, что человек даже в самые трудные периоды своего личностного бытия продолжает оставаться человеком, т.е. быть деятельным, ищущим, думающим, оценивающим. В силу присутствующего в его природе интеллектуального начала он обречен быть философом, вне зависимости от того, владеет ли он теоретическими основами данной науки и её категориальным аппаратом или просто слышит голос своей философской интуиции. Поскольку в ходе исторического развития цивилизация постоянно усложняется, то и её интеллектуальная слагаемая делается значительнее, весомее, авторитетнее в глазах общества. В переломные периоды истории философская мысль невольно выдвигается в авангард всей общественной мысли, поскольку по самой своей сути она призвана помочь осознать, выявить закономерное в развертывающихся процессах исторической драмы.

Пути и перепутья русской философии.

Россия к началу ХХ столетия подошла именно к такому критическому порогу своего развития, о котором только что было сказано во вступлении к настоящей теме: её самодержавно-политический режим становился анахронизмом на фоне цивилизованной Европы; индустрия промышленно развитых стран демонстрировала свое превосходство над состоянием машинизации в России, особенно на её окраинах; православие оставалось основной духовной ценностью, а власти всеми мерами оберегали церковь от проникновения в православие какой-либо «штунды» (общее название сектантских движений). Россия объективно стояла перед выбором пути своего дальнейшего развития: ожидает ли её своя «славная революция» типа английской 1688 года, или же она стоит перед российским вариантом «якобинской диктатуры»? Либерально-демократические круги России подталкивали правящие круги к проведению социально-политических преобразований, секуляризации общественного сознания. Теория стала проявлять повышенное внимание к духовному миру человека, поскольку все больше проступала роль человеческого «Я» в истории, которая может проявиться как своей созидательной, так и разрушительной сторонами. В авангард мыслителей первого порядка выходят Аксельрод, Богданов, Бердяев, Булгаков, Гершензон, Ильин, Карсавин, Трубецкой, Федоров, Франк. Периодические издания типа журналов «Мир Божий», «Вопросы философии и психологии», «Логос», сборники статей «Проблемы идеализма», «Вехи» поднимали теоретическую мысль России на новые высоты; в отдельных идеях русских мыслителей просвечивались контуры будущих европейских теорий.

Но события января 1905 года («Кровавое воскресенье» в Петербурге), исход затеянной двором русско-японской войны открыли дорогу «якобинскому» направлению развития российской истории, способствовали подъему авторитета марксистской идеологии, особенно той её части, где шло обоснование неизбежности установления диктатуры пролетариата, которая только одна может привести к установлению всеобщего царства справедливости. Упорство самодержавия в нежелании демократизации общественной жизни, игра в созывы Государственной думы (с правом рекомендательных предложений правительству), дворцовые интриги вокруг безвольного императора, появление на авансцене политической жизни одиозной фигуры Григория Новака (Гришки Распутина), подготовка к участию в мировой войне за передел мира – все вело самодержавие к его могиле. В конце концов Россия пришла к октябрю 1917 года, явившегося для идеологов нового мировоззрения и историческим торжеством философии марксизма. Последним голосом русской философии был нелегально изданный сборник «Из глубины» (Di рrоfundis – именно так он назван на латыни, 1918 год). Сразу же по окончании гражданской войны всех идейных оппозиционеров большевистской идеологии выслали на пароходе в Европу. Осталась только единственно правильная – марксистская – философия, которую начали изучать в кружках, в партийных и комсомольских ячейках, через Институт красной профессуры стали ускоренно готовить новых профессоров для системы высшего образования.

Если для средневековой философии высшим авторитетом для подтверждения истинности определенной теоретической мысли была ссылка на Аристотеля, то в России периода господства марксистской идеологии авторитетами подобного рода стали ссылки на положения и цитаты из работ Маркса, Энгельса, Ленина, а после выхода «Краткого курса истории ВКП (б)» и Сталина, – чем больше было вставок такого рода, тем «истинность» статьи или монографии считалась выше. Работы подобного уровня исполнения активно тиражировались, изучались и пропагандировались. Авторы подобных работ пользовались уважением и почетом, имели авторитет у партийного руководства. Сталин лично просматривал списки будущих кандидатов в члены-корреспонденты и академиков по отделению философии АН СССР, знакомился с их работами. В результате такого «анализа» одни авторы поднимались к партийным высотам (Г. Александров), другие оканчивали жизнь на Лубянке, как только у них замечали «отклонения» (И. Луппол), третьи прошли через лагеря (Ф. Лосев, П. Флоренский). Никакого свободного «соревнования идей» после победы социализма, о чем писал Ленин в 1905 году, не было даже при его жизни, а после его смерти и подавно, когда постепенно стал активно внедряться в сознание масс лозунг «сталинской эпохи»: «Сталин – это Ленин сегодня».

Но, не смотря на подобный обскурантизм по отношению к теоретической мысли, на весь пресс цензуры, философия, в её высоком смысле, не была убита. Особенно активно она развивалась в тех сферах философской теории, где можно было не опасаться «наступить на грабли». Такими сферами были историко-философские исследования, но при условии, что они проведены с учетом социально-классовой природы эпохи (имеется в виду «накрутка» из описания тягот классового гнета над рабами, смердами, пролетариями, чтобы избежать обвинения в «буржуазном объективизме»); в работах по теории познания приходилось ориентироваться на «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина; в исследованиях по искусству относительная свобода наблюдалась только до выхода увесистого тома «Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В. И. О литературе и искусстве». Писать об отдельных персоналиях было очень щекотливо, поскольку они уже были показаны во всей своей глубине «классиками марксизма-ленинизма». В итоге философскую атмосферу в обществе создавали не самые талантливые мыслители, а самые верноподданные, «схоласты» советского периода российской истории. Лишь после смерти Сталина, начиная с периода «хрущевской оттепели», пресс над философской мыслью был несколько ослаблен: она стала становиться творческой наукой, каковой и должна быть по самой своей сущности.

Но если в родном Отечестве в советский период философия была умерщвлена, то её лучшие традиции были сохранены в эмигрантских философских исследованиях, когда вынужденные пассажиры печально-знаменитого «философского парохода» осели в Берлине, Праге, Белграде, Париже, Харбине, в США и ряде других городов цивилизованного мира, продолжили лучшие традиции философской мысли России, а западная читающая публика проявляла интерес к теории «изгнанников», изучая по ним русскую духовность, когда она не подвергается насилию. К работам эмигрантов «первой волны» обращаются и многие современные исследователи. А главное, они стали доступными для современной российской философской общественности.

Специфика европейской философии ХХ столетия.

Приступая к рассмотрению философского мышления и философских теорий Запада, которые заимели авторитет в академических кругах и у философской общественности, следует сразу учитывать то обстоятельство, что современные философы уже не создают философских систем «классического» типа, где рассматривались бы все стороны бытия, начиная от его природно-естественного состояния – до анализа тонкостей человеческой души. Сегодня объективная потребность в философских теориях подобного рода отпала, поскольку каждая «система» претендует на «абсолютную истину». Претендовать на всеобъемлющее знание сегодня это означает показать, выявить, отразить в категориях сознания все стороны, все закономерности бытия, при этом они должны согласовываться с данными всех уровней естествознания. Сегодня претендовать на это могут только дезертиры с «Канатчиковой дачи».

Философия сегодня раздробилась на ручейки и протоки, поскольку каждый из элементов бытия (будь то бытие материальное, социальное, духовное, сфера межчеловеческих отношений и др.) демонстрирует свою сложность, многогранность, а потому уже никто не отважится писать «Систему природы», «Феноменологию духа», поскольку и природа и «дух» демонстрируют нам такое богатство признаков, связей и переходов, что даже самые серьезные исследователи порой бессильно опускают руки, казалось бы, перед самой ничтожной бактерией. Современная философия сосредоточивает основное внимание, казалось бы, на самом близком, доступном для исследователя, где не нужны ни синхрофазотроны, ни радиотелескопы абсолютной разрешающей способности, – на человеке. Именно он оказался «альфой» и «омегой» бытия, своей волей, сознанием, целями, своими знаниями преобразующий мир и самого себя, а бунтарский характер его «духа» заставляет сегодня опасаться если не за всю Вселенную, то за её околосолнечный участок. Этим и объясняется антропологизм современной философии, её стремление разобраться с «вершиной мироздания», какая же из его граней – божественная или дьявольская – в конце концов восторжествуют в мире. Желающим глубже понять состояние современной европейской философии советуем обратиться к работе «Современная западная философия. Словарь» (М., 1991), а также к учебникам: Спиркин А. Г. «Философия»; показу специфики современной западной философии посвящена целая глава учебника большого авторского коллектива: В. Г. Кузнецов, И. Д. Кузнецова, В. В. Миронов, К. Х. Момджян «Философия», глава 2 (М., 2000). Мы же в настоящем пособии, в силу его обращенности к студентам нефилософских специальностей, говорим здесь, как выразился один уважаемый философ, «обо всех понемногу и ни о ком всерьез». Но к студенческой аудитории обращались именно всерьез, в чем видели свою основную задачу.

В современной западной философии относительно цельным философским направлением выступает неотомизм, когда римский папа Лев ХIII своей энцикликой в 1879 году объявил философию святого Томаса (Фомы Аквинского) официальной философской доктриной римско-католической церкви. Разработкой модернизированного варианта философии томизма заняты Папская Академия наук имени св. Фомы в Ватикане, ряд католических институтов и университетов в Бельгии, Голландии, Франции, Италии, США. На многих языках народов мира (в том числе и на русском) католическая Церковь издает теоретический журнал «Томист». Неотомизм обязателен к изучению в католических учебных заведениях и также и в «светских», которые содержатся на средства католической церкви. Потому влияние неотомизма значительно, особенно в романо-германских странах и странах южноамериканского континента.

Церковь оценила философию Аквинского за выдвинутые им доказательства бытия Бога, которые для ХIII века казались неотразимыми, поскольку Фома в период господства схоластики обратился к естествознанию, а не к Библии в поисках доказательств бытия Бога (подзабывшим классический томизм советуем обратиться к повторению темы 12 настоящего пособия). Современные неотомисты не изменили принципиальным методологическим установкам своего далекого предшественника: внимание к природе, к аристотелевскому пониманию «души» сохраняется полностью. Но если святой Фома видел просто природу, то перед современными неотомистами оказалась природа, просвеченная естествознанием.

Отсюда идет повышенное внимание неотомистов к достижениям наук, в том числе таким, как физика, биология, дарвиновская теория эволюции. Современное естествознание не только открыло много таинственного и ранее неизвестного в закономерностях природы, но и встало перед, казалось бы, неразрешимыми ситуациями, которые никак не поддаются объяснению с позиций «здравого смысла»: нарушение закона сохранения массы в квантовой физике, когда микрочастицы в ходе взаимопревращений из больших становятся меньшими, и наоборот; не решена в фундаментальной биологии и проблема происхождения жизни, поскольку структура живой клетки, изученная на субатомном уровне, словно подталкивает мышление к выводу «Не может быть!» – не могло так случиться, что естественным путем, без вмешательства «внемировой» силы, могло получиться столь сложное образование; дарвиновская теория происхождения видов также таит в себе ещё много таинственного, в частности, приспособительную целесообразность.

Эти подобные проблемы, перед которыми стоит современное естествознание, своего рода «тупиковые ситуации», берутся на вооружение неотомизмом. Область материи на микроуровне – область торжества «свободного духа», «свободной воли», а не естественной закономерности. Бог – творец первичного атома, из которого эволюционировала вся Вселенная. А движущей силой всеобщей эволюции выступила та первичная духовность, которой был наделен «божественный первоатом». Поэтому, полагают неотомисты, современное естествознание сблизило науку и религию, преодолело былой антагонизм веры и знания. И в этом также нужно видеть «промысел Божий»: современный человек созрел для понимания этого великого единства, и Бог раскрыл это. Наиболее видными неотомистами были умершие в 70-х годах прошлого столетия Ж. Маритэн и Э. Жильсон.

Чтобы понять другие течения философской мысли ХХ века, уместно вспомнить эпоху Нового времени с ее культом разума и светлыми надеждами на разумное «всечеловеческое будущее», опирающееся на познанные законы природы, высокую индустрию и, что было самым главным, нового человека, который сознательно перестроит себя на разумных основаниях. Гегель своей философией абсолютного идеализма пропел настоящий гимн человеческому разуму, а Маркс развернул грандиозную картину будущей человеческой цивилизации – всемирного коммунистического общества, которое от каждого потребует по способностям, а воздаст – по потребностям!

Но социальная реальность ХХ столетия (будь то Запад или Россия) проявила такие стороны, словно люди вообще лишились разума: мировые, межнациональные и гражданские войны, достигнутая невиданная мощь орудий смерти, измельчание духовных ценностей, культ приобретательства, культ материально-чувственного. Философы двадцатого столетия не оправдывали подобную человеческую деградацию, превращение «гомо сапиенса» в цивилизованного дикаря, но стремились, каждый по-своему, понять это. Отсюда и то многообразие имен философов, развиваемых ими концепций, жемчужин философской мысли – как и самых обычных «плевел», долговременность или, наоборот, кратковременность сияния очередной философской «звезды». Но все философы ХХ века невольно затрагивали наиболее общезначимое, ценное для всех: Бога, социальные отношения, человеческую духовность, разум.

Развитие философской мысли Запада первой половины столетия прошло под знаком знаменитого афоризма Ф. Ницше «Бог умер!». Его не следует понимать дословно: просто Ницше в афористической форме передал состояние духовной атмосферы в Европе конца ХIХ столетия, с которым Европа вошла в двадцатое: стали набирать силу эсхатологические представления (ожидания конца света, боязнь межпланетных потрясений и т.п., что наблюдалось совсем недавно при очередной смене календарных столетий). Вместо традиционных религий стали появляться многочисленные секты и новые пророки (между прочим, сам Ницше, проведший последние годы в психиатрической клинике, был причислен к пророкам ХХ века, но не религиозными фанатиками, а рьяными «ницшеанцами», которые стремились сделать ницшеанство доминирующей философией Европейского континента).

Но отмахнуться от «ницшеанства» не удалось. Годы господства фашизма в Германии способствовали подъему на пьедестал философии Ницше за её центральную идею: историей движет воля к власти, сконцентрированная в исключительных личностях. Слабый уступает дорогу сильному. Самый лучший цвет – это цвет крови. «Белокурая бестия» – человек будущего. Современный человек, как находил Ницше, представляет из себя «полушимпанзе». Подобные идеи вошли в арсенал идеологов-расистов нацистской Германии. Ими восхищался «придворный» философ-мистик Хаусгофер.

Сегодня самые реакционные стороны философии Ницше канули в Лету, но его бессмертный афоризм остался. В нем верно схвачен дух эпохи, когда разрушалась иерархия складывавшихся веками ценностей, человечество словно откатилось в своем развитии на тысячелетия назад и вновь стало отыскивать основы человеческого существования, отличаясь от умершей архаики только своим промышленным потенциалом и орудиями смерти.

Духовные брожения в Европе рубежа ХIХ–ХХ столетий, невиданная до того времени гонка вооружений и «игры мускулами» в ожидании предстоящего передела мира заставляли думающую интеллигенцию, философские круги искать объединительные идеи, которые могли бы отрезвить затуманенное сознание общества, повернуть его к утраченным человеческим ценностям, в том числе и философским. Восстанавливаются «старые» философские авторитеты и теории, но со скидкой на «разницу во времени». Так появляются неогегельянство, неокантианство, неопозитивизм, при этом последнее направление оказалось наиболее исторически стойким, поскольку его «подпитывает» развернувшаяся в начале ХХ века «революция» в естествознании, продолжающаяся и сегодня. Если основатель позитивизма Конт объявил о конце философии и необходимости её замены «положительным» знанием, то неопозитивисты объявили о необходимости создания новой философии, именно философии самой науки, поскольку отпала необходимость в такой философии, которая пыталась подняться над всеми видами знания, быть «метафизикой».

В начале 30-х годов обосновавшаяся в Вене группа философов-неопозитивистов находит эту новую философию: таковой должна стать не философия бытия, а философия языка науки. О создании новой философии объявили члены «Венского кружка», куда входили Витгенштейн, Карнап, Шлик, молодой лорд Рассел. Для членов нового философского объединения написанная Витгенштейном работа «Логико-философский трактат» становится настольной книгой на многие годы. По мнению неопозитивистов, философия может и должна заниматься только тем, что является непосредственно данным для сознания, а таким «данным» является язык науки, которым описываются, излагаются вскрытые закономерности внешнего мира. Никакого отвлечения в абстракции в философии не должно быть. Проблемам типа «Что первично, материя или сознание? Истинен материализм или идеализм?» не должно быть места в философском мышлении, поскольку эти утверждения невозможно проверить; их постановка в нашем сознании не вытекает из нашей практики, а корни подобных проблем кроются в нашей мыслительной установке. Оба этих вопроса могут содержать противоположные ответы, но проверить истинность какого-либо из них невозможно.

Следует признать, что неопозитивизм, развиваясь и углубляясь, внес определенный вклад в методологию научного познания, настаивая на необходимости точности в научных определениях, логичности построения теории, необходимости верификации (эмпирической проверки) каждого научного вывода. Если какое-либо научное утверждение верификации не поддается, то оно не имеет права на существование. (В этой связи: предложение «Нет хлеба» верифицируемо, поскольку его можно проверить. Высказывание типа «Трудно жить» эмпирически проверить невозможно, поскольку слово «трудно» не поддается точному определению, не имеет конкретного аналога. Настоящему высмеиванию подвергали неопозитивисты многие положения социальной философии марксизма. Как проверить понятия «эксплуатация», «класс» и т.п., что это такое, если на эмпирическом уровне их невозможно верифицировать?). За неопозитивистами следует признать заслугу разработки математической логики. Господствовавшую много столетий логику Аристотеля они считали устаревшей, не способной обслуживать современное научное мышление и науку вообще, поскольку мышление по правилам силлогизма убедительно и необходимо на бытовом уровне, когда выстраивается цепь аргументов из определенных исходных посылок. Математическая логика (первоначально названная как символическая, но это название не прижилось) через условные символы более точно и более кратко передает существующие в реальной действительности отношения вещей, связи, которые можно выразить через символы и подвергнуть машинной обработке.

Фразу-утверждение «Москва больше Воронежа, а Воронеж больше Урюпинска» можно выразить и символически: «Москва > Воронеж > Урюпинск». Усложним несколько и расширим наше высказывание, но выразим вновь через символы: «Москва > Воронеж > Урюпинск < Астрахань < Петербург <Токио». Здесь использованы только два математических символа «больше», «меньше». Но в той же математике есть масса других символов, которые «переваривают» школьники начальных классов. Но число математических символов ограничено, поскольку ограничено число отношений, в которых оказываются математические величины. Символика математической логики несколько обширнее, поскольку отношения элементов материального мира более многосторонни, на что обратил внимание Винер, приступая к разработке кибернетики и кибернетических машин.

Ответвлениями от исходного логического позитивизма явились лингвистическая философия, аналитическая философия, на которые нередко кивают непризнанные «великие» естествоиспытатели, демонстрируя свое пренебрежительное отношение к теоретической философии вообще. Но философия умеет больно расплачиваться за такое пренебрежение.

Интересным, оригинальным и даже модным направлением в европейской философии 20–60-х годов ХХ столетия являлся экзистенциализм (название направления восходит к латинскому слову ехsistо – существую), заимевший большое влияние в основном в романо-германских странах. Корни экзистенциализма восходят к французскому религиозному философу и математику ХVII века Блезу Паскалю. В 40-е годы ХIХ века с идеями экзистенциализма выступил датский религиозный философ и писатель Сёрен Кьеркегор, но в отличие от Паскаля, для которого человек выступал как «мыслящий тростник», Кьеркегор подошел к человеку как к «переживающему тростнику». Идея индивидуализма, идея переживания человеком своего индивидуального существования становится доминирующей у всех последующих сторонников данного философского направления. В России это философское направление приняло литературную форму в романах и повестях Ф. Достоевского, где герои занимаются самоанализом своего духовного состояния; как философскую теорию экзистенциализм развивали Л. Шестов и Н. Бердяев (что послужило для ряда отечественных «патриотов» считать Россию родиной экзистенциализма). Свой завершенный вид это направление приобрело в Германии (работы Хайдеггера и Ясперса), во Франции (Марсель, Сартр, Мерло-Понти). Сторонниками экзистенциализма считали себя ряд философов Испании, Италии, США и других стран. Эта философия оказала сильное влияние на деятелей литературы, искусства, кинематографии, поскольку экзистенциализм открывал новый ракурс в трактовке духовного мира человека.

Чтобы понять причины авторитета экзистенциализма в первой половине ХХ столетия, следует вспомнить, что Европа за этот период пережила две мировые войны со всеми их тяготами и страданиями (вопрос о России в данном месте умышленно не затрагиваем). Военное лихолетье коснулось каждого конкретного индивида, поставило под вопрос каждое конкретное бытие. Чувства страха, неуверенности десятилетия сопутствовали как народам-победителям, так и народам побежденным. Война превращала индивида из части общества в часть сообщества, в одинокую монаду, брошенную какой-то чуждой силой в водоворот событий. Человек оказался один на один перед лицом целого мира. Такое реальное человеческое отчуждение от общества, растерянность человека перед настоящим и его неуверенность в будущем объявлены в экзистенциализме нормальным человеческим состоянием: человек живет не в обществе, а в индивидуальном «окопе» своего внутреннего «Я».

Человек не живет в мире общественного бытия, а лишь переживает его. Он абсолютно одинок в этом мире, поскольку каждый из миллионов людей переживает свое бытие. Внутренние переживания и составляют бытие, тогда как все остальное, весь природный и социальный мир – ничто. В этом состоит человеческая экзистенция. А поскольку каждая экзистенция неповторима (индивиды – уникальны), то человек обречен на одиночество. У него нет ни прошлого, ни будущего, поскольку первое уже ушло, а второе еще не пришло; более того, мы даже не знаем, откуда пришли и куда уйдем; религиозная вера – это только иллюзорная надежда, не могущая служить осью нашего бытия. Человека утешает только постоянное чувство свободы: каждый свободен в выборе «жить – умереть», когда последнее прекращает нашу экзистенцию и мы уходим в «ничто». Во второй половине ХХ столетия, когда в Европе относительно стабилизировалась социально-экономическая и политическая обстановка, уходило из жизни поколение с травмированной психикой, влияние экзистенциализма пошло на убыль. В 80-е годы журналисты Франции шутили, что в стране остался только один экзистенциалист – последняя жена Жана Поля Сартра – Симона де Бовуар.

Одним из направлений современной западной философии продолжает оставаться феноменология, автором которой является Эдмунд Гуссерль, немецкий философ, всю свою творческую жизнь посвятивший оттачиванию своей философии (умер в 1938 году),так и оставшейся самой «темной» философской теорией, но в своем упрощенном изложении получившей большую известность. Гуссерль, под влиянием растущего авторитета естествознания, сосредоточил основное внимание на вопросах теории познания, но укоренившееся в философии понимание результата познания, как итога связи «субъект – объект», им отвергается. Познание недостоверно в принципе, а потому недостоверны данные всех наук; потому, считает Гуссерль, что наше сознание постоянно загружено эмпирическими данными, от которых необходимо освободиться. Мы, обладая сознанием, постоянно размышляем, но размышляем о чем-то. «Пустого» сознания нет, а, как того требует Гуссерль, для успеха в познании оно должно быть предварительно «пустым». Если представить наше сознание пустым вагоном, то в нем постоянно оказываются «пассажиры» – загруженность сознания эмпирическими данными. Такое очищенное от каких-либо эмпирических данных сознание Гуссерль называет интенциональностью, но его в действительности не оказывается. В своей научно-познавательной деятельности человек направляет на объект познания уже загруженное чувственными данными сознание, определенными готовыми схемами. В итоге действительного знания мы не получаем: объект познания предстает не перед интенциональностью, а перед его составляющими элементами. Познанное нами всегда окрашено нашими пристрастиями и антипатиями, оно оказывается субъективным, в то время как мы надеемся на получение объективных истин. Вместо сущности в нашем сознании присутствует иллюзия сущности.

Феноменология продолжает оставаться среди влиятельных направлений современной западной философии, поскольку она прямо направлена на совершенствование методологии естествознания. Оказывается противницей чистого сциентизма (небрежение философской методологией при познании, проповедь «чистой» науки без всякого философского осмысления полученных данных). Здесь положения развиваемой Гуссерлем философии обладают несомненной ценностью, хотя в ряде своих концепций феноменология остается спорной.

Основные черты современных социальных теорий Запада.

Социальные теории Запада не столь многочисленны и оригинальны, как общетеоретические философские теории, направившие внимание на раскрытие человеческой духовности, его познавательной деятельности, на разрешение проблем, поставленных современным естествознанием. Любая составляющая духовного мира человека, будь то познавательный процесс, интуитивная составляющая познания, психологическая удовлетворенность самим познанием, субъективная составляющая духовно-практической деятельности. Так, казалось бы, совсем «ни на чем» сложилось такое авторитетное направление в современной философии, как герменевтика (философия постижения подспудного смысла написанного, – название направления пошло от Гермеса, вестника богов. Оказалось, что здесь не так все просто).

Социальные теории – это слепок с бывших или настоящих форм общественной жизни, теоретический каркас модели социальной реальности. Общественная жизнь, как и каждая форма бытия, имеет множество признаков, но в этой массе имеются определяющие, ведущие признаки, характерные для любой формы общежития, которые ограничивают полет авторской фантазии. Общую человеческую историю прошедших времен можно уподобить мощному речному потоку, увлекающему собой каждую индивидуальную личность, где умолкает голос отдельных представителей человечества, их пристрастия и антипатии, все объединено единым всеобъемлющим понятием – человечество.

Человеческое общежитие можно понять, объяснить, но его нельзя стремиться искусственно переделывать, даже если это стремление будет вытекать из самых гуманных соображений. Отсюда вытекает и бедность философии на оригинальные социальные теории. Ценность любой социальной теории определяется её близостью к объективной истине, а эта истина должна исходить из ряда непреложных констант социального бытия: материально-практическая деятельность, духовная сторона общежития, наличие постоянного стремления всего общества и отдельного индивида сделать жизнь богаче, радостнее, духовно насыщеннее, наличие постоянной связи и всесторонней преемственности поколений. Ни один социальный философ не может не коснуться этих сторон социального бытия; если же он абсолютизирует какую-либо грань общественной жизни и на этом попытается создать целостную «философию истории», то за такой теоретической картиной социальной жизни мы не увидим ни теории, ни жизни.

Об истории и её временном характере хорошие стихи написал английский поэт П. Шелли. Сюжет прост. Случайный путник рассказывает автору о встрече с обломком статуи и увиденной на нем надписи:

«...Но сохранил слова обломок изваянья:
«Я – Озимандия, Я – мощный царь царей.
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времен, всех стран и всех морей...» —
Вокруг нет ничего. Глубокое молчанье.
Пустыня мертвая. И небеса над ней».

Писать об истории, теоретизировать о законах развития общества крайне трудно. Особенно трудно делать экстраполяции в человеческое будущее, где «завтра» отличается от своего «сегодня», а «послезавтра» не будет похожим ни на «сегодня», ни на «завтра». В свое время на весь мир прозвучали слова: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». Грустным минором этого громогласного заявления первого коммуниста планеты является факт, что его сынок перебрался в «бастион капитализма» и принял подданство США.

Однако ряд авторов, писавших о философии истории, оставили заметный след в общественной мысли Запада. В качестве примера кратко рассмотрим историческую концепцию английского аналитика истории Арнольда Тойнби, автора двенадцатитомного сочинения «Исследование истории» (издавалось с 1934 по 1961 годы); американского теоретика, видного социального философа Уолта Ростоу, автора нашумевшей в 60-е годы работы «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест». Французский социолог Раймон Арон, анализируя современную цивилизацию в условиях идейного и социально-политического противостояния двух мировых «лагерей», завершил свой анализ разработкой теории конвергенции. Если Тойнби пытался уловить всеобщие закономерности прошлого, то Ростоу и Арон пытались заглянуть в будущее, разработать своего рода социальную футурологию (следует только помнить, что авторы социальных концепций того периода находились под сильным прессом политической идеологии – вне зависимости от того, была она «западной» или «восточной», т.е. коммунистической).

Для Тойнби нет мировой истории, а есть только история сосуществующих локальных цивилизаций, которых на всей планете он насчитал 13 (в первоначальном варианте теории он таких цивилизаций выделял 21). Каждая из них в своем развитии проходит несколько обязательных стадий: возникновение – рост – надлом – разложение, после чего ей на смену приходит новая цивилизация. Движущей силой развития каждой цивилизации является «творческое меньшинство», за которым следует «инертное большинство», лишенное «жизненного порыва». Об этой теории следует сказать, что нечто похожее уже высказывалось рядом авторов задолго до Тойнби: в частности, итальянским философом Д. Вико (1668–1744) и русским социологом Н. Данилевским (1822–1885). Вико развивал взгляд на историю как на закономерный гигантский круговорот сменяющих друг друга этапов в развитии народов, которая открывается «божественной стадией» существования и приходит к «человеческой» со всеми её особенностями; Данилевский на историю смотрел как на сменяющие друг друга «культурно-исторические типы» цивилизаций, которых он насчитал в истории десять. Наиболее перспективной и успешной будет одиннадцатая, «славянская», цивилизация.

Философия истории Ростоу писалась как открытый противовес учению Маркса о грядущем приходе всемирного коммунистического общества, которое явится высшей общественно-экономической формацией во всей истории человечества. Ростоу, признав наличие объективной закономерности в истории, предложил рассматривать её как историю «стадий экономического роста», когда она от традиционного состояния (всеобщей нищеты, полуголодного существования) через ряд промежуточных ступеней поднимается к «стадии массового потребления». К этой стадии, согласно Ростоу, пока подошли лишь Англия и США. Но такая стадия – будущее всех исторических народов, и к ней должен стремиться весь мир. После столь категорических «научных» утверждений становится понятным подзаголовок его работы: «Некоммунистический манифест». Ростоу абсолютизировал роль производительных сил в жизни общества, возведение потребления в основную ценностную ориентацию истории является спорным. Но эту теорию нужно воспринимать конкретно-исторически: она создавалась в тот период, когда шла острейшая борьба за влияние на социальное сознание народов «третьего мира», а лидер коммунистического лагеря грозился экономически «похоронить капитализм», к чему более столетия назад призывал «пролетариев всего мира» «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса.

Теория конвергенции (по-другому называемая «теория единого индустриального общества») более демократична, не так идеологически засорена, как теория Ростоу, более интеллектуальна. Арон, стремясь постичь законы истории, сосредоточил внимание на роли производительных сил в историческом процессе, на развернувшейся с начала 50-х годов научно-технической революции, затронувшей не только все сферы производства, но оказавшей влияние на характер общественных отношений, на состояние духовной жизни общества, межнациональные отношения.

Современная цивилизация, подчеркивал Арон, основывающаяся на научно-техническом прогрессе, сближает страны и народы, снижает идеологическое противостояние основных социально-экономических систем; культурно-исторические типы общежития конвергируют (приближаются, превращаются) в более высокие формы общежития, стремясь выравняться с уже имеющимися достижениями истории. Арон выступал против обострения отношений «Восток – Запад», предсказывал дрейф социализма в сторону западных социально-политических и культурных ценностей. И такой дрейф начался, когда с трибуны ООН лидер Советского Союза заговорил о приоритете общечеловеческих ценностей над социально-классовыми. Это явилось сигналом начала конца социализма. Для СССР теория конвергенции оказалась пророческой. Вот только ожидаемых «ценностей» Россия все никак приобрести не может: корабль придрейфовал к Западу с «пустым трюмом»! Историю делали «через колено». «Думали, как лучше, – получилось, как всегда».

Философия перед лицом современного мира и современных проблем.

Современный мир для философии (и не только для неё) – это всесоциально-экономические и политические реалии второй половины ХХ века, перебравшиеся в начало ХХI столетия с их негативными и позитивными сторонами. Поскольку новое столетие выступает как следствие по отношению к веку минувшему, а слово «проблема» имеет смысл как чего-то нерешенного, недоделанного, то необходимо обратить внимание на тот клубок проблем, которыми отягощено сегодняшнее мировое сообщество, чтобы успешно развиваться дальше. Каждая форма бытия (а социальная материя – одна из таких форм) может успешно существовать и развиваться при условии, что все составляющие её элементы гармонизированы, уравновешены, составляют единое целое.

При первом, приближенном, подходе к обществу мы должны выделить в нем два основных составляющих элемента: сферу материального производства и сферу духовную, при этом каждая из них при более обстоятельном рассмотрении будет подразделяться еще на ряд своих специфических подсистем.

Если рассматривать состояние материального производства в глобальном масштабе, то продолжает оставаться деление современной цивилизации на высокоразвитые и слаборазвитые страны. Очевидно, эту диспропорцию человечеству предстоит решать в наступившем столетии, иначе этот разрыв будет постоянно увеличиваться и к концу столетия цивилизация будет поделена на два полюса: полюс богатства и полюс бедности, со всеми вытекающими отсюда последствиями, вплоть до открытых столкновений. Но развивающаяся мощь производства параллельно развивает и сопутствующее ему загрязнение окружающей среды, нарушение баланса в каждой из областей окружающей человека природы (геосфера, гидросфера, атмосфера), когда человек все больше привыкает смотреть на природу не как на ареал обитания, а как на источник сырьевых ресурсов, которые в его сознании измеряются пока что миллиардами (будь то тонны, баррели, кубометры, гектары и т.д.).

Но одновременно с этим растут и начинают измеряться так же в миллиардах объемы промышленно-бытовых отходов, причем «достижения человеческого гения» (полимерные материалы, пластмассы, стекло и т.п.) не усваиваются окружающей средой. Не вступают в общий круговорот вещества. Современное человечество, особенно в промышленно развитых странах, буквально задыхается в собственных испражнениях, а экзотических регионов на Земле остается все меньше. Выходит, что, насилуя природу, человечество подрубает тот сук, на котором сидит.

Серьезной проблемой является идущий повсюду процесс сокращения земледельческих площадей, при этом он активнее всего идет там, где уже сегодня ощущается их недостаток (Африка, Азия, Латинская Америка, – при активном приросте населения в этих регионах). Надежды на преодоление надвигающегося «мирового голода» с помощью выращивания мутантных культур иллюзорны, поскольку «оптимисты» не учитывают принцип универсальной связи всего со всем в живом организме, который формировал свою гармонию с окружающей средой многие миллионы лет. Акульи плавники уже превратились в деликатесную пищу для гурманов, предстоит освоить само мясо акул; людям будущего (если не конца столетия), возможно, придется оценить не только крокодилью кожу, но и мясо столь экзотического представителя живой фауны.

Не менее тревожным является и состояние духовного мира человека, формируемого под влиянием современной цивилизации. Цивилизация потребовала от каждого индивида основательной грамотности и высокого профессионализма. Практически подготовка каждого индивида к самостоятельной жизни и активной жизнедеятельности начинается с раннего детства, когда перед каждым ребенком ставится задача по усвоению всего богатства всех предыдущих цивилизаций. Человеку предстоит быть на уровне достижений современной науки, техники, технологий, мировой культуры. Его духовное «Я» превращается в хранилище информации, где уже нет места тому, что всегда определяли как «духовность». А бездуховность проявляется в равнодушии к чужой бедности, чужой неудаче, чужому горю, чужой судьбе, даже чужой жизни.

Уже ранние христиане отметили пагубность для человека такой болезни, как стяжательство. «Не собирайте себе сокровища на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут... Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», – с такими словами обращался Христос к слушающему Его народу (Матф. 6:19, 21). Но дух вещизма становится настоящим проклятием для современного цивилизованного человечества. Сегодня индивид ошарашен горами накопленных всем человечеством материальных и духовных богатств, призывным блеском витрин, рекламными зазывалами со страниц газет, с экранов телевизоров, где каждому во имя достижения «полного счастья» предлагают немедленно купить извивающуюся зубную щетку или невиданные в деревне часы, немедленно отправиться в путешествие, иначе проспишь всю экзотику бытия, – все это делает современный мир «страшным» для индивида. Ему предстоит или отвернуться от мира, или пуститься «во все тяжкие», чтобы как можно больше заиметь, приобрести, накопить. О своей и человеческой духовности останется подумать только в Светлое Христово Воскресение или в месяц «очищения» – «рамадан», поскольку в остальные дни года на размышления не остается времени: надо спешить как можно больше, любыми путями, умыкнуть и «спрятать под корягу». И глубоко ошибаются те, кто считает, что «умыкание» – это чисто российская болезнь.

Говорить и писать о человеке можно бесконечно долго и много, особенно о человеке, формируемом прессом современной цивилизации, который оказался великим в своей индустриальной и интеллектуальной мощи, но слабым в своих чисто человеческих качествах. «Почему так много чугуна в людях?» – ставил перед собой вопрос русский философ В. Розанов. И сам же на него ответил: «Преобладающий металл!». Поэтому, заканчивая рассмотрение вопроса о современных проблемах, вставших перед человечеством, мы сосредоточиваем внимание на основной: ВСЕ ПРОБЛЕМЫ ПОРОЖДЕНЫ ЧЕЛОВЕКОМ – ЕМУ ЖЕ ПРЕДСТОИТ ИХ РАЗРЕШИТЬ. ИНАЧЕ ВСЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ СКАТИТСЯ В ПРОПАСТЬ.

Вопросы для проверки усвоения темы:

1. В чём состояли трудности для развития философии в России ХХ столетия?

2. Какие направления философии доминировали в Европе ХХ в.?

3. Специфика подхода к человеку в неотомизме и экзистенциализме.

4. Причины авторитета неопозитивизма и его разновидностей в современной европейской философии.

5. Специфика подхода к социальным вопросам в философии Запада.

6. Какие проблемы современная цивилизация поставила перед философией сегодня?

7. Какова роль человека в возникновении современных проблем?

Дополнительная литература. для более глубокого изучения философии и её истории.

I. Учебно-справочные издания.

1. А. Г. Спиркин. Философия. М., 2001.

2. Философия. Учебное пособие для студентов вузов/ Ред. Кохановский В. П., Ростов-на-Дону, 1997.

3. П. В. Алексеев, Н. В. Панин. Философия. М., 1997.

4. В. Г. Кузнецов, И. Д. Кузнецова, В. В. Миронов, К. Х. Момджян. Философия. М., 2000.

5. Новая философская энциклопедия. Т. 1-3.

6. Русская философия. Словарь/Ред. Маслин М. А. М., 1996.

7. Современная западная философия. Словарь. М., 1991.

II. Хрестоматийные издания и философские исследования.

1. Антология мировой философии. В 4 томах. М., 1969-1972.

2. Мир философии. Книга для чтения. В 2 частях. М., 1991.

3. Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989.

4. Человек. Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. М., 1995.

5. Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М., 1990.

6. Соколов В. В. Предмет философии в исторической перспективе /Вопросы философии. 1986. №11.

7. Сагатовский В. Н. Вселенная философа. М., 1972.

8. Доброхотов А. Л. Категория бытия в классической западноевропейской философии. М., 1989.

9. Ильин В. В. Теория познания. Введение. Общие проблемы. М., 1994.

10. Наука в зеркале философии ХХ века. М., 1992.

11. Корявко Г. Е. Философия как форма общественного сознания. Очерки теории и истории. М., 1990.

12. К. Х. Момджян. Введение в социальную философию. М., 1997.

13. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991.

14. Степин В. С. Философская антропология и философские науки. М., 1992.

15. Феномен человека. Антология. М., 1993.

16. Моторин Л. Е. Диалектика общественного и индивидуального сознания и развитие личности/Философские науки. 1993. № 3.

17. Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992.

18. Емельянов Б. В., Любутин К. Н. Введение в историю философии. М., 1987.

19. Человек и общество. Современный мир. М., 1994.

20. Лосев А. Ф. История античной философии. М., 1989.

21. История современной зарубежной философии. Компаративистское изложение. СПб., 1997.

Оглавление.

Основы философии. Часть первая. Философия и её основные проблемы. Тема 1. Философия как мировоззрение и обобщённая картина бытия. От мифологических представлений – к абстрактному мышлению. Практика как решающее условие становления теоретического мышления. Деление первой мудрости на «физику» и «метафизику». Философия как мировоззрение. Причины формирования основных философских направлений. Место метода в философии. Предпосылки появления метафизического и диалектического методов мышления. Философия как цельная картина бытия. Предмет философии как науки. Человеческое измерение философии. Вопросы для проверки усвоения темы: Тема 2. Философский анализ неживой природы как базовой формы бытия. Религиозная картина мира. Картина мира в свете данных современного естествознания. Философская картина мира. Философское понятие «материя» как исходная характеристика материального бытия. Философия о всеобщих свойствах материи. Вопросы для проверки усвоения темы: Тема 3. Живая материя как качественно новая форма бытия. Проблемы изучения происхождения жизни на Земле. К вопросу о происхождении человека. Философский взгляд на живую материю. Организованность как всеобщее свойство живой материи. Закон единства организма и среды. Отражение как всеобщее свойство материи и его актуальность для существования живых форм. Размножение как видовое свойство живой материи. Обмен веществ как всеобщий признак живого и его состояние в человеческом организме. Вопросы для проверки усвоения темы: Тема 4. Человек – единство биофизиологического и социального. Кого считать предком человека. Диалектическое единство биологического и социального. Деятельность как сущностный признак человека. Исторический характер социальности. История человечества как история становления личности. Человек как тайна. Противоречивое положение человека в мире современной цивилизации. Вопросы для проверки усвоения темы: Тема 5. Сознание, знание, познание как формы отражения действительности. Представления о сознании в дофилософском мировоззрении. Проблемы сознания в истории философии. Современные представления о биофизиологическом механизме работы сознания. Сознание как высшая форма отражения. Социальная сущность сознания. Сознание и речь. Сознание и знание. Философская гносеология – учение о познании и его движении к истине. Вопросы для проверки усвоения темы: