Особо опасные преступники: Преступления, которые потрясли мир.

ПОЧЕМУ ЛЮДИ СТАНОВЯТСЯ УБИЙЦАМИ?

Пожалуй, больше всего вопрос этот волнует психологов и писателей. Теорий на этот счет хватает. Но если обобщить их, то окажется, что они делятся на несколько основных групп.

Итак, что же делает человека разумного человеком убивающим?

ВРОЖДЕННЫЕ ПОРОКИ, ДУРНАЯ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ.

Самым знаменитым приверженцем этой теории был итальянский судебный психиатр и антрополог Чезаре Ломброзо (1835—1909).

Известность ему принесла вышедшая в 1879 году книга «Преступный человек». В 1876 году, предприняв обширные исследования строения черепов преступников, содержавшихся в тюрьмах и психиатрических клиниках, Ломброзо пришел к выводу, что все они (черепа) имеют определенные отклонения от нормы, что сближает их со строением черепов животных.

Ученый рассматривал преступников как атавистическое явление, шаг назад на пути эволюции. Ломброзо считал, что, согласно разработанной им системе признаков, можно определить, является ли обследуемый человек преступником или нет.

Среди физических признаков, характеризующих «врожденные аномалии» (стигматы), он называл сплющенный нос, редкую бороду, низкий лоб и т. п., — то есть, что свойственно для «примитивного человека и животного».

Ломброзо оставалось сделать последний вывод — и он сделал! Он заявил, что преступниками не становятся — преступниками рождаются и что преступление — естественное явление, подобное рождению или смерти. Эти идеи были в одно время очень популярны среди криминологов всего мира.

Среди других популярных идей Ломброзо — гипотеза о том, что на агрессивность женщин в значительной мере влияют менструации. Согласно результатам его исследования, из 80 арестованных по уголовным обвинениям женщин у 71 в момент совершения преступления были месячные. В отличие от главной теории Ломброзо эта идея популярна до сих пор. Так, в 1984 году в Англии подобное обстоятельство послужило основанием для смягчения приговора женщине, которая убила ножом своего коллегу.

Но можно ведь вспомнить преступников и из аристократической среды — убийц, не подходящих ни под один из «патологических признаков» Ломброзо. Однако нельзя не согласиться с итальянским ученым в том, что человек со слабыми умственными способностями зачастую склонен к нарушению закона. Но, конечно, происходит такое не из-за врожденных потребностей в преступлении, а из-за искаженного восприятия этических норм. Есть еще одна опасность в теории Ломброзо — с преступника полностью снимается вина, ответственность за совершенное деяние. Разве человек виноват, если он таким (аномальным) родился?

В спор криминалистов и психологов в XX веке вмешались генетики. Русский ученый В. П. Эфроимсон написал целое исследование, посвященное генетике и этике. Будучи убежденным дарвинистом, Эфроимсон считал, что в человеческих генах заложены не только животные начала, но и высшие нормы поведения — то, что Кант называл категорическим императивом. В отличие от Ломброзо, Эфроимсон считал, что «генетически» все люди добры, нравственны, альтруистичны, а убийцами становятся из-за распространенной в обществе идеологии насилия как средства достижения справедливости.

Не так давно в защиту идей Ломброзо выступил генетик В. Колпаков из Сибирского отделения Академии наук. Институту цитологии и генетики, где работает ученый, предложили попытаться выяснить роль генов в появлении людей преступного типа, ответить на вопрос о том, почему число преступивших закон не уменьшается, а постоянно растет.

На основании длительных исследований Колпаков пришел к выводу, что «генетическое участие в формировании преступного поведения есть, оно просматривается. Есть, конечно, и социальное подавление такого поведения. Существует и социальное провоцирование его. Но и генетику, ее участие в этом деле отрицать уже трудно». Правда, Колпаков пришел к такому результату не на основе «сплющенных носов» и «низких лбов», а исследуя психические характеристики личности. Ученый считает, что ненаследуемых признаков нет, а «признак преступности» передается одним геном.

Отсюда следует, что если выяснить нейрофизиологические и биохимические механизмы, посредством которых реализуется действие гена, то появилась бы возможность воздействовать на психику человека в благожелательную для общества сторону.

ПЛОХИЕ СОЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ, В КОТОРЫХ ВЫРОС ИЛИ НАХОДИЛСЯ ПРЕСТУПНИК.

Это излюбленная теория марксистов-ленинистов, видящих везде и всюду лишь последствия социального детерминизма. Теория эта, однако, не объясняет и малой доли совершаемых в мире убийств. Конечно, довольно часто встречаются убийцы из люмпенизированных слоев общества, убийцы ради куска хлеба, но достаточно часто убивают не из-за куска хлеба, а из-за куска золота. Убийцами становятся люди, которые отнюдь не голодны, а просто не хотят «вкалывать», как большинство честно работающих сограждан.

А бывает, что убийцы принадлежат к весьма богатым семействам. Как, например, Марк Шрейдер, в 1978 году застреливший своего дедушку Франклина Брэдшоу, мультимиллионера из штата Юта.

Или как Кристин Брандо, сын знаменитого актера Марлона Брандо, который убил любовника своей сводной сестры Шийенн.

ОСОБОЕ, ВНЕЗАПНО ВОЗНИКШЕЕ «ПОГРАНИЧНОЕ» СОСТОЯНИЕ ПСИХИКИ, КОГДА ЧЕЛОВЕК ДЕЙСТВУЕТ В СОСТОЯНИИ АФФЕКТА И НЕ ОТДАЕТ СЕБЕ ОТЧЕТ В СОВЕРШАЕМОМ.

Эта теория появилась в последней трети прошлого века. Одно время она пользовалась большой популярностью, особенно среди адвокатов. Ее высмеивал в своих романах Достоевский — ведь опытному адвокату так легко превратить подзащитного убийцу в человека, находившегося «в состоянии аффекта», а следовательно, не могущего отвечать за свои действия.

Тем не менее случаи убийства из-за «помрачения сознания» действительно происходят. Вот одна из характерных историй нашего времени, рассказанная корреспонденту «Литературной газеты» молодой женщиной Светланой С., осужденной за убийство на восемь лет лагерей.

«Мне было десять лет, когда мама вышла за него замуж. Стоило ей вечером уйти на работу, как он присаживался к моей кровати и начинал меня гладить. «Не надо, дядя Саша», — говорила ему, но он не отставал. А когда рассказала об этом маме, он жутко избил меня кипятильником, знаете, бывают такие большие, а еще пригрозил отрезать уши. Я этому почему-то очень поверила. Нет, вы не думайте, ничего у него со мной не было. Хотя в восьмом классе я узнала, что он уже жил с моей одноклассницей...

Этот кошмар продолжался, пока я не окончила восьмилетку. Потом просто убежала из дому, устроилась работать в городе. Домой приезжала редко, жила вюбще-житии. Встретила парня. До свадьбы оставалось девять дней...

Мама приготовила приданое. Но если бы я не простыла сильно, то, может быть, и в этот раз не приехала домой. Сели за стол, закуска, выпивка. Развезло этого дядю Сашу. И он говорит вдруг жениху моему: «Да с кем ты связываешься, это ж б.., я с ней уже давно живу...».

Четверо суток была в бессознательном состоянии. Говорят, что следователь записывал показания прямо ц больнице, когда бредила.

А я и сейчас не все помню. Вроде бы взяла топор на кухне. Как он там оказался? Дядя Саша сидел на стуле, склонив голову. Подняла топор и прямо по голове. Он упал. Но еще был жив. Кажется, меня оттащили. Но потом...

Записали, что ударов ножом было девяносто два, шестьдесят два — разбитой бутылкой, знаете, когда дно отобьешь, острие такое получается, и восемнадцать ударов шилом.

Помню только, что шило очень легко прокалывало, сама удивлялась. А он еще, кажется, шевелился. Почему-то хотелось посмотреть, что у него внутри. А потом... отрезала ноги, этот... член, голову. Голову понесла в милицию. Где все были вокруг, не знаю...

Он же отставной военный, участник войны, весь в медалях. А я... Суд был показательный... Нет, на кассацию не подавала, хотя кругом повторяли: «В состоянии аффекта, в состоянии аффекта...».

Особо следует выделить убийства, совершаемые в состоянии обиды детьми и подростками. Ничто так не воспламеняет сверхобидчивость подростка, как неуважение. Тинейджеры, ставшие убийцами, по свидетельству американского журналиста Гордона Уиткина, чаще всего именно в этом видят первопричину своих преступлений.

«Если кто-то свысока отнесется к тебе или к твоим друзьям, нужно сразу что-то делать, — объясняет паренек из Лос-Анджелеса. — Невозможно спустить это с рук и по-прежнему высоко держать голову».

Зачастую склонны к убийствам на почве аффекта люди, недавно вернувшиеся с войны. В США это называли вьетнамским синдромом, у нас — афганским.

Анализируя данную проблему, А. Экштейн, проведший много лет в тюрьмах и лагерях, пишет: «Афганец-убийца, как правило, совершает свое преступление с гораздо большей жестокостью, чем обычный убийца...».

«Если ты убивал часто, то в итоге это хочется делать всегда. Желание убивать всегда скрываемо, и оно всегда слаще. Слаще, чем любовь к женщине», — утверждает афганец Петраков. Он учился на филфаке престижного университета и впитал там верность принципам. Настоял на призыве в армию, был направлен в Афганистан. Воевал, получил орден, вернулся с войны и попал в тюрьму на тринадцать лет. Сбросил с балкона седьмого этажа, пьяный, своего соседа, проводив его к земле словами: «Я тебе тысячу раз говорил: не включай ночью на всю громкость магнитофон».

ДЛИТЕЛЬНОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ РАССТРОЙСТВО (СУМАСШЕСТВИЕ).

Историй, иллюстрирующих эту причину, много. Обычно потенциальным убийцей, сошедшим с ума, овладевает какой-то идефикс — желание прославиться, кому-то отомстить, мания преследования и т. д.

Психически неуравновешенный Джон Хинкли, стрелявший в Рональда Рейгана, сделал это, желая привлечь к себе внимание женщины, отвергшей его любовь.

Ненормальной психикой отличалась женщина, покушавшаяся на жизнь немецкого политического деятеля Оскара Лафонтена.

Психически больными были признаны убийцы Джона Леннона, Ребекки Шеффер и ряда других знаменитостей.

ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ «ВЛЕЧЕНИЯ», СУБЛИМАЦИЯ СЕКСУАЛЬНЫХ ЖЕЛАНИЙ, РЕАЛИЗУЕМЫХ В СФЕРЕ РАЗВИТИЯ АГРЕССИИ, НАСИЛЬСТВЕННЫХ СКЛОННОСТЕЙ.

Влечениями Зигмунд Фрейд называет пограничные образования между физическим и психическим (соматическим и душевным), «психические представители» раздражений, возникающие в недрах телесного аппарата и достигающих души. Фрейд делил влечения на две основные группы — влечение к жизни и влечение к смерти. Влечение к смерти он определял как присущие индивиду бессознательные тенденции к саморазрушению и возврату в неорганическое состояние.

Но это же влечение может, по его мнению, проявляться и вовне — в направленности к другим лицам и предметам. Так, знаменитый Эдипов комплекс предполагает для мальчика подсознательное желание смерти своему отцу, а для девочки — желание смерти матери.

Рассматривая в работе «Анализ фобии пятилетнего мальчика» конкретный пример подобного комплекса, Фрейд пишет: «В своих отношениях к отцу и матери Ганс самым ярким образом подтверждает все то, что я в своих работах «Толкование сновидений» и «Три очерка по теории сексуальности» говорил о сексуальных отношениях детей к родителям.

Он действительно маленький Эдип, который хотел бы устранить отца, чтобы остаться самому с красивой матерью, спать с ней. Это желание появилось во время летнего пребывания в деревне, когда перемены, связанные с присутствием или отсутствием отца, указали ему на условия, от которых зависела желаемая интимность с матерью. Тогда, летом, он удовольствовался желанием, чтобы отец уехал... Позже, вероятно в Вене, где на отъезд отца больше нельзя было рассчитывать, уже появилось другое содержание: чтобы отец подолгу был в отсутствии, был мертв».

«На самом деле, — поясняет Фрейд, — наш Ганс вовсе не злодей и даже не такой ребенок, у которого жестокие и насильственные склонности человеческой природы развиваются без задержек в этот период его жизни. Напротив, он необыкновенно добродушен и нежен; отец отметил, что превращение агрессивной склонности в сострадание произошло довольно рано.

Еще задолго до фобии он начинал беспокоиться, когда при нем в детской игре били «лошадку», и он никогда не оставался равнодушным, когда в его присутствии кто-нибудь плакал... Ганс сердечно любит отца, которому он желает смерти, и в то время, когда его ум не признает этого противоречия, он оказывается вынужденным демонстрировать его тем, что ударяет отца и сейчас же целует то место, которое ударил».

Хорошо, если на пути такого маленького Ганса вовремя попадется дядя Фрейд. А если нет? Ну, тогда не избежать неврозов и более тяжелых последствий; неизжитые комплексы могут обернуться жестокой агрессивностью.

Правоту Фрейда в определенной степени доказывают многочисленные истории про сексуальных маньяков-убийц. Как правило им принадлежит в ряде стран чемпионство по количеству совершенных убийств.

СМЕЩЕНИЕ НРАВСТВЕННОЙ ПАРАДИГМЫ, ПРОИЗОШЕДШЕЕ ИЗ-ЗА ВНЕШНЕГО ВНУШЕНИЯ.

Под эту теорию подходят не только уголовники, но и политические убийцы ради идеи, фанатики-террористы. В их голове происходит сдвиг, смещение нравственных понятий. Они считают, что ради блага одних людей можно убивать других (комплекс Раскольникова). Этот путь ведет, как правило, к полной нравственной (а иногда и психической) деградации личности. Лишь немногие сохраняют подобие совести.

Так, член боевой организации эсеров Иван Каляев, охотившийся за губернатором Москвы, великим князем Сергеем, первоначально не смог осуществить свое намерение из-за того, что вместе с князем ехали его родные. Вот как рассказывает об этом Борис Савинков, один из руководителей теракта против губернатора:

«Карета (великого князя) свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу и наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла — Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне он сказал:

— Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..».

Но затем, «подумав», Каляев все же доказал, что идея и в нем сильнее совести, — он заявил, что если боевая организация эсеров решит убить всю семью, то на обратном пути из театра он бросит бомбу в карету, не считаясь с теми, кто в ней находится.

Психология политических террористов в некотором смысле смыкается с психологией самоубийц, поскольку всегда есть шанс быть убитым на месте преступления или казненным (если в данной стране существует смертная казнь).

Но есть и случаи прямого самоубийства при исполнении теракта. Классический пример — история добровольца смертника Нго Ван Шука, в июле 1951 года взорвавшего вместе с собой губернатора одной из вьетнамских провинций. Спустя тридцать лет подобным образом поступила женщина, взорвавшая себя, чтобы убить стоявшего рядом Раджива Ганди.

Развитие революционных идей, по времени совпавшее с распространением двйжения феминисток, привело к появлению профессиональных политических убийц среди женщин. В России в конце XIX — начале XX века получили огромную известность террористки Софья Перовская, Вера Засулич и др.

В современном мире женщины-террористки по-прежнему являются весьма заметным явлением. Интерпол сообщает, что на сегодняшний день почти половина разыскиваемых им террористов-убийц — женщины.

К смещению нравственных понятий, влекущему за собой убийства других людей, относится и так называемое «исполнение долга» — например, когда палачу приказывают казнить осужденного на смерть, а солдату приказывают стрелять в противника (солдата другого государства) или в мирное население собственной страны. Мораль остается за пределами воинского устава, оказывается вдруг недействительной, и человек получает «законное» право убить другого человека. Подавляющее число военнослужащих воспринимают это как норму, не занимаясь рефлексией и поисками нравственных основ таких убийств. Правда, судьи на процессах нацистских преступников в Нюрнберге и Токио почему-то не внимали доводам обвиняемых, защищавшихся по классической схеме: «Я солдат. Мне приказали — я стрелял».

Таким образом, перед нами пример двойной морали: свой солдат, отказавшийся стрелять, — это преступник, а чужой солдат, отказавшийся стрелять,.— хороший парень, который ответственности не подлежит.

Данный парадокс как нельзя лучше характеризует лживость нравственных ценностей современной цивилизации. Опять принцип родоплеменной (государственной) выгоды ставится превыше всего. Государство подавляет личность, заставляя быть убийцей (армия, полиция (милиция), палачи — исполнители приговоров).

Но отсюда следует и неизбежная реакция личности — раз можно убивать на «законных» основаниях, значит, само по себе убийство — вещь допустимая. «Дело не в том, что нельзя убивать вообще никогда, нигде и никого, — рассуждает такой человек, — а в том, чтобы убийство совершалось на законных основаниях либо... чтобы я не попался».

АЛКОГОЛЬНОЕ ИЛИ НАРКОТИЧЕСКОЕ ОПЬЯНЕНИЕ, СНИМАЮЩЕЕ КОНТРОЛЬ ЗА ПОСТУПКАМИ И СТИМУЛИРУЮЩЕЕ АГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

Эта причина неоспорима. Так, в 1990 году в Польше больше 70 процентов, в Болгарии и Чехословакии более 50 процентов убийств были совершены людьми в состоянии сильного опьянения. В СССР в 1989 году из 21 467 убийств 11 904 на счету пьяных.

От 20 до 25 процентов американских подростков-убийц при совершении преступления находятся на «взводе» под воздействием алкоголя или сильных наркотиков типа ПСП и крэка.

Но как ни убедительны статистические выкладки, нельзя отнести на счет наркотиков и алкоголя все убийства. Кроме того, есть еще момент, который надо учитывать: пьют спиртное сотни миллионов, миллиарды людей, но убийцами становятся лишь немногие. Вино не делает человека убийцей, а только проявляет его «натуру». Пьяный человек, взявший, например, нож, может ударить себя, может напасть на другого человека, а может и отбросить нож в сторону.

Это зависит от массы факторов: воспитания, образования, состояния психики и т. д. Таким образом, алкоголь — это катализатор поступка, а не его причина. (Исп. кн. А. Лаврина «Хроники Харона». — М., 1993).

УБИЙЦА ОТ БОГА?

Что стоит за преступлениями — биологическая склонность или социальные условия? На этот вопрос пытались ответить участники проведенной конференции в Сан-Диего. На юге Калифорнии встретились ученые, изучающие деятельность головного мозга; доклад с результатами их исследований занял 3500 страниц.

Точки зрения и аргументы звучали самые разные. Например сотрудники Балтиморского университета вывели мышей, в мозгу которых отсутствует биокатализатор. Эти экземпляры проявляли невиданную агрессивность к своим сородичам и в конце концов загрызали их. Конечно же, опираясь на этот эксперимент, появились заявления, что преступное поведение можно объяснить биологической ущербностью.

Американец Стивен Мобли застрелил продавца пиццы, а его адвокат настаивал на невиновности подзащитного, поскольку агрессивное поведение было вызвано низкой концентрацией одного из феноменов головного мозга и эта особенность является наследственной в семье. Однако суд отклонил довод, ссылаясь, что в семье Мобли есть не только преступники, но и преуспевающие бизнесмены, а между агрессивностью и успехом не всегда можно провести четкую границу.

В Сан-Диего прозвучал и отчет об опытах, исследующих зависимость между химическим веществом стеротонином и агрессивным поведением. Мыши, которых на несколько недель поместили в тесную клетку, вели себя агрессивно по отношению к своим сородичам, и в головном мозгу у них стеротонин абсорбировался медленнее. Подобным же образом в результате анализа позвоночного мозга тысячи финских заключенных выяснилось, что у самых жестоких преступников концентрация стеротонина была наиболее низкой.

Любопытные эксперименты были проведены над добровольцами, которых посадили на диету, снижающую концентрацию стеротонина в головном мозгу. Под воздействием диеты мирные картежники вцеплялись друг другу в горло, что подтвердило: увеличение концентрации стеротонина способствует преодолению агрессивных наклонностей и депрессии.

Из этого, конечно, не следует, что можно вылечить мир от агрессивности только с помощью лекарств. Предстоит исследование сложной системы нервных клеток — их 100 миллиардов, и каждая связана с 250 тысячами других. Однако деятельность исследователей головного мозга затрудняют политики и социологи, по мнению которых за преступностью стоят только социальные причины, то есть бедность, расизм и безработица. (Народная воля, июль 1996).

ЧАСТЬ I. МАССОВЫЕ УБИЙЦЫ.

РАВАШОЛЬ.

В 1892 году удалось идентифицировать с помощью антропометрии личность Клада Франсуа Кенигштейна, совершившего под вымышленным именем анархиста-террориста Равашоля множество дерзких преступлений.

Делом его рук были два взрыва бомб, повлекшие за собой человеческие жертвы, ограбление склепа, несколько убийств. Имя Равашоля стало грозой не только полиции, но и всего Парижа. Найти и задержать Равашоля не удавалось долгое время.

Поскольку он продолжал совершать преступления, печать обвиняла правительство в бездействии. «Франция в руках беспомощных людей», — писала газета «Ле Го-луа».

Задержанный полицией соучастник Равашоля некий Шомартен описал его внешность, но названные им признаки были крайне недостаточными: фигура худощавая, рост примерно 1,6 м, цвет лица желтоватый, борода темная.

Тем не менее, пользуясь этими признаками, полиция проводила настойчивые поиски Равашоля. Немало людей были задержаны необоснованно.

Более обнадеживающими поиски стали после того, как в руках Бертильона оказалась регистрационная карта на Кенигштейна, заполненная в 1889 году в Сент-Этьене в связи с обвинением его в соучастии в краже. Эта карточка вызвала интерес в связи с тем, что по сведениям, полученным из полицейских участков в Сент-Этьене и Монбризоне, где проживал Франсуа Кениг-штейн, он нередко называл себя Равашолем.

В карточке содержались данные: рост — 1,663; размах рук — 1780; объем груди — 0,877; длина головы — 0,188; ширина головы — 0,162; длина левой стопы — 0,279; длина среднего пальца левой руки — 0,122; длина левого уха — 0,098; окраска левой роговицы — желтоватозеленая.

Но что оказалось особенно важно: была отмечена особая примета — шрам около большого пальца левой руки. Именно эта примета и сыграла определяющую роль в задержании Равашоля-Кенигштейна.

Произошло это 30 марта 1892 года в парижском ресторане «Верн». Владелец ресторана сообщил утром полиции, что у него завтракает незнакомец со шрамом около большого пальца левой руки. Прибывшей полиции удалось задержать незнакомца, несмотря на вооруженное сопротивление последнего. Произведенный лично Бертильоном антропометрический обмер показал, что полученные данные совпадают с данными регистрационной карты, заполненной в 1889 году в Сент-Этьене. Таким образом личность Равашоля-Кенигштейна была установлена.

Но арест преступника не избавил парижан от страха. За два дня до суда произошел очередной взрыв бомбы у входа в ресторан «Верн», в котором Равашоль был задержан. В результате взрыва обрушились стены, вылетели окна. Погиб владелец ресторана и один из посетителей.

По Парижу поползли слухи, что задержан не подлинный Равашоль, что антропометрия ошиблась. Однако ошибки не было, взрыв произвели сообщники Равашо-ля. Сам же Равашоль в июле 1892 года был казнен.

(И. Ф. Крылов. Были и легенды криминалистики. Л., 1987).

ТАЛААТ-ПАША: «...АРМЯНСКОГО ВОПРОСА БОЛЬШЕ НЕТ».

Решение о всеобщей депортации всех армян, проживающих в Турции, было принято в апреле 1915 года младотурецким комитетом, причем сам указ о депортации был подписан министром внутренних дел Талаа-том-пашой с согласия и одобрения военного министра Энвера-паши.

По свидетельству английского ученого Д. Ланга, лидеры младотурецкого движения издавна мечтали об образовании Великого Турана от Стамбула до Самарканда и далее, но главным препятствйем был армянский народ, насчитывавший 3 миллиона человек и составлявший мощный этнический барьер между Малой Азией и Каспийским морем.

Фактически младотурецкое правительство ставило своей целью полное уничтожение армян в Турции.

«Ликвидация армян, — пишет Д. Ланг, — являлась центральной задачей младотурецкой политики».

Эта ориентация на полное уничтожение армянского населения подтверждается также тем, что турецкое правительство упорно отклоняло все предложения о помощи армянам, вносимые миссиями и отдельными лицами европейского происхождения, проживавшими в Турции. Энвер-паша в присутствии представителей общественности Константинополя заявил, что он не успокоится до тех пор, пока не уничтожит всех армян. Цель депортации, — указывал он, — искоренение всего армянского народа.

Позднее Энвер-паша сам признавался, что геноцид в Турции был осознанным намерением турецких государственных органов.

Согласно заранее разработанной программе, младотурецкое правительство изгоняло армян из родных мест будто бы для того, чтобы поселить их в других районах, где они не будут представлять опасности для Турецкой империи.

В действительности же в указах Талаата-паши об обращении с выселенными армянами совершенно откровенно говорится об истинных целях турецкого правительства. Приказы шли из Стамбула, и они непреклонно и неумолимо выполнялись. Депортация армян сопровождалась невероятными зверствами. Ничто не может сравниться по своему ужасу с этим методическим истреблением целого народа.

Депортация армян осуществлялась в трех различных районах, где армяне составляли значительную часть населения: в Киликии и Северной Сирии, Восточной Анатолии и Западной Анатолии.

Депортация армянского населения Киликии началась в конце марта и продолжалась до мая 1915 года; в восточных вилайетах (за исключением Ванского вилайета) — с конца мая и до конца июня 1915 года, а в областях Западной Анатолии — с августа до сентября. В Северной Сирии и Месопотамии высылка армян началась в конце мая и продолжалась до октября 1915 года.

5 августа 1915 года Талаат-паша в беседе с Гогенлоэ Лангенбургом, исполнявшим тогда обязанности немецкого посла в Константинополе, заявил, что «армянского вопроса больше нет», поскольку армяне в Османской империи фактически уничтожены.

В организации сопротивления и защиты армянского населения большую роль сыграл Андраник Озанян. Имя Андраника было окружено ореолом славы. Среди бойцов он пользовался непререкаемым авторитетом и считался народным героем. В отрядах Андраника сформировалась целая плеяда борцов за свободу армянского народа, прославившаяся не только в массовых сражениях, но и совершившая индивидуальные подвиги.

Одним из них являлся С. Тейлирян. Когда оставались считанные дни до 25-летия, Согомон Тейлирян одним выстрелом из пистолета оборвал жизнь Талаата-паши — главного преступника армянского геноцида.

В то время Мехмеду Талаату-паше было 47 лет. Естественно, что читателя заинтересует прошлое Талаата. Кто был Талаат?

Мехмед Талаат родился в 1874 году в Адрианополе (Эдирне). Свою деятельность начинал служащим телеграфной конторы и сразу был вовлечен в ряды младотурецкой организации. Уже в 1911 году он становится членом партии «Иттихад ве тераки» («Единение и прогресс»). Он был одним из руководителей триумвирата, главным председателем младотурецкой националистической партии. В 1913-1917 годах — министр внутренних дел Турции, в 1918-1919 годах — великий визирь.

Фактически он был главным организатором геноцида и депортации армян. Этот палач унаследовал от предшествующих турецких руководителей кровавую и дьявольскую жестокость. Унаследовав это, он своим варварством превзошел всех предшественников.

О Талаате-паше, как дьявольском палаче, четко свидетельствуют составленные и подписанные им указания-телеграммы, относительно полного уничтожения армян.

ТЕЛЕГРАММЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ.

1) В префектуру Алеппо.

Рекомендуем применять к женщинам и детям те же приказы, которые уже предписаны вам в отношении мужской части известных лиц, и выделить для этой цели доверенных чиновников.

3 сентября 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

2) В префектуру Алеппо.

Право армян жить и работать в Турции полностью ликвидировано. Правительство, которое в Этом отношении берет на себя всю ответственность, приказывает не оставлять в колыбели ни одного ребенка. В некоторых провинциях данный приказ выполнен. Но в Алеппо, по неизвестным нам причинам, делаются исключения, и ряд лиц остается, вместо того чтобы их выселить. Это создает новые трудности для правительства.

Высылайте без всяких оснований женщин и детей, кто бы они ни были, даже тех, кто не может идти. И не давайте населению никакого повода защищать их.

Население по своему невежеству ставит свои материальные интересы выше патриотических чувств и не в состоянии оценить ту высокую политику, которую проводит правительство. Учитывая, что в местах высылки можно непосредственно осуществлять насильственные действия, не теряйте время и действуйте твердо. Военное министерство известило командование войск, что этапные коменданты не должны вмешиваться в отправку депортированных лиц. Сообщите чиновникам, которым поручено выполнение указанной задачи, что они должны действовать без страха перед ответственностью. Прошу сообщать мне каждую неделю в шифрованных донесениях о результатах вашей деятельности.

9 сентября 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

3).

Уже сообщалось, что по приказу Джемиета правительство решило полностью уничтожить всех армян, проживающих в Турции. Те, которые воспротивятся этому приказу и данному решению, будут лишены гражданства. Невзирая на женщин, детей, больных — какими бы трагичными ни были методы уничтожения, — не внимая голосу совести — положите конец их существованию.

15 сентября 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

4).

Так называемый приют для сирот не нужен. Сейчас нельзя терять время на то, чтобы кормить их и продлевать им жизнь, поддаваясь влиянию чувств. Отправьте их и сообщите нам об этом.

21 сентября 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

5) В префектуру Алеппо.

Нам стало известно, что люди из народа и чиновники женятся на армянских женщинах. Я это строго запрещаю и настоятельно прошу депортировать женщин такого рода после их развода в пустыню.

29 сентября 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

6).

В шифрованной телеграмме № 1843 от 2 сентября 1915 года разъясняется, с какой целью нами выбран Санджак фон Зор в качестве места депортации. Эксцессы со стороны населения, имевшие место в пути в отношении известных лиц, не должны преследоваться, так как они служат осуществлению цели, намеченной правительством. Власти Зора и Урфы также проинструктированы.

3 октября 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

7) В префектуру Алеппо.

Нам стало известно, что маленькие дети известных лиц, депортированных из провинций Сивас, Мамоурет уль-Азиз, Диарбекир и Эрзурум, будучи сиротами и лишенными средств к существованию вследствие смерти своих родителей, усыновлены мусульманскими семьями или взяты в качестве слуг.

Мы требуем разыскать этих детей и отправить их на место высылки; кроме того, разъяснить населению данный приказ удобными для вас способами.

5 ноября 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

8) Шифрованная телеграмма министра внутренних дел в префектуру Алеппо.

Из демарша, предпринятого недавно американским посольством по поручению своего правительства, вытекает, что американские консулы получают тайные сообщения. Несмотря на то, что им было сообщено, что депортация осуществляется удобным и безопасным способом, эти заверения оказались недостаточными, чтобы убедить их. Поэтому вы должны позаботиться о том, чтобы во время депортации армян из городов, сел и сборных пунктов не происходили эксцессы, которые могли бы обратить на себя внимание. С точки зрения теперешней политики чрезвычайно важно, чтобы находящиеся там иностранцы были убеждены в том, что депортация — это только перемена места жительства. По этой причине необходимо временно для видимости мягко обходиться с ними, а известные методы применять только в соответствующих местах. Рекомендую вам для этой цели арестовать лиц, распространяющих такие вести, и под другими предлогами отдать их под трибунал.

18 ноября 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

9) В префектуру Алеппо.

Уничтожайте тайными средствами любого армянина восточных провинций, которого найдете в вашей области.

23 ноября 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

10) Шифрованная телеграмма министра внутренних дел в префектуру Алеппо.

Хотя по сообщениям в уничтожении сомнительных лиц проявлено особое усердие, нам стало известно, что они высланы в сомнительные места — в Сирию и Иерусалим. Подобная снисходительность — непростительная ошибка. Местом депортации подобных смутьянов является Ничто. Я вам советую действовать согласно этому указанию.

1 декабря 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

11).

Разрешается принимать телеграммы, направленные известными лицами властям с жалобами на плохое обращение с ними. Однако заниматься расследованием этих дел — значит терять время. Скажите жалобщикам, что свои жалобы относительно потерянных прав они смогут подать в пункте депортации.

9 декабря 1915 года.

Министр внутренних дел Талаат.

12) Шифрованная телеграмма министра внутренних дел в префектуру Алеппо.

Нам стало известно, что некоторые корреспонденты армянских газет, которые находятся в вашей области, раздобыли документы и фотографии, свидетельствующие о трагических событиях, и вручили их американскому консулу вашей местности. Примите меры к аресту и ликвидации опасных лиц такого рода.

11 декабря 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

13) Шифрованная телеграмма.

Примите и оставьте только тех сирот, которые не помнят те ужасы, которым подверглись их родители; остальных отправьте вместе с караванами.

12 декабря 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

14) Ответ на телеграмму от 2 декабря 1915 года Сообщите армянам, которые с целью избегания общей депортации хотят принять ислам, что они могут принять мусульманство только на месте высылки.

17 декабря 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

15) В префектуру Алеппо.

Нам стало известно, что иностранные офицеры фотографируют трупы известных лиц, которые встречаются им вдоль дорог. Приказываю немедленно закопать эти трупы и впредь не оставлять их на дорогах.

19 декабря 1915 года Министр внутренних дел Талаат.

16).

Нам стало известно, что детей известных лиц принимают в приюты для сирот, открытые в некоторых местах. Поскольку правительство считает их существование вредным, то кормить этих детей и из сострадания продлевать им жизнь — означает идти наперекор воле правительства. Пусть даже они не понимают истинную цель, пусть на нее не обращают внимания. Рекомендую вам не допускать этих детей в приюты.

15 января 1916 года.

Министр внутренних дел Талаат.

17).

Нам стало известно, что, начиная от окрестностей Ин-тилли и Айран до Алеппо, на всех дорогах находятся от 40 000 до 50 000 армян — в большинстве женщины и дети. Строжайшим образом должны быть наказаны те лица, которые допускают скопление этих нищих в таких важных для передвижения войск пунктах. Немедленно отошлите всех этих армян вместе с армянами из провинции Адана пешком на местф ссылки, не разрешая проходить через Алеппо. С нетерпением жду через неделю вашего сообщения о результатах.

16 января 1916 года.

Министр внутренних дел Талаат.

18) В префектуру Алеппо.

(в дополнение к телеграмме от 16 января 1916 года).

Армян, оставшихся в Интилли и Айране и работающих на строительстве дороги, депортировать только после завершения работ. Но, так как их совместное проживание со своими семьями не разрешается, разместить их в окрестностях Алеппо временно в подходящих помещениях. Женщин и детей, оставшихся без средств, немедленно депортировать согласно ранее полученной телеграмме.

Министр внутренних дел Талаат.

19) Зашифровано.

В то время когда тысячи мусульманских эмигрантов и солдатских вдов нуждаются в защите и еде, недопустимо тратить деньги на то, чтобы кормить детей известных лиц, которые в будущем ничего, кроме опасности, представлять не будут. Их надо депортировать вместе с караванами из префектуры, и согласно нашему последнему приказу послать в Сивас тех, которым должна быть оказана поддержка.

23 января 1916 года.

Министр внутренних дел Талаат.

20) В префектуру Алеппо.

(Ответ на шифрованное донесение, от 27 января 1916 года).

Внушите им, что их мужья придут к ним, и вышлите их на место ссылки.

Министр внутренних дел Талаат.

21).

Под предлогом того, что управление по депортации позаботится о них, не возбуждая подозрений, захватить всех детей известных лиц, собранных этапными отрядами по приказу военного министерства, и всех до единого уничтожить. Ждем донесений.

7 марта 1916 года.

Министр внутренних дел Талаат.

После геноцида армян он цинично заявил, что для решения армянского вопроса он в течение трех месяцев сделал большее, чем Абдул-Гамид II за 30 лет.

После поражения Османской империи он сбежал в Германию, обосновался в Берлине, где жил в двухэтажном особняке по улице Шарлотенбург, Гарденберг-штрассе, 4. Он изменил свое имя и фамилию и именовался Али Сали-бей. Талаат изменил и свой внешний облик, убрав усы, а вместо фески носил шляпу и европейскую одежду.

В турецкой газете «Миллиет» от 30 мая 1990 года опубликовано интервью Мурада Партакчи с 89-летней вдовой. Вот что сказала вдова: «Я выросла в золоте, спала в золотых кроватях, однако весь мир потускнел в моих глазах, когда убили моего мужа... В Берлине был осужден не убийца, а турецкое государство». (Выдержка приведена из газеты «Миллиет» от 30 мая 1990 года, перевод которой был опубликован в армянской газете «Андрадарц» от 6 сентября 1990 года).

Вдова Талаата вспоминает, как однажды ее муж-паша признался в следующем: «Невозможно, чтобы я умер бы в постели. Знайте, меня обязательно убьют англичане либо армяне».

Этот палач почти не ошибался.

«Я УБИЛ, НО НЕ ЯВЛЯЮСЬ УБИЙЦЕЙ».

Согомон Тейлирян прожил Непростую жизнь.

Итак, Согомон Хачатурович Тейлирян родился 2 апреля 1896 года в селе Нижний Багаридж Дара-нахской провинции (ныне Камах) Эрзерумской области Западной Армении, в семье торговца. Его родители — Хачатур и Гназанд имели пятеро детей. В 1898-1899 годах их семья переехала в Ерзнка, где маленький Согомон вначале обучался в протестантской школе, а затем продолжил учебу в местной центральной школе, которую окончил в 1912 году. После этого он недолго проработал учителем первого класса начальной школы.

По достижении 17-летнего возраста, в 1913 году, Согомон отправляется в Сербию с целью последующего переезда в Германию для продолжения образования. До начала первой мировой войны, весной 1914 года, в Сербию приезжают родные Согомона — отец и брат Седрак, благодаря чему они случайно спаслись от предстоящего геноцида.

Будучи в Сербии, С. Тейлирян проникся тревогой и беспокойством за судьбу своих родных и близких. Его охватила жажда действия, ибо позиция стороннего наблюдателя была не для него. Не поставив в известность отца, Согомон перебирается в Болгарию, а оттуда — в Румынию, с тем, чтобы добраться до родины. Его решение осталось неизменным даже и после того, когда в Румынии ему вручили телеграмму от отца с категорическим требованием вернуться в Сербию.

Согомон намеревался не только защитить своих родных, но и активно включиться в борьбу за свободу своего народа. Сделав остановку в Ростове, в 1915 году он приезжает в Тифлис, где и вступил в армянский добровольческий отряд. Примечательно, что в Тифлисе Согомон встречает Татикянов из Ерзнка и знакомится с дочерью Ншана Татикяна Анаит — будущей своей женой.

28 марта 1915 года поездом из Тифлиса по направлению Александрополь — Ереван — Джульфа Согомон в составе военного добровольческого отряда из 200 человек отправляется на поле боя. Так началась борьба молодого Тейлиряна.

В конце 1916 года С. Тейлирян в поисках своих родственников побывал в Ерзнка, которым к тому времени овладели русские войска. С болью в душе он обнаружил лишь 2—3 семьи из 20-тысячного населения города. Разыскав родительский дом, Согомон уридел удручающую картину: одна часть дома была разрушена, а в другой его части, уцелевшей от погрома, были сложены постельные принадлежности солдат. Потрясенный увиденным, Согомон потерял сознание и упал. Придя в се-б я, он побрел к дому своего соседа Татикяна, где неожиданно встретил своего старшего брата Мисака. Будто чудо произошло, ибо братья потеряли всякую надежду увидеть друг друга. В Ерзнка Согомон встречает также Мурада из Себастии и с охотой присоединяется к его военной группе.

В своих «Воспрминаниях» С. Тейлирян с горечью описывал свой тяжкий удел: «Скитался из страны в страну, из пустыни в пустыню, пока добрался до родных городов и сел, долин и гор, превращенных в развалины... искал маму мою... тщетными оказались мои поиски... Кругом страшное запустение представляется взору. Запустение, запустение...» (Тейлирян С. Воспоминания. — Каир, 1956).

Наблюдая злодеяния младотурок, слушая рассказы очевидцев о жестоком обращении с армянами, перед взором С. Тейлиряна возникал образ Талаата, чье самодовольное и неприятное лицо он первый раз увидел в Ване. «Взять, — писал Согомон о Талаате, — привязать к шее веревку и потащить как собаку до организованной им кладбищенской станции и перед невинными жертвами пустить ему кровь».

Тейлиряна не покидала мысль о мести за всех замученных армян, за мать, за родственников. Для реализации поставленной задачи он 18 декабря 1918 года прибыл в Стамбул, где первым долгом посетил редакцию газеты «Тжакатамарт» и дал объявление, чтобы собрать сведения о матери, братьях и их семьях.

К сожалению, поиски не дали желаемых результатов, поэтому С. Тейлирян сконцентрировал свое внимание на установление места пребывания главных организаторов геноцида армян. В Стамбуле ему удалось узнать, что главные преступники Талаат, Энвер Джемаль, Ха-лиль и другие разбежались по разным странам и там скрываются от наказания.

С. Тейлирян выясняет и некоторые обстоятельства неудачного покушения на Талаата, совершенного деятелем гичакской партии Амбарцумом Бояджяном, известного под псевдонимом Мурат. Усилиями армянских патриотов была получена информация об уничтожении по прямому распоряжению главарей младотурок армянской интеллигенции Стамбула. Стало известно, что свою гнусную роль в этом сыграл предатель Арутюн Мкртычян, который передал турецким властям фамилии и адреса 250 видных представителей армянской интеллигенции. Фактически все они погибли, за исключением 10 человек, ошибочно внесенных в «черный» список.

Понятно, что С. Тейлирян несколько уточнил свои планы.

Вначале следовало ликвидировать предателя и доносчика, а затем приступить к осуществлению замысла по убийству Талаата. Так оно и произошло. В один из февральских дней 1919 года доносчик А. Мкртычян был убит его метким выстрелом из пистолета.

Убив предателя, С. Тейлирян продолжил поиски Талаата. С этой целью он отправился в Париж, оттуда в октябре 1919 года на пароходе поехал в США. Посетил Нью-Йорк и Бостон. Здесь ему сообщили, что Талаат проживает в Берлине.

Дальнейшее пребывание в США уже не имело смысла, и С. Тейлирян выехал в Берлин, где при содействии секретаря армянского консульства Ерванда Абеляна поселяется в одной из комнат дома под номером 51 по улице Ауксбергера. Хозяйка дома Елизабет Штельба-ум приветливо встретила молодого Согомона.

С. Тейлирян через товарищей узнает точный адрес Та-лаата — ул. Гарденберга, 4. Талаат носил вымышленное имя Али Сали-бей. Для наблюдения за ним С. Тей-лиряну, при содействии товарищей, посчастливилось снять дом № 37 по той же улице Гарденберга, из окон которого отчетливо просматривались комнаты особняка Талаата. Согомон тщательно, очень внимательно изучал режим жизни Талаата. Скрупулезно проанализировав все обстоятельства, он решает 15 марта 1921 года привести в исполнение приговор.

В назначенный день С. Тейлирян проснулся рано утром и лишний раз продумал план действий от начала до конца. Выглянул в окно и обнаружил Талаата, стоящего на балконе. Спустя некоторое время паша вышел на прогулку и спокойно зашагал по тротуару. Вооруженный Согомон тоже вышел из дома, перешел на противоположную сторону улицы и спокойно приблизился к Талаату. Палач и мститель всего на одну секунду оказались лицом к лицу, их глаза на мгновенье скрестились, но и этого времени было достаточно, чтобы Согомон выхватил пистолет и выстрелил в голову подлого преступника. Тот рухнул наземь. Свершилось то, что должно было свершиться! С. Тейлирян с чувством исполненного долга добровольно сдался местным властям.

Несомненный интерес представляет публикация, освещающая убийство Талаата-паши, совершенное Согомоном Тейлиряном. На следующий день убийства, 16 марта 1921 года, газета «Берлинер локаланцайгер» об этом происшествии сообщала: «Убитый, проживавший в Берлине под именем Али Сали-бей, не кто иной, как прежний турецкий главный визирь Талаат-паша. Он прибыл в Берлин в октябре 1919 года, зарегистрировался в полицейском управлении Царлоттенбурга под вышеупомянутым псевдонимом и снял со своей супругой меблированную девятикомнатную квартиру в доме № 4 на Гарденбергштрассе. Публично он редко выступал под своим действительным именем, и только его самые близкие соотечественники знали его в качестве бывшего турецкого государственного деятеля.

Талаат-паша вчера в 11 часов дня вышел на прогулку, и приблизительно в 200 метрах от его дома на Гарден-берг штрассе к нему обратился молодой человек, похлопал его по плечу, как близкого знакомого. Талаат обернулся и вплотную подошел к ограде. В этот же самый момент преступник выхватил парабеллум и выстрелил в главного визиря. Пуля попала ему в затылок и вышла через левый глаз. Затем она отскочила рикошетом от выступа стены и попала ему в правый глаз. Талаат упал замертво.

Убийца был арестован, а затем доставлен в полицейский участок Момсенвахе. В пистолете нашли еще 8 патронов. Труп с места происшествия доставили в пункт «скорой помощи», недалеко от зоопарка, куда вскоре прибыли сотрудники комиссии по расследованию дел об убийстве. В обнаруженных документах был указан только псевдоним убитого. При нем было около 1200 марок. Жена Талаата, которая во время происшествия находилась в квартире, упала в обморок при известии о смерти своего мужа и поэтому не могла быть допрошена для выяснения случившегося.

Преступник вчера во второй половине дня был доставлен в полицейское управление Шарлоттенбурга и там допрошен. Он не владеет немецким языком и может с трудом объясняться при помощи отдельных немецких слов. Из его внятных высказываний можно, однако, заключить, что он совершил убийство из политических побуждений. Это армянский студент Согомон Тейлирян, родившийся 2 апреля 1896 года в Салмасе в Персии и проживавший на Гарденбергштрассе.

Он объявил, что является сторонником кровной мести. Он утверждает, что по приказу Талаата были убиты его родители и по этой причине он преследовал его в течение многих лет, чтобы отомстить. Наконец он установил, что Талаат находится в Берлине, и решил убить его здесь.

В январе этого года Тейлирян прибыл из Женевы в Шарлоттенбург. Виза в его паспорте проставлена в Париже. При себе у него было около 11 тысяч марок. Полное выяснение обстоятельств дела может иметь место при допросе через турецкого переводчика. При аресте преступник был схвачен и избит людьми так, что получил значительные ранения головы.

Талаат-паша, пользующийся большим уважением в берлинских политических кругах из-за своей дружественной политики в отношении Германии, был сыном духовного лица из Адрианополя.

Свою карьеру он начал в качестве почтового чиновника, и за немногие годы ему удалось стать главным визирем после того, как был министром внутренних дел и занимал многие другие министерские посты в правительстве младотурок, несмотря на свое недостаточное политическое образование.

В дни борьбы за освобождение Турции от абсолютизма в 1908 году его имя и имя Энвера-паши были самыми популярными. В то время как Энвер-паша осуществлял военное руководство, Талаат был духовным и политическим вождем восстания, только благодаря его безгранично жестокому обращению с армянами восстание имело успех.

Турция давно страдала от неспособности маленьких чиновников, и хотя Талаат вряд ли намеревался использовать их неспособность и глупость, тем не менее трудно было истолковать его приказы ложным образом, и он делал все, чтобы настроить нижестоящие инстанции против армянского населения, а чиновники, в свою очередь, обращались с армянами так, что даже гнусные деяния при преследовании христиан меркли перед этим. Тысячами отправляли армян в пустыню, и там они умирали от голода, дорога от Моссула в Багдад и много других областей были завалены трупами армян, которых без всякой причины лишили крова и бросили на произвол судьбы.

Отсюда ясна, если рассматривать это с точки зрения армян, справедливая человеческая ненависть против Талаата-паши, и не подлежит сомнению, что его убийство является исключительно актом мести, вызванным политическими причинами».

Пребывание С. Тейлиряна в Берлинской тюрьме продолжается 2,5 месяца, после чего 2 июня 1921 года начинается судебный процесс и длится три дня. В истории мировой юриспруденции впервые виновным признается не убийца, а убитый. Судебное производство, организованное против С. Тейлиряна, фактически трансформировалось в слушание против Талаата-паши и всех младотурецких главарей. И не случайно, что опубликованный в Берлине стенографический отчет был озаглавлен не именем С. Тейлиряна, а Талаата-паши.

Не могут не вызвать восхищения четкие, убедительные и конкретные ответы С. Тейлиряна на вопросы во время судебного заседания. Так, например, на вопрос: «Совершил убийство Талаата?» — Согомон ответил: «Да». Очередной вопрос прозвучал вполне логично: «Следовательно, виноват?» Последовал отрицательный ответ, внешне алогичный, но полный внутреннего глубокого смысла, в чем можно убедиться из следующего ответа на поставленный вопрос. Вопрос: «Как понять?» Ответ: «Моя совесть чиста, как я могу быть виновным? Я убил, но не являюсь убийцей».

Невзирая на требование прокурора Голника вынести С. Тейлиряну смертный приговор, защитники и свидетели доказали невиновность обвиняемого.

После краткого совещания присяжных заседателей главный присяжный заседатель Отто Райнике зачитал единогласно принятое решение о невиновности С. Тейлиряна. Зал заседания суда сотрясли бурные аплодисменты.

Согомон Тейлирян последние годы жизни провел в США, где и скончался 23 мая 1960 года в Сан-Франциско. По воле близких умершего и армянской колонии в США его прах был предан земле в Фрезно.

Поступок С. Тейлиряна послужил примером для подражания многим. Так, 19 июля 1921 года в Константинополе Мисак Торлакян убивает министра внутренних дел мусафатистского Азербайджана Бехада Хан Джи-ваншира.

6 декабря 1921 года в Риме от меткого выстрела Аршавира Ширакяна пал один из ведущих организаторов армянской резни, премьер-министр Турции времен войны Саид Халимпаша.

В течение следующего, 1922 года армянские мстители убили еще четырех организаторов геноцида армян. 17 апреля 1922 года в Берлине Арам Ерканян и Аршавир Ши-ракян убили руководителей и организаторов армянских погромов и жесточайшей депортации Бехаэддина Шакира и Джемаля Азми. 25 июля 1922 года в Тифлисе руками Петроса Тер-Погосяна и Арташеса Геворкяна был убит один из преступников армянского геноцида, морской министр, один из главарей младотурецкого триумвирата Джемаль-паша.

4 августа 1922 года в среднеазиатских песках, напоминающих пустыню Дейр Эль-Зор, мстительной рукой армянского офицера Акопа Мелкумова был убит главный руководитель бесславного турецкого триумвирата, военный министр Энвер-паша, руководивший движением басмачей.

(Судебный процесс Талаат-паши. — М., 1992).

БЕЗУМНЫЙ ИЗБАВИТЕЛЬ.

В 1931 году вокзалы были перекрестками всех дорог. На будапештском Восточном вокзале 12 сентября стоял один из экспрессов, курсирующий по Европе.

— Поспешите с посадкой. Экспресс Вена — Париж — Остенде — Лондон отправляется в двадцать три тридцать. Поспешите с посадкой, пожалуйста, — выкрикнул проводник в синей униформе и уже приготовился закрыть дверь.

Недалеко от станции Торбадь (сегодня — Биаторбадь) расположен виадук, нависший над долиной на высоте двадцать пять метров.

В ноль часов двенадцать минут темноту раскололи яркие лучи паровозных фар. Поезд въехал на мост. Ослепительная вспышка озарила ночь, и в долине раздался грохот. Поезд сошел с рельсов, длинные спальные вагоны один за другим полетели вниз. Скрежет стали, звон стекла, шипение вырывающегося пара и крики пассажиров. Под мостом возвышалась гора разбитых вагонов.

В архивах Главного управления венгерской государственной полиции сохранился протокол № 2343 за 1931 год: «12 сентября 1931 года с будапештского Восточного вокзала точно по расписанию в 23.30 отправился скорый поезд ФД-10 Будапешт — Вена. В 0 часов 12 минут он двигался от участка № 299 к участку № 301 дороги Будапешт — Хедетхалом по железнодорожному виадуку Торбадь. Когда паровоз находился примерно на половине моста через долину, произошел взрыв. Состав сошел с рельсов. Паровоз, тендер и почтовый вагон, затем бельгийский вагон с местами третьего и четвертого классов, спальный вагон до Остенде, французский купейный вагон CFR АВ-4 и спальный вагон до Вены рухнули с моста. Они упали с высоты 25 метров 58 сантиметров. 22 пассажира погибли, 117 получили ранения различной тяжести».

Ближайший вокзал находился в семи километрах от места трагедии. Начальник станции Йожеф Андьял первым прибыл к виадуку. Он даже не мог никому помочь. У него не было для этого никаких технических средств. Возле полотна дороги он нашел остатки взрывчатки. Вскочив на дрезину, он вернулся на станцию, откуда сообщил о случившемся в Будапештское полицейское управление.

Первыми на месте трагедии в 2 часа 50 минут появились жандармы, затем прибыли полицейские группы, санитары и пожарные. Было очень темно, и вместо того, чтобы немедленно начать извлечение раненых из-под обломков, они бросились в лес за дровами, потом облили их бензином и подожгли, чтобы хоть немного осветить разбитые вагоны. Спасательные работы закончились только в полдень.

Заместитель палицей-президента и шеф уголовного отдела Имре Хетеньи создал комиссию, которая должна была расследовать обстоятельства крушения. Ее председателем он назначил советника полиции, в то время, безусловно, лучшего криминалиста доктора Йозефа Швайнитцера. Последний пригласил опытных специалистов доктора Антала, доктора Хивеши и Оскара Зде-борски.

Расследование на месте трагедии началось уже около четырех часов утра. С первого взгляда стало ясно, что это террористический акт.

На изломе железнодорожного полотна были обнаружены желтые следы от взрывчатки, а с внешней стороны одного из полотен — две электрические батареи, деформированный складной метр и искореженный замочек от чемодана. Метр служил рычагом, замок — контактом. Колеса паровоза нажали на метр, прикрепленный к рельсу, после чего замок защелкнулся, замкнув электрическую цепь, и капсюль подорвал взрывчатку. Простое дилетантское подрывное устройство.

Даже слишком простое для террористического акта, в основе которого лежали, как утверждали многие, политические мотивы. И тем не менее официально считалось, что речь идет об акции террористов.

И на то имелись основания, так как именно доктор Антал нашел на железнодорожной насыпи написанную карандашом листовку, стилизованную под обращение к рабочим. Неизвестный называл террористические акции средством борьбы за права рабочего класса, требовал рабочих мест для всех, угрожал капиталистам, что однажды те заплатят рабочим за все социальные обиды.

Это была листовка со странными формулировками и множеством ошибок, словно ее писал не венгр, а иностранец. Вероятно, это сыграло свою роль в том, что криминалисты пришли к однозначному выводу: речь идет не об уголовном преступлении, а о террористическом акте, совершенном по политическим мотивам, а посему расследование является прерогативой Королевской государственной полиции.

Даже если комиссары уголовной полиции Хивеши и Антала придерживались иной точки зрения, они не могли перечить шефу, и доктор Швайнитцер позвонил в министерство внутренних дел. Там дело охотно принят полковник Имре Фаркаш.

Это был ограниченный человек с устоявшимися взглядами. Он высокомерно заявил, что покушение — дело рук коммунистов, и все его дальнейшие действия согласовывались с этой позицией. Прежде всего он отдал распоряжение оцепить местность возле виадука, затем отправил за решетку известных бунтовщиков-анархис-тов и подозрительных социалистов. Он действовал по своему усмотрению и был уверен, что разгадал дело, заслужил благодарность начальства и повышение.

Его начальником был имперский советник Хорти. В тот же день он вернулся в Будапешт с отдыха и немедленно приказал объявить траур в государственном масштабе.

Полковник Фаркаш предпринял широкую полицейскую акцию. За один день жандармы арестовали пять тысяч «подозрительных». Тюрьмы ломились, на дорогах стояли патрули, на границе работали сотрудники министерства внутренних дел и проверяли пассажиров. Полковник Фаркаш в усердии каждые два часа докладывал премьер-министру, как продвигается следствие.

Редакциям известных газет он предоставил официальное сообщение о ходе расследования. Под № 701 оно было выдано Будапештским полицейским управлением и дословно перепечатано всеми типографиями мира:

«В ночь с 12 на 13 сентября около полуночи недалеко от станции Торбадь был взорван скорый поезд № 10, следовавший из Будапешта в Вену. Неизвестный преступник подложил взрывное устройство на одном из изгибов виадука в коричневом чемодане из фибропласта. Электрический включатель находился на рельсах, и взрыв произошел в ту минуту, когда под воздействием массы замкнулись оба контакта. Электрическая искра вызвала взрыв капсюля. Паровоз, почтовый вагон, два спальных и два пассажирских вагона рухнули вниз. Недалеко от места происшествия было найдено письмо следующего содержания: «Рабочие, если нам не удастся получить работу, то за это капиталисты ответят...» Из-под обломков было извлечено двадцать два трупа. Четырнадцать тяжелораненых были доставлены в больницу Рокуша в Будапеште. Совершенный террористический акт имеет много общего с недавним крушение возле Йютербога на дороге Франкфурт-на-Май-не — Берлин».

Но и нераскрытому преступлению возле Йютеборга предшествовало еще одно, весьма похожее. Сейчас уже не вызывает сомнения, что начало серии крушений поездов было положено в предновогодний вечер в 1930 году акцией, совершенной одной или несколькими группами террористов.

Примерно в часе езды от Вены находятся станции Анз-бах и Унтер-Оберндорф. Поздним вечером по путям, чтобы сократить расстояние, шел служащий железной дороги. Он смотрел на шпалы, чтобы не споткнуться, и вдруг заметил странные неполадки: в одном месте полотна соединения рельсов были откручены и отброшены в сторону.

Железнодорожник понял, что это не обычная поломка, а умышленная диверсия. Он понимал, что следующий поезд мог бы сойти с рельсов, поэтому принес соединительные пластины и как смог, без запасных винтов, отремонтировал неисправность. Затем железнодорожник добрался до ближайшего блокпоста и сообщил обо всем в полицию. Аварии не произошло, следов преступника обнаружено не было, и позже кто-то составил протокол о прекращении поисков неизвестного преступника, некто другой положил этот протокол в архив с пометкой о том, что расследование было приостановлено. Никто не подозревал, что попытка пустить поезд под откос вскоре повторится.

Приблизительно в том же месте месяц спустя, 30 января 1931 года, проходил скорый поезд Д 117 Вена — Париж. Было 0 часов 14 минут, когда произошла авария. С рельсов сошли паровоз и почтовый вагон. К счастью, никто серьезно не пострадал, так как злоумышленник, очевидно, наспех подготовил акцию. При помощи стальных траверсов и некоторых других железных деталей он соорудил на путях нечто вроде непарной стрелки.

На этот раз дело уже не отправили в архив. На место происшествия немедленно выехала комиссия из Вены, полицейский комиссар направил для расследования своих лучших криминалистов. За короткое время они смогли установить немало фактов, но всего этого было недостаточно для успешного завершения дела.

Так был найден магазин, где покушавшийся купил траверсы, винты и гайки. Как он выглядел? Примерно лет сорока, темноволосый, среднего роста. Такое описание ни о чем не говорило, и расследование, естественно, оказалось на мели. Однако преступник не успокоился и через полгода произошло еще одно крушение поезда.

В субботу 8 августа в 21.45 недалеко от Йютеборга на участке дороги между станциями Грюн и Кластер-Циннг он пустил под откос скорый поезд Франкфурт-на-Майне — Берлин. Авария произошла в результате взрыва заряда. Восемь вагонов упали с десятиметровой насыпи. Последствия были ужасными. Хотя непосредственно на месте катастрофы жертв не оказалось, но по дороге в больницу несколько человек скончалось. Машины скорой медицинской помощи подобрали сто девять тяжелораненых пассажиров.

Бригада уголовной полиции, которую возглавлял один из лучших немецких, а может быть, и европейских следователей, комиссар Геннат из Берлина, легко установила, как все произошло. От примитивного запала к взрывному устройству вели провода. На месте происшествия криминалисты обнаружили несколько окурков и оберточную бумагу фирмы «А. Руппет, Берлин SW, Фридрихштрассе, 9».

Они отправились по указанному адресу. Там находился известный магазин, в котором продавались инструменты для электромонтеров, слесарей и жестянщиков, а также товары для дома.

— Как он выглядел? — вспоминал продавец. — Никак. Как все парни, покупающие у нас трубы. Но по нему было видно, что он не ремесленник. На нем была шляпа и добротная одежда.

— Да, кстати. Говорил он на таком странном немецком, — добавил второй продавец. — Я подумал, что это австриец, но он сказал мне, что живет недалеко от Берлина, а его родина далеко отсюда.

— Вы спросили, где?

— Да. И знаете, что он мне заявил? Что он был ирландским офицером. Но я бы этого не сказал. Что ему было бы здесь делать? Но он точно иностранец. У него был такой странный акцент.

Советник криминальной полиции Геннат назначил следственную комиссию из двадцати пяти специалистов. Позже в газетах писали, что расходы, связанные с работой этой группы, значительно превысили убытки, причиненные, аварией поезда.

Из-за стремления использовать железнодорожную трагедию в Торбади в политической пропаганде в архив попало очень важное свидетельство некоего таксиста. Он сам явился в полицейское управление и засвидетельствовал, что, по-видимому, вез преступника к месту происшествия. Кому еще было необходимо спешить ночью к виадуку в Торбади? Он точно описал подозреваемого и был уверен, что человек говорил на венском диалекте. Позднее оказалось, что описание было точным, и показания таксиста могли помочь полиции, если бы протокол его допроса кто-то не отправил в архив, не обратив на него внимания.

При этом до убийцы полиции было рукой подать. Он суетился на месте происшествия, вступал в разговоры, пытался обратить на себя внимание. Вероятно, он хотел любой ценой прославиться. Интересно, что после крушения скорого поезда под Иютеборгом он написал начальникам полиции Милана, Марселя, Амстердама, Брюсселя и Будапешта, что готовит новое крушение. Преступник сделал это обычным способом: вырезал буквы из газет и наклеил их на писчую бумагу.

Венгерская полиция знала о подготовке очередного террористического акта, однако не уделила сообщению злоумышленника должного внимания.

«САДИСТ, НУЖДАЮЩИЙСЯ В МАССОВОЙ БОЙНЕ...».

На след преступника первыми вышли, как это ни странно, два журналиста: Янош Кошта из редакции «Пешти Хирлап» и австрийский репортер, а позднее известный публицист, Ганс Габе. Показания Яноша Ко-шты сохранились в документах судебного процесса, а Ганс Габе посвятил этому делу статью «Господа присяжные».

Когда газетчики узнали, что произошло крушение, то незамедлительно отправились на место происшествия. Кое-кто из них оказался там даже раньше членов следственной комиссии. И репортер Янош Кошта указал следователям на подозрительного человека, который любой ценой пытался обратить на себя внимание. Он просил репортеров сфотографировать его, утверждал, что уцелел в одном из потерпевших катастрофу вагонов, что является непосредственным свидетелем крушения, и пытался рассказать подробности, которые могли быть известны только очевидцу крушения. Его, естественно, допросили, ведь показания непосредственного свидетеля — самые ценные.

Однако этот коренастый мужчина, фамилия которого значилась в списке раненых (?), утверждал, что находился в вагоне, который был полностью разбит и из которого никто не вышел сам. А он не был ранен, его одежда была чистой, отутюженной.

— У меня было чувство, — сказал позднее газетчик Янош Кошта, — что этого человека прежде всего занимало то, чтобы все узнали, что он находился в поезде. Он был возбужден, это правда, но совершенно не выглядел как человек, только что упавший с двадцатипятиметровой высоты. Поэтому я обратил внимание полиции на этого человека. Его отвели в сторону и установили, что это порядочный и уважаемый венский промышленник. Он был вне подозрений.

Его звали Зильвестр Матуска. Его формально допросили и позволили ему уйти, так как он заявил, что спешит в ближайшую часовню помолиться в благодарность за то, что избежал такой опасности.

Полковник Фаркаш искал преступников прежде всего среди коммунистов или хотя бы анархистов. Для него венский промышленник, к тому же ставший жертвой крушения, был вне подозрений.

Многим и в голову тогда не могло прийти, что довольный жизнью преуспевающий буржуа имел какое-либо отношение к преступлению. Даже такой опытный репортер, как Ганс Габе, был сбит с толку. Он подробно записал все, что Матуска рассказал ему на месте происшествия, а затем даже отвез его на своей машине в Вену. Он писал позднее, что по дороге они болтали, и венский промышленник был ему симпатичен. Газетчик узнал, что Матуска женат, у него есть дочь Габи, которая живет в Пятом районе в приличном фамильном доме.

Матуска назначил Гансу Габе свидание в кафе «Маргаритка» и на следующий день действительно пришел на встречу с газетчиком и принес ему точно составленный план места происшествия, даже начертил общую панораму виадука и долины с разбитыми вагонами, очень красочно, возможно, даже слишком натуралистично, снова и снова описывал подробности катастрофы.

Полиция шла своим путем. Желание победило разум, и полковник Фаркаш доложил через несколько дней премьер-министру, что крушение организовал и подготовил коммунист Мартин Ляйпник. По его мнению, это был известный насильник, анархист, и полиция уже напала на его след.

Опасный коммунист Ляйпник и начальник станции, ближайшей от места крушения, Йожеф Андьял — вот кто преступники. Для полковника Фаркаша все было ясно как дважды два. Он послал за подозреваемыми жандармов, которые их задержали.

23 сентября 1931 года, то есть через две недели после крушения, промышленник Зильвестр Матуска направил в адрес Венгерской государственной железной дороги требование о возмещении убытков в размере 2500 пенге. Бывший будапештский полицейский Йожеф Хабли выполнял некоторые поручения юридического отдела Будапештского управления железных дорог. Получил он и требование Матуски. Это было обычным делом. Результаты крушения были известны, собственно, речь шла только о том, чтобы следователь Хабли подтвердил, что подавший требование действительно ехал этим поездом и что у него был оплаченный билет.

Хабли просмотрел списки погибших, тяжело- и легкораненых, подобранных на месте катастрофы, и обнаружил, что промышленник Матуска указал, что ехал из Вены в Будапешт в австрийском вагоне. Путь из Вены в Будапешт в 1931 году занимал примерно семь часов. Экспресс шел ночью. Почему же состоятельный промышленник и директор процветающей фирмы не купил билет в спальном вагоне?

И еще кое-что следователю Хабли показалось странным. Австрийский вагон при падении был полностью разбит. Согласно протоколу комиссии, спасательные бригады нашли в нем только мертвых и тяжелораненых. Как могло случиться, что Матуска избежал каких-либо ранений?

Хабли пролистал документы, прочитал отчеты об этом деле и нашел в газетах фотографию Матуски. Этот человек улыбался репортерам, на нем была непомятая шляпа, темное пальто, словно с витрины. Так не мог выглядеть человек, которого за пять минут до этого извлекли из-под обломков.

Неизвестно, почему следователь Хабли засомневался в правдивости Матуски и стал подозревать, что тот говорил неправду и находился вовсе не в изуродованном, а в каком-то другом, уцелевшем вагоне, а теперь пытается выманить у дирекции железной дороги возмещение убытков. Ведь в этом у Матуски не было крайней необходимости. Он был богат, уважаем, занимал высокое общественное положение. Это подтвердили и опытные коллеги Хабли.

Дело в том, что отставной комиссар направил в венскую полицию запрос: что за «гусь» этот Зильвестр Матуска. Владелец недвижимости, хозяин литейного завода и карьера, по всей видимости, миллионер. Заботливый отец семейства. Никогда не был в неладах с законом.

Для следователя Хабли этого было достаточно. Как утверждали позднее некоторые журналисты, его заинтересовало то обстоятельство, что Матуска был владельцем карьера. Где дробят камни, там используют взрывчатку. Чтобы найти преступника, надо было обнаружить источник, где он мог раздобыть динамит.

Хабли отправился в дом Матуски на Гофгассе, 9, якобы для того, чтобы выяснить у господина промышленника некоторые подробности. Его не оказалось дома. Десятилетняя дочь Матуски Габриелла сказала следователю, что он уехал на свой карьер.

— Будьте так любезны, фрейлейн Матуска, скажите, где это? — спросил следователь Хабли.

— Возле Санкт-Пельтена.

Он поблагодарил, отправился по свежему следу и вышел на имя баронессы Форг-Юнг. Карьер, как оказалось, принадлежал не Матуске, а баронессе, сдавшей его в аренду.

Хабли без труда нашел подрывника Вейнерта и стал его расспрашивать: — Когда господин промышленник арендовал эту каменоломню?

— Примерно в апреле.

— И пользовался ею?

— Собственно говоря, нет. Однако ежемесячно платил сто пятьдесят шиллингов.

— Вам он тоже платил?

— Естественно. И регулярно. Понимаете, господин, сначала всем показалось, что он действительно хочет возобновить работы. Пошел в управление в Санкт-Пельтен, оформил бумаги, чтобы получать взрывчатку, но потом ничего не предпринимал, только забавлялся.

— Чем забавлялся?

— Послал меня на завод в Веллерсдоф и дал деньги на двадцать килограммов взрывчатки и сотню капсюлей-детонаторов. Я купил еще трубки, применяемые при проводке воды или газа, мы их разрезали и наполнили тринитрофенолом. Ну, а потом господин шеф поджег их вон под той скалой.

Йожефу Хабли больше ничего не было нужно. Он сел в поезд и поехал прямо в Будапешт, где сел за стол и стал писать. На следующий день утром он передал в Будапештское полицейское управление рапорт о выплате ему объявленной за поимку преступника награды в размере пятидесяти тысяч пенге.

«Предъявляю вам запрос о выплате награды, — писал Хабли, — и сообщаю, что виновником катастрофы является Зильвестр Матуска, проживающий в Вене на Гофгассе, 9, владелец недвижимости и завода, родившийся 29 января 1892 года в Чантевеши в Венгрии, женат, отец десятилетней дочери. В качестве доказательства своего утверждения сообщаю о следующих обстоятельствах: Матуска утверждал в адресованном дирекции железной дороги аргументированном требовании о выплате компенсации, что ехал в австрийском пассажирском вагоне экспресса ФД-10, сошедшем с рельсов около станции Торбадь. Его утверждение было напечатано и в прессе. Это ложь. Матуска лгал! Если бы он находился в том вагоне, то в лучшем случае был бы тяжело ранен, а скорее всего был бы мертв, поскольку этот вагон был полностью раздавлен. Из этого следует, что Матуски вообще не было в поезде. Он положил на рельсы взрывчатку, поджег ее, а потом выдал себя за потерпевшего пассажира, чтобы отвлечь внимание следователей и обеспечить себе алиби».

Матуску арестовали и обнаружили изъяны в его алиби. Господин промышленник купил в Будапеште билет в Вену, сел в экспресс и позаботился о том, чтобы показаться на глаза многим людям. На первой же остановке он незаметно сошел, взял такси, водитель которого позже дал показания против него, доехал с ним до Торба ди, обогнав поезд, пристроил на железнодорожном полотне взрывчатку и подождал пока произойдет крушение поезда. Затем смешался с теми, кто пережил катастрофу, и обращал на себя внимание, чтобы вновь иметь как можно больше свидетелей.

Многое прояснилось, но в Будапеште в камере-одиночке все еще находился Андьял, и полковник Фаркаш ждал, пока «коммунист» размякнет. Йожеф Андьял не выдержал психологического давления. В ночь с 29 на 30 сентября в камере он вскрыл себе вены заостренной металлической тюремной вилкой. Полковник Фаркаш принял самоубийство за признание и был убежден, что на этом дело закончено.

Его радость была недолгой. 7 октября 1931 года в девять часов утра был арестован Матуска, надворный советник Валь объявил его подследственным и вызвал будапештских коллег, чтобы они незамедлительно прибыли и приняли участие в допросах.

Зильвестр Матуска вел себя весьма уверенно. Все отрицал. Однако против него выступили лучшие криминалисты, имелся ряд улик, изобличающих его, и надежд на благополучный исход дела у него было мало.

Одной из серьезнейших улик были брюки Матуски. Многие заметили, что Матуска был одет в модный костюм с брюками, которые назывались брюки «гольф». Они были новые, их мало носили, однако карманы их пожелтели. Химическая экспертиза показала, что пятна были оставлены тринитрофенолом, который преступник непродолжительное время прятал в карманах.

16 октября 1931 года Матуска под давлением улик сознался. Выяснилось, что и остальные крушения поездов были делом рук Зильвестра Матуски. Он работал в одиночку, без помощников.

Многократный убийца предстал перед судом 15 июня 1932 года. Перед судьями и присяжными должен был разыграться один из сенсационных процессов, на который съехались газетчики со всей Европы. Однако сенсации не получилось, поскольку Матуска переиграл роль сумасшедшего.

Судебные эксперты — специалисты в области психиатрии — неделями обследовали Матуску. Наконец советник, профессор доктор Хевель и университетский профессор доктор Бисхоф пришли к выводу, что Матуска способен нести ответственность за свои действия.

А американский психоаналитик доктор Герберт Хейг заявил репортеру Габе, что Матуска садист, которому доставляет удовольствие мучить других. Ему было мало мучить или убить одну женщину, он нуждался в массовой бойне. Дело в том, что в его случае извращенность соединялась с болезненной манией величия. Ему недостаточно было просто убивать, им владела навязчивая идея совершить крупное преступление, которое бы его прославило. И это ему удалось.

Венский суд судил Матуску только за железнодорожную катастрофу в Анзбахе, то есть за преступное действие, совершенное на австрийской территории. Его приговорили к шестилетнему тюремному заключению с содержанием в тюрьме с усиленным режимом.

Однако его не отправили в тюрьму, а увезли в Будапешт, где за крушение поезда у Биаторбади приговорили к смертной казни через повешение. Однако приговор не был приведен в исполнение, поскольку преступник был арестован в Австрии, где не существовало смертной казни. Поэтому в Будапеште первоначальный судебный приговор вынуждены были заменить на пожизненное тюремное заключение.

Убийца закончил свою жизнь в австрийской тюрьме, где пробыл шесть лет. Там он написал несколько романов и киносценариев. Все о своих преступлениях.

Согласно одной версии, нацисты после «аншлюса» Австрии перевели его в концентрационный лагерь, где он затем был незаметно застрелен, согласно другой — Матуска отбывал свой срок в венгерской тюрьме Чиллаг-бортон в Шегедине, откуда при освобождении Венгрии Советской Армией сбежал и исчез.

В 1953 году в печати проскользнуло сообщение, что он якобы погиб во время войны в Корее.

(В. П. Боровичка. Невероятные случаи зарубежной криминалистики. — М., 1991).

ДЕЛО ПИТЕРА МЕНТЕНА.

Поезд Роттердам-Варшава отходил вечером. На перроне было многолюдно. У мягкого вагона стояла вся семья Ментенов. Отец, мать, брат и жена провожали Питера, отбывавшего через Варшаву в далекую Галичину.

— Помни, Питер, — внушал отец, — ты едешь во Львов как представитель фирмы, однако не в том суть... Обживайся, но не забывай о Карпатах: там богатство — лес, в котором так нуждается Европа, нефть, газ... Теперь в те края понаедет немало людей с деньгами. Для начала хватит с тебя и ста тысяч долларов. А если понадобится еще — известишь! Жду, что возвратишься богачом.

— Все сделаю, отец! Вам не придется краснеть за меня. Берегите Элизабет.

Прощанье, поцелуи... И двадцатитрехлетник коммерсант — представитель одной из известных голландских фирм — вскочил на ступеньку тронувшегося уже вагона.

Поселки и города мелькали как в калейдоскопе. Питер всматривался вдаль. Воображение уже рисовало ему гористую местность, где деньги преумножаются без труда, потому что земные недра там богаты нефтью и газом, а горы покрыты прекрасными лесами. Обо всем этом рассказывал ему отец, который в поисках нефти побывал в Карпатах незадолго до первой мировой войны. Теперь, в 1923 году, старый Ментен жил в Роттердаме и был владельцем нескольких бумажных фабрик, которым требовалась древесина.

Обосновавшись во Львове, Питер вызвал туда жену. Время от времени фирма, которую Ментен представлял, напоминала ему о необходимости активизировать свою деятельность, заключать больше сделок. Интересы фирмы он понимал, но свои — ставил выше всего и деятельно искал случая вложить капитал в собственное предприятие, приобрести независимость.

Это же настоятельно рекомендовали ему сделать другие хозяева-немцы. Перед тем как двинуться в далекую дорогу, он не преминул побывать в немецком разведывательном центре, где, обращаясь к принявшему его господину, сказал:

— Мой план, господин майор, прост и надежен: в Польшу я приеду в роли представителя голландской торговой фирмы. Кое-какие связи у меня благодаря семье имеются...

— В целом ваш план приемлем, — согласился майор и добавил, указав поворотом головы на дверь в соседнюю комнату, — а вот оберлейтенант Пауль Остен разработает с вами детали.

В 1929 году Питер оставил работу в голландской фирме и начал ходатайствовать о получении польского подданства. В одном на архивов найдена регистрационная карточка, содержащая биографические сведения о Питере Николаасе Ментене, с приложенными к ней фотокарточками. Она была заполнена во Львове 13 марта 1929 года. Получив польское подданство, Ментен решил приобрести в Карпатах земельный участок и лес.

В начале осени он отправился из Львова в Сколе, к месту приобретаемого поместья.

Ментен ехал в дорожном экипаже, в котором восседал с видом заправского помещика, горделиво поглядывая на лежащие по пути усадьбы магнатов, вовсе не являвшиеся его, Ментена, собственностью.

— Пока! — вырвалось у него вслух.

— Простите? — переспросил нерасслышавший спутник.

— Нет, ничего. — Ментен улыбнулся своим мыслям. — Я хотел сказать, что когда едешь не в автомобиле, а как мы с вами сейчас, по старинке, в экипаже, гораздо больше примечаешь вокруг.

Двигались не спеша. Все хлопоты остались позади, купчие с помещиком Пистенером и с окрестными лесовла-дельцами подписаны. Предстояло лишь выбрать место для господской усадьбы.

— Поселюсь, должно быть, в Сопоте, — говорил Ментен, то ли размышляя вслух, то ли желая услышать мнение своего спутника. — Все уверяют, что в окрестностях этого села уж очень красивые места.

— О, да! Вы останетесь довольны, герр Ментен.

— Почему «герр»? — укоризненно прервал собеседника Питер, — «пане Ментен»!

Собеседник, разумеется, не возражал. Этот Ментен действительно стал паном в здешних местах и немалым: как-никак, около четырех тысяч гектаров земли уже закупил.

За Николаевом остановились перекусить. Распили пузатую бутылочку рома и после недолгого отдыха поехали дальше. «Пан» Питер залюбовался открывающимся с небольшого холма видом.

— Раздолье-то какое!

От села Верхнее Синевидное дорога шла над быстрой горной речкой Стрый с кристально чистой водой. Осмотрели несколько сел — Подгородцы, Сопот, Урич. Одно краше другого! Выбор остановили, как заранее и предполагалось, на Сопоте.

— Место, действительно, прекрасное, — признал Питер. — В стороне, не на проезжей дороге, где все на виду.

Четыре тысячи гектаров были только началом. Вскоре Ментен проложил к своим лесным угодьям узкоколейку. Древесину по ней отправляли и в Голландию, и в Германию, и бог весть еще куда. Ментен постепенно стал одним из самых богатых в Польше землевладельцев. Многим владел он, но сам себе не принадлежал.

Когда 22 июня 1941 года гитлеровские войска напали на Советский Союз, в рядах оккупантов продвигался на восток и Ментен. Уже в форме офицера СС.

СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ.

7 июля 1941. Село Подгородцы. Вершина лета. По народной традиции ее отмечает праздник Ивана Купалы. В канун праздника жгут на лугу костры, в чаще леса ищут сказочный цветок папоротника, у реки девушки плетут и бросают в воду веночки — гадают о счастье, о суженых...

В том году, первом из тяжких лет оккупации, было, разумеется, не до папоротникового цвета. Но древняя традиция напоминает о себе всякий год, а в тяжелый — даже сильнее. Молодёжь не собралась веселой толпой за селом водить хороводы, и старые и малые сидели по домам. Кое-кто решился пойти в церковь, приодевшись в праздничное, не зная, что день Ивана Купалы станет для подгородцев страшным днем.

Неожиданно на улицах села появились полицаи. Они стучали в ворота, в двери хат, приказывали тотчас же собираться всем у пистенеровского дома..Кто не шел — выволакивали на улицу и под дулами карабинов гнали на пригорок, к месту сбора.

Гонимые шли целыми семьями — отцы, матери, дети. Мужчины в киптариках — карпатских безрукавках — и вышитых сорочках, женщины в нарядных платьях, в наброшенных на плечи веселых цветастых платках. Но на лицах у всех было недоумение и страх. Предчувствовали недоброе. Кто-то о чем-то предупреждал, кто-то советовал, но в голосах звучала растерянность.

Конвоируемую толпу обогнала военная машина с фашистами — солдатами и двумя офицерами. Она остановилась у дома Пистенера.,

Согнанные туда люди узнали в одном из прибывших офицеров-эсэсовцев бывшего здешнего лесопромышленника Питера Ментена. Солдаты в гитлеровской форме с автоматами наперевес стояли поодаль. На пригорке сгрудившаяся толпа селян оказалась окруженной цепью полицаев с карабинами. Комендант полиции Филипп Миллер, предатель из числа местных жителей, юлил возле офицеров.

Ментен не спеша обвел толпу своими бесцветными глазами. И взгляд его словно говорил: — Теперь вы узнаете, кто я такой. Эти мысленно произнесенные Менте-ном слова — не домысел автора. Сам Ментен впоследствии рассказывал своему шоферу об «акции» в Подгородцах, трактуя расправу как героическое деяние арийца. Он нисколько не сомневался, что вправе покарать мученической смертью тех, кто, как он говорил, участвовал в распределении его земли между крестьянами после воссоединения западных украинских земель с Советской Украиной.

Очевидцы рассказывают, что яма, в которую падали убитые, была примерно пяти метров в длину и двух с половиной — в ширину. Возле нее прохаживался с тростью в руке Ментен.

Свидетельствует Иван Герак:

«В 1936-1938 годах я работал у помещика Пистенера в селе Подгородцы. В селе Сопот жил помещик Питер Ментен, владевший многими земельными угодьями и лесами. Между Ментеном и Пистенером часто возникали споры из-за земли, доходившие до судебных тяжб. Ментена затем арестовали польские власти...

7 июля 1941 года в село приехали фашисты, и кто-то из односельчан сказал, что гитлеровцы будут расстреливать людей. Пошел я к дому Пистенера. Увидел толпу во дворе, и тут же — яму. Около нее стояли два офицера и комендант полиции Миллер, а рядом — немецкие солдаты и полицаи. В одном из офицеров я узнал бывшего помещика Питера Ментена. Через несколько минут по команде Ментена из дома Пистенера начали выводить к яме многих наших односельчан. Полицаи вели их, толкая прикладами карабинов. На моих глазах по команде Ментена были расстреляны Владимир Пис-толяк, Альфред Степан, Петр Старжинский, Алексей Новицкий и его жена Бронислава, а также мужчины-евреи: Ляста, Феваль, Эйзик, Хомуш, Пинькас, Бенц, Май лик, Нейман и многие другие. В тот день фашисты убили около тридцати человек. Из этой страшной картины мне навсегда запомнилось, как Петр Старжинский у ямы крикнул Ментену и Миллеру: «Спасите меня, в чем я виноват?» Питер Ментен взмахнул рукой, последовала автоматная очередь, и Старжинский упал в яму. После Старжинского подвели к яме Алексея Новицкого и его родственника Альфреда Степана»...

Жители Подгородцев рассказывали, что в ночь на 8 июля 1941 года из дома коменданта полиции Миллера раздавались пьяные голоса. Надрываясь, «победители» — среди них и Питер Ментен — отмечали расправу над людьми. Утром гитлеровцы уехали во Львов.

28 августа 1941 года — дата второй «акции» Ментена, когда под его началом был произведен еще один массовый расстрел в Подгородцах.

Свидетельствует Иван Якуца:

«В конце августа в село еще раз приехали фашисты, которыми командовал Ментен, и снова согнали к дому Пистенера более сорока человек — женщин и детей еврейских семейств и расстреляли их».

Очевидцами этого расстрела были Дмитрий Ключак и Каролина Тузимек, ныне гражданка Польской Народной Республики. Она рассказывает:

«Я видела, как по указанию Ментена расстреливали людей в Подгородцах, где' я тогда жила. Экзекуция продолжалась более часа. Ментену тогда было около тридцати пяти лет. Одет он был в фашистский мундир».

Голландская газета «Де Ваархейд» в статье «Останки ста пятидесяти жертв в массовой могиле в Уриче» 23 июня 1977 года писала:

«В массовой могиле вт Уриче найдено сто пятьдесят жертв. В яме размером шесть метров пятьдесят сантиметров на три метра пятьдесят сантиметров найдено девяносто четыре черепа взрослых и двадцать — детей, а также кости еще двадцати-двадцати пяти жертв; найденные бутылочки с сосками и детские игрушки дают основание допускать, что среди жертв были и грудные младенцы. Согласно выводам специалистов, найденные черепа дают основание утверждать, что здесь дело идет о массовой экзекуции, ибо многие из них имеют огнестрельные раны в затылочной кости. Ментен обвиняется в том, что принимал участие в экзекуции, которая производилась 27 марта 1941 года в селе Урич».

О том, что произошло на окраине Урича в августе 1941 года, рассказали очевидцы.

Свидетельство Германа Шляйфера:

— Мой отец поселился в Уриче в 1936 году. Спустя два года приехал туда и я. Работал на временной работе, постоянной не было. Лишь когда Львовщина стала советской, я получил постоянную работу. Мой отец хорошо знал Ментена. В 1941 году наша семья узнала, что в селе Подгородцы совершен массовый расстрел советских людей. В конце августа на околицу села Урич приехала группа гитлеровцев и мой отец сказал, что среди них — Ментен. После обеда начали сгонять людей а дом Норлихта. Выводили по два-три человека к яме и там их расстреливали. Расстрел продолжался до позднего вечера. В тот день были расстреляны моя жена, двое детей, многие родственники.».

14 декабря 1977 года особая палата Амстердамского окружного суда вынесла обвинительный приговор. Ментен был признан виновным в преступлениях против человечества. За массовые расстрелы в селе Подгородцы Сколевского района Львовской области в июле 1941 года военный преступник был осужден к пятнадцати годам лишения свободы.

Прошло некоторое время, и вдруг из Голландии пришло известие: кассационный суд Нидерландов 29 мая 1978 года вынес решение о пересмотре дела нацистского преступника Питера Ментена.

Кассационный суд принял во внимание заявление адвоката о том, что Ментен был раньше судим за сотрудничество с гитлеровцами и не может быть судим вторично за то же преступление. Такой довод несостоятелен с точки зрения нидерландских законов, и окружной суд Амстердама специально указал на это в приговоре: «Суд пришел к выводу, что предъявленные теперь Ментену обвинения не совпадают с теми, за которые подсудимый понес наказание в 1949 году».

Яснее не скажешь. В 1949 году Ментену было предъявлено обвинение в том, что он во время второй мировой войны совершил преступления, предусмотренные статьей 101 уголовного кодекса Нидерландов и статьей 24 особой части этого кодекса, то есть обвинение в сотрудничестве с врагом и в грабеже имущества у мирного населения на оккупированных территориях с использованием при этом власти, данной ему оккупантами. Других обвинений Ментену тогда предъявлено не было.

А в 1977 году окружной суд вынес приговор на основании статьи 27-а особой части уголовного кодекса Нидерландов, предусматривающей наказание за совершение военного преступления против человечества, в частности за непосредственное участие в массовых акциях по уничтожению людей. В 1949 году Питеру Ментену не предъявлялись обвинения в уничтожении людей на территории Советского Союза, поскольку об этих преступлениях еще не было известно.

Наступило лето 1980 года, шел четвертый год судебного разбирательства дела Ментена в судах Голландии.

9 июля 1980 года Роттердамский окружной суд вынес обвинительный приговор П. Ментену.

В приговоре суда указано, что суд отклоняет кассацию на повторное проведение следствия и считает доказанным обвинение, предъявленное Ментену, считает также доказанными преступные деяния, совершенные обвиняемым, и приговаривает его к лишению свободы сроком на десять лет и к денежному штрафу в размере 100 тысяч гульденов. При отказе от уплаты указанной суммы штраф должен быть заменен лишением свободы сроком на шесть месяцев.

В январе 1981 года Верховный суд Голландии подтвердил приговор нацистскому военному преступнику П. Ментену.

(Б. Антоненко. На преступнике свастика. — М., 1982).

СЛУЧАЙ С САМОЛЕТОМ DC-3.

Человек бежал по шпалам железной дороги «Кана диан нортерн рэйлуэйз» уже добрых тридцать минут и тяжело дышал. Бежал со стороны мыса Кап-Тур-мант, изредка останавливался, оттирал пот и смотрел в даль — может быть увидит тех, кого искал. Он знал, что они ремонтируют железнодорожное полотно, но понятия не имел, куда они дошли. Затем увидел на рельсах дрезину, остановился, стал кричать и размахивать руками. К нему подъехали.

— Что случилось, Патрик? — спросил его сидевший впереди человек.

— Ужас! Самолет! Он упал и разбился!

— Какой самолет?

— Тот, что пролетает здесь в одиннадцать сорок пять, следуя из Монреаля через Квебек-Сити в Бе-Комо. Компании «Квебек эйруэйз». Я ловил лососей и услышал гул. Как всегда, взглянул на пролетавший самолет. Затем посмотрел на часы. Он опаздывал на пять минут. Вдруг послышался треск, что-то в нем разорвалось. Он раскололся и стал падать.

— Где он упал?

— На Кап-Турмант. Это ужасно. Все мертвы.

— Ты был там?

— Да. Прибежали и лесорубы. Мы долго не могли подойти близко, потому, что там густые заросли, но все же добрались до места катастрофы. Там стояла страшная вонь. Садись на дрезину и поезжай за помощью.

Патрик Симар был рыбаком из поселка Сол-о-Кошон на северном берегу залива Святого Лаврентия. Стояла осень. Было 9 сентября 1949 года. Дул сильный ветер, поэтому рыбак еще до обеда вытянул сеть и отправился домой. Тогда он и увидел катастрофу.

Самолет летел в безоблачном синем небе так же, как и в любую другую пятницу. Вспышка, белое облачко, самолет повернул в сторону, словно на что-то натолкнулся. Только после этого раздался взрыв, и самолет врезался в холм на Кал-Турманте. Патрик Симар знал, что самолет направлялся в Бе-Комо, откуда затем должен был следовать в Сет-Иль. Но он упал где-то в лесу.

Патрик бросился к месту катастрофы. Около часа он продирался сквозь густые заросли, пока не отыскал обломки. Куски дюраля, открытые чемоданы с высыпавшейся одеждой, разбитые сиденья. И всюду мертвые: мужчины, женщины, дети, три пилота в форме и стюардесса. Он понял, что уже не сможет никому помочь, и побежал назад по склону, а затем по железнодорожному полотну к бригаде ремонтных рабочих.

Когда он рассказал им, в чем дело, они вскочили на дрезину и, работая рычагами, помчались в сторону поселка Святого Йоахима, находящегося в пятнадцати милях. Старший позвонил в Квебек в аэропорт «Ансь-ян Лоретт», откуда специальная служба передала сообщение дирекции компании «Канадиен Пасифик эйр-лайнз», которой принадлежала фирма «Квебек эйру-эйз».

Президент фирмы Грант Макконанчи сидел за огромным письменным столом, смотрел в бумаги, но не воспринимал их содержания, а тихо уже в который раз повторял:

— Ведь «Дуглас-3» надежная машина, и капитан Ларен был одним из самых опытных пилотов. Что могло произойти? Почему на борту самолета произошел взрыв? Гидравлика, запасные батареи, огнетушитель — больше ничего. Очевидно, причиной взрыва стало нечто, не принадлежавшее к техническому оснащению самолета. Комиссию возглавит Франк М. Фрэнсис. Это лучший специалист, который есть в нашем распоряжении. А следственное управление «Канадиен Пасифик» пусть направит инспекторов Беланжера, Перроля и Гастона Делорме. А вы, господин Мартен, позвоните следователю Марса. Пусть все приступают к делу. Я выезжаю в Святой Йоахим немедленно.

Место, где произошла катастрофа, не очень удалено от Квебека — всего около четырехсот километров. Члены комиссии добрались до станции Святой Йоахим уже около пяти часов вечера, сели на дрезину и отправились в горы той же дорогой, которой бежал рыбак Патрик Симар. Уже стемнело, и, приступай к осмотру места трагедии, они вынуждены были зажечь факелы.

Идентификация трупов не составила труда. После падения самолет не загорелся, поэтому остались невредимыми чемоданы, документы пассажиров и бортжурнал, в котором об аварии не было ни слова. По тому, как винты самолета врезались в землю, с самого начала было ясно, что моторы работали нормально. Винты вращались до тех пор, пока лопасти не врылись в глину. Батареи были в порядке, огнетушитель не взорвался. Взрыв не мог быть вызван какой-либо технической неполадкой.

У Франка Фрэнсиса было несложное задание. Когда утром взошло солнце, и полицейские осмотрели обломки самолета, стало ясно, что взрыв произошел в грузовом отсеке и не был результатом технической неполадки. Таким образом, причины аварии самолета DC-3 — D280/CP-CUA должна была расследовать полиция. Члены комиссии вернулись в Квебек. Следствие повели сотрудники Королевской канадской дорожной (конной) полиции. Эта уголовная полиция имела хорошую репутацию и считалось, что она принадлежит к числу лучших полицейских.

Королевская канадская дорожная полиция располагала современными лабораториями, а криминалисты из Квебека, Монреаля, Торонто или Ванкувера могли потягаться знаниями и умением с мировой элитой в своей области. Расследование аварии самолета DC-3 вошло в историю мировой криминалистики.

Была создана специальная следственная комиссия. Ее шефом был назначен инспектор Рене Белек. В его распоряжение поступили сержант Жерар Удэ, прекрасный детектив, начальник уголовного отделения из Квебека Эме Гуйеметт и капитан Альфонс Матт. Все они без промедления приступили к расследованию.

— Напомню вам еще одну существенную деталь, господа, — начал Рене Белек. — Однако вовсе не потому, что недооцениваю ваш опыт. Взрыв произошел в грузовом отсеке самолета, а точнее — в багажном отделении, в котором находились чемоданы и часть груза из Монреаля. Это было сделано для того, чтобы ускорить разгрузку. Все чемоданы и приготовленный груз предназначались для Квебека. Там все багажное отделение сначала освободили, а затем погрузили чемоданы пассажиров, летевших в Бе-Комо, и какой-то груз. А это означает...

— Это означает, господа, — перебил его инспектор Гуй-еметт, — что взрывное устройство попало на борт самолета в аэропорту «Ансьон Лоретт» в Квебек-Сити.

Естественно, полицейские изучили список пассажиров. Десятки опытных детективов отправились туда, где жили погибшие. Расспрашивали соседей, проверяли полученную информацию, пытались найти мотив преступления. Почему кто-то неизвестный подложил в самолет бомбу замедленного действия? Какая для этого была причина? Речь шла о политическом покушении или изощренном убийстве?

«ЖЕНЩИНА, НА КОТОРУЮ НИКТО НЕ ОБЕРНЕТСЯ...».

Аэропорт «Ансьон Лоретт» находится в западном пригороде Квебека, неподалеку от берега Святого Лаврентия. Уилли Лямонд работал у весов в зале отправления.

— Господин Лямонд, вы дежурили девятого числа во второй половине дня? — спросил инспектор Гуйеметт.

— Да.

— Отправляли багаж?

— Взвешивал его и выдавал номерки.

— Вы помните пассажиров?

— Почти не помню. Я больше смотрю на чемоданы.

Иногда, правда, перебросишься с пассажирами парой слов, но как правило, здесь приходится работать очень быстро.

— Не показался ли вам кто-нибудь из пассажиров подозрительным?

— Нет.

— Что еще грузили? Кажется, какой-то груз?

— Посылки, как обычно. На северное побережье посылают много товаров авиапочтой.

Полицейским предстояло трудное дело. Они должны были проверить все отправленные посылки. Нелегко оказалось установить получателей и отправителей, однако это принесло результаты. Один из следователей группы капитана Матта позвонил из Сен-Симеона — городка, расположенного в ста милях от Квебека. Дело в том, что оттуда была отправлена одна из посылок. На ней был адрес отправителя, и служащий аэропорта Лямонд записал в журнал: «Дельфи Бушар. Сен-Симеон».

— Вы хорошо меня слышите, капитан? — кричал в телефонную трубку следователь. — Представьте себе, что в Сен-Симеоне никогда никакой Дельфи Бушар не проживал и не проживает. Тут вообще такого имени не слышали.

Фиктивный отправитель. Посылка предназначалась для отдаленного Бе-Комо. Сержант Удэ сел в первый же самолет и вскоре после приземления выяснил, что получателя посылки Альфреда Пиуффа тоже никогда в.

Бе-Комо не существовало. Инспектор Белек вновь отправился в квебекский аэропорт и еще раз допросил служащего «Квебек эйруэйз» Лямонда.

— Так-так, подождите, — вспоминал тот, — кажется, это была увесистая посылка. — Согласно записи она весила немногим более восемнадцати фунтов.

— Да, теперь я вспомнил очень хорошо. Женщина, сдавшая посылку, должна была заплатить два доллара семьдесят два цента. Посылку ей помог донести таксист. Она дала мне три доллара, получила квитанцию и ушла.

— Как она выглядела?

— Обыкновенная женщина. Толстая баба.

— Пожилая?

— Не очень.

— Волосы?

— Если не ошибаюсь, то очень темные, возможно, даже черные.

— Какие-нибудь особые приметы?

— Абсолютно никаких. Серая мышь, женщина, на которую никто не обернется.

— А таксист?

— Таксиста я не запомнил. Он положил посылку на весы и ушел. Да, желтое такси фирмы «Йеллоу кэбе», но это все, что я заметил.

Целая бригада полицейских в гражданском бросилась разыскивать таксиста. Было довольно непросто отыскать среди тысячи таксистов нужного им человека. Но инспектору Гуйеметту сопутствовала удача. Один из таксистов, по фамилии Грабовски, сообщил, что коллега рассказывал ему о толстой клиентке, которую он возил с тяжелым грузом в аэропорт, а потом обратно в город. Она еще была немного чокнутая.

— Как зовут таксиста?

— Поль Анри Пелетье. Это мой приятель. Если хотите, я дам его адрес.

К нему немедленно поехали, и Поль Анри Пелетье рассказал следующее:

— Она точно была чокнутая. Поэтому мне и запомнилась. Ей было примерно тридцать, может, сорок лет. Темные волосы. Глаза тоже. Я подобрал ее у вокзала Пале. Она тащила коробку, села и за всю дорогу рта не раскрыла.

— Куда вы ее отвезли?

— В аэропорт.

— Почему вы помогли ей нести посылку до самых весов?

— Все очень просто, Она хотела ехать назад в город и не заплатила. Поэтому я пошел с ней в зал аэропорта, чтобы она не удрала через другой выход. Люди — свиньи. Да, если вас это интересует, то эта посылка весила точно восемнадцать фунтов. Я это запомнил.

— Куда она отправляла посылку?

— Этого я не знаю. Я подождал, пока она заплатит, а потом мы вместе вернулись к машине. Она и тогда не сказала ни слова.

— Куда вы ее отвезли? Домой?

— Где там! Сначала она сказала, что выйдет у отеля «Замок Фронтенак», но когда я подъехал, к входу в отель, вдруг передумала. Попросила подъехать с другой стороны. Я развернулся и объехал здание. Она заплатила, вышла и на своих коротких толстых ногах стала переваливаться по ступенькам. Мгновение в наблюдал за ней, потом отправился к отелю на...

— В каком направлении она пошла?

— Вниз, по направлению к Лоуэр-Таун. Ее внешность соответствовала этому заброшенному кварталу. ■

У инспектора Гуйеметта было такое чувство, словно он вышел на важный след, но не знал, что предпринять дальше. Разыскивать подозреваемую согласно описаниям таксиста — все равно что искать иголку в стоге сена. Инспектор Гуйеметт вынужден был вернуться на исходные позиции. Снова и снова он и его люди изучали биографии родственников и близких погибших пассажиров. Когда он занимался проверкой Риты Гай, то сверкнул лучик надежды.

Ее мужа звали Альбер Гай, ему было тридцать два года, в 1937 году он женился на Рите, урожденной Морель, и у них была четырехлетняя девочка. Он работал ювелиром. Его магазин находился на одной из отдаленных от центра улиц. И о нем была запись в полицейском архиве: 24 июня он был оштрафован в размере 25 долларов за ношение незарегистрированного оружия. Тогда его задержали и оставили переночевать за решеткой. В этом не было бы ничего особенного, если бы не одно обстоятельство.

Вечером 23 июня он подкарауливал кого-то перед ресторанчиком «Монте-Карло». Когда на тротуаре появилась официантка, спешившая на работу, он преградил ей дорогу и с револьвером в руке попытался помешать ей войти в здание. Она оттолкнула его и позвала на помощь. Затем вбежала в ресторан. Альбер Гай тоже. Следом за ним бросился полицейский, услышавший крики. Полицейский арестовал и увел его.

Официантку звали Мари-Анж Робитей. Восемнадцатилетняя девушка была очень красивой. Она жила вместе с родителями на улице Руа, 205. В полицейской картотеке не значилась.

За девушкой послали машину.

— Послушайте, Мари-Анж, мы не собираемся вас терзать. Однако мы попали в затруднительную ситуацию и очень просим вас помочь нам, — сказал инспектор Гуйеметт, а Белек добавил:

— Мы разыскиваем одну женщину и думаем, что вы ее знаете. Помогите ее найти, и мы оставим вас в покое.

— Ей около тридцати лет.

— Она, скажем так, довольно внушительной комплекции, — добавил Белек.

— У нее темные глаза, и очень темные волосы.

— Одевается она небрежно, — сказал инспектор Белек.

— А что вам надо от меня?

— Мы хотели бы узнать, не встречалась ли эта женщина с Альбером Гаем.

— Встречалась.

— Как ее зовут?

— Маргерит Питр.

— Не знаете, где она живет?

— На улице Монсеньер-Говро, 49.

Маргарит Питр была безупречным человеком. Работала официанткой, развелась е первым мужем, затем снова вышла замуж за Артура Питра. Она была родом из Квебек-Сити, урожденная Руст. У нее было два брата. Женеро Руст был инвалидом, мог всего пару шагов сделать на костылях. Почти все время он сидел в инвалидной коляске. Он выучился на часовщика, и у него была небольшая и основательно запущенная часовая мастерская на улице Святого Франсуа. Согласно полицейским справкам, он вел безукоризненный образ жизни. Второго брата звали Жан Мари Руст. Он также не значился в полицейской картотеке.

— А что представляет из себя Альбер Гай? — спросил инспектор Гуйеметт у коллеги Белека, когда они вернулись в управление.

— Ничего достойного внимания, — сказал инспектор Белек. — Родился в 1917 году. Отец железнодорожный рабочий. Наши парни где-то откопали, что в школе он был неисправимым фантазером. Такой тип людей: вот когда стану президентом, тогда увидите, как, я это сделаю!.. Но внимание, Гуйеметт. Вот, послушайте, что говорится в справке: во время войны работал на арсенале Квебека, и чтобы подзаработать, торговал часами и бижутерией. В это время он и познакомился, с Ритой Морель и женился на ней.

То, что он работал на военном арсенале, где имел дело с оружием и боеприпасами, еще само по себе ничего не означало. Его дальнейшая судьба также не многое прояснила. Сет-Иль — город, расположенный в глубинке, на берегу залива Святого Лаврентия. Гай переехал туда с женой, открыл ювелирный магазин, но не имел успеха. Поэтому в 1948 году он вернулся с семьей в Квебек и открыл небольшой магазинчик на Сент-Савер-стрит.

— А вот, наконец мы добрались до важной информации, — продолжал инспектор Белек. — Соседи по Сент-Савер-стрит сообщили нам, что этот Гай совсем не ангел. Дело в том, что у него есть любовница. И очень молодая. Одни говорили, что ей шестнадцать, другие утверждали, что семнадцать лет.

— Имя? — нетерпеливо спросил Гуйеметт.

— Никель Кот.

— Никель Кот, — повторил инспектор Гуйеметт. — А что его жена? Знала ли она об этом?

— Кажется, знала, но молчала.

— О боже! Почему же?

— Потому что была умным человеком и верила, что это всего лишь кратковременное увлечение. Молодая девушка его бросит, и он снова вернется домой.

— Он ушел к любовнице?

— Нет. Это я образно сказал.

Контора компании «Квебек эйруэйз» находится в отеле «Замок Фронтенак». Оттуда автобусы отъезжают в аэропорт. 9 сентября Альбер Гай проводил свою жену Риту.

— Я обратила на них внимание, — рассказывала служащая компании Люсиль Левек. — У дамы в руках был огромный букет роз, а господин с ней так прощался, словно она летела бог знает куда. Они целовались. А когда после аварии я его снова увидела среди родственников погибших, то он сидел вон там сбоку в кресле. С ним была маленькая девочка. Он сильно плакал.

Было установлено, что он весьма демонстративно проявлял свое отчаяние по поводу смерти жены. Трое суток он не смыкал глаз у гроба погибшей, а во время панихиды в костеле Святого Роша плакал навзрыд. Все это бросалось в глаза, и ничего более. Подозрение оставалось подозрением, и следователи не продвинулись дальше ни на шаг.

Куда больше повезло экспертам из монреальской лаборатории Франшеру Пепену и Бернарду Пекле. Они должны были найти следы взрывчатки среди обломков самолета и установить, что это была за взрывчатка.

Стали известны два важных обстоятельства. У взрывного устройства был совершенный взрывной механизм, и преступник, спланировавший покушение, отнюдь не был халтурщиком. Он до мельчайших деталей продумал свою акцию. Он разбирался в расписании полетов, уточнил полетные часы. Дело в том, что если бы самолет в тот роковой день не опаздывал на пять минут, то взрыв произошел бы над заливом. Обломки самолета были бы похоронены на глубине, и никто никогда не раскрыл бы причины катастрофы.

Профессору Монреальского университета Бернару Пекле и его коллеге удалось установить, что взрыв произошел, по всей вероятности, от использования динамитных зарядов, используемых в лесной промышленности и сельском хозяйстве при корчевании пней. Взрыватель мицы, вероятно, был механическим. По небольшим осколкам отлакированных синих пластин эксперты установили, что в мине использовался источник тока типа «Эвереди-10».

Перед домом Маргерит Питр постоянно находился патруль с таксистом. Они ожидали, когда она, наконец, выйдет из дома. Во время войны она также работала на квебекском военном арсенале, была знакома с Альбером Гаем, даже встречалась с ним и одалживала у него деньги. Те, кто пошли по следу молодой любовницы Гая, установили, что Никель Кот и Мари-Анж Робитэй — одно и то же лицо. Когда она убежала из дома, то скрывалась под чужим именем в квартире Маргерит Питр.

19 сентября следствие вдруг получило новый импульс. Объявилась важная свидетельница.

— Ваше имя? — спросил инспектор Гуйеметт.

— Тереза Ноель.

— Профессия?

— Официантка. Я помолвлена с братом Маргерит Питр. Он живет на улице Монсеньер-Говро. Утром в квартиру пришел старый знакомый Маргерит Питр, Альбер Гай, принес газету «Канада» со статьей о катастрофе самолета и прочитал ей ту часть, где было написано о неизвестной женщине, которая привезла в аэропорт посылку со взрывным устройством. Намекнул ей; что она знает, о чем идет речь, дал ей коробку с какими-то таблетками сказал, что для нее было бы лучше всего их принять. Тогда она обрела бы покой.

Инспектор Белек направил на улицу Монсеньер-Говро подкрепление. Во второй машине находился таксист Пелетье. Около девяти перед домом остановилось такси. Не прошло и пяти минут, как в дверях показалась Маргерит Питр, поддерживаемая двумя мужчинами.

— Ну что, Пелетье? — спросил инспектор Белек.

— Это она, инспектор. Точно она.

Один этап расследования завершился. Инспектор оставил в коридоре больницы перед палатой Питр своего человека, а директор больницы получил приказ уведомить полицию, когда ее выпишут. У инспектора Беле-ка теперь было обоснование, чтобы задержать подозреваемую. Дело в том, что в Канаде попытка совершить самоубийство наказуема.

«УБИЙСТВЕННАЯ» СТРАСТЬ.

Из больницы Питр выписали 23 сентября, и в тот же день инспекторы Белек и Гуйеметт начали ее допрашивать.

Бледная и мокрая от пота, с лицом, напоминавшим творог, и глазами, наполовину закрытыми тяжелыми ресницами, она ерзала на стуле и взволнованно постукивала пальцами. Потом достала из сумочки замызганный носовой платок, громко высморкалась и сердито воскликнула:

— Альбер — дрянь, страшная дрянь! Он обращался со мной, как с вещью. Я понимала, что я его вечная должница, но он использовал это в ужасных целях. Когда в газетах появилось это злополучное сообщение, он пришел ко мне домой, разложил на столе газетенку «Канада», и знаете, что сказал? Его слова я передам дословно: «Ты, стерва, — кричал он на меня, — кому ты дала ту коробку, кому ты ее одолжила, кто мог в нее положить взрывное устройство?».

Такая свинья. Он ходил от стены к стене, как полицейский, и выкрикивал, что я за это отвечу, что меня найдут и вообще, лучше было бы, если бы я покончила жизнь самоубийством. Он бросил на стол упаковку с таблетками и хлопнул дверью. Мне было дурно, поверьте, меня три раза вырвало. Было ясно, что он бросил меня на произвол судьбы. И что это он взорвал самолет, чтобы избавиться от жены. А что было делать мне? Я знала, что он все свалит на меня, поэтому выпила все пилюли. Но домой пришел брат и вызвал врача.

При дальнейшем расследовании удалось установить, что незадолго до того, 16 сентября, Гай прикаэ(ал, чтобы она отправилась за Мари-Анис Робитэй и привела ее к себе домой. Затем объяснялся с ней. Толстая Питр услышала часть их беседы.

— Он снова врал. Как и всегда. Медовые речи, затем сделал совсем другое. Но тогда он сказал ей, что все уже приготовил, и как только ей исполнится двадцать один год, они поженятся. Я ничего не понимала тогда, и мне казалось странно, что он возьмет и разведется.

Она вытерла лоб и затылок, глубоко вздохнула, словно была рада, что все уже позади. Ей стало легче. Но глаза у нее все еще бегали, словно она ожидала беды. Инспектор Белек наблюдал за ней. Он не верил ей, но знал, что она сама должна решиться. Минуту он ни о чем не спрашивал Питр, оставив ее наедине со своими мыслями.. Она не долго выдержала душевные терзания. Ее решимость наконец окрепла, и она стала рассказывать:

— Это случилось 13 августа. Несчастливое тринадцатое число. Пришел Гай, остановился у двери. Он усмехался. Я знала эту его ехидную ухмылку и понимала, что ничего хорошего она мне не предвещает. Он показал все мои расписки и пообещал их уничтожить, когда я окажу ему любезность. Он сказал «любезность», вы понимаете — «любезность»! У него, мол, есть подруга, некая Кот... Он даже не удосужился придумать ей какое-нибудь необычное имя. И у этой Кот в Ривьер-о-Пен есть ферма. Для выкорчевки деревьев ей нужен динамит. Так везде делают. Он, мол, пообещал этой Кот, что поможет ей и вышлет или привезет динамит, точно я уже не помню.

— Вы обещали помочь? — спросил инспектор Гуйе-метт.

— А что мне оставалось делать?

Наконец у Белека и Гуйеметта было достаточно улик, чтобы получить ордер на арест Альбера Гая. В одиннадцать часов вечера 23 сентября его арестовали в доме его матери в Лимуале. Он не был похож ни на убийцу, ни на донжуана. Тощий, невзрачный, тридцатидвухлетний зазнайка, вероятно, еще веривший в то, что полиция ни в чем не сможет его уличить. Ведь он так ловко все провернул, что вина должна упасть на других.

Его обвинили в массовом убийстве, в том, что при посредничестве Маргерит Питр он подложил в самолет мину с часовым механизмом, чтобы избавиться от своей нелюбимой жены. При этом погибли еще двадцать два невинных пассажира, в том числе четверо детей, три члена экипажа и стюардесса.

— Ничего подобного я не совершил, — упрямо повторял он. — Маргерит Питр созналась, нам все известно.

— Маргерит Питр может говорить все что ей вздумается. Я не знаю ни о каком убийстве, никакой посылки я не видел, и не знаю, почему мне надо было склонять ее к самоубийству. Все, что она вам рассказала — сказки. Я не имею к этому никакого отношения.

— Но ведь Маргерит Питр ваша хорошая знакомая? — спросил инспектор Белек.

— Хорошая или нет, но мы знаем друг друга уже не один год. Она работала на меня, продавала всякую мелочь. А ее брат, инвалид в коляске, ремонтировал мне часы. Это все. Больше с этой семьей у меня не было ничего общего.

— Вас с ней связывало как минимум еще одно дело, — сказал инспектор Гуйеметт.

— Какое же? — спросил Гай.

— Ваша маленькая любовная тайна. Или вы станете утверждать, что не знаете, кто такая Мари-Анж Робитэй или Николь Кот?

— Зачем мне это отрицать? Я влюбился. Это может с каждым случиться. И я это не скрывал. И жена знала об этом. Однако когда случилась эта история с самолетом, все между нами уже было кончено. Спросите кого хотите — жена знала об этом. Мало того, что она трагически погибла, так мы еще остались одни с дочерью.

Хорошо взвешенные ответы на вопросы следователей. Этот худощавый молодой человек вел себя как первоклассный актер. Свою роль несчастного вдовца он играл безошибочно.

Полицейские получили разрешение на обыск и обшарили часовую мастерскую Руста и его грязное логово. Пригласили на помощь научных сотрудников криминальной лаборатории Франшера Пепена и Бернарда Пекле, но не обнаружили ничего достойного внимания. Только кусок старого гофрированного картона. Он был грязный, с многочисленными темными пятнами.

Пепен и Пекле отправились с этим куском картона в Монреаль, чтобы исследовать его в лаборатории. И вскоре многое прояснилось.

— Ну вот, господа, прошу внимания, — сказал Фран-шер Пепен, когда вернулся в Квебек. — Часовщик отнюдь не тот невинный агнец, каким прикидывается. В своей мастерской он изготовил и даже испытал, что точно установлено, взрывное устройство для мины. В качестве глушителя он использовал гофрированный картон, чтобы капсюли не разлетелись у него по мастерской. Мы провели в лаборатории точно такие же испытания, взорвали капсюли в гофрированном картоне, и анализы однозначно подтверждают, что остатки на картоне имеют идентичный химический состав. Можно с уверенностью сказать, что Руст испытал в своей мастерской капсюли, а затем, вероятно, собрал часовой механизм, при помощи которого был произведен взрыв.

Они собрались и поехали в мастерскую Руста. Часовщик признался во всем:

— Боялся вам об этом сказать, потому что вы решили бы, что я причастен к взрыву самолета. Я действительно сделал Гаю часовой механизм с включателем. Он принес мне все, положил на стол и сказал, чтобы я собрал и испробовал. Капсюли тоже принес. Но все время повторял, что это надо для выкорчевки пней.

— И вы ему поверили. Часовой механизм для выкорчевки пней!

— А почему бы и нет, инспектор? Он боялся, как бы его не ранило. Хотел иметь возможность уйти подальше, прежде чем раздастся взрыв.

— Значит, пни?

— Конечно.

— А что об этом вы думаете теперь?

— Когда случилась трагедия с самолетом, то он появился у меня в мастерской и сказала: «Смотри, Руст, если что-нибудь сболтнешь полиции, то, сразу отправишься в ад. Я об этом позабочусь!».

Альбер Гай даже под тяжестью этих свидетельств не сознался.

Не признался в массовом убийстве и 23 февраля 1950 года перед судьей Севильи и двенадцатью присяжными. Он упорно утверждал, что невиновен, даже тогда, когда улики говорили об обратном. Присяжные советовались всего семнадцать минут. Единогласно Альбер Гай был признан виновным. Согласно канадским законам, он был приговорен к смертной казни.

Его отвезли в тюрьму Бордо недалеко от Монреаля и посадили в камеру смертников. Только там, перед самой казнью, он написал признание на четырнадцати страницах. Он обвинил Маргерит Питр и ее брата Женеро Руста, которые якобы с ним вместе за вознаграждение и по корыстным мотивам подготовили взрыв самолета DC-3. 12 январй 1951 года он окончил свою жизнь на виселице.

Женеро Руст был казнен в 1952 году, а Маргерит Питр — год спустя.

Еще долго после этого говорили, что расследование массового убийства пассажиров из-за несовершеннолетней любовницы стало одним из самых громких дел в истории канадской криминалистики.

(В. П. Боровичка. Невероятные случаи зарубежной криминалистики. — М., 1991).

Я ГЕНРИХ ГИММЛЕР...

«Весь народ смотрит на моего отца! А он такой скромный и никогда не выпячивает себя!» Так писала в своем дневнике Гудрун Гиммлер.

Этот скромный и «незаметный» человек — главарь СС, правая рука фюрера Генрих Гиммлер. Отец Гудрун стал самым сильным человеком после Гитлера и в вопросах жизни, и в вопросах смерти. «Власть, которой располагает отец», глубоко трогает Гудрун. «Меня зовут Гудрун Гиммлер», — повторяет она время от времени на страницах своего дневника.

Генрих Гиммлер был известен своей пунктуальностью и имел одно хобби — всегда быть безупречным чиновником и примерным главой семьи. И это ему удавалось. На него молилась дочь, с послушанием смотрела жена. Генрих Гиммлер решает, когда его семья будет праздновать Рождество — 17 или 21 декабря, в зависимости от того, когда он приедет домой. И это никого не огорчает. Он может быть спокоен — дома его «поймут» и не скажут ни слова упрека. «Ура! Папа снова дома», — пишет дочь, когда отец берет отпуск, чтобы отдохнуть от своих обязанностей главного убийцы.

«Когда наступит мир, — пишет Гудрун Гиммлер, — мы, безусловно, получим поместье на востоке...» Мечтая о «поместье на востоке», она перефразирует слова, которые не раз слышала от папы Генриха. Восток — это Советский Союз, это земли, где живут русские, белорусы, украинцы, поляки...

«Мы, — говорил Гитлер, — должны развить технику обезлюживания. Если вы спросите меня, что я понимаю под обезлюживанием, я скажу, что имею в виду устранение целых расовых единиц. И это — то, что я намерен осуществить, это, грубо говоря, моя задача. Природа жестока, поэтому и мы можем быть жестокими. Если я могу послать цвет германской нации в пекло войны без малейшего сожаления о пролитии ценной германской крови, то, конечно, я имею право устранить миллионы низшей расы, которые размножаются, как черви».

Четко следуя указаниям и воле своего фюрера Генрих Гиммлер, как рейхсфюрер СС и глава германской полиции, делал все для осуществления этих целей.

«То, что может произойти с русским или чехом, — заявляет Гиммлер, — меня абсолютно не интересует. Будут ли они живы или умрут с голоду, как скоты, — для меня это имеет значение только в том смысле, что лица, принадлежащие к этим национальностям, будут нам нужны в качестве рабов. Если десять тысяч русских женщин, которые роют нам траншеи, упадут на землю мертвыми от усталости, мне это безразлично, важно, чтобы нужные нам траншеи были вырыты».

А дочь мечтает о доме с садом, слугами. Она будет управлять ими, отдавать приказы. «У нас обязательно будет имение на востоке. Но для этого нужно время, очень много времени: два или три года... — пишет Гудрун в 1943 году. — Мы оставили Киев. Партизаны преследуют наши войска. К сожалению, определенная часть немцев больше не верит в победу. Но мы должны победить. Папа много, очень много делает для окончательной победы...».

Папа действительно работает не покладая рук. В те дни, когда Гудрун пишет свой детский дневник, Гиммлер отдает доктору Зигмунду Рашеру приказ начать производство целой серии жестоких экспериментов над заключенными тюрем и лагерей. Эти эксперименты предусматривали увеличение численности чистых арийцев.

Несколько позже к главнокомандующему гитлеровского СС приходит «гениальная мысль». Он решает использовать несколько тысяч политических заключенных в качестве подопытных кроликов для выяснения возможности выживания в условиях разреженного воздуха и при низких температурах — эти эксперименты были нужны для фашистских летчиков. Папа Гудрун докладывал: «Я лично займусь вопросом поставки для этих опытов асоциальных и преступных элементов из концентрационных лагерей».

И Гиммлер вплотную занялся этой проблемой.

Вот выдержка из письма доктора медицины С. Рашера от 17 февраля 1945 года на имя Генриха Гиммлера, в котором доктор просит перевести его в лагерь, где он мог бы проводить свои опыты над заключенными: «Для таких опытов Аушвиц во всех отношениях более приспособлен, чем Дахау, поскольку там более холодно и территории больше. Потом, это будет меньше привлекать к себе внимания (испытуемые кричат, когда замерзают).

Если, уважаемый рейхсфюрер, в наших интересах ускорить важные для армии опыты в Аушвице (Люблине или в каком-либо другом лагере на Востоке), то я вас покорнейше прошу дать мне в ближайшее время приказание, чтобы я еще смог использовать последние зимние холода».

Потом пошли рапорты и отчеты об экспериментах. Их тщательно прочитывал сам Генрих Гиммлер. Отдавал приказы, делал выводы. Вот один из них: «Одного пленного из лагеря Дахау положили на носилки и совершенно раздетого выставили вечером из барака на улицу. Его накрыли простыней. В течение ночи каждый час на него выливали ведро холодной воды. Объект оставался до утра на открытом воздухе при температуре 20—21 градус ниже нуля...».

Но может быть дочь ничего не знает?

15 июля 1944 года она сделает запись: «В саду, в игровом секторе, строят бункер... Бесконечный грохот, бесконечные пленные... Мы уже повсюду отступаем: в Италии, и в России. Рим потерян, русские практически вышли на границы. Это просто ужасно. Но я, как дочь самого уважаемого и любимого человека, должна верить в победу Германии. И я так и делаю».

Юная Гудрун видела не только пленных возле своего дома. Заботливый и нежный отец возил свою семью на прогулки. «Были в Дахау. Видели все, что только можно там увидеть, даже рисунки заключенных. Изумительно! Мы хорошо покушали и получили подарки. Все было чудесно!».

14 апреля 1945 года отец Гудрун отдаст приказ: «Комендантам лагерей Дахау и Флоссенбюрг. Лагерь должен быть немедленно эвакуирован. Ни один заключенный не должен попасть живым в руки врага. Генрих Гиммлер.» Так нацисты стремились скрыть и уничтожить следы своих преступлений, когда стало ясно, что война проиграна. Повсеместно они вели раскопки и сжигали трупы, находившиеся в могилах.

Уже в начале 1945 года Гиммлер стал втайне готовиться к сделке с Западом. Себе в помощники он взял эсэсовского главаря Шелленберга. В феврале Шелленберг организовал в Берлине встречу Гиммлера с графом Бернадоттом — представителем шведского Красного Креста. Во второй раз Бернадотт приехал в Берлин в начале апреля. Но тогда еще Гиммлер «не созрел», чтобы выложить свои карты на стол. И только в ночь с 23 на 24 апреля Гиммлер решил, что время настало. Гитлер был уже ему н% страшен. Он потерял реальную власть: Берлин был окружен, фюрер действовал исключительно по телефону. Сам же Гиммлер имел все еще реальную власть — эсэсовские части были с ним.

Встреча Гиммлера с Бернадоттом состоялась в подвале шведского консульства в Любеке при свете свечей, поскольку город подвергался постоянной бомбардировке, и было отключено электричество. Переговоры длились около пяти часов.

В разговоре с Бернадоттом Гиммлер был цинично откровенен. Гитлер, сказал он, наверное уже мертв или умрет в ближайшие дни. Это дает ему полное право вести переговоры от имени империи.

Сохранились подробные воспоминания Бернадотта о встрече с Гиммлером. Вот важная часть этой записи:

Гиммлер: «В том положении, которое сейчас создалось, у меня развязаны руки. Чтобы спасти возможно большие части Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на Западном фронте, с тем, чтобы войска западных держав как можно скорей продвинулись на восток. Однако я не хочу капитулировать на Востоке. Я всегда являлся заклятым врагом большевизма и всегда останусь таковым».

В ответ Бернадотт попросил у Гиммлера заверения, что «Дания и Норвегия также войдут в акт о капитуляции (перед Западом), подписанный Гиммлером». «Гиммлер, — пишет Бернадотт, — ответил не размышляя, что он на это согласен».

После переговоров Бернадотт согласился передать предложения Гиммлера своему правительству, которое одно могло решить, следует ли доводить эти предложения до сведения союзников.

Не мешкая, Гиммлер написал письмо министру иностранных дел Швеции Кристиану Гюнтеру, в котором просил его содействовать передаче предложений американцам.

После отъезда Бернадотта Гиммлер почувствовал себя окрыленным. Он уже начал прикидывать примерный состав нового правительства и заявил Шелленбергу, что вместо НСДАП создаст партию «национального единства».

Гиммлер был автором девиза СС «В верности наша честь» — и предал Гитлера. Он превозносил силу, твердость и смелость, сам будучи при этом вялым, слабым и трусливым.

Но уже на следующий день после переговоров, было опубликовано заявление президента Трумэна, в котором отметалась любая возможность частичной односторонней капитуляции Германии. Это заявление развеяло в прах все надежды Гиммлера.

Его план провалился. 27 апреля Бернадотт снова прилетел в Германию с известием, что западные державы отклонили предложение Гиммлера. Рейхсфюрер полагал, что союзники готовы признать в нем нового немецкого фюрера, и это, конечно, свидетельствует о том, что и по-человечески, и как политик он был не слишком умен и не мог трезво оценить ситуацию. О сговоре на Западе не могло быть и речи, ведь Красная Армия фактически разгромила военную машину нацистов. Сделать что-либо за ее спиной было практически невозможно.

Сам не подозревая, Гиммлер сыграл на руку своим соперникам Геббельсу и Борману. 28 апреля еще работавшие радиоприемники приняли передачу радиостанции Би-би-си, в которой со ссылкой на телеграфное агентство Рейтер сообщалось о встрече Гиммлера с Бернадоттом и ответ западных держав. С этим сообщением Геббельс пришел к Гитлеру. Фюрер впал в дикое бешенство и вместе с тем в отчаяние. «Верный Генрих» был вымыслом от начала до конца. После этого Гитлер стал диктовать своей секретарше завещание.

В соответствии с. последней волей фюрера, Геринг и Гиммлер смещались со всех своих постов; он отрекался от них и требовал, чтобы имена их были обречены на позор и поругание: «Геринг и Гиммлер — не говоря уж о их нечестности по отношению лично ко мне — нанесли колоссальный вред народу и германской нации, вступив без моего ведома и разрешения в тайные переговоры с врагом и пытаясь противозаконно захватить власть в государстве». Оба они исключались из партии, лишались всех наград, должностей и чинов.

Наступила последняя одиссея для Гиммлера. Расставшись с графом Бернадоттом в Любеке, он принялся кружить по еще не занятой союзниками территории, подобно хищнику, попавшему в западню. И западня эта становилась все более и более тесной. Еще немного — и она замкнется. Сначала Гиммлер направился в Берлин, не зная, что его измена Гитлеру уже стала известной. Однако попасть туда оказалось невозможным. Тогда он повернул на север и достиг Фюрстенберга, где расположилась штаб-квартира военного командования.

Потом Гиммлер заторопился к датской границе на встречу с Шелленбергом. Шелленберг к тому времени уже съездил в Данию и вернулся во Фленсбург. 30 апреля он узнал, что освобожден от всех постов и обязанностей. Гитлер догадался, что Шелленберг причастен к инициативам Гиммлера, и, карая других, не обошел и его. Обязанности Шелленберга переходили к оберш-турмбанфюреру Банку, начальнику политического отдела СД, и к оберштурмбанфюреру Скорцени, начальнику военного отдела.

На Шелленберга эта новость уже не произвела большого впечатления. Он тут же отправился на встречу со _своим начальником. 1 мая к ним пришла новость о самоубийстве Гитлера и о назначении Деница преемником, рейхспрезидентом и верховным главнокомандующим вооруженными силами.

Гиммлер виделся с Деницем накануне, проезжая через находившийся в нескольких километрах от Любека Плен, где расположился межармейский штаб вермахта.

Шелленберг, который сопровождал Гиммлера в Плен, решил установить необходимый контакт с Шверином фон Крозигом, членом правительства, а в следующую ночь выехал в Данию для продолжения своих переговоров. Капитуляция застала его в Стокгольме.

А Гиммлер последовал за новым правительством, которое переехало 4 мая из Плена в Мюрвик недалеко от Фленсбурга, где обосновалось в морской школе. Нового президента окружала когорта обезумевших людей. Военные все еще развивали идею о продолжении борьбы в .Норвегии. Дениц созвал к себе рейхскомиссара Тер-бовена, генералов Бема и Линдермана, чтобы обсудить с ними возможность организации сопротивления в Скандинавских странах. Множество известных деятелей нацистской партии искали возможность примазаться к новому правительству. Они все еще не соглашались с мыслью, что судьба их уже решена.

В этой толпе, жившей слухами и всяческого рода ложными новостями, попытался затеряться Гиммлер в тот момент, когда наконец 7 мая было принято решение о безоговорочной капитуляции Германии.

В тот же день рейхсфюрер СС стал весьма обременительным для нового правительства и был из него выведен. Гиммлер ощутил нависшую над ним угрозу и скрылся.

Дальнейшее местонахождение Гиммлера было неизвестным. По всей вероятности, он нашел себе временное убежище где-то в окрестностях Фленсбурга и скрывался там вместе с кучкой эсэсовцев, которые все еще оставались верными ему. В течение нескольких недель ему удавалось обмануть преследующие его спецслужбы союзников. Во все части и подразделения были разосланы его фотографии.

20 мая Гиммлер решил найти надежное убежище в Баварии. Туда он отправился в сопровождении десятка офицеров-эсэсовцев, которые все еще оставались верными ему.

21 мая по дороге из Гамбурга в Бремен была замечена небольшая группа мужчин. Она остановилась перед английским контрольно-пропускным пунктом. К проходу подошел человек, протянувший военному чиновнику документы на имя Генриха Хитцингера. Его левый глаз был закрыт повязкой. Сильно поношенная одежда никак не выделяла его среди прочих беженцев. Однако неуверенность и наличие документов (постовые привыкли, что обычно люди шли без всяких бумаг) привлекли внимание. Этого гражданина вывели из толпы и завели в караулку. До решения его судьбы подозрительный субъект был помещен в тюремную камеру находившегося неподалеку лагеря.

Но, конечно же, никому и в голову не приходило, что человек с черной повязкой это и есть Гиммлер, сбривший свои знаменитые усики.

Конечно, Генрих Гиммлер с его опытом работы в полиции знал, что установить его личность не составит труда. Он не смог вынести того, что с ним обращаются как с тысячами безвестных солдат. Гиммлер попросил о встрече с комендантом лагеря. Вскоре его ввели в кабинет. Гиммлер снял повязку и представился:

— Я Генрих Гиммлер, я хочу сделать важное и срочное сообщение маршалу Монтгомери.

Может он рассчитывал на побег во бремя следования? Гиммлера направили в Люнебург и передали в руки служб безопасности. Его осматривал врач, все его карманы были обысканы. В одном из карманов обнаружили крупную ампулу цианистого калия. Затем Гиммлера переодели в поношенную английскую форму и посадили под замок до прибытия полковника Мерфи, которому маршал Монтгомери поручил заниматься задержанным. Сразу после прибытия Мерфи принялся расспрашивать о мерах предосторожности, принятых до его приезда.

— А проверили ли у него рот? — спросил он. — Чаще всего нацисты прячут капсулу с цианистым калием под языком или в одном из искусственных зубов. Капсула, найденная в кармане, может быть положена туда лишь для отвода глаз.

Тогда врач снова отправился осматривать Гиммлера. Когда он приказал ему открыть рот, Гиммлер свел челюсти. Что-то хрустнуло, и он замертво упал.

Все попытки вернуть Гиммлера к жизни оказались напрасными. Так, растянувшись на паркете среди английских военных, которые пытались вызвать у него рвоту, покончил свою жизнь рейхсфюрер СС.

За несколько лет до этого, в 1938 году, он говорил, обращаясь к своим офицерам: «Я не понимаю человека, который выбрасывает свою жизнь как поношенную рубашку, думая таким образом избежать трудностей. Такого человека надо просто закапывать, как животное».

Его труп, сфотографированный союзными военными корреспондентами, был предан земле. Местонахождение этой могилы держится в секрете.

Круг жизни Гиммлера замкнулся. Чтобы преодолеть бессилие и слабость, он должен был завоевать абсолютную власть. Когда эта цель была достигнута, он попытался удержать власть, предав своего кумира. Попав в лагерь для военнопленных и оказавшись там одним из сотен тысяч простых солдат, он не выдержал испытания и предпочел смерть. Лишение власти было равноценно для него утрате своего «я».

А Гудрун Гиммлер после войны жила в Мюнхене. Она вышла замуж, у нее трое детей.

Корреспондент английской газеты «Дейли мейл» Брайан Джеймс описывает свою встречу с ней. Он позвонил, дверь открыла сама Гудрун Гиммлер, испуганно зашептала: «Никогда не упоминайте моего имени. Никто, никто ничего не знает, даже соседи!» А уже потом сказала корреспонденту: «Я ничего не знала в те времена о лагерях. И моя мать, вплоть до смерти в 1967 году, никогда не думала, что евреи подвергаются экстернированию».

Однако фрау явно что-то перепутала. Вспомним ее детские записи в дневнике о посещении лагеря для пленных в Дахау. Известна также фотография, сделанная на территории этого лагеря, — Гудрун Гиммлер рядом со своим отцом на фоне страшных труб концлагеря, из которых идет черный дым — лагерные печи работают (по приказу ее отца) вовсю...

УСТАШСКИЙ МИНИСТР СМЕРТИ.

12 февраля 1986 года вскоре после полудня на загребском аэродроме Плеса приземлился самолет югославской авиакомпании, прибывший специальным рейсом из США. По трапу самолета в сопровождении двух дюжих американских полицейских снесли носилки с дряхлым стариком. Так возвратился на родину Андрие Артуковйч. Это было путешествие, которое ему меньше всего хотелось бы совершить. Сразу же по прибытии он был помещен в тюрьму, и ему было предъявлено обвинение в совершенных преступлениях.

Военному преступнику Артуковичу была предоставлена возможность заблаговременно познакомиться с обвинением и воспользоваться правом на защиту — правом, в котором он отказывал другим.

Весь процесс готовился и проходил при строжайшем соблюдении принципов международного права, при максимальном уважении американского закона об экстрадиции. В американском законодательстве нет понятий «военное преступление», «геноцид». Оно требует доказательств убийства, совершенного непосредственно обвиняемым. Выдача преступника возможна в том случае, если состав преступления соответствует законам обеих стран. Обвинение, составленное на основании уголовного кодекса Югославии, ставило ему в вину непосредственное участйе в убийствах, преступления против гражданского населения и преступления против военнопленных.

Конкретно он обвинялся в следующих преступлениях: массовом уничтожении населения в районе городка Вргинмост в начале 1942 года, убийстве 450 больных заключенных (в том числе женщин и детей) в концлагере Керестинец, зверской расправе над пленными партизанами около города Самобор; убийстве адвоката Е. Види-ча, которого он приказал заключить, а затем уничтожить в концлагере Даницы около города Копривница.

14 апреля 1986 года судебный процесс открылся в Загребе в том самом здании, на широких ступенях которого, ведущих к главному входу, начинающий юрист Артукович в середине 20-х годов познакомился с адвокатом А. Павеличем. В нескольких шагах от этого места размещалось в годы войны министерство внутренних дел Независимого Государства Хорватии, откуда «балканский Гиммлер» руководил усташским террором и массовым уничтожением людей. На процесс прибыло много журналистов, его снимала теле- и кинохроника. Корреспонденты подсчитали, что процесс открылся через 40 лет и 343 дня после бегства из Загреба усташ-ского правительства, в том числе и Артуковича.

В 8 часов 37 минут в зал заседания был введен Арту-кович. Мелкими старческими шажками он приблизился к специально оборудованной скамье подсудимых и с трудом водрузился на нее. Многие из присутствовавших задавались вопросом: а нужно ли судить 87-летне-го человека? Не руководствуются ли югославские власти в своих действиях древнеримским принципом «Pereat mundus et fiat justitia» («Да свершится правосудие, хотя бы погиб весь мир»), правомерно ли так ставить вопрос в наши дни?

При допросе Артуковича стало очевидным, что, несмотря на старость, подсудимый находится в здравом уме и твердой памяти. Но больше всего потрясало отсутствие у него раскаяния в совершенных преступлениях! Более того, в немощном теле все еще теплился дух ненависти и непримиримости.

Он помнил и точно описывал все события предвоенного времени. Когда задавались вопросы о событиях периода войны, суду приходилось довольствоваться: «Не знаю», «Не помню», «Не понял вопроса», в крайнем случае «Допускаю такую возможность». На вопрос понял ли он суть обвинения, последовав ответ, достойный дельфийского оракула: «В соответствии с обстоятельствами!».

Основную часть судебного процесса заняли показания свидетелей, которых было заслушано более 50. В зале суда как бы ожила история. Говорили люди, чудом выжившие в концлагерях, уцелевшие под грудой трупов при массовых казнях, вспоминали о погибших родных, снова переживали те страшные дни.

Артукович все отрицал.

На 12-й день судебного процесса были заслушаны показания свидетеля Байро Авдича, бывшего телохранителя Артуковича. За совершенные им преступления он был осужден на 20-летнее заключение. Отбыв в тюрьмах и лагерях более 14 лет (общий срок был ему снижен за примерное поведение), он не имел оснований что-либо'скрывать из прошлого.

Авдич сопровождал Артуковича, совершавшего инспекционные поездки по концлагерям, был непосредственным свидетелем его преступлений. Зимой 1942 года около местечка Вргинмост на Кордуне партизаны разгромили усташский батальон. В ответ усташи решили провести «акцию возмездия». Они согнали из окрестных деревень стариков, женщин, детей, загнали их в дома. Артукович отдал приказ раздавить эти дома танками... Гусеницы оказались сплошь покрытыми человеческой кровью. Он оставался здесь шесть дней, лично руководя расправами. Каждый день происходили массовые казни, на которых присутствовал Артукович.

Каждый стрелял из собственного пистолета. Это был своего рода ритуал — всех «повязать кровью». Никто не должен быть «белоручкой»!

Судебное разбирательство продолжалось 18 дней. В своем последнем слове Артукович сказал: «Слава богу, доказана моя невиновность, господин председатель, и мне больше нечего добавить. Позвольте от всего сердца и от всей души поблагодарить вас не только от моего имени, но и от имени всего хорватского народа, который навечно запомнит сегодняшний день!» Это была его последняя «политическая речь».

14 мая 1986 года суд вынес приговор. За совершенные преступления А. Артукович был приговорен к расстрелу.

Между тем здоровье 88-летнего преступника ухудшилось. Весной 1987 года консилиум врачей пришел к заключению, что он находится в состоянии, которое по инструкции о приведении в исполнение смертной казни требует ее отсрочки. Это позволило ему прожить 19 месяцев после вынесения смертного приговора. Он провел это время в особой палате тюремной больницы. Здесь он и умер 16 января 1988 года, так и не заплатив сполна за свои преступления.

Итак, почти половину своей жизни Артукович провел в бегах и все же в конце концов оказался в тюрьме, вначале американской, а затем в югославской. Как и у всех осужденных на смертную казнь, у него-нет могилы: место его захоронения не подлежит обозначению. Такой конец символичен.

БЕГСТВО.

Решение об отступлении или, вернее, бегстве, было принято усташским правительством 5 мая 1945 года. Всего двумя днями ранее Павелич и Артукович подписали Закон о равноправии граждан «Независимого Государства Хорватии» независимо от расовой принадлежности. Они пошли на это после того, как на основании ими же изданных законов уже было уничтожено около 900 тыс. мужчин, женщин и детей.

Не упуская из виду ни малейшей детали, Павелич приказывает ликвидировать своих вчерашних соратников: усташей Младена Лорковича и Анте Вокича, лидеров хорватской крестьянской партии (ХКП) Иванко и Лю-девита Томашича, также десять офицеров хорватского домобранства (так называлась регулярная армия «Независимого Государства Хорватия», созданная 11 апреля 1941 года. В состав вооруженных сил «НГХ» входили также жандармерия и усташские военные формирования). С Артуковичем же, который был в самых близких отношениях и с ним, не случилось ничего.

На следующий день, в день «отступления», было принято решение спрятать в надежном месте дипломатический архив, передав его архиепископу Алойзию Сте-пинацу (Алойзие Степинац — загребский архиепископ, военный преступник. Один из духовных отцов усташ-ского геноцида против других народов, идеолог «перекрещивания» православных сербов в католическую веру. Выученик иезуитского коллегиума «Германикум» в Риме), поскольку усташи даже в этот момент надеялись на скорое возвращение с помощью английских и американских войск.

Из Загреба им пришлось удирать сломя голову, так как югославская армия была уже на подступах к городу. Тем не менее усташский министр Пук, ведавший государственным банком, нашел время, чтобы вместе с доверенными людьми вывезти из хорватского государственного банка всю валюту, золото и драгоценности. Грабеж был основательным. Из сейфов было изъято:

— 202 701,28 граммов золота в слитках,

— 11 993,50 золотых монет-наполеонов, дукатов, турецких лир и др.,

— 2378 граммов золота в пластинах,

— валюты на сумму в несколько миллиардов кун и бриллиантов разной величины общим весом в 1715,89 карат, приобретенных для Лете Павелича на средства из государственной казны.

Андрие Артукович не стал дожидаться развития событий.

Председатель государственного Веча — именно этот пост он тогда занимал — исчез уже 5 мая, оставив записку с уведомлением о том, что он уехал вместе с членами правительства.

Представляет интерес следующая выдержка из дневника секретаря пацского легата Джузеппе Рамиро Марконе: «Огромное, необычайное волнение в городе! Везде автомобили, грузовики, мотоциклы, телеги. Просто невероятно! Все бегут! В 16 часов уехал поглавник вместе с правительством. Удрал и сараевский архиепископ Шарич...».

Отступление началось 6 мая. Если же принять во внимание прощальную записку Артуковича, то существовало несколько правительств, так как он скрылся днем ранее вместе с «членами правительства».

Но никто из министров и других ответственных лиц ус-ташской организации не забыл в этой спешке свою часть награбленного, которое Пук делил целый день в соответствии с ранее составленным списком. Артукович тоже фигурировал в этом списке, хотя так никогда и не удалось установить, сколько ему досталось. Факты свидетельствуют о том, что по списку он получил лишь небольшую часть драгоценностей по сравнению с теми, что он вывез ранее, спрятав награбленное в надежном месте.

Артукович оказался в английской зоне оккупации, в монастыре близ Бад Ишл в окрестностях Линца и был арестован английскими военными властями. Бывшего министра допрашивали в течение двух месяцев в лагере в районе Шпиталь-Драу. После этого его по непонятным причинам отпустили. Соблюдая известную осторожность, с учетом прежде всего близости границы с Югославией, он продолжал жить в упомянутом монастыре. Но в то время уже функционировал канал, посредством которого военные преступники из Европы переправлялись главным образом в Южную Америку. Именно эти связи использовал при бегстве и Артукович.

Из монастыря в Бад Ишл при помощи церкви св. Иеронима он переправился в Швейцарию. В Женеве Артукович находит укрытие в католическом монастыре. Под новой фамилией и именем — Алойзие Анич, располагая соответствующими документами, полученными с помощью клерикальных кругов и с ведома министра юстиции Швейцарии, он вместе с женой Анной-Марией и дочерьми-близнецами Вишней и Зорицей в июле 1947 года выезжает в Ирландию. А. Артукович, будучи военным преступником крупного калибра, проделал, несомненно, необычный для того времени путь.

Артукович имел основания испытывать и радость: в Ирландии у него родился сын Ра дослав.

В июле 1948 года истек срок документов, полученных Артуковичем в Швейцарии, но это уже не являлось проблемой, он получил новые документы и въездную визу в США.

Артукович с семьей прибывает в Лос-Анджелес. Там его с радостью встречает старший брат Джон Артукович, который поселился в Соединенных Штатах еще перед первой мировой войной и возглавил «П. и Дж. Артукович констракшн компани» в Питтсбурге. Для брата он приобрел дом в Сэрфсайде — тихом месте на побережье. Вскоре Андрие стал работать бухгалтером в компании своего брата, а Анна-Мария — медсестрой в одной из больниц города. Началась новая жизнь вдали от европейского ада, и казалось маловероятным, что наступит день, когда его, теперь Алойзия Анича, привлекут к ответственности. Андрие Артукович настолько почувствовал себя в безопасности, что включил в телефонный справочник Лонг-Бича свою настоящую фамилию. Теперь номер его телефона не составлял тайны.

Однако произошло все же то, чего он меньше всего, по-видимому, ожидал. Местонахождение Артуковича было обнаружено.

Хорватская комиссия по выявлению преступлений оккупантов и их пособников, проведя предварительное расследование, подготовила исчерпывающий документальный анализ под № F-3371 всех преступлений Анд-рия Артуковича, что дает основание утверждать, что он является самым крупным преступником.

ПО СЛЕДАМ ПРЕСТУПНИКА.

Важны факты, выявленные краевой комиссией Воеводины, которые обобщены в документе под № F-5767 от 4 июля 1946 года.

Хорватская комиссия составила список 21 преступления, в которых самым непосредственным образом виновен Артукович. В этом документе, в частности, говорится, что министр внутренних дел «НГХ» совершил следующие преступления:

«1. Присвоение имущества всех содержавшихся в заключении лиц, в период с 1941 по 1945 год в лагере Ясеновац; пытки и убийства заключенных.

2. Умерщвление узников лагеря Ясеновац голодом в течение 1941—1945 годов.

3. Уничтожение узников в лагере Ясеновац в течение 1941—1945 годов в результате изнурительного труда в каменоломне, в лесу, в поместье, в различных мастерских лагеря Ясеновац. Во время работ усташи избивали узников, а ослабевших убивали.

4. Ликвидация старых и больных узников лагеря Ясеновац с ноября 1941 до 1945 года; в Градине таким образом было уничтожено несколько тысяч заключенных.

5. В октябре 1941 года убийство 85 узников лагеря Кра-пье, расстрелянных Максом Лубуричем за то, что они требовали улучшения питания.

6. 15 ноября 1941 года расстрел узников в лагере № 1 (Крапье) общей численностью около 300 человек.

7. 15 ноября 1941 года ликвидация 500—800 узников.

8. 23 декабря 1941 года расстрел Любой Милошем 25 узников в лагере Ясеновац в качестве наказания за нападение одного из заключенных на усташского солдата.

9. 24 декабря 1941 года убийство Любой Милошем и другими усташами около 800 узников молотками в непосредственной близости от лагеря Ясеновац.

10. 25 декабря 1941 года убийство Любой Милошем и Йоцой Матиевичем 45 православных узников, доставленных в лагерь Ясеновац.

11. В период с ноября 1941 года-по февраль 1942 года убийство усташами вблизи Кошутарицы узников из Срема, Боснии и Славонии (от 40 до 50 тысяч) топорами.

12. Январь 1942 года. Смерть около 300 узников в больнице лагеря Ясеновац, в результате нанесения ударов ножами и дубинками по голове.

13. Февраль 1942 года. Расстрел Ивицей Матковичем 5 узников в лагере Ясеновац за то, что они пытались выкопать картофель.

14. Убийство усташами в период между 3 и 6 марта 1942 года 72 узников лагеря Ясеновац во время строительства кухни.

15. Январь 1942 года. Убийство 56 узников в лагере Ясеновац, совершенное железными лопатами Любой Милошем и другими усташами;

16. 1 февраля 1942 года. Ликвидация Юсичем Муйей и другими усташами доставленных в лагерь Ясеновац крестьян (от 400 до 500 человек) из окрестностей села Млака возле Глины.

17. Ликвидация в период с февраля до конца мая 1942 года неустановленного числа мужчин, женщин и детей, сожженных усташами в печи.

18. Убийство в период с весны до августа 1942 года цыган, узников лагеря Ясеновац, общей численностью около 40 тыс. человек и других заключенных (количество неизвестно), совершенное усташами в Градине и Уштице с использованием молотков и ножей.

19. Ликвидация усташами нескольких тысяч мужчин, женщин и детей, доставлявшихся в лагерь Ясеновац в период с весны до поздней осени 1942 года, в Градине и окрестностях Ясеноваца.

20. Летом 1943 года по распоряжению Марко Павловича и Йовицы Брклячича заключенных лагеря Ясеновац при выходе на работу за его пределы стали заковывать в цепи. Питание было сокращено на 10%, ухудшилось обращение усташей с узниками, участились случаи их избиения, вследствие чего погибло около 50 заключенных.

21. Издевательство над 15 пленными партизанами из Далмации в лагере Ясеновац летом 1943 года, избиение их дубинами, в результате чего трое умерло, а остальные надолго попали в больницу. Преступление совершили 10 усташей из 1-й сотни...».

Решение комиссии Воеводины по выявлению преступлений оккупантов и их пособников, которое относится также и к Андрию Артуковичу, выдвигает следующие обвинения в разделе «Краткое описание и квалификация преступления», «Массовые преступления»:

1) убийства и резня — систематический террор; 2) убийство заложников; 3) истязание гражданского населения; 4) изнасилования; 5) интернирование граждан и их содержание в нечеловеческих условиях; 6) преднамеренное разорение населения и уничтожение недвижимого имущества; 7) мародерство.

Усташский палач Йосо Орешкович рассказал на допросе о себе и о событиях в лагере Слани:

«Еще будучи учеником шестого класса гимназии в Гос-пиче, в 1939 году я вступил в религиозную организацию «Крестоносцы», нас воспитывали в усташском духе. На собрания к нам приходили Юрица Фркович и Юцо Ру-кавина, которые читали нам лекции, имевшие анти-сербскую и антикоммунистическую направленность. Нашим лозунгом было: «Во имя Христа убей антихриста!» Антихристами были евреи и коммунисты. Мы сформировали и свою ударную группу, которая по ночам совершала вылазки против людей, придерживавшихся левых взглядов. Когда вспыхнула война и югославская армия развалилась, мы участвовали в ее разоружении. Мы сразу же вступили в ряды усташских формирований, поскольку считали это своим национальным долгом. Меня и еще некоторых уроженцев Госпича направили в лагерь Слани, расположенный на острове Паг. Среди его узников были преимущественно евреи, сербы. По прибытии в лагерь меня поразило то, как издевались там над заключенными. Они спали под открытым небом на территории лагеря, обнесенной колючей проволокой. Кормили их только соленой рыбой, не давая при этом воды, из-за чего многие сошли с ума от жажды. В это время прибыла новая партия узников. Наши командиры приказали нам отобрать 200 заключенных, отвести их к морю и уничтожить. Я и некоторые мои товарищи не смогли этого сделать. Нас ругали, высмеивали, какие же, мол, вы хорваты и усташи. Говорили, что тот не усташ, кто не может с улыбкой убить серба, еврея и коммуниста. Чтобы приобщить нас к убийствам, нам, юношам, давали вино и ликер. Подводили к нам девушек из числа заключенных, раздевали их догола, говорили, что можем взять любую, но после полового акта должны убить ее. Так некоторые юноши, опьяненные вином и страстью, начали убивать. Я не смог пойти по этому пути. Я испытывал отвращение и откровенно сказал об этом.

Через несколько дней в лагерь прибыл высокопоставленный начальник из Загреба по фамилии Лубурич для ознакомления с тем, как функционировал лагерь. Только тогда началась настоящая бойня. Море вокруг острова Лаг стало красным от крови. Лубуричу доложили, что я и еще несколько юношей отказываются убивать. Лубурич собрал всех усташей, построил нас и произнес речь, в которой подчеркнул, что тот, кто не может убивать сербов, евреев и коммунистов, предатель у статского дела. Затем он спросил, где усташи, которые не могут убивать? Вперед вышел я и еще несколько человек. Поскольку я оказался ближе всех к Лубуричу, он подозвал меня и спросил, какой же я усташ, если не могу убить серба и еврея. Я ответил, что готов отдать в любой момент жизнь за поглавника, думаю, что могу убить врага в бою, но не могу убивать безоружных людей, особенно женщин и детей. Он рассмеялся в ответ и сказал, что это — борьба и что сербы, евреи и коммунисты не люди, а звери, и что наш долг очистить Хорватию от этой чумы, а кто не хочет этого, тот такой же враг поглавника и Хорватии, как и они. При этом он подозвал человека из своего сопровождения и что-то шепнул ему. Тот ушел, через некоторое время, вернувшись, принес двух двухлетних еврейских детей. Лубу-рич передал мне одного ребенка и приказал убить его Я ответил, что не могу сделать это. Все вокруг дружно засмеялись, стали издеваться надо мной, выкрикивать: «Ты усташ, или не усташ!» Лубурич вынул нож и убил на моих глазах ребенка со словами:

— Вот как это делается?

Когда ребенок закричал и брызнула кровь, голова у ме ня закружилась и я чуть не упал. Один из усташей поддержал меня. Когда я немного пришел в себя, Лубурич приказал мне поднять правую ногу. Я поднял, и он положил под нее второго ребенка. Затем скомандовал:

— Бей!

Я ударил ногой и разбил ребенку голову. Лубурич подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал:

— Браво, из тебя еще выйдет хороший усташ!

Так я убил первого ребенка. После этого я смертельно напился и вместе с другими насиловал девушек-евреек, после чего мы их убивали. Потом мне уже не надо было напиваться. Позже, когда лагерь Слани был ликвидирован и все его узники уничтожены, меня послали в район Кореници для проведения операции по очищению его от сербов».

ЭГОН БЕРГЕ:

«С декабря 1941 года я работал в лагере Ясеновац в качестве могильщика и ежедневно вместе с другими могильщиками закапывал около 200 трупов. Убийства совершались следующим образом: пока мы копали ямы площадью до восьми квадратных метров, усташи во главе с поручиком Муйицей убивали связанные проволокой жертвы ударом молота в висок. Убивали также ударом топора по шее, загоняли деревянные колья в рот, вбивали через рот гвозди в подбородок.

Иногда усташи спрашивали, нет ли среди обреченных родственников. Когда же выяснялось, что таковые имеется, они заставляли их убивать друг друга. Случалось, что брат убивал брата, отец сына, дочь мать. Многим из кожи на спине вырезали ремни. Я был свидетелем того, как Муйица, вырезав одному из узников ремни на спине, сделал уздечку и, одев ее, погонял его, держась за ремни, как за вожжи. Молодые усташи отрезали узникам носы и уши, а потом хвастались, что они якобы убили в бою партизан и отрезали им носы и уши. Отрезанные носы они нанизывали на шнурки и носили в карманах.

Если при осмотре усташи обнаруживали, что у жертвы есть золотые зубы, то тут же извлекали их ножами».

ЯКОБ ФИНИК:

«Я работал в качестве могильщика на лагерном кладбище только десять дней. За это время мне приходилось закапывать трупы, обезображенные, покрытые синяками, без голов, без рук, без пальцев на руках и ногах, с размозженными головами, с гвоздями, забитыми в грудь, с отрезанными членами. В течение десяти дней вместе с напарниками закопал около 3 тыс. трупов.

Среди них узнал трупы пяти могильщиков, убитых усташами».

МАТО САЛИНА:

«...От бывших узников-очевидцев я узнал о таком случае. Усташи распороли живот беременной женщине и вынули плод; после этого, разрезав живот другой, небеременной женщине, они затолкали его туда. Помню ус-таща Хорвата Мате, который, напившись, искал жертву для изощренных пыток, придумывая каждый раз новые и новые. Я своими глазами видел, как усташи, положив узника на наковальню, били его молотками, как это делают кузнецы, до тех пор, пока он не скончался».

Одной из наиболее страшных пыток со смертельным исходом было мучение голодом, с помощью которого усташи ликвидировали всех узников лагеря III-C. «Колокольня» была специально предназначена именно для такого рода пыток. Это был небольшой барак без окон со стеклянными дверями, так что с улицы можно было видеть все, что там происходит. Сюда усташи заточали жертвы, которым они не давали ни еды, ни воды в течение нескольких недель. Страдания узников были ужасными. Из барака доносились крики: «Лучше убейте нас!» Усташи, особенно Маткович и Вина, разгуливая вокруг «колокольни», только посмеивались, испытывая удовольствие от мучений узников.

ЙОСИП РИБОЛИ:

«...B припадке бешенства он вскакивал на коня и гонял на нем рысью по территории лагеря, стреляя в не успевших спрятаться узников. У этого усташского преступника в административном блоке лагеря была специальная комната, оборудованная под медпункт. Когда в лагерь прибывала новая партия евреев, Милаш, облачившись в белый халат врача, приглашал к себе на медосмотр каждого из вновь прибывших, нуждавшихся в медицинской помощи. Впуская их по очереди он ставил их к стенке и, нанеся сильный удар ножом в горло, разрезал живот. Он называл эту «операцию» «ритуальной резней жидов» и очень гордился ею».

И все же, что касается кровожадности, то всех превзошел монах Мирослав Филипович-Майсторович, бывший одно время комендантом лагеря-Ш, а затем — лагеря в Стара-Градишке. Филипович был францисканцем. Он прославился во время массовой резни сербов, учиненной усташами в окрестностях Баня-Луки, особенно в селе Грачаница летом 1941 года. В первой половине 1942 года он прибыл в Ясеновац, где очень скоро стал усташским сотником, а в декабре 1942 года — комендантом лагеря-Ш.

Риболи рассказал о Майсторовиче следующее: «...Просто невероятно, насколько этот монах был кровожадным, настоящий кровопийца. Если о Матковиче и Милоше уже по одному внешнему виду можно было сказать, что они из себя представляют, то Майсторович выглядел исключительно обходительным и доброжелательным. Но когда он принимался за резню, то по кровожадности его трудно было превзойти. Он длительное время был главным экзекутором во время массовых уничтожений в Градине. Отправляясь на «работу» с вечера, Майсторович обычно надевал зеленый комбинезон. Возвращался он к утру весь в крови. Никто из ус-ташских убийц, участников массовой резни в Градине, не мог так долго выдержать эту «работу», как монах Майсторович... Я своими глазами видел следующую картину: Майсторович обедал, сидя за одним из накрытых столов перед административным зданием и офицерской столовой. Это делалось специально, чтобы голодные узники могли видеть, как хорошо питаются ус-ташские бандиты. Помню, что помимо всего прочего на столе перед ним был зеленый салат. Вдруг к нему подошел усташ и что-то сказал. Майсторович что-то ответил. Усташ ушел к лагерным воротам и некоторое время спустя подвел к Майсторовичу какого-то узника. Майсторович, преспокойно отложив в сторону вилку и нож, вынул пистолет и, не говоря ни слова, застрелил несчастного. И тут же продолжил как ни в чем не бывало свой обед, приказав лишь усташу: «Позови могильщика!».

СИСАК.

В июне 1942 года был создан специальный лагерь для детей в Сисаке, функционировавший и в 1943 году. Он назывался «приютом для детей беженцев», находился под опекой Женского союза усташского движения и должен был служить местом пребывания только для детей, матери которых находились в концентрационном лагере в Сисаке. Однако сюда доставлялись дети и из других лагерей, а также из сел, со всей территории «НГХ».

Лагерю в Сисаке принадлежит особое место среди всех лагерей, так как в нем нашли приют новорожденные, грудные и малолетние дети. Здесь жесточайшим пыткам подвергались матери и их дети — самые невинные создания на свете.

(Б. Станоевич. Усташский министр смерти. — М., 1989).

ПОЛЕТ БЕЗ ПРИЗЕМЛЕНИЯ.

— Мэм, ваш багаж весит на четыре килограмма больше положенного, — сказал служащий багажного отделения аэропорта Денвера и снял два чемодана с больших весов. Привычным движением он поставил их на низкий барьер для приема багажа. Приятная пожилая дама в некоторой растерянности посмотрела на служащего. По ее реакции было видно, что она не знакома с правилами, действующими на авиатранспорте.

Служащий бросил быстрый взгляд на ярлык, висевший на чемодане, и пояснил:

— Миссис Кинг, ручная кладь пассажира не должна превышать шестидесяти фунтов, а ваши чемоданы весят почти семьдесят пять. Я буду вынужден взять с вас дополнительную плату за лишний вес. Для вас было бы лучше вынуть из чемодана что-нибудь из одежды и послать по почте. Еще есть время: самолет в Портленд отправляется только в 18.52.

Миссис Кинг пожала плечами и оглянулась, разыскивая кого-то взглядом в большом зале ожидания аэровокзала. Она надеялась, что сын, который вместе с женой привез ее сюда, поможет ей выйти из затруднения. В этот день, 1 ноября 1955 года, она впервые за свою шестидесятитрехлетнюю жизнь решила воспользоваться самолетом, да и то лишь потому, что иной возможности навестить дочь Риту, жившую на Аляске, у нее не было. Рита вышла замуж за офицера военно-воздушных сил, который уже четыре года служил в этой ледяной пустыне; молодые ожидали рождения первенца.

Перед автоматами страховых компаний, которые за несколько долларов «выплевывали» полисы страхования жизни — как сигареты, жевательную резинку или живые цветы, стояла длинная очередь. Воздушный транспорт считался самым современным и быстрым но отнюдь не самым надежным. Не было газеты, которая бы раз в неделю не сообщала о происшедшей где-нибудь авиакатастрофе. Поэтому каждый пассажир старался компенсировать неизбежный риск, застраховав свою жизнь. Это было прибыльным делом для американской индустрии страхования; она быстро автоматизировала этот процесс, чтобы выжать максимальные доходы.

Джек Грэхэм, 22-летний сын миссис Кинг от первого брака, тоже стоял в очереди к одному из таких автоматов, чтобы застраховать жизнь своей матери на сорок тысяч долларов. Дэйзи Кинг не смогла рассмотреть его в царившей сутолоке. Она повернулась к служащему авиакомпании:

— Ну, ладно, возьмите тогда доплату за лишний вес. Мой сын положил мне подарок для своей сестры ко дню рождения, и я не уверена, что почтой он придет вовремя.

— Как пожелаете, мэм. — Служащий выписал багажную квитанцию и поставил оба чемодана на электрокар, который отвез багаж на самолет ДС-6-В «Денвер — Портленд».

Этим он обрек на смерть сорок четыре человека. В коробке с подарком для дочери миссис Кинг была адская машина с часовым механизмом, установленным на девятнадцать часов.

Вскоре из громкоговорителей в зале ожидания прозвучало объявление: «Внимание! Пассажиры рейса 620 «Денвер-Портленд», вас просят собраться у входа № 3».

Тридцать девять пассажиров — двадцать восемь мужчин и одиннадцать женщин, — торопливо попрощавшись с провожающими, потянулись к взлетной полосе. Никто из них не подозревал, что это было прощание навсегда, что самолет ДС-6-В «Денвер — Портленд» никогда не прибудет в пункт назначения.

Командир самолета и его второй пилот были опытными летчиками. Оба уже налетали больше чем по миллиону километров без особых происшествий и аварий. Даже во время войны в зенитном огне над Рурской областью и Берлином они остались целы. А уж тем более теперь, когда стали «воздушными извозчиками», с ними ничего не могло случиться на такой современной машине, оснащенной по последнему слову авиационной техники.

Радист протянул пилотам по чашечке кофе взбодриться. Не заметив этого, командир толкнул его плечом — чашка упала на пол и со звоном разбилась.

— Посуда бьется к счастью, шеф, — засмеялся радист.

— А какого счастья нам еще надо, ведь мы не на войне. Что может случиться с этой колымагой?! — По широкому лицу командира расплылась добродушная улыбка. — Полет интересен только тогда, когда «устремляешься к звездам»!

Он посмотрел на небо, но вместо звезд увидел на секу-ритовом стекле лишь отражение освещенных приборов.

Со скучающим видом командир зевнул... В это время миссис Кинг в пассажирском салоне подозвала стюардессу. Она опрокинула на платье чашку с вишневым компотом. Девушка в летной форме принесла пятновыводитель, кусок полотна и склонилась над пожилой женщиной.

— Боже мой, — запричитала миссис Кинг, увидев, что усилия девушки не дают желаемого результата. — Я ведь не смогу в таком виде выйти в Портленде. Это ужасно!

Стюардесса с мягкой предупредительностью улыбнулась:

— Не волнуйтесь, мэм. Пятна скоро исчезнут. Вам только нужно на несколько минут запастись терпением...

Однако миссис Кинг оставалась безутешной. Она резко поднялась:

— Мне, наверное, лучше переодеться. Принесите, пожалуйста, мой чемодан!

Стюардесса отрицательно покачала головой, что означало вежливый, но твердый отказ. Отсек с багажом и другими грузами был закрыт снаружи и открывался из кабины пилотов только в аварийных случаях. Персоналу в целях безопасности строжайше запрещалось допускать пассажиров к багажу во время полета.

— К сожалению, это невозможно, мэм, — извиняющимся тоном проговорила стюардесса.

С недовольным видом миссис Кинг опустилась в кресло. Она сердито посмотрела на багровые пятна на своем платье, затем взглянула на ручные часы — они показывали ровно семь часов и шли на минуту вперед часового механизма адской машины в ее чемодане. Здесь секундная стрелка обежала еще круг, и тогда сработал детонатор взрывного устройства...

Известие об ужасной авиакатастрофе за несколько минут достигло Денвера. В девятнадцать тридцать радиостанция Денвера прервала концерт танцевальной музыки. Диктор кратко сообщил о падении самолета ДС-6-В и призвал людей, проживающих вблизи места катастрофы; оказать помощь в спасательных работах. Через полчаса и остальные радио- и телестанции Америки передали информацию о случившемся.

В первую очередь, разумеется, заволновались близкие и родственники людей, летевших в самолете, а также руководство и акционеры компании «Юнайтед Эйр-лайнз». Каждая такая катастрофа вызывала в последующие недели падение курса акций по крайней мере на двадцать пунктов; тому свидетельством — опыт печально знаменитой серии аварий британских самолетов «Комет». При ста тридцати миллионах акционерного капитала это означало потерю не меньше двадцати шести миллионов долларов! Для торгового баланса «Юнайтед Эйрлайнз» наступил черный день.

Поиски тел погибших и обломков самолета, а также выяснение причин катастрофы в тот же вечер начать не смогли. Их пришлось отложить на утро 2 ноября: пассажирам и экипажу помочь уже было нельзя, да и ночью такие поиски вряд ли дали бы какие-нибудь результаты. К тому же точного места падения еще не знали.

На следующее утро во дворе фермера Брубэйкера, сообщившего в полицию о катастрофе, появились инспектор местного отделения уголовной полиции, окружной прокурор, шериф и два господина в черном из авиакомпании. Мистер Брубэйкер, его жена, а затем и их дети вместе с подошедшими соседями подробно рассказали о похожем на полет метеорита падении самолета. Их показания были запротоколированы, но все это нисколько не объясняло причин катастрофы.

Стоит ли терять попусту время и выяснять, почему произошла катастрофа, размышляли члены следственной комиссии. Оставшихся в живых — только они могли бы дать нужные показания об этом — нет, самолет развалился на тысячи обломков. Но даже если после многодневных и весьма дорогостоящих поисков эти обломки соберут, разве можно будет узнать больше, чем уже и так известно, — что ДС-6-В взорвался, упал и сгорел? Возможно, эксперты и смогут определить, что взрыв вызвала какая-то неисправность бензопровода, короткое замыкание или еще что-нибудь в этом роде... Но кому это поможет? Ни погибшим, ни полиции, ни тем более авиакомпании. Уж ее-το представители совсем не были заинтересованы, чтобы подобные подробности стали предметом широкого обсуждения.

Итак, следственная комиссия ограничилась несколькими формальными допросами, и вся ее работа наверняка закончилась бы составлением ничего не говорящего протокола... если бы на этот день в Вашингтоне в комиссии Маккарти не было назначено слушание дела государственного чиновника Джека Керша, находившегося на борту самолета и погибшего в катастрофе.

Агент Кремля, который погиб в авиационной катастрофе буквально накануне разбирательства в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, был подозрителен вдвойне. Не видна ли тут «рука Москвы»? Может быть, это устранение сообщника, ставшего обременительным?

В тот же день сенатор Маккарти добился у федерального прокурора разрешения на участие ФБР в расследовании причин авиакатастрофы, поскольку, по американским законам, расследованием подобных инцидентов, будь то несчастный случай или преступление, занимаются местные власти, в данном случае — полиция и прокуратура штата Колорадо. Исключение могло быть только при подозрении на политический характер преступления. Для этого президент Трумэн 21 марта 1947 года издал указ, который позволял в любое время проверить политическую благонадежность каждого из двух миллионов государственных служащих. Этим занимался специальный отдел ФБР, агенты которого могли шпионить когда и за кем им вздумается, официально не возбуждая никакого дела.

Таким образом, ФБР приняло на себя дальнейшее расследование причин катастрофы ДС-6-В.

Для начала были мобилизованы две тысячи национальных гвардейцев, чтобы оцепить место падения самолета площадью около двух квадратных километров. Солдаты стали прочесывать эту территорию, подбирая все, что находилось на земле и могло иметь отношение к упавшему самолету: металлические обломки, остатки багажа, части исковерканных трупов...

Каждая находка снабжалась табличкой, а место ее обнаружения после тщательных замеров фиксировалось на карте района бедствия. Все обломки самолета были доставлены в Денвер и закреплены на специально изготовленной деревянной модели ДС-6-В в натуральную величину. Целыми днями инженеры-самолетостроители пытались собрать из тысяч обломков корпус взорвавшейся машины. Останки жертв катастрофы тоже подвергли «реконструкции». Девятерых удалось опознать довольно быстро с помощью родственников и по личным вещам. У остальных тридцати пяти трупов были сняты отпечатки пальцев и проверены по огромной дактилоскопической картотеке ФБР.

Через четыре дня в Денвере удалось почти полностью собрать фюзеляж самолета из подобранных обломков... за исключением одного-единственного фрагмента! Не могли найти той части корпуса, которая подходила бы к рваному отверстию в правом борту — там, где располагалось багажное отделение.

Специалисты ФБР провели в лаборатории испытания металлов, взрывчатых веществ, спектрально-аналитические исследования и установили, что металл в этом месте был деформирован с гораздо большей силой, чем в других частях самолета. В результате анализа мельчайших металлических осколков фюзеляжа на их внутренней стороне был обнаружен светло-серый пороховой налет, который мог образоваться только от воздействия взрывчатого вещества. Кроме того, нашли медный уголок от чемодана, глубоко впрессованный в поверхность контейнера из нержавеющей стали. Никакой удар при падении не смог бы так глубоко вогнать один металл в другой.

Все эти улики указывали на то, что причиной катастрофы самолета был взрыв в багажном отделении. Но поскольку в этой части машины не было ни топливных баков, ни бензопровода, трагедия, судя по всему, произошла или из-за случайного взрыва какого-то опасного груза, или в результате диверсии.

Капитан Рой Мур, который в официальном сообщении был представлен как руководитель следственной группы ФБР, 7 ноября 1955 года, через шесть дней после трагического происшествия, заявил в прессе, что причиной катастрофы является диверсионный акт. Он пообещал американцам в скором времени завершить расследование этого гнусного преступления и намекнул, что федеральная полиция уже вышла на след и будет действовать без промедления.

Содержание и тон этого заявления не оставляли сомнений в том, что преступление имеет политический характер... Все американские газеты в специальных выпусках опубликовали сообщение о предполагаемой подоплеке катастрофы и распространили по всей стране сведения, которые по сути дела являлись еще строго секретной информацией ФБР.

ФБР тем временем развернуло широкомасштабную операцию по розыску и аресту террористов и их вдохновителей. С предельной тщательностью несколько сотен агентов до мельчайших подробностей изучали жизнь пассажиров разбившегося самолета, его экипажа, работников наземных служб и всех отправителей грузов, которые перевозились этим рейсом. Без разбора производились обыски, конфискации, аресты...

Поиски диверсантов велись по всей стране. Во многих местах задерживали людей с прокоммунистическими взглядами, если они имели хоть какое-то отношение к разбившемуся самолету. Их допрашивали, им угрожали, иногда избивали... Поиски убийцы сорока четырех человек, летевших из Денвера в Портленд, вылились в одну из крупнейших политических акций в истории Америки. Но необходимых признаний не было...

Поэтому неудивительно, что объектом пристального внимания стали также родственники той безобидной пожилой дамы, которая первый раз в жизни села в самолет, чтобы помочь дочери на Аляске в уходе за ее первенцем. Эта дочь, жившая в «ледяной пустыне», и сын от первого брака, Джек Грэхэм, были ее единственными родственниками. Дочь сразу вычеркнули из списков подозреваемых, так как у нее не было никакой возможности подложить в самолет бомбу. Сыном занялись всерьез, и прежде всего потому, что у него была судимость за подделку документов и попытку мошенничества.

Когда сотрудники ФБР стали тщательно изучать прошлое Джека Грэхэма, то узнали о нескольких случаях манипуляций со страховками, не принесших, однако, желаемых результатов. Он, например, застраховал на большую сумму старый грузовик, который давно пора было сдать на металлолом, и однажды ночью оставил его на неогороженном железнодорожном переезде. По всей видимости, Грэхэм хотел «нагреть» страховую компанию на кругленькую сумму. Полиция в тот раз не смогла доказать наличие у него преступного замысла, и поэтому до судебного разбирательства дело не дошло. Через несколько месяцев в маленькой автомастерской Грэхэма, которую ему подарила мать, чтобы обеспечить его жизнь, взорвалась газовая плита. При этом, по его утверждению, сгорела шкатулка с пятью тысячами долларов. Когда страховая компания поставила условием выплаты страховки тщательное расследование несчастного случая, Грэхэм неожиданно отказался от своих претензий по страховым контрактам.

С каждой страницей дела Джека Грэхэма перед агентами ФБР все отчетливее вырисовывался портрет уже далеко зашедшего по кривой дорожке молодого человека, который никогда не хотел честно трудиться(и получал свои доходы, если только это не были деньги сердобольной матери, из довольно темных источников. Контрабанда алкогольных напитков, торговля наркотиками и махинации с тотализатором — это еще достаточно безобидные делишки Грэхэма. Когда ему однажды удалось устроиться на одну фабрику учетчиком, он при первой же возможности украл чековую книжку у владельца фабрики, подделал подпись и снял со счета в банке четыре тысячи двести долларов. За две тысячи он купил подержанный спортивный автомобиль, а остальное прокутил, устроив себе веселую жизнь. Когда у него в кармане не осталось ни цента, он сдался полиции. Ему дали два года тюрьмы, но отсидел он лишь два месяца, так как мать возместила ущерб и тюрьму заменили условным сроком. С тех пор Грэхэм больше не попадался в поле зрения полиции; выглядело все так, будто он взялся за ум. Он женился и устроился работать мойщиком машин в большом гараже.

20 января 1956 года Джека Грэхэма с молодой женой впервые вызвали в местное управление Федерального бюро расследований. Сотрудник сделал это ради «галочки» — ему нужно было закончить проверку всех причастных к делу лиц, и не хватало только протокола с допросом Грэхэмов.

Первым давал показания Джек Грэхэм. В ходе беседы сотрудник ФБР передал ему сумочку погибшей матери, которая была обнаружена среди обломков самолета почти неповрежденной. Чтобы Грэхэм мог подтвердить, какие предметы и документы были ему вручены, сотрудник открыл сумочку и выложил ее содержимое на письменный стол. На пол упал сложенный листок бумаги. Фэбээровец поднял его и развернул — это была квитанция за доплату, которую миссис Кинг получила перед полетом в багажном отделении. Скорее для порядка, чем подозревая что-то, сотрудник спросил:

— Что ж такое тяжелое взяла с собой ваша мать, раз ей пришлось доплачивать?

— Понятия не имею, чего она там напихала, — ответил Грэхэм. — Мать сама укладывала чемодан. Я только знаю, что она собиралась взять с собой несколько патронов для охотничьего ружья... хотела там поохотиться. И еще подарок для моей сестры.

Сотрудник удовлетворился этим объяснением, дал Грэхэму подписать протокол и отправил его из кабинета. Затем он вызвал жену Грэхэма Глорию.

Миссис Грэхэм подтвердила слова мужа о том, что Дэйзи Кинг взяла с собой охотничьи патроны и подарок для дочери. Только в одном их показания не совпадали. Глория Грэхэм сказала, будто Джек собственноручно упаковывал пакет с патронами в подвале дома. Сотрудник ФБР удивленно посмотрел на нее;

— А вы не ошибаетесь, миссис Грэхэм?

Молодая женщина покачала головой:

— Конечно, нет, мне еще пришлось спуститься в подвал, потому что это было так долго... Джек очень тщательно упаковал патроны, чтобы чего-нибудь не случилось.

Джека Грэхэма снова вызвали и указали на это противоречие. Проводивший допрос сотрудник в данном случае заботился лишь о том, чтобы согласовать между собой оба протокола. Вся эта история и так заняла у него слишком много времени.

И здесь у Грэхэма сдали нервы — он вдруг начал кричать на жену:

— Глория, что за чушь ты тут несешь?! Ведь мать сама уложила свой чемодан! Я и в руки не брал эти патроны!

Глорию Грэхэм, в свою очередь, разозлило такое упрямство мужа, и она сердито проговорила:

— Джек! Да ты что, ведь я сама видела, как ты в подвале обматывал патроны проводом и упаковывал в плотную бумагу. Я еще спросила тебя, для чего ты положил в пакет твои старые карманные часы. Они ведь лежали сверху, на патронах!

Тут наконец до фэбээровца дошло, что с чемоданом миссис Кинг не все в порядке.

Полчаса спустя полдюжины агентов ФБР уже обыскивали дом Грэхэмов от подвала до чердака. В спальне они нашли в комоде страховые полисы, которые Джеку Грэхэму выдал автомат в кассовом зале аэропорта, а в ящике для старого белья — коробку с подарком, купленным миссис Кинг для дочери. Наконец, в подвале сотрудники ФБР наткнулись на спрятанные в шкафчике для инструментов... охотничьи патроны. Здесь же, в углу, обнаружились еще более интересные вещи: пустая картонная коробка с надписью «Взрывоопасно — динамит!» и неполный моток провода, который используется в запальном устройстве динамитных зарядов.

Теперь уже вывод напрашивался сам собой: Джек Грэхэм смастерил в подвале адскую машину и незаметно положил ее в чемодан вместо упакованной матерью коробки с подарком.

Грэхэм с безучастным лицом наблюдал, как агенты ФБР раскладывали на столе в гостиной вещественные доказательства его ужасного преступления. Что происходило у него в душе в этот момент, понять было трудно. Лишь когда один из сотрудников спросил его: «Ну как, может, вы все-таки признаетесь, что взорвали самолет?» — он криво ухмыльнулся: «Это вам еще надо доказать!».

Хотя Грэхэм за свою двадцатидвухлетнюю жизнь уже не раз имел дело с полицией, однако с политическим отделом ему, видимо, сталкиваться не доводилось, иначе он такого бы не сказал. Qh не выдержал и двенадцати часов допроса третьей степени. Доведенный до предела беспощадным светом прожекторов и физическим воздействием, Грэхэм к полуночи прекратил бессмысленное запирательство. Его запекшиеся от жары губы почти не шевелились, когда он едва слышно проговорил: «Да, это я сделал. Только оставьте меня в покое!».

Прожекторы погасли, чья-то рука вытерла губкой его лицо, ему дали кока-колы, пододвинули сигареты, помазали губы освежающей мазью и обрызгали холодной водой.

Монотонным голосом Джек Грэхэм продиктовал в микрофон свое признание. Из двадцати пяти динамитных патронов, которые используются в горном деле, старых карманных часов и шестивольтной батарейки для карманного фонарика он смастерил бомбу с часовым механизмом. Необходимые для этого сведения почерпнул в мастерской, куда специально устроился и проработал там десять дней за восемьдесят центов почасовых. Мотив преступления: ему надоело постоянно клянчить деньги у^ матери, настолько, по его словам, мелочной, что он больше не мог этого выносить.

Грэхэм замолчал, и, когда его спросили, было ли это единственной причиной его злодеяния, он лишь молча кивнул. Ему осталось только подписать заготовленное заявление, которым подтверждалось, что свое признание он сделал добровольно, без принуждения и насилия. После этого его по распоряжению прокурора взяли под стражу.

Злая шутка судьбы заключалась в том, что денег по страховке Грэхэм все равно не получил бы. В волнении он забыл, что страховой полис надо было подписать его матери. Без ее подписи страховой контракт не имел силы.

Процесс над Джеком Грэхэмом начался уже через две недели в суде присяжных Денвера. Когда Грэхэм узнал, что его обвиняют не в диверсии — за это его могли приговорить всего лишь к десяти годам тюремного заключения, — а в убийстве сорока четырех человек, он отказался от своего признания и заявил, будто его пытками принудили взять на себя чужую вину. Однако доказательства, которые предъявил прокурор, были настолько убедительными, что присяжным заседателям потребовалось всего семьдесят две минуты, чтобы признать Грэхэма виновным. Судья Пауэлл, председательствовавший на процессе и определявший меру наказания, ни секунды не раздумывая, приговорил его к казни на электрическом стуле.

Приведение приговора в исполнение состоялось 9 февраля 1956 года. По пути из камеры смертников в помещение, предназначенное для казни, Грэхэм дважды падал в обморок, и каждый раз врач приводил его в чувство, поскольку закон определяет, что осужденный должен подвергаться казни в здравом, уме и доброй памяти, то есть психически и физически здоровым.

Казнь Джека Грэхэма продолжалась четыре минуты и тридцать семь секунд и была одной из самых длительных экзекуций на электрическом стуле. На следующий день американские газеты писали, что смерть убийцы была ужаснее, чем смерть его жертв...

(Гюнтер Продьоль. Криминальные сенсации. — Мн., 1994).

ДРАМА, КОТОРАЯ ПОТРЯСЛА МИР.

БАНДИТЫ И ЗАЛОЖНИКИ.

Заложники: ученики и классный руководитель четвертого «Г» класса средней школы № 42 города Орджоникидзе Северо-Осетинской АССР Наталия Владимировна Ефимова (Дзагоева), шофер автобуса Вахтанг Гвиниашвили.

БАНДА ЯШКИЯНЦА.

Яшкиянц родился в 1950 году в Ташкенте. Отец его, Левон Александрович, уроженец города Шуша Нагорно-Карабахской автономной области, прожил достойную жизнь. Участник Великой Отечественной войны. В 1942 году был ранен на территории Северной Осетии, под Моздоком. Окончив ускоренный курс танкового училища, командовал танковым взводом. Во второй раз был ранен под Ригой. Третье ранение получил под Тильзитом. После войны — директор обувной фабрики в Ташкенте. Депутат Ташкентского городского Совета народных депутатов. Делегат девятого съезда Компартии Узбекистана. Был членом партии свыше пятидесяти лет. Умер в 1985 году. Мать, Наталья Павловна, живет в Ташкенте.

Родители прожили достойную жизнь. А вот сын пошел по скользкой дорожке. Человек от рождения не глупый, он мог бы добросовестным трудом обеспечить себе и семье приличную жизнь.

Мог, но не захотел. Иной путь к успеху манил его — легкий и быстрый. В 1967 году семнадцатилетний Павел Яшкиянц был осужден на два года лишения свободы за кражу. Освобожден в том же году по амнистии в связи с полувековым юбилеем Октябрьской революции. Не оценил гуманного акта общества. Несколько месяцев болтался без дела. На следующий год поднялся в криминальной квалификации на ступеньку выше и был осужден уже к четырем годам лишения свободы за грабеж. Отбыл срок наказания на этот раз от звонка до звонка.

Освободился в 1972 году, нигде не работал, продолжал совершенствование в уголовном ремесле. В том же году Яшкиянца судили в третий раз по статье 91-й Уголовного кодекса РСФСР — за разбой. Тогда ему дали десять лет. Итого к двадцати двум годам всего шестнадцать лет лишения свободы! Был освобожден условно досрочно в 1979 году.

В свою третью отсидку как будто бы взялся за ум. Во всяком случае, в уголовном деле попалось мне на глаза свидетельство об окончании Яшкиянцем в 1975 году восьми классов вечерней школы при исправительно-трудовом учреждении. Правда, документ не из образцовых. В нем одни тройки и только две четверки — по истории и географии.

Из акта судебной экспертизы: «Вспыльчив, неуравновешен. В местах лишения свободы вскрывал себе вену, пил ацетон, объявлял голодовку. Охладел к семейной жизни. Болезненное самолюбие. С пятнадцати лет употребляет наркотики. Первого декабря 1988 года дважды ввел себе в вену эфедрин. Любит приключенческие фильмы и фильмы ужасов. Не терпит замечаний и возражений. Мысль о бегстве за границу вынашивал в течение нескольких лет. Об этой подготовке говорит с бравадой. Свойственны позерство и рисовка. За границей хотел создать отличные условия для семьи, нанять для дочери гувернанток.

Следует считать вменяемым.».

Выйдя последний раз на свободу, Яшкиянц, кажется, сделал попытку жить по-людски. Приехал в город Бе-лореченск Краснодарского края, работал слесарем в автоколонне, одновременно учился на шофера. Вскоре сел за руль грузовой машины. К тому времени у цего уже была своя семья. В 1979 году он женился на девушке, у которой были не только замечательнее голубые глаза и имя — Наташа, но и трогательная фамилия — Танюшкина. В восьмидесятом Наташа родила Павлу первого сына. Его назвали в честь отца Павлушей. А еще через год родился и второй сын — Саша.

Яшкиянц продолжал употреблять наркотики. Работая на грузовой машине, он обслуживал а том числе и аптеку, и это «облегчало» ему жизнь наркомана. Начались скандалы в семье. Бросил молодую жену с двумя сыновьями-крошками и в конце восемьдесят третьего зарегистрировал брак с двадцатичетырехлетней Тамарой Фотаки. У них родилась дочь Ил ария. Но через два года и этот брак был расторгнут.

Действуя но известному принципу: с глаз долой, из сердца вон — Фотаки поменяла белореченскую квартиру на орджоникидзевскую, устроилась на работу на трикотажную фабрику. В восемьдесят шестом году в Орджоникидзе приехал и Яшкиянц. Поступил работать водителем в пассажирское автопредприятие № 1. Ему дали место в общежитии. Но вскоре он переехал жить к Тамаре на улицу имени Ноя Буачидзе, 219.

Вот его жизнь перед последним преступлением. Пройдет еще немного времени, и Яшкиянц начнет' обдумывать план террористической операции, подыскивать надежных, с его точки зрения, исполнителей.

Первым кандидатом в банду стал Владимир Муравлев. А что за жизнь за плечами у этого «супермена»?

Родился в 1962 году в городе Орджоникидзе. Отец его, Александр Иванович, заместитель директора молочного завода. Мать, Лариса Александровна, рабочая фабрики «Ацамаз». Сестра Ольга работает и учится заочно, вышла замуж, родила. Нормальная семья, каких тысячи и тысячи. Если б не сын, который не любил работать, но очень хотел,в то же время жить «красиво».

Окончил восемь классов. Дважды, в 1978 и 1980 годах, был судим за кражи. В 1981 году поступил работать электриком на завод железобетонных конструкций. Затем — служба в армии. Демобилизовавшись, устроился рабочим на завод «Магнит», но через четыре месяца уволился по собственному желанию. Работал электриком на заводе «Бином». Но и оттуда ушел через полтора года. Следующие четыре месяца числился токарем завода «Пневмооборудование». Уволился. Поступил в автошколу, получил права водителя второго класса. Четыре месяца работал водителем автобуса на пассажирском автопредприятии № 1, где и произошла «историческая» встреча двух будущих «единомышленников» — Яшкиянца и Муравлева. Правда, на время они расстались. Муравлев вернулся слесарем на завод «Бином», но через четыре месяца, в июле восемьдесят восьмого, вновь уволился и около пяти месяцев болтался без дела. Именно в это время он и сошелся близко с Яшкиянцем и приступил вместе с ним к осуществлению варварского замысла.

Из акта судебно-медицинской экспертизы: «Рос здоровым ребенком, но до четырех лет плохо говорил. Сейчас говорит по-русски и по-осетински. Учился плохо. Первый раз был осужден за кражу куртки в магазине. Второй раз — за угон автомашины. Спокойный, уравновешенный человек. Легко попадает под чужое влияние. Эпизодически курил анашу. Вводил в вену эфедрин, смешанный со столовым уксусом и марганцем. Считает себя неудачником. Часто думает о родителях и сестре. Хотел искать в Пакистане военнопленных «афганцев» и помогать им.

Следует считать вменяемым.».

Третьим кандидатом в банду стал Герман Вишняков. Он родился в 1966 году в Орджоникидзе. Отец — Лев Никитович, мать Анна Петровна. Два брата. Учился в средней школе № 18. После восьмого класса хотел поступить в кулинарное училище. Не смог: В другом, профессионально-техническом училище, приобрел профессию плиточника. Работал потом и слесарем вместе с отцом.

Службу в армии проходил в группе советских войск на территории Польши. Окончил школу военных поваров, получил удостоверение повара четвертого разряда. Сначала готовил пищу для солдат, а потом и в офицерской столовой.

После армии вместе с Муравлевым учился в автошколе. Получив права, устроился водителем на автотранспортное предприятие № 1. Автобус ему дали старый, разбитый. Едва ли не все время машина стояла на ремонте. Свободного времени было много. Чем же заполнял его Вишняков? Осенью и зимой восемьдесят седьмого Герман вместе с Муравлевым часто выезжали в Чечено-Ингушетию для сбора конопли и изготовления наркотиков. Весь 1988 год Вишняков практически не работал. Деньги были нужны, много денег. Но где их взять? Поэтому идея Яшкиянца о сказочно быстром обогащении ему также пришлась по душе.

Из акта судебно-медицинской экспертизы: «Мать не занималась детьми, пьянствовала. С 1980 года остался с отцом. Увлекался шахматами, светомузыкой. Следует считать вменяемым».

Четвертым в банде был Анастасов. Он родился в 1963 году в Семипалатинске, через два года вместе с родителями переехал в Орджоникидзе. Окончил восемь классов, потом в профессионально-техническом училище приобрел профессию электрика. Один год работал в дорожно-строительном управлении, потом — электриком на пассажирском автопредприятии № 1. Окончил курсы шоферов.

В восемьдесят втором-восемьдесят четвертом Владимир Анастасов служил в армии, в десантных войсках. Вернувшись, женился на женщине с ребенком, чем вызвал гнев родителей. Молодые супруги решили жить самостоятельно. Уехали в Семипалатинск. Жена Марина работала в столовой, Владимир — на заводе строительных материалов. Дали комнату в общежитии. Играл в заводском инструментальном ансамбле. Зарабатывал неплохо. Оба были вполне довольны жизнью. Но по настоянию тещи, которая скучала по внучке, возвратились в Орджоникидзе.

Анастасов устроился работать бетонщиком в строительную организацию. Марина работала на чулочной фабрике. Сняли квартиру. Жили бедно. Душу Анастасова все больше точил червь неудовлетворенности. А потребности росли. Он уже начал пробовать анашу. На нее тоже нужны были деньги. И немалые.

И этот парень тоже без сомнений примкнул к банде Яшкиянца.

Из акта судебно-медицинской экспертизы: «Посещал музыкальную школу сначала по классу фортепьяно, потом баяна. Научился играть на ударных. Работал маляром. В армии играл в ансамбле на ударных инструментах. Играл в ансамбле в Семипалатинске, имел побочные доходы. Работал, по его словам, добросовестно, но зарабатывал в Месяц по 80—100 рублей. Болел гонореей. Сожалеет о содеянном. В колонии готов работать с утра до вечера. Следует считать вменяемым».

Тофий Джафаров... Родился в 1960 году в городе Орджоникидзе. Мать — Вера Ивановна Коровина. Отец погиб в автомобильной катастрофе, когда Тофию было всего три года. В школе учился плохо. Дневную бросил, потом учился в вечерней, но и ее бросил. Книг, по его собственным словам, терпеть не может. Хотел выучиться на экскаваторщика. Тоже не хватило духу. Служил в армии. Демобилизовавшись, поменял много мест работы в поисках хорошего заработка. В 1981 году женился. В 1983 году родилась дочь. Выучился на шофера. Работал водителем автобуса на городском маршруте. В это время и познакомился с Яшкиянцем, Муравлевым, Вишняковым. В 1987 году бросил жену с двумя детьми. Жил в незарегистрированном браке с водителем трамвая Ларисой Марисовой. Пил. Начал интересоваться наркотиками. Джафаров поначалу без особых колебаний принял предложение Яшкиянца...

Из акта судебно-медицинской экспертизы: «В школе учился плохо. Был воспитанником оркестра при военном училище. Играл на валторне. С 1983 года по 1985 год сменил десять мест работы. Систематически употребляет алкоголь. В ответ на замечание жены мог избить ее. Жил одним днем. Не имел в жизни никакой цели. Общительный. Характер вспыльчивый, но отходчивый. Следует считать вменяемым».

В этом составе в октябре 1988 года банда приступила вплотную к разработке и осуществлению террористического акта особой дерзости.

«В АВТОБУСЕ ЗАЛОЖНИКИ... ДЕТИ...».

ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ, ЧЕТВЕРГ.

Шестнадцать часов тридцать минут. К пятиэтажному зданию Северо-Осетинского обкома партии на юго-восточной окраине города Орджоникидзе подъехал белый, с темно-синей полосой автобус ЛАЗ-697 с государственным номерным знаком СЕЛ 04-04 и бортовым номером 426.

Он остановился не на улице Пушкинской, куда выходит фасад административного корпуса, а в переулке с южной стороны. Соседнее с обкомом четырехэтажное здание занимает в основном прокуратура республики, а небольшая часть — помещения для постоянно действующих курсов и гостиница. В глубине переулка фасадом на Пушкинскую стоит семиэтажный жилой дом.

К южному крылу дома примыкает детский сад. К нему ведет узкая асфальтированная дорога, начинающаяся прямо у подъезда гостиницы. Те родители, которые имеют личные автомашины, по этой дороге утром привозят, а вечером отвозят своих ребятишек из детсада.

Основная часть площади между этими тремя зданиями отведена под стоянку для машин. Здесь ежедневно с утра до позднего вечера стоят несколько, а то и десятки автомашин всевозможных марок: личные «Жигули», служебные «Волги», а зачастую и автобусы различных марок, привозящие или увозящие на экскурсии и на предприятия слушателей постоянных курсов, гостей, в том числе и зарубежных, останавливающихся в небольшой комфортабельной обкомовской гостинице.

Поэтому мало кто из случайных прохожих обратил внимание на JIA3-697, который зарулил в переулок и встал на проезжей части, почти напротив входа в гостиницу. Правда, внимательный глаз мог заметить: окна автобуса занавешены чем-то серым и плотным, вероятно, одеялами.

Коротенький зимний день клонился к вечеру. В автобусе, куда сумеречный свет проникал только через лобовое стекло, было темновато. Молодая женщина на переднем сидении, пристроив на коленях сумочку и сложенный в несколько раз плакат, взглянула в лицо стоящего перед ней худощавого мужчины.

— Что писать-то?

Мужчина, сжимающий в руках обрез, нервно вскрикнул:

— Я же сказал — ультиматум!

— Я... не знаю... как это...

— Еще учительница называется... И чему только ты их можешь научить?

Он ткнул обрезом в салонную темноту. На сиденьях автобуса по двое, по трое жались мальчики и девочки лет десяти. Глазенки их были испуганные, настороженные.

Поставив одну ногу на сиденье и склонившись над женщиной, человек с обрезом властно бросил через плечо:

—Пацаны! Наблюдение — вкруговую! А ты пиши. Бы-ы-стро! И начал диктовать:

— Группа вооруженных лиц захватила автобус с детьми... Сколько у тебя в классе пацанов?

— Вообще-то тридцать шесть. Но вот пятеро, к счастью, почему-то опоздали. Тридцать один...

— Да уж. Это точно. Некоторым мамашам повезло... Пиши: тридцать один человек. Дальше... И требуют высказать ультиматум. Для этих целей женщина вашего аппарата должна передать милицейскую рацию для контакта с нами. Рацию передать со стороны окна водителя. Вот и все. Теперь подпишись.

Женщина подписалась.

— Все?— Дай-ка сюда!

Мужчина с обрезом прочитал написанное. Потом обратился к другой женщине, сидевшей рядом и судорожно прижимавшей к груди девочку лет четырех.

— Ну-ка, Тома, теперь ты черкни два слова. Вот здесь. Крупно: «Умоляем, спасайте!» Та-а-к. Вот теперь порядок.

ШЕСТНАДЦАТЬ ЧАСОВ СОРОК МИНУТ.

Человек с обрезом в руке сквозь ветровое стекло увидел красные «Жигули». С профессиональной наблюдательностью отметил про себя номер: СЕЖ 89-99. За рулем сидел Берко. Машина на тихой скорости ехала по скользкому асфальту. Как раз у ЛАЗа водитель должен сделать левый поворот.

— Пацаны! Быстро отвязать дверь! — приказал человек с обрезом.

Взяв в левую руку плакат, он выскочил на улицу и, прикрывая бумагой ствол, шагнул навстречу машине. Берко затормозил. Через мгновение произошло непредвиденное и нелепое. Над самым его ухом раздался выстрел. Несколько осколков разбитого ветрового стекла впились ему в лицо. В салоне сразу же запахло пороховой гарью. Рядом с ним на сиденье упало что-то белое, и он услышал:

— Передай это ментам поганым!

Семнадцать часов. Автобус с террористами и заложниками. Человек с обрезом, ведущий наблюдение за обстановкой, воскликнул:

— Менты! Приготовиться!

Милицейская машина остановилась неподалеку. Из нее торопливо вышел офицер и бегом взбежал по лестнице на крыльцо гостиницы. Там его ждали женщина и мужчина с перевязанной головой. Они были сильно возбуждены, энергично жестикулировали руками, показывая на автобус.

«Ну, вот и началось, — не то со страхом, не то с радостью подумал человек с обрезом. — Мент прискакал. Только бы не дуб, только бы не дуб попался!».

К обкому по звонку первым прибыл помощник начальника Ленинского райотдела милиции майор Михаил Та-зеевич Аркаев. Выслушав сбивчивый рассказ, он сразу же оценил обстановку и, расстегивая на ходу кобуру, бегом, прыгая через ступеньки, направился к автобусу.

«Спеши-спеши, мент проклятый — шептал человек с обрезом, кладя палец на курок. — Я тебя давно жду тут. Прямо соскучился!».

Автобус стоял темный и таинственный. Ни звука, ни шороха. Аркаев хотел открыть дверь, но на ней не оказалось ручек. Еще не зная, с кем имеет дело, он отнес это к обычной расхлябанности. «А, черт, вечно эти бесхозные машины! Куда ГАИ смотрит?».

Тогда попытался заглянуть внутрь салона. Но все окна были плотно занавешены.

— Эй, кто здесь есть? A-ну, открывайте! Милиция!

В это время водитель милицейской, машины Захаров, по собственной инициативе придя на помощь майору, попытался открыть дверь, просовывая в щель то ли отвертку, то ли гвоздь. В салоне раздался отборный мат:

— Немедленно отойти от двери! Буду стрелять!

Занавес над одним окошком приподнялся, и Аркаев увидел направленное на него дуло и нечеткие черты лица над ним.

— Кто вы такие, что хотите? ,

— Немедленно рацию! И не вздумайте сделать глупость — у нас полный автобус динамита. Разнесем вдребезги ваш обком. Из автобуса донесся испуганный крик ребенка:

— Дяденька, они с ружьями!

За Аркаевьш, буквально через три-четыре минуты, на место происшествия прибыла милицейская группа: заместитель министра внутренних дел Северной Осетии полковник Батагов, заместитель начальника Ленинского райотдела милиции майор Хуадонов, оперативный уполномоченный Акопян.

Хуадонов вслед за Аркаевьш попытался вступить в контакт с предполагаемыми нарушителями. Лучом карманного фонаря он искал какую-нибудь щель в окнах, чтобы заглянуть в салон. Ему казалось в высшей степени странным: произведя выстрел, преступник не скрылся, а вошел в автобус, который преспокойненько стоит не только рядом с обкомом — с прокуратурой! У потерпевшего Берко все лицо было в крови, но он сказал, что ничего страшного — просто царапина. Кто и почему стрелял в него, он, Берко, не знает. Тогда не псих ли какой? Это тем более опасно.

Окно открылось. В нем показалась голова с усами скобочкой и глазами навыкате. Человек молча направил на Хуадонова дуло.

— Ты, парень, не шути!

— Это ты, мент, не шути! Сказано — быстро рацию! А то...

И он слегка ткнул дулом в оконное стекло.

— Какую рацию? Зачем?

— Без разговоров! В автобусе заложники. Дети. В салоне бензин. Так что без шуток. Ну!

Батагов распорядился передать в автобус милицейскую рацию. Подходя во второй раз к автобусу, Хуадонов услышал плач детей.

— Дяденьки, не стреляйте, в автобусе бензин! Не стреляйте, дяденьки!

У майора сжалось сердце.

В боковом окне водителя стекло немного опустилось. Просунулась детская рука. Майор вложил в нее рацию. Рука исчезла.

Окно опять закрылось.

— Я принес вам рацию. Куда ее?

СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ.

С помощью рации установлена двухсторонняя связь правоохранительных органов с неизвестными, забаррикадировавшимися в автобусе.

Бататов: Алло, в автобусе, вы меня слышите?

Голос из автобуса: Да, я слышу.

— Кто вы такие, что хотите? Почему стреляли в человека?

— Моя фамилия Яшкиянц. Зовут Павлом. Три судимости. Последний раз за бандитизм. Десять лет. Устраивает, мент, моя биография? Теперь я буду спрашивать. Кто ты?

— Я — полковник, заместитель министра внутренних дел Северной Осетии Батагов. Устраивает?

— Вполне. Какими располагаешь полномочиями?

— В смысле?

— Так ты что, мент, еще ничего не понял? Тебе что, твои мусора не докладывали? У нас в автобусе заложники — тридцать детей, учительница и шофер. В обмен на них мы требуем...

Голос на несколько секунд смолк.

— ...Мы требуем самолет для вылета за границу, два миллиона денег в иностранной валюте и один миллион золотом. Это наш ультиматум. — Срок — сорок минут...

Как же дети оказались заложниками? После занятий четвертый «Г» вместе со своей учительницей Наталией Владимировной выехал общественным транспортом на экскурсию в республиканскую типографию: захотели посмотреть, как делаются книжки. Когда выходили из здания, к ним подошел мужчина и спросил: «Ребята, вы с Бама?» (Бамом жители Орджоникидзе называют отдаленный микрорайон города, где расположена сорок вторая средняя школа). «Да!» — хором ответили дети. «А мы ваши шефы. Вон наш автобус. Нам сказали, чтобы мы доставили вас в школу. Садитесь? Только тихо, не толкаться». «Ура-а-а!» — закричали дети и гурьбой ринулись в гостеприимно раскрытую дверь автобуса. С ними и учительница.

Дверь захлопнулась, и все они с этой минуты стали заложниками банды.

«ЯШКИЯНЦ НЕ ДУРАК...».

Какую сверхзадачу ставили перед собой в этом рейсе бандиты? Быть каждую минуту, каждое мгновение начеку; не дать возможности «мудрецам», «ментам», «кэгэбэшникам» осуществить свои планы — захватить автобус, перестрелять их «как куропаток». Что для этого нужно? Быть в форме, не расслабляться! Да это слово звучало чаще других: «Не расслабляйтесь, пацаны! Не расслабляйтесь!».

Форма поддерживалась не только усилием воли и внутренней «мобилизацией», но и с помощью наркотических средств. Яшкиянц заставлял учительницу делать уколы себе и другим членам банды. У бедной Наталии тряслись руки от страха. А Яшкиянц, получив «кайф» и, став вдруг необыкновенно добреньким, подтрунивал:

— А еще учительница. И чему вас только учат в ваших университетах? Не мандражь, Натаха, я тебя тоже научу ширяться. Не пробовала? Напра-а-сно, напра-а-сно... Ты знаешь, какой кайф? Раз попробуешь, за уши потом не оттащишь. Вот улетим с тобой в какую-нибудь восточную страну, там ты всему научишься. Там знают в этом толк! Или прямо сейчас начнем курс обучения? Добра этого хватит. Спасибо ментам — дали от пуза. Давай руку!

— Да вы что, Павел, ей-богу!

— Ха-ха-ха... Не бойся, дуреха, это сначала только страшно. А потом...

— Павел, да отстаньте вы от меня, ради бога, у меня же дети на руках... Вон девочка расплакалась.

— Иди утешь.

Но девочка не только не успокоилась, когда подошла к ней учительница и взяла ее на колени — ее начала бить дрожь.

— Эвелина! Эвелиночка! Ласточка моя, котеночек мой, что с тобой? Что с тобой? Ты испугалась чего-нибудь? Не пугайся. Ты видишь — все нормально. Еще немного, и нас отпустят домой.

— Я хочу к ма-а-а-ме.

— Потерпи немножко.

— Я бою-у-сь, я хочу к ма-а-ме.

— Павел, отпустите ребенка! Вы же видите, что с ней.

— Маленькая хитрунья!

— Какая хитрунья? Вы посмотрите, ее же всю колотит. Ну, успокойся, воробышек.

— Ладно. Я сейчас добрый. И я задолжал мусорам...

По условиям договора Яшкиянц обещал отдать за бывшего дружка Кривоносова десять заложников. После того, как Кривоносов отказался сесть в автобус, штаб, выполнивший ультиматум банды, требовал с Яшкиян-ца, чтобы он выполнил свое обещание, хотя бы частично. У «Коралла» он ответил категорическим отказом. Несговорчивость бывшего дружка пробудила в нем тогда агрессивность — состояние, в которое он впадает при всякой неудаче. Теперь, после приема наркотика, он «подобрел».

— Я задолжал мусорам, а Яшкиянц не фрайер, он привык отдавать долги... Вахтанг, тормозни-ка!

Шофер остановил автобус (это уже происходит по дороге в Минеральные Воды к аэропорту).

Яшкиянц посмотрел через ветровое стекло. Впереди идущая машина ГАИ выключила мигалку и фары. Он бросился через весь автобус к заднему стеклу. Приподнял одеяло.

Идущая следом машина ГАИ тоже остановилась, соблюдая дистанцию, указанную Яшкиянцем. Встала и кавалькада. У всех автомобилей был включен приглушенный ближний свет.

Это было впечатляющее зрелище. Светящаяся змейка уходила к самой линии горизонта. Яшкиянц усмехнулся со злорадством и гордостью: «Сто-сто пятьдесят машин. А то и больше! Вон какой эскорт провожает тебя, Паша! Как какого-нибудь главу государства! Кто же это? Неужели, все менты и кэгэбэшники? Наверное, и родители увязались. Да, конечно, и родители. Сотни людей, и у всех мысли обо мне. Бандит! Злодей! Куда везешь детей? Каждый готов разорвать меня на куски. А не сунется! Яшкиянц не дурак. Он все предусмотрел. Он диктует вам свою волю! Что хочу, то и делаю. Вот захочу сейчас — и отдам вам одного ребенка! Просто так! Берите, пока я добрый... Подброшу ментам пищу для размышления...».

Тем временем в машинах сопровождения, оборудованных радиопереговорными устройствами, раздалась команда:

— Внимание! Членам группы обеспечения сохранять спокойствие. Из машин не выходить! Вести наблюдение за автобусом. Сейчас мы выясним причину остановки.

Батагов:

— Павел, почему остановился автобус?

Яшкиянц:

— Шеф, хочу вернуть вам должок.

— Десять детей? Спасибо! Ты просто молодец?

— Десять... держи карман шире. Одну девочку.

— Но почему? Мы же договаривались о десяти.

— Десять в обмен на Кривоносова? За одного подонка десять детей? Берите одну, пока я добрый. А то и ее не получите.

— Хорошо, хорошо. Как это сделаем?

— Пусть ваш человек — один! — подойдет к автобусу с левой стороны. К окошку водителя. Только без глупостей! Без глупостей, говорю, полковник! И вы ее получите с рук на руки...

Шофер бережно передал девочку в руки Хуадонова. Нежно прижимая к груди трепещущее, словно у пойманного воробушка, тельце, Хуадонов бегом направился к штабной машине. Первой спасенной заложницей была Эвелина Чебакоури.

Двадцать три часа тридцать минут. Москва, Министерство иностранных дел СССР.

В одиннадцать часов ночи на квартире заместителя министра иностранных дел СССР Б. Н. Чаплина раздался телефонный звонок.

— Чаплин у телефона.

— Борис Николаевич, добрый вечер! Извините за поздний звонок. Дежурный. Эдуард Амвросиевич срочно приглашает вас в министерство.

— Выезжаю.

В приемной Чаплина встретил помощник министра Михаил Иванович Сорокин — как всегда собранный, аккуратный, немногословный. Причина, по которой вызвали заместителя, оказалась в самом деле экстраординарной!

— Борис Николаевич, — обратился к нему министр. — Надо сделать все возможное и невозможное, чтобы удовлетворить требование террористов и тем савдым спасти детей. О беде, в которую попали маленькие заложники и их учительница, знает Михаил Сергеевич Горбачев. Политбюро, правительство дают нам все необходимые полномочия для выполнения этой очень трудной задачи.

Автобус с детьми приближается сейчас к Минеральным Водам... Оттуда террористы предполагают вылететь в одну из стран Ближнега Востока... Впрочем, это пока предположительно. Обеспечением их вылета в указанные страны и займется группа под вашим руководством. Вся необходимая оперативная информация по делу — в Комитете госбезопасности у товарища Крючкова.

ОПЕРАЦИЯ «ГРОМ».

(ОР — оперативный работник, П — Павел).

ОР. Павел, я вас понял. Я хотел бы задать вам такой вопрос. Мы готовы удовлетворить все ваши требования. Но поверьте, нами руководит чувство беспокойства за детей. Могли бы вы тоже ответить гуманностью на наш акт и освободить детей?

П. Да, мы детей освободим только в том случае, если руководитель государства объявит во всеуслышанье и подпишет государственный документ о вручении нам этого и беспрепятственного... (не договорил). Ну, значит полностью хорошенько обдумать. Я лично первый выйду, если у меня в руках будет такой текст. И пойду. Пойду пешком. Или за свои деньги полечу. Тогда дети прямо здесь будут ваши. Но если этого не будет, значит обмен на границе. Конечно. Только на границе обмен. Я уже не говорю о том, чтобы куда-нибудь глубже и глубже, потом у вас возникнут проблемы детей возвращать. Это очень сложно. Для меня достаточна и граница. Есть , государства, которые нас примут? Вы мне так скажите.

ОР. Выразитесь, пожалуйста, поточнее: какие гарантии вы хотели бы иметь?

П. Нам никаких гарантий не нужно. Какие нам могут быть гарантии? Я не знаю, я не понимаю, какие мне нужны гарантии?

ОР. Если я вас правильно понял, мы готовы выполнить ваши требования и отпустить вас за рубеж беспрепятственно. Но при одном условии: освободить детей вы должны. Как вы к этому относитесь?

П. К этому неплохо относимся. Ваши гарантии?

ОР. Ну, в чем вы их видите? Эти гарантии?

П. Вы сами понимаете, что согласиться может один человек. Но группа... С этим тяжело к этому подойти. Я вам говорю: чем вас не устраивает то, что мы предлагаем? По-моему, все это очень просто. Другое осложнение. Сложнее будет другое.

ОР. Я вас понимаю. Вы говорите, что вы гарантируете произвести обмен детей на границе. Но представьте себе: самолет будет пересекать линию государственной границы в воздухе. Как практически вы мыслите это сделать?

П. Практически я представляю это произвести на земле. Не в воздухе, на земле.

ОР. Но вы реально себе представляете, что непосредственно на линии государственной границы аэропорта же нет для того, чтобы приземлился самолет!

П. В ближайшем аэропорту. Вы в любое государство можете доставить?

ОР. Мы хотели бы знать еще раз: куда бы вы хотели вылететь? Ваше пожелание в этом какое?

П. Любое иностранное государство, которое нас не выдаст. В нашей полной, так сказать, уверенности Пакистан, Израиль, ЮАР.

ОР. Вы уже несколько раз говорили о деньгах. Что вы имеете в виду? Какие деньги?

П. Конечно, мы будем искать где-то подданство, я не знаю.

ОР. Вы какие деньги имели в виду? Советские рубли или какие?

П. Советские рубли это здесь было бы прекрасно. А там они что? Бумажка.

ОР. Что вы хотите конкретно?

П. Нам нужна такая конъюнктура, чтобы она котировалась в этом государстве. Доллары. Стерлинги.

ОР. Доллары и стерлинги? Я вас правильно понял?

П. Так легче вам, конечно. Может быть, вам тяжело будет сумму собрать? Черт его знает.

ОР. Я повторяю ваш ответ. Значит, вас могут удовлетворить доллары и стерлинги. Правильно я понял?

ОР. О какой сумме идет речь?

П. Сейчас еще раз спрошу.

(Пауза).

П. Ну, тысяч по пятьсот на брата. Наверное, так.

ОР. А сколько вас, братьев-то? Столько человек? (Ответ неразборчив).

Вы слышите меня? Я задал вопрос, вы не ответили.

П. Я вам сказал еще в Орджоникидзе, вернее, не вам. Значит, миллион долларов, миллион фунтов стерлингов и миллион золотом. Золотом с пробами. Мы все это проверим. Вот так, вот. Как вы на это смотрите?

ОР. Миллион фунтов стерлингов и миллион золотом? Я вас правильно понял?

П. И миллион долларов.

(Оперативный работник просит еще раз повторить то, что он сказал. Яшкиянц повторяет сказанное и добавляет: «Русским золотом. Самым паршивым и самым дорогим!).

ОР. Я вас так понял: либо миллион долларов, либо миллион фунтов стерлингов, либо миллион золотом. Я вас правильно понял?

П. Совершенно вы меня не поняли? Все три — в одно! В одно место! Понимаете!

ОР. Вот в этот промежуток времени, пока мы с вами не общались, мы связались с Москвой. На правительственном уровне решен вопрос: можно лететь в Израиль, то есть вот это ваше условие мы выполнили.

П. Спасибо вам большое.

ОР. Но я еще раз прошу правильно понять: мы, как видите, ваши просьбы удовлетворяем, мы просим с большим пониманием отнестись и к нашим просьбам. Я еще раз повторяю, что мы готовы вручить вам сразу сумму денег в американских долларах, загрузить вас в самолет, вы сами загрузитесь в самолет, и самолет без посадки вылетит в Израиль. Но при одном непременном условии: дети будут оставлены здесь.

П. Взамен детей вы кого даете?

ОР. Взамен детей даем гарантии правительства. И экипаж тоже.

П. Причем экипаж? Этот экипаж — бойцы, первоклассные бойцы, я это прекрасно знаю. Они согласны на все, они согласны пожертвовать собой, в какой-то степени выполнить долг перед Родиной. Это я все понимаю. Спасибо вам, конечно, я знаю, что вы должны применить все, что можно. Но это... Я, например, совершенно не верю! Не верю и все! Такого не было никогда! Понимаете? Не было никогда! И не бывает такого!

ОР. Вот представьте себе, что не было, а сейчас решается вопрос впервые таким образом. То есть я еще раз подчеркиваю, что на самом высоком правительственном уровне все ваши практические требования удовлетворены.

П. (Требует вновь на борт заложников высокого ранга).

ОР. Я просил бы вас меня правильно понять. Вас и без того никто уничтожать не собирается. Ваше требование невыполнимо!

В пятнадцать часов пятьдесят минут ИЛ-76 Т с бортовым номером 76519 взлетел в аэропорту Минеральные Воды и взял курс на Тель-Авив.

Могучий лайнер, оставляя за собой дымный шлейф, круто уходил вверх, все уменьшаясь и уменьшаясь в размере. И, глядя ему вслед, о многом думалось и разное чувствовалось.

— Скатертью дорога! Лети в свой Израиль, негодяй! Будь ты проклят, бандит! Сколько горя ты принес нам!

Эти проклятия вслед Яшкиянцу посылали родители маленьких заложников, которые пережили черные часы своей жизни здесь, в Минеральных Водах.

С огромной радостью встретили известие об освобождении детей через несколько минут в Северной Осетии, а потом и во всей стране. Кровь не пролилась, дети живы!

Яшкиянц был в эти минуты в эйфории. Как ловко он все обтяпал! С одним ружьишком, с двумя патронами к нему подмял под себя громадную, могущественную государственную машину! Перед ним плясали ненавистные ему «менты» и «кэгэбэшники», к его услугам был любой самолет Аэрофлота. Эти фрайера в смокингах, эти «небожители» из МИДа выбирали ему страну так же, как он, Яшкиянц, выбирает на орджоникидзевском базаре арбуз. Перед ним открыли настежь кладовые Минфина: забирай, Павел, доллары, франки, гульдены, стерлинги, пробуй их на зуб, набивай мешки! Вот что значит голова! Всех перемудрил! Заживем, заживем, Павел, на Западе с миллионами-то... Да, да! Себе Яшкиянц возьмет миллион долларов. Пацанам — остальное. Они и этого не заслужили. Это его, его заслуга, Як-шиянца! Он все придумал, все рассчитал. Все возможные ходы просчитал заранее! Ни в чем не ошибся, молодец, Павел Яшкиянц...

Ю. Н. Ермилов (бортинженер):«Яшкиянц видит, что я настроен с ним благодушно и говорит: «Я хочу отблагодарить экипаж чисто по человечески. Поди страху-то натерпелись тоже?» Я говорю: «Конечно». Ушел. Несет пачку долларов. Сотнями штук, сто, не меньше. Потом пачку крон. И пачку франков. Все это в банковской упаковке. Дает мне. Я говорю: «Ну, что ж, спасибо». И открываю за креслом кармашки (есть у нас такие) и туда кладу эти деньги. И опять сижу. Он через пять минут подходит, видит, что я будто недоволен. «Слушай, может, я мало дал? Еще принесу». Я говорю: «Хватит, вот так в Тель-Авиве погуляем» (показываю ему большой палец). А сам думаю, куда я и с этими деньгами деваться буду. В таможне сдавать — целая проблема. Акт составлять и прочее.

Дальше летим. Он говорит: «А мы границу будем перелетать?» «Конечно, будем». «Грецию будем пролетать?» «Будем. Кипр будем пролетать». Он говорит: «Вообще-то в Греции можно было сесть, если бы там были черные полковники. А сейчас опасно». «Тебе нужно в Тель-Авив. Мы тебя везем в Тель-Авив».

Он вышел из кабины, больше не заходил. Операторы находились в грузовой кабине. Как только один из них идет к нам, бандит сопровождает его. То есть террористы не давали возможности, чтобы все операторы зашли к нам, несмотря на то, что они одни оставались в грузовом отсеке. Этого не допускали, ибо все знали: «ели бы такой вариант был, то последовала бы полная разгерметизация. Но там оставались наши операторы... Сходили к штурману, уточнили: да, действительно, летим в Тель-Авив. Дорогой нас наши испрашивали кодом о том, как дела, мы отвечали: «Нормально».

Мы были предупреждены, что нас в Тель-Авиве встретит консул. Заходим на посадку. Ночь. Темно. Сели. А там полоса таким бугром. Только на бугор-то заехали, а там стоит поперек машина. Типа топливозаправщика. Поперек полосы. Команда: «По тормозам!» Чуть-чуть в сторону сдали, и я двигатель убрал. Тишина. И фары со всех сторон. Ничего не видно. Открыли дверь.

Яшкиянц кричит:

— Никому не лезть! Я буду разговаривать!

Его жена ходит нервно по кабине и говорит: «Батюшки! Он по-английски будет говорить! И по-русски-то как следует не может!» (Смеется). Фотаки: «Дайте мне закурить!» Дали ей сигарету. Она закурила. Подошли два парня в белых комбинезонах. Секьюрити переодетые и говорят: «Вы чего сюда прилетели? Вы евреи?» По-английски. Наш радист спустился вниз. Паша его спрашивает:

— Чего он сказал?

Радист переводит:

— Вы что, евреи?

— Мы не евреи, — отвечает Павел.

Напряжение спало. Яшкиянц дает подошедшему две сотенных долларовых бумажки и говорит: «Возьми и дай мне переводчика!» Но тот не понимает по-русски. Я говорю Павлу: «Ты хоть скажи — презент!» Он говорит: «Презент». Тот: «О! Спасибо, спасибо!» Паша спрашивает: «Чего он не берет?» Я говорю: «Не знаю!» Выбросили лестницу. Павел говорит: «Никому не выходить! Выхожу я одни». «Выходи, выходи». Яшкиянц вышел. Те говорят ему:

— Сит даун плиз (Садитесь, пожалуйста!).

Яшкиянц сел на бетон. Потом попытался встать. Тут уж команда более жесткая:

— Сит даун!!

Яшкиянц кричит:

— Экипажу не выходить! Не выпускайте их!

А бандиты начали доллары эти пихать по карманам. Жаловались, что джинсы малы, некуда положить, карманы маленькие. Деньги запихали и пистолеты куда-то запихали, замуровали их этими деньгами. Вообще они растерялись, когда сели. Темно. По-иностранному говорят. Вишняков мечется то в пилотскую, то к штурману забежит посмотреть. А Павел все командует: «Экипаж не выпускайте!».

Я думаю: выходить или не выходить? Чужая страна. Боевик спрашивает меня:

— Кру? (Экипаж?).

— Да.

— Выходите!

Я говорю: «Быстро, быстро, ребята!».

Мы выскочили. Нас предупредили: дальше этого места — ни на шаг? А когда машина подъехала, уже позже, я смотрю, там автоматчики, полностью нас окружили.

Яшкиянц, спрашивает: — Это Тель-Авив?

И по бетону стучит кулаком:

— Или Сирия? Если Сирия или Бейрут — это плохо! Я что-то не пойму: Тель-Авив это или не Тель-Авив?

Мотает головой туда-сюда. Потом говорит:

— Давайте шоферские права!

И кричал, кричал так! Потом подходит один из консульства, военный, подполковник Якоб, мы его так звали, по-русски он прекрасно разговаривает. Подошёл к нам и спрашивает:

— Их сколько?

— Четверо и женщина. — Оружие какое у них?

— Четыре пистолета, обрез и холодное оружие.

— Хорошо..

Подошел к ним и говорит:

— Вы прибыли в Израиль, в Тель-Авив. Прошу всех спускаться вниз.

Только после этого они стали спускаться вниз. А Яшкиянца все это время держали сидящим на бетоне. Яшкиянц встал. Тут окружили их военные корреспонденты. Я наблюдаю за происходящим. Вытащили мешки, высыпали деньги на бетон. Почему? Узнали позже: проверяли, нет ли там оружия или взрывчатки. Когда убедились, что нет, деньги вновь уложили в мешки.

Яшкиянц кричит:

— Советский Союз — плохо! Израиль — хорошо!

Я думаю про себя: «Дебатируй, дебатируй!» Подходит Якоб: — Вам необходимо поехать. Вас ждет ваш консул.

Балашов говорит:

— Хорошо. Мы поедем, а ты, Юрий Николаевич, оставайся, бери с собой оператора. За машиной поглядите.

Я говорю Балашову:

— Подожди. Сейчас увезут эту мразь, потом останусь. Мало ли инцидентов?

Я взял Алпатова, и мы с ним остались.

В это время к нам подошел министр обороны Израиля. Ему лет, наверное, за шестьдесят уже. Сухонький такой. Представился. В гражданской форме. Якоб сказал:

— С вами хочет подговорить Ицхак Рабин, министр обороны. Поздоровались. Он опрашивает:

— Какая была у вас обстановка на борту?

— Нормальная.

— Здесь как вам обстановка?

— Нормальная.

— Ну, я думаю, израильская земля хорошо вас примет.

— Большое спасибо.

Спрашивали, почему угнали именно Ил-76. Я говорю: они не угнали самолет, мы его сами дали им взамен на детей. Вот в таком духе. После этого мы поехали отдыхать. Нам дали хорошую гостиницу. На берегу моря. Утром мы встали, покупались в море. Море хорошее там. Днем нам сказали: вечером летим. Мы собрались, приехали на аэродром. В двадцать один час у нас планировался вылет. Самолет стоял под охраной. Все они, молодцы, сделали, израильтяне, колючей проволокой самолет оградили. Чтобы не было никаких провокаций. Охрану поставили. Дозаправились мы на всякий случай. Три тонны еще взяли. Нам бы и своего хватило. Но — на всякий случай. Сидим, ждем. Перед вылетом полковник КГБ от имени Советского правительства поздравил всех, Балашова расцеловал. Были тут и другие сотрудники Комитета. Они говорит нам:

— С вами полетят двое.

Я обращаюсь к Ходусову:

— Готовь цепи и сети, мы их к полу прикуем.

Чекист смеется и говорит:

— Не надо. Мы вам надежных ребят дадим.

— Тогда другое дело.

Где-то в двадцать один сорок подъезжает автобус. Вышли человек шесть наших ребят-комитетчиков, зашли в самолет. И тут же подходит зарешеченная машина. Первым вытаскивают из нее Яшкиянца. Глаза завязаны, руки назад в наручниках. Полиция Израиля передает его нашим. По этой лестнице его подают. Но он же не видит лестницы, оступается. Тогда наши ребята хватают его за шиворот, волокут по лестнице, он ногами еле успевает перебирать, и они тащат его волоком как мешок с...

Подняли — и в самый угол самолета. Двое зажали его здесь, голову вниз. Так стоит. Такое впечатление, как будто кутенка зажали. Ребята здоровые. Потом вторая машина подъезжает. Таким же точно путем затащили Вишнякова. Тоже волоком туда. Тоже в угол. Они привезли на всех бутерброды, воды, мандаринов ящика три дали.

С нами летели человек шесть комитетчиков. Еще врач летел. И все стояли: один в одном углу, другой — в другом. И весь полет по двое ребят с боков их держали. Бандиты были с завязанными глазами. Яшкиянц чего-то двигал руками, все рассказывал. Потом наши ребята хохотали даже. Чего он рассказывал им — не знаю. А Вишняков сидел молча. Я спросил потом парня из комитета: а чего глаза завязали? Отвечает: чтоб не знали, кто везет и куда везет. Ходусов рассказывает: когда Вишнякову сказали, куда их везут, у него сразу дрожь по всему телу. Врач сказал: ничего, обойдется.

Вышли мы на связь с Москвой. Ориентировочно прибытие домой в два сорок ночи. Это Москва говорит. А мы чувствуем, что летим быстрее. Потом с Киевом начали связь. Киев говорит: прибытие в Москву в два пятнадцать. Мы опять вперед газуем! Только разогнали, опять поправка: прибытие в два сорок. В общем сели в Москве в два тридцать семь ночи. Это уже было четвертое декабря.

Только зарулили, дверь открыли, встречает нас заместитель председателя КГБ СССР товарищ Агеев. Поздоровался с нами. Потом говорит:

— Ну-ка, дайте мне теперь взглянуть на эту мразь.

И вот тут-то им и развязали глаза. Опять их по углам разогнали. Мы вышли. Стоим около самолета. Их начали вытаскивать. После я спросил чекистов, почему им так резко голову нагибали, когда из самолета вытаскивали и когда заталкивали в «Волгу»? Они мне разъяснили. Вот почему. Он идет, а потом что. есть силы бьет своей головой об железную кабину и потом говорит. «Я ничего не помню, ничего не знаю. Полная потеря памяти». А беспамятного не судят. Вот поэтому их головы — вниз!

Семнадцатого марта 1989 года председательствующий на суде член Верховного суда РСФСР Валерий Иванович Мухин огласил приговор.

По совокупности совершенных преступлений Яшкиянц осужден на пятнадцать лет тюрьмы с конфискацией имущества. Муравлев — на четырнадцать лет с конфискацией, причем первые десять лет проведет в тюрьме, четыре — в исправительно-трудовых лагерях. Вишняков и Анастасов также осуждены на четырнадцать лет каждый, из них пять лет — тюремное заключение. Джафаров приговорен к трем годам лишения свободы с отбыванием их в колонии строгого режима.

(А. Алешкин. Операция «Гром». — Орджоникидзе; 1990).

ДЕТИ НА ВЫНОС.

На Украине тревожно и скандально. Управление по борьбе с организованной преступностью республиканского МВД разоблачило во Львовской области крупную, хорошо организованную и хорошо законспирированную преступную группу, занимавшуюся продажей новорожденных детей...

Настало время для подробного рассказа..

Свидетельства.

Тамара П., учительница.

— «Скорая помощь» привезла меня в один из Львовских родильных домов. После трудных родов на свет появился живой и нормальный мальчик. Правда, недоношенный. Врачи мне сказали, что его нужно везти в другой роддом для того, чтобы выхаживать в специальном инкубаторе. И мальчика после того, как перепеленали, отвезли на машине «скорой помощи». Проведать его предложили прийти на следующий день.

Когда моя мама пришла, нянечка ей сказала, что ребенок жив и здоров. А через какое-то время маме сказали, что ребенок умер. Она попросила: «Отдайте трупик, мы его похороним». Но ей заявили: «Мы таких детей не отдаем»...

Ярослава П., работница транспорта.

— Меня привезли с предродовыми потугами. В приемной заведующая осмотрела и сказала, что будет делать стимуляцию. Через какое-то время она вдруг стала интересоваться: здорова ли я, чем болела в жизни, чем болел муж? Я ответила: последние 16 лет не болела, муж — военнослужащий — на здоровье не жалуется.

Вечером ощутила активные толчки ребенка и снова стала просить, чтобы мне помогли. Но врачи сказали, что заведующая приказала им роды без нее не принимать, сама же она ушла домой.

На следующий день в палату, в которой я лежала с другими женщинами, зашел бородатый врач в сопровождении двух мужчин, у которых сверху на плащах были белые халаты. Врач показал на меня пальцем: «Вот эта женщина». Они посмотрели на меня, сказали: «Может быть». И ушли. Я спрашиваю врача: «Как эти люди?» «Консилиум», — отвечает он мне.

Я очень удивилась: какой же это консилиум? Если это врачи, то почему так странно одеты, почему не осмотрели меня, ни о чем не спрашивали, между собой не советовались?

На следующий день наконец появилась заведующая. Осмотрела меня и сказала, что сейчас буду рожать.

Когда пришла в сознание, мне сообщили: родила мертвого ребенка. Тогда я попросила показать мне его. «Его здесь нет, мальчик уже в морге», — ответили мне.

А вот что рассказали мне муж и сестра. Муж пришел в роддом, и ему ответили, что ребенок мертвый. Он попросил, чтобы ему показали труп. Врачи ответили: он в морге. Муж прибегает в морг, но там отвечают: к нам не поступал. Так и пробегал четыре дня.

Когда я вышла из роддома, стала выяснять, почему так затянулась вся эта процедура. Мне отвечают: была суббота, и не могли оформить в загсе официальные документы о смерти. Пошла в загс, там сказали, что это была рабочая суббота и регистрация смертей велась...

Ольга С., военнослужащая.

— Я родила семимесячную двойню: мальчика и девочку. Дети были нормальные, живые и здоровые. Но в документах почему-то написали, что им 5,5 месяца. Кроме того, вес явно занизили, что было видно даже визуально. Никаких объяснений мне по этому поводу не дали.

Через несколько дней мне заявили: ваши дети умерли. Дали справку, согласно которой у меня был выкидыш. Все мои попытки добиться выдачи тел закончились безрезультатно.

Любовь К., лежала в Каменка-Бугской районной больнице, заместитель главного врача которой сейчас находится в следственном изоляторе:

— Родила я двойню — мальчиков. Первого увидела живым, его положили под лампу обогрева, а второго не видела. Мне его не показали, а сразу унесли, объявив, что он мертв. Через сутки подошел врач и сказал, что и второй ребенок умер.

Когда приехал муж и хотел забрать детей, чтобы похоронить, ему сказали: «Мы таких не отдаем — поздний аборт». Более того, мне не показали моих мертвых детей, в то время как женщинам, у которых было такое же несчастье и которые лежали со мной в одной палате, отдали мертвых детей.

Сейчас врачи уверяют следователей, что в их больнице отдают обязательно детей для захоронения и даже отдают выкидыши. Я заявляю: это не так! Я уверена, что мои дети не умерли!

Технология.

Установлено: детьми на Львовщине стали торговать с 1992 года. По данным следствия: продано 114 малышей...

Организаторы чудовищного бизнеса наладили широкие связи с медиками из родильных домов области. Те делали все, чтобы дети исчезали бесследно. Как — это сейчас выясняется. Но ясно, что дело было поставлено с размахом. НА КОНВЕЙЕР! Все быстро, все четко. «Ваш ребенок родился мертвым». И печаль в. голосе, даже сострадание. Профессионально. Масштабно. Выверено. На малышей оформляли документы, в которых матери «отказывались» от своих детей. Затем находился клиент-покупатель. Что значит — находился: он уже был на изготове. ОН УЖЕ ЗНАЛ, ОН УЖЕ ЖДАЛ ВЫПОЛНЕНИЯ ЗАКАЗА.

И за рубеж. Там не сыщешь.

Но далеко, далеко не всегда. Продавали и больных (или признавали больными? — и тогда вся эта история вообще скатится в фантасмагорический кошмар). На запчасти. Для трансплантации... Цены сейчас такие: один только орган стоит от 20 до 100 тысяч долларов. Живой ребенок для усыновления-удочерения — 60 тысяч.

Заказчики.

А требование одно: чтобы ребенок был здоров.

Об этом пока говорят глухо. Кивают на Америку. Недавно выяснилось, что дети шли в Германию. А совсем недавно «Шпигель» назвал точный адрес: некая американо-румынская консультативная фирма по делам адаптации в штате Огайо.

Действующие лица и исполнители.

Начальник управления охраны здоровья облисполкома Николай Хобзей сказал: «МНЕ ОБ ЭТИХ ФАКТАХ НИКТО НИЧЕГО НЕ СООБЩАЛ».

Главный врач Львовского перинатального центра Владимир Дорошенко объезжал редакции местных газет, убеждая журналистов в незапятнанности коллег... Коллеги уже сидели — он этого еще не ведал. Потом арестовали и самого Дорошенко.

Главный врач областной клинической больницы Богдан Фердак — арестован. Дорошенко, еще будучи на свободе, откомментировал это так: «Кто-то хочет заработать на этом политические дивиденды, показать свою работу...».

Заместитель главного врача Каменка-Бугской районной больницы Лидия Орист — арестована.

Председатель Львовского областного Совета Николай Горынь, собрав всех, кого следует, высказался исторически: «Появившиеся в газетах публикации о распродаже младенцев ПОДРЫВАЮТ ДОВЕРИЕ К ВЛАСТИ».

Представитель президента Украины по Львовской области (эта должность недавно упразднена) Степан Да-вымука ПОДПИСЫВАЛ документы, разрешающие усыновление. Нынешний первый зампред Львовского облисполкома Юрий Зима — ПОДПИСЫВАЛ. В кабинете министров Украины — НАКЛАДЫВАЛИ РЕЗОЛЮЦИИ...

Юрий Зима сказал: «Никакой сенсации нет и не будет. Кому-то очень хочется назвать это сенсацией. Но здесь были совсем другие мотивы. О них и скажу после окончания следствия. Хотя допускаю, что с моими подписями могла иметь место фальсификация... Я ДАВАЛ письменное указание, чтобы тот или иной райисполком принял положительное решение. Такая практика началась еще в 1992 году. Но в прошлом году Верховный Совет Украины ее запретил. Основная причина — стала распространятся информация о торговле детьми для трансплантации их органов. Она касалась не только нашей области. Но кому-то выгодно сделать именно из Львовщины предмет скандала и тем самым скомпрометировать ее...».

Из хорошо информированных источников стало известно, что бывшему представителю президента Давымуке и первому зампреду облисполкома Зиме будут предъявлены в ближайшее время обвинения в злоупотреблении служебным положением и превышении служебных полномочий.

Главный врач Каменко-Бугской районной больницы Юрий Великий свалил вину медиков на главврача областной клиники Богдана Федака. Он якобы и был организатором поставки детей на своеобразный аукцион: «Еще в советские времена наладил преступные контакты с Западом, купил дом в канадском Торонто».

Мотивы.

У телезрителей вызвали настоящий шок кадры, на которых были показаны поместья главного врача Львовского перинатального центра Дорошенко: громадный особняк, частная автозаправочная станция, роскошные засекреченные бары.

Спасательный круг.

Определенные силы добиваются освобождения Дорошенко из-под стражи. Доказывают, что у него развивается рак.

Известный во Львове врач Владимир Колесник заявил: «По поручению прокуратуры я провел все необходимые обследования состояния здоровья Дорошенко. Никакого ракового заболевания у него нет. Это обычное трюкачество. Зато у меня есть неопровержимое доказательства: под агрессивным нажимом соответствующих начальников некоторые медики изменили показания в пользу Дорошенко: Теперь они сами признались в этом. По данному делу уже сейчас можно безошибочно арестовать еще около ПЯТИДЕСЯТИ ВРАЧЕЙ. Но главные виновники не они — это абсолютно ясно. За ними стояли и стоят крупные фигуры, они известны. От них исходят и постоянные угрозы расправиться со мной...».

Правоохранительные метания.

Информация из правоохранительных органов крайне противоречива. Стоило заместителю облпрокурора Захару Дацкиву заявить в интервью агентству «Социум», что ему известно «лишь о десяти фактах продажи детей за рубеж», как прокурорский пресс-центр распространил официальное сообщение: «В течение 1994—1995 годов органами прокуратуры возбуждено только три уголовных дела по злоупотреблениям отдельных должностных лиц при оформлении документов на усыновление (удочерение) новорожденных детей иностранными гражданами.

Еще более удивительным оказалось поведение начальника Центра общественных связей УВД полковника Богдана Токарского. Вечером он рассказал по телевидению о возбуждении уголовных дел против ряда чиновников, а утром следующего дня передал в редакции газет очень странный текст: «Учитывая интересы следствия, никакой официальной информации по этому делу, которое сейчас расследуется, представителям средств массовой информации областное управление не давало...».

Удивляться не приходится. На следствие давят. Обвиняют «в подрыве власти».

Заказ на уничтожение.

Как уверяют знающие люди, не исключено физическое уничтожение особо ревностных работников милиции и прокуратуры. Начальник регионального отделения Управления по борьбе с организованной преступностью Игорь Пилипчук и прокурор одного из районов Василий Кундик (они непосредственно ведут дело) постоянно находятся под усиленной охраной.

Их комментарии скупы.

Пилипчук повторяет: «КЛАССИЧЕСКИЙ МАФИОЗНЫЙ СПРУТ ДЕЙСТВУЕТ НА ЛЬВОВЩИНЕ».

Недавно стало известно: машина, в которой ехал Пилипчук и Кундик, обстреляна из автомата в турковском районе. ПОКА никто не пострадал. Но заказ на уничтожение следователей уже поступил, уже выполняется.

Пока все ждут.

Каждый своего.

Врачи — стрелочники, на них все может и замкнуться. А главные боссы увернутся. Это наиболее вероятный прогноз развития событий.

Могут загнать следствие в тупик.

Могут запугать. Убить. Спрятать в тюрьму. Ввести войска. Все могут.

Областная администрация продолжает долдонить: «...Громкое дело детей инспирировано определенными политическими силами, которые стремятся дискредитировать руководство Львовщины и таким образом в очередной раз плеснуть помоями в лицо всего украинства».

А помоями, точно, плеснули. Только не в «украинство» (оставим его для ура-патриотов). Мало того, что на Украине подавляющее большинство населения унижено наступившей жизнью. У них стали отнимать и детей — нагло, почти в открытую, безнаказанно.

Следствие идет.

Конца края ему не видно.(С. Левчук //Уголовное дело. — 1996, № 2).

ЧАСТЬ II. УГОЛОВНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ.

УСТРИЦА, ВСКРЫТАЯ ТЕСАКОМ, ИЛИ ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ГЕНРИ МОРГАНА.

«Мир — это устрица, которую занятно вскрыть тесаком», — говорил «пиратский адмирал» Генри Морган. Он почти сделал это. Удивительный жизнелюб и хладнокровный полководец, он мог осыпать грудами золота прекрасную креолку, причем совершенно бескорыстно. Но мог и спокойно смотреть, как его «ребята» насилуют женщин Испанской Америки, подвешивая их за ноги «в распор» и, в довершение издевательств, разрубая их пополам тяжелым пиратским тесаком.

«Жестокий» — такова была кличка Моргана даже среди видавших виды просоленных морских волков.

...Генри Морган родился в 1635 году в семье богатого английского откупщика из Уэльса. О детстве его ничего неизвестно. В стране, где волею судеб и удачной географии к тому времени взросло несколько поколений опытных и отчаянных моряков, маленького Генри не могли обойти стороной рассказы о добытом за морями золоте, о несметных сокровищах, судьба которых считалась не решенной окончательно, пока они не будут принадлежать Англии. А всякий мальчишка мечтал стать добытчиком сокровищ, не принадлежащих Англии.

Так или иначе, морская карьера Моргана началась с того, что он отправился юнгой на купеческом корабле в Барбадос. Парня по ходу дела обучали морской науке, похлопывая по крепнувшему плечу. Нравы были нехитрые, и в Барбадосе его проиграли в кости й отдали в рабство. Морган бежит, скитается и делает судьбоносный выбор: пристает к пиратской шайке. Представление о добре и зле, о грехе и праведности к тому времени сплавились в нем воедино, что, впрочем, было характерно тогда для всех слоев английского общества, незадолго до того в разбоях и интригах отметившего 400-летие старейшего в Европе парламента.

Судном командовал старый флибустьер Мансфельд, который так полюбил смышленого и немногословного юнгу, что через несколько лет назначил его «вице-адмиралом». Когда кто-то позволил себе намекнуть на возможную противоестественную связь Моргана со старым Мансфельдом, Генри «разобрался» с ним по-своему. Во-первых, продемонстрировал в ближайшем порту свою мужскую неукротимую состоятельность, уложив в постель сразу трех девиц и на глазах у всех доведя их до обморока, а во-вторых, выбрав удобный момент, связал обидчика, бросил в лодчонку, вставил ему между ног бутылку с порохом, поджег фитиль и оттолкнул лодчонку от берега...

Когда в 1668 году старого разбойника не стало, никто в команде не задавал вопросов насчет освободившейся вакансии. Отчаянная храбрость 33-летнего Генри и невозмутимость в самых трудных обстоятельствах произвели его в «адмиралы».

Шла борьба за торговое преобладание на морях. Островная Англия начала тянуться к далеким заморским странам, богатым золотом и серебром, которые инициативой своих мореплавателей успела закрепить за собой Испания. Нападения на ее прибрежные города в Америке, обстрел и грабеж их, захват испанских флотов — все это было для англичан обычным явлением и легко переходило из разряда банального грабежа в разряд национального подвига.

Обостряли распри и религиозные междоусобицы. Для фанатичных испанцев англичане были «проклятыми еретиками», которых не грех и сжечь на костре, тем более что Папа отлучил еще королеву Елизавету от церкви и освободил английских католиков от подчинения ей. Свобода или жизнь под папской пятой — так воспринимали ситуацию в Англии.

Как-то на рейде в Гибралтаре восемь английских купеческих кораблей заприметили испанский бриг, а на его борту — черные фигуры инквизиторов. Англичане напали. «Братьям» удалось бежать, но испанцы ухватились за повод: нарушен нейтралитет! И как по заказу на горизонте — испанская эскадра. Все восемь английских судов были захвачены. Команды их отправлены на галеры. Через девять месяцев из 240 англичан осталось в живых всего 90.

Англичане в долгу не остались. В Ла-Манше увидели испанское судно, шедшее из Антверпена в Кадис с сорока заключенными на борту. Капитан смекнул, что это пленники инквизиции, которых везут на аутодафе в Испанию из Голландии, тогдашней испанской колонии. Англичанин погнался за испанским кораблем и пленников освободил: это действительно были голландские протестанты. Испанского же капитана вместе с командой зашили в паруса и выбросили в море...

Итак, Морган с братией на двенадцати кораблях подходит к кубинскому городу Эль-Пуэрто-Дель-Принсипи брать то, что плохо лежит. От него сбегает пленный испанец и сообщает об опасности губернатору города. Против 700 «нерегулярных» англичан губернатор высылает 800 солдат. Четыре часа идет рубка на суше, и большая часть испанских солдат вместе с губернатором остается на поле битвы. В это время жители города увозят все имущество в леса и за болота, швыряют в колодцы, прячут под тяжелые плиты и бегут из города. Морган ищет беглецов. Их приводят каждый день и запирают в церкви, принуждая уплатить выкуп.

Пытки были изощренными. Между пальцев загоняли горящие фитили; подвешивали на петле, пока глаза не выкатывались из орбит; разжигали костры под ногами, предварительно смазанными салом; подвешивали за разные места и кололи саблями — и это невзирая на пол, возраст и положение.

— Чтобы все вывалили на следующий день! — рычал Морган, изображая бешенство, в которое на самом деле никогда не впадал.

Взяли шесть знатнейших жителей города в залог, 50 тысяч пиастров, 500 голов скота...

Вскоре Моргану удалось собрать флотилию из девяти судов. Возросшее самомнение и желание сорвать большой куш диктовали Генри Моргану сделать следующий шаг: перейти от разбоя на островах к разбою на земле Испанской Америки.

Город Порто-Белло на северной стороне Панамского перешейка насчитывал три мощных форта, которые вот уже двести лет защищали богатейший в мире серебряный рынок. Якоря бросили ночью. Сняли часовых и первый форт взяли быстро. Нес давшийся гарнизон взорвали вместе с пороховым складом. Но ворота других фортов были из цельного железа: из не пробивали даже ядра. Со стен сыпались камни и горшки с порохом. Штурм длился от зари до полудня. Испанская твердыня не поддавалась. Но Морган мог так настроить свою разношерстную публику, что им казалось, они ведут последнюю битву за высокие идеалы, — качество, отличающее прирожденного полководца.

Из окрестных монастырей привели монахов и монахинь. Сколотили деревянные лестницы с широкими пролетами — так, чтобы в ряд могли идти по четыре человека. Лестницы приставили к стенам и, прикрываясь священнослужителями, пошли на штурм. Испанцы стушевались. Пираты снайперскими выстрелами лишили их возможности использовать пушки. Истошные мольбы монашек смутили было губернатора, но в конце концов он приказал стрелять. Несчастные десятками падали в ров. И вот пираты — на гребне стены. В оттесненных испанцев посыпались глиняные ядра с порохом. Весь гарнизон, без исключения был безжалостно изрублен в куски.

400 человек под предводительством Моргана взяли фактически две крепости, не имея на вооружении ни одной пушки. Это было неслыханно по тем временам. Затем начался обычный разгул победителей и кошмарные насилия над пленными. Две недели грузили добычу...

Аппетиты Генри Моргана росли. Он отправил двоих пленных к панамскому президенту с требованием выкупа в 100 000 пиастров, иначе город Порто-Белло будет сожжен. Президент пообещал передать ответ лично... вместе с 1500 солдат. Тогда Морган решил встретить панамские войска с учреждением — и победил! Не на море, а в теснине. Троекратно превосходящие силы. Президент Хуан Перес де Гусман, сам воевавший во Фландрии, попросил через невольников оружие, с которым была одержана победа. Ему передали обыкновенный пистолет. Президент выразил сожаление, что воинский дар Моргана находит применение не в законной войне...

Улов был велик: масса товаров и драгоценных камней, серебра и золота, четверть миллиона пиастров. Все поделили по пиратским законам (очень жестким) на Кубе и отправились на Ямайку, свою военно-морскую базу.

Здесь победа Моргана произвела впечатление. Со всех сторон к нему стеклись «охотники». Губернатор предоставил пиратам 36-пушечный корабль, который Морган тут же объявил флагманским. Честолюбие его было удовлетворено так, что он совершил не столько разбойный, сколько своего рода патриотический поступок: взял французское судно в открытых водах за крейсировку против англичан, на что у тех был соответствующий патент британского правительства. Неукротимая энергия Моргана требовала выхода. Нужно было новое дело. И он его задумал. Но произошла небольшая осечка. «Ребята» готовились взять богатый испанский флот. Морган отнесся к их инициативе с понимаем. Однако, предвкушая богатую добычу, пираты на радостях устроили небывалую даже для них пьянку. Палили из пушек и пили, пока не попадали замертво. Флагман практически потерял управление, а тут что-то случилось на пороховом складе, и красавец-корабль, подарок губернатора, взлетел на воздух. 320 англичан и все пленные французы предстали перед Всевышним не отпетыми даже по морским немудреным обычаям. В живых остались лишь 30 человек команды. И Морган.

«Ребята» не стеснялись: вылавливали трупы товарищей и обирали их — от перстней и цепочек до трубок и пуговиц камзолов.

Во флотилии оставалось еще 15 кораблей. Правда, самый большой из них имел всего 14 пушек. «Армия» Моргана насчитывала в тот момент 960 человек. А тут вдруг буря. Дикая, редкостная по ярости, многодневная. Она разметала 8 кораблей с пятью сотнями пиратов. На месте встречи — для экстренных случаев — в Оакском заливе Морган не обнаружил никого. Даже после стольких потерь Морган не подумал возвращаться на Ямайку. Его целью была испанская крепость Маракайбо. Флотилию Моргана встретили пушечной пальбой. Но пираты спокойно начали высадку: помимо дикой жестокости их отличало бесшабашное мужество.

Морган отдавал команды с отрешенной задумчивостью. Испанцы в ужасе бежали.

Когда сам Морган вошел в хранилище боеприпасов, он обнаружил горящий фитиль, от которого осталось не больше фута. Генри смотрел на шипящий огонек, флегматично скапливая слюну. Фитиль был потушен тяжелым «адмиральским» плевком. Здесь находилось, кроме ружей и пик, три тысячи фунтов пороха.

Испанцы отдали Маракайбо и форт Де-ла-Барра, но увезли и спрятали на далеком озере все ценности и скот. Морган разослал по лесам своих «орлов». Три недели те вылавливали несчастных и буквально выпытали 50 мулов с разным недешевьш скарбом. Вскоре был взят и порт. 250 пленных ^о смерти. Пираты Моргана здесь резвились вовсю. Отрезали уши, выдавливали глаза, вытягивали жилы, выворачивали суставы... Вакханалия длилась четыре дня. В конце концов Морган приказал уничтожить всех, раздосадованный тем, что добыча оказалась неожиданно мала.

Собравшись выйти из залива Маракайбо через узкий проход в океан, Морган обнаружил поджидавших его испанцев: три корабля с 48, 38 и 24 пушками на бортах соответственно. На недавно взятой пиратами крепости вновь-развевался большой флаг Испании. Морган поступил в этой ситуации так, как никто кроме него, наверное, не поступил бы. Он обратился к адмиралу дону Альфонсу дель Кампа-и-Эспинола не с просьбой, а с требованием... выкупа^ за Маракайбо 20 000 пиастров. Испанцы отвергали это издевательское предложение и дали два дня на размышление.

И Морган якобы задумался над ответом. В один из кораблей стали стаскивать всю имевшуюся смолу, деготь и серу, мешками тащили порох. Бока корабля истончили так, что он уже еле держался на воде. На палубу установили чучела. Вместо пушек вставили бревна. Подняли флаг. Наконец 30 апреля 1669 года, еще затемно, изготовленный брандер «поймал ветер» и пошел на испанцев. Те начали стрелять. В ужасе испанский адмирал понял, как был обманут. Брандер пылал и стремительно летел на флагманский корабль. Через несколько секунд колоссальной силы взрыв потряс залив Маракайбо. Флагман взлетел на воздух, а вздохнувшие с облегчением «ребята» (они боялись, что брандер взорвется раньше) в ту же минуту ринулись на второй корабль. Третий «испанец» затонул, напоровшись на рифы.

Общая добыча от этого похода составила 250 тысяч пиастров. Дележ был произведен под контролем Моргана. Тридцать убитых увеличили доли оставшихся в живых. Сорок раненых получили причитающиеся им «инвалидные». А взаперти было самое дерзкое предприятие пиратского адмирала — взятие Панамы.

Испанцы имели в Панаме четыре полка: 240 пехотинцев, 400 кавалеристов, а кроме того 2000 диких быков, которых намеревались пустить на нападавших.

Морган понимал, что вопрос встал ребром: или-или. И, как всегда бывало с ним в подобные минуты, утратив всякую чувствительность, хладнокровно отдавал короткие точные приказы.

Вперед были высланы стрелки, которые с колена методично обстреливали пехоту и конницу. Когда индейцы погнали свирепых быков, он велел показать свое умение охотникам, гиканьем и особенным посвистом они отогнали всесокрушающую массу. Через два часа под стенами Панамы все было кончено. 600 испанцев лежали бездыханными. Монахов, вдохновлявших оборону, расстреляли. Штурм был для Моргана уже делом техники — на него ушло три часа.

Он приказал поджечь город без всякой видимой цели, по-нероновски. Может быть, тоже хотел полюбоваться пожаром, ощутить свое величие и поразмышлять над бренностью существования?

В поджоге Морган, естественно, обвинил испанцев. Горела Панама четыре недели. Все это время «ребята» рылись в подвалах и насиловали женщин. За этим увлекательным делом упустили целый галеон, на котором вместо балласта были золотые и серебряные слитки. «Дикий» Морган же пребывал в странной задумчивости. Вскоре причина этого открылась: жена испанского купца, имя которой история не сохранила, отвергла «пиратского адмирала», а взять ее силой он не захотел.

Она гордо восседала на охапке соломы в своем ярко-красном платье и даже не поворачивала головы, когда Генри входил и сваливал к ее ногам несметные богатства.

— Отдай их крысам, проклятый еретик! — твердила прекрасная креолка.

Несколько раз Морган тайком подходил к двери и в окошко любовался ее точеным профилем, высокой грудью. Когда же случайный луч света из зарешеченного окна падал на ее лицо и губы красавицы на мгновение вспыхивали, Морган чувствовал, что теряет сознание.

Наверху, за стенами губернаторского дворца, насиловали и пытали, орали грязные песни и дрались. Все это — в смрадном, тлеющем городе, еще недавно цветущем, но уничтоженном по его воле. И сам он не раз таскал за волосы непокорных красавиц, имел, а затем наслаждался их мучениями, отдавая на растерзание «ребятам». А здесь... Его не узнавали. Он помиловал мужа креолки и две сотни горожан, приговоренных к смерти. Он обещал в случае ее согласия бросить разбойную жизнь и поселиться на одном из островов — в неземной роскоши и богатстве. Она оставалась непреклонной. Но креолке не была уготована судьба персидской княжны Степана Разина. На пути из Панамы Генри Морган вернул креолке свободу и дал охрану, чтобы ее сопровождали домой и доставили в целости и сохранности.

... 175 лошаков еле тащились со взятой в Панаме добычей.

600 пленных испанцев и рабов погоняли прикладами. Время от времени за выкуп некоторых освобождали. Никакой медицинской помощи пленным не оказывали, и потому большая часть их умерла в пути.

9 марта караван Моргана прибыл в Чегер. Здесь произошел дележ добычи. «Адмирал» приказал обыскать все платья и ранцы и сначала дал обыскать себя, даже снял сапоги.

Добыча была колоссальной. Только серебра насчитали больше четырехсот тысяч фунтов (на четыре миллиона пиастров). Но в результате каждый получил всего по двести пиастров: «адмирал» явно всех облапошил. Чтобы не дожидаться ненужного ему ропота, Морган тайком сел на свой корабль и отправился на Ямайку. Он мыслил создать пиратскую базу на острове Св. Екатерины, нечто вроде своего государства, чтобы оттуда руководить дальнейшими, все более масштабными, операциями.

Но по возвращении на «базу» Морган обнаружил на рейде английский линейный корабль. На берегу он узнал, что заключен мир с испанским монархом и его подданными в Америке. Морган был арестован и вместе с губернатором Ямайки отправлен в Англию.

Все знавшие Моргана уже воображали его тучнеющее от рома тело, болтающееся на виселице, когда до Ямайки дошла весть: «адмирал» вместе с губернатором отпущен на свободу под честное слово. История умалчивает, сыграли ли свою роль добытые в Панаме сокровища или разбой согласовывался с английской внешней политикой, но известно, что в течение трех лет Генри Морган был самой популярной фигурой в Лондоне. Всякий светский салон считал за честь принимать его в качестве гостя, придворные дамы наперебой оказывали ему знаки внимания и даже занимали очередь, чтобы провести ночь с пиратом.

Наконец, состоялся суд, и, якобы, справедливость восторжествовала. «Виновность не доказана», — таково было решение суда. Морган возвратился на Ямайку вице-губернатором и главнокомандующим ее военно-морскими силами. Более того, он был назначен еще и главой Судебного ведомства и прославился в качестве преследователя прежних друзей и собутыльников. Наступила новая эпоха и Морган, как стратег, раньше своих изумленных «ребят», которые еще надеялись на новые походы, понял это.

В пятьдесят лет Генри Морган стал болезненным толстобрюхим стариком: «подвиги молодости» воплотились в туберкулез и цирроз печени. В 1688 году, окруженный детьми и внуками, «пиратский адмирал» отдал богу душу, но она, по всей вероятности, принята не была — ТАМ бессильны и горы земных сокровищ.

Вице-губернатор был отпет в церкви Св. Екатерины — одноименной с островом, на котором в свое время мечтал создать пиратское государство, — и похоронен с подобающими почестями в Порт-Ройале.

Четыре года спустя произошло сильное землетрясение, и скала с могилой Моргана была вскрыта, точно устрица: развалилась надвое. Мощи «Жестокого» Генри проглотило море, с которым была связана вся его жизнь. (И. Дьяков // Уголовное дело. — 1996, № 10).

ДОМИНИК КАРТУШ — «НЕПОБЕДИМЫЙ».

Среди мастеров борьбы с полицией одно из первых мест занимает Доминик Картуш. Его внушительные авантюры представляют собой своего рода секретную службу, построенную на военный лад, снабженную всеми видами оружия, исключая разве артиллерию. Эта организация, действовавшая с преступными целями, состояла из уголовников, объединенных в целую разбойничью бригаду. «Непобедимый» Картуш обладал качествами крупного вожака. Имя его, однако, связано только с удачными уголовными преступлениями большого масштаба.

В октябре 1693 года шорник по имени Франсуа-Луи Картуш, живший в Париже, зарегистрировал рождение сына Луи-Доминика. После казни этого сына отец признался в том, что неизвестный дворянин и видный представитель влиятельных кругов принесли ему будущего вожака преступников еще в пеленках и платили крупные деньги за воспитание ребенка и сокрытие от него тайны его действительного происхождения.

В четырнадцать лет Доминика отправили в знаменитую иезуитскую школу, куда был отдан и юный Фран-суа-Мари Аруэ, впоследствии обессмертивший себя под именем Вольтера. Большинство учеников грубо и пренебрежительно третировало сына шорника. Озлобленный несправедливостью и подозрениями, которыми он был окружен в школе, Картуш вступил в труппу бродячих акробатов. Тогда это был малорослый, но крепкий, мускулистый юноша, с веселым открытым лицом, и первые его соратники называли его «Дитя».

Подобно многим видным преступникам, он был атлетически сложен и имел природные актерские способности. Легкость, с которой он изменял свою внешность, была поразительна. Картуш появлялся то в образе молодого дворянчика, солдата или аббата, то в виде игрока или маклера, расталкивающего толпу у биржи, то под маской остроумца, бездельничающего в только что открытом кафе «Прокоп».

Это была для него хорошая реклама, ибо Картуш стремился удвоить и учетверить ежедневно пополнявшуюся свиту своих удальцов. Стремясь расставить своих агентов повсюду, он получал от них шпионские донесения или помощь, как от сверстников. Именно ему пришла в голову мысль — вербовать честных людей в осведомители и соучастники без подрыва их доброй репутации или положения в обществе; это делало их особенно ценными для его организации.

Так, в ней оказалось на службе немало полицейских. Жандарм, стоявший у дверей Королевского банка р Париже, был агентом Картуша, этого мастера уголовщины; многие писцы этого и других финансовых учреждений были тайными «картушевцами».

Шайка Картуша в пору своего расцвета насчитывала свыше 2000 человек. С каждого из них было взято обязательство исполнять все приказания вожака. С другой стороны, он никогда не растрачивал сил на невыгодные или мало обдуманные, показные задания; он многократно доказывал своим подчиненным, что.

Могущество Картуша обусловливалось многочисленностью и преданностью его сотрудников, умелой тактикой, готовностью всегда быть впереди в минуту опасности и удивительным пониманием всей важности хорошо поставленной разведки.

Огромные денежные суммы и дорогие изделия из золота и драгоценных камней становились добычей Картуша и его шайки. Королевских стрелков, тюремных смотрителей, даже высоких придворных чиновников легко было подкупить и вовлечь в шпионскую организацию этого короля разбойников. Даже видные врачи, пациенты которых принадлежали к сливкам парижского общества, сопровождали по ночам Картуша, консультируя его по уходу за ранеными бандитами.

Столь дерзкий разбой ставил полицию в тяжелое положение, и она делала вид, что никакого преступника, именуемого Картушем, нет и в помине, что самое имя «Картуш» есть лишь условное название, придуманное для себя сборищем воров и грабителей для устрашения честных людей. В ответ на это Картуш бросил вызов властям и начал появляться в публике, сопровождаемый одним из своих подручных, «Огнешерстным» или «Сангладом», и еще несколькими товарищами. Он, бывало, внезапно появлялся в какой-нибудь веселящейся компании. «Я Картуш», объявлял он, обнажая оружие, и либо обращал всю компанию в бегство, либо увлекал ее с собой для участия в грабеже. Человек двадцать из его свиты, одетых и загримированных под Картуша, неоднократно появлялись в разных кварталах Парижа в один и тот же час.

Полиция была бессильна поймать настоящего Картуша, как не умела справиться и с его разбойничьей армией, действовавшей отрядами в по л сотни и больше человек. Картуш и его молодцы утащили из дворца посуду, украшенную драгоценными камнями, рукоятку шпаги принца-регента, а в дальнейшем украли огромные серебряные канделябры. Возмущенный бездарностью полиции, регент Гастон Орлеанский вызвал представителя военных властей, облек их неограниченным полномочиями и назначил огромную награду за поимку главного разбойника и доставку его живым или мертвым.

На всех окнах и стенах Парижа появились железные решетки с заостренными кольями. Полк королевских гвардейцев постоянно находился под ружьем. Хотя Картуша охраняли только его проворство и превосходная система шпионажа, все эти мероприятия правительства не привели ни к чему.

Однако то, чего не могли сделать все силы полиции, сделал в конце концов мешок с золотом. Один из кар-тушевцев^ некий Дюшатле, польстился на деньги, и король парижских уголовников очутился в тюрьме. «Вы меня не удержите», — сказал он тем, кто схватил его; и многие поверили этой похвальбе. У Картуша были шпионы в каждой тюрьме, и он надеялся бежать из камеры, где его приковали цепью к стене и держали в часы, свободные от пыток и допросов, под неусыпным наблюдением четырех сторожей.

Однажды, после неудачной попытки побега, его перевели в фактически неприступную тюрьму Консьержери. Наконец, после того как палачи истощили на нем всю свою изобретательность, он был отвезен на Гревскую площадь, где огромная толпа собралась смотреть, как его будут колесовать.

Говорят, он и тогда надеялся на спасение; но лишь только Картуш заметил, что в толпе нет никакого движения, он понял, что помощи ждать неоткуда. Тогда он нарушил свое упорное молчание и стал йъповедоваться тут же, возле орудия казни. Он продиктовал отчет о своих преступлениях и сообщниках, «заполнивший 36 листов мелко исписанной бумаги».

Перед тем как он погиб страшной смертью, отряды солдат и полиции рыскали по всему Парижу, вылавливая его сообщников. Было произведено около четырехсот арестов. Признания Картуша, из мстительных побуждений назвавшего всех, кого он презирал за то, что они его покинули, равно как и признания его подручных, раскрыли в подробностях всю обширную шпионскую систему уголовников. Больше половины торговцев Парижа скупали краденое добро, причем некоторые, несомненно, делали это поневоле, ибо Картуш любил роскошь и обычно настаивал на погашении своих долгов натурой. Большинство городских трактирщиков также оказались агентами или осведомителями, связанными с секретной службой, организованной Картушем.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946).

МАЛАЙСКИЙ «ПРИНЦ ПИРАТОВ».

Вожаки бандитских шаек преподали властям не один урок действиями своих корпусов разведки и шпионажа. Корсиканские бандиты Романетти, Спада и их многочисленные предшественники заставляли чуть не все население острова наблюдать за жандармами и зажиточными людьми.

Шпионаж поддерживал власть Раги, малайского «принца пиратов», который семнадцать лет господствовал в Макассарском проливе, между Борнео и Целебесом.

Этот морской разбойник, отличавшийся хитростью, умом и варварством, размахом и смелостью своих предприятий и полным пренебрежением к человеческой жизни, имевший своих шпионов повсюду, дал клятву не брать европейцев в плен и сдержал ее.

Он любил собственноручно рубить мечом головы капитанам захваченных кораблей; но после того как его пираты захватили в плен и перебили большую часть экипажа шхуны «Дружба», правительство Соединенных Штатов отправило командора Даунса на фрегате «Потомак», и принц Рага вместе с его вороватыми вассалами были уничтожены, а малайские форты взяты штурмом.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946).

КАК ДОБЫВАЕТСЯ НАСЛЕДСТВО.

3 мая 1851 года в половине десятого вечера в Немедской усадьбе Кишша раздался выстрел. В окне угловой комнаты первого этажа разлетелось вдребезги стекло, а сама просторная комната сразу же наполнилась запахом пороха. На маленьком столике, стоявшем против окна, были разбросаны игральные карты.

На одном из кресел, обитых красным плюшем, сидела средних лет женщина. Она настолько испугалась звука выстрела, что у нее не хватило сил даже вскрикнуть, а не то, чтобы вскочить и убежать. Стоящее рядом с ней кресло было пусто. За,мгновение до выстрела на нем сидела девушка лет двадцати, которая теперь медленно сползала с него на ковер, покрывавший пол. Ее глаза закрылись, губы беззвучно шевелились, а на правой стороне груди на бледно-зеленом шелковом платье появилось быстро расползавшееся кровавое пятно.

Сидевшая в кресле Кальманне Пацолаи, оцепенев от страха, ждала, что за окном раздастся второй выстрел. Проснулся и ожил дремавший до этого дом. В коридоре, ведущем в комнату, послышались быстрые мужские шаги. Дверь распахнулась.

В низком дверном проеме появился хозяин дома, уездный начальник Лайош Кишш.

— Что случилось, мадам Жужанна? — спросил он задыхающимся от бега голосом.

— Убили бедную Анну, — прошептала она прерывающимся голосом и кивнула головой в сторону лежащей на полу девушки.

Ответ был не совсем точен. Двадцатилетняя Анна Таш-ши, свояченица уездного начальника, еще была жива.

Она прожила еще несколько часов и скончалась лишь на рассвете, так и не приходя в сознание.

Покушение в считанные мгновения превратило тихий дом в растревоженный улей. Отправившиеся уже спать члены семьи выбежали из своих комнат, загорелся свет и в комнатах прислуги. Во дворе кто-то громко закричал: «Огня!», и от этого крика в окрестностях долго звучало эхо. Вскоре возле уездного начальника оказался его дворецкий и доверенное лицо — Иштван Хегедюш. Из находившегося поблизости дома начальника почты запыхавшись прибежали игравшие там господа, и среди них Кальман Пацолаи, муж мадам Жужанны.

После совершения преступления уездный начальник Лайош Кишш как официальное лицо исполнил свои обязанности. Он сразу же направил одного слугу к местному судье, а второго — в близлежащую деревню Шимонторня, где находился недавно установленный пост императорской полиции.

К утру прибыла официальная комиссия. Медицинский эксперт по имени Лазар Аренштейн, дипломированный хирург, осмотрел труп девушки, а административные чиновники «провели необходимое расследование».

«Проведенное расследование» вначале не обещало быть очень объемистым.

На членов официальной комиссии обнаруженные следы в усадьбе Лайоша Кишша произвели, так сказать, однозначное впечатление. Под окном, через которое был произведен смертельный выстрел, обнаружили следы преступника; через сад они вели к высокой каменной ограде, за которой была найдена лестница, специально принесенная преступником из одного амбара. Именно этим путем преступник мог подобраться к освещенному окну и, встав на небольшую земляную насыпь, произвести смертельный выстрел.

Таким образом, было установлено, что двадцатилетняя девушка стала жертвой ошибки или неточного выстрела преступника. Данное предположение подкрепляла записка, которую спустя пять дней, 8 мая, нашел домашний учитель детей Лайоша Кишша в саду.

Следовательно, убийца возвратился на место преступления и оловянным карандашом на кусочке мятой бумаги косыми строчками написал:

«Подожди, собака Лайош Кишш», — таково было обращение, а из записки читатель мог узнать, что уездный начальник вновь избежал смерти, а «невинная молодая женщина» стала жертвой по ошибке.

«Не бойся, собака Лайош Кишш, в следующий раз я не промахнусь!» — так заканчивалась записка.

У убийцы, вероятно, были серьезные причины вновь проникнуть в охраняемый сад усадьбы и оставить угрожающее письмо.

За прошедшие после убийства дни произошло многое.

Прежде всего слух об убийстве распространился в Тольнских и Шомодьских деревнях, а там очень хорошо знали уездного начальника Лайоша Кишша. Не забыли его темных финансовых махинаций, злоупотреблений и предательства идей венгерского национального освобождения: во время вооруженной борьбы он перешел на службу к австрийцам.

«К убийству определенно приложил руку Лайош Кишш!» — повсюду звучал приговор общественного мнения. Это мнение дошло и до нижестоящих административных органов и судов.

Молодой юрист Янош Хертте был заседателем дуна-фельдварского районного суда. Хертте старался добросовестно выполнять свою задачу. Он не был бесчувственным к тем трагедиям, которые жизнь преподносила изо дня в день.

В лице Якаба Кути, дунафельдварского заместителя прокурора, он нашел хорошего помощника, который, подобно ему, был полон решимости докопаться до тайны преступления в Немеди.

Прошло приблизительно два месяца, пока удалось добиться возобновления расследования. Для дачи свидетельских показаний привели тех лиц, которые знали о подозрительных событиях до и после трагического вечера 3 мая.

Труп убитой девушки был эксгумирован 5 июля 1851 года. Это явилось исходной точкой, ибо при первом расследовании — только из чувства стыда — добропорядочный Аренштейн осматривал труп девушки в платье, а вскрытие, вообще не было произведено.

Эксгумацию и вскрытие произвели главный врач комитета Тольна Йожеф Трайбер и его коллеги.

С похвальной точностью в трупе вскрыли канал пули, вошедшей с правой стороны груди и вышедшей под лопаткой. С полной определенностью установили причину смерти: в трупе, а также в одежде обнаружили вызвавших смерть так называемых «мальчиков» («фиц-ко») — нарезанные кусочки олова продолговатой формы.

Проведением эксгумации и вскрытия медицинские эксперты завершили свою работу, но перед другими экспертами стоял еще целый ряд задач.

Заседатель Хертте, обладавший хорошей криминалистической интуицией, понял значение выяснения специальных вопросов, связанных с огнестрельным оружием — орудием совершения преступления. Поскольку убийство девушки было вызвано выстрелом, то вполне логично, что он стал искать оружие, из которого был сделан выстрел.

Исследование началось с учета ружей и пистолетов. Предположение, из которого исходил Хертте, было очень логичным: кем бы ни был преступник, он принадлежал к числу лиц, проживавших в доме. В доме оружие было только у Лайоша Кишша; таким образом, орудие убийства необходимо искать среди многочисленного оружия Лайоша Кишша. Предположение оказалось верным, но только опоздало на два месяца. Свидетели показали, что в вечер совершения преступления из правого ствола двуствольного охотничьего, ружья Лайоша Кишша стреляли. На следующее утро, хотя в усадьбе из-за траура и не готовились к охоте, Лайош Кишш приказал своему слуге выстрелить и из второго ствола, а затем прочистить ружье. Возможно, тем самым уничтожили следы преступления на орудии убийства или же это было случайное совпадение.

21 июля, то есть спустя два с половиной месяца после совершения убийства, Хертте вновь обыскал часть сада под окном. Он искал остатки бумажного пыжа. Но и их не обнаружил.

По распоряжению Лайоша Кишша стены дома побелили как снаружи, так и изнутри. Следы были уничтожены.

Однако в немедекой усадьбе были и другие следы. Их тоже подвергли новому изучению.

Чьи следы вели через обнесенный каменной стеной сад? Следы были оставлены сапогами с косостоптанными каблуками. У кого из жителей усадьбы есть такие сапоги? У уездного начальника.

Из Дунафельдвара послали стражника Галшаи, чтобы он изъял сапоги уездного начальника с косостоптанными каблуками. Однако стражник не мог один явиться в господскую усадьбу, он должен был взять с собой деревенского судью. Судья Янош Ковач находился в это время на лугу. Поэтому стражник должен был пойти за ним и позвать его домой.

В маленькой деревеньке все только и говорили о поручении, полученном стражником. Было три часа дня, когда стражник с судьей прибыл в дом Лайоша Кишша.

К этому времени сапог уже и след простыл. Слуги не отрицали, что такие сапоги были, но их «поглотила» земля или они сгорели в какой-нибудь печке. Все остальные сапоги изъяли, сравнили размеры с размером, снятым со следов. Размеры совпадали, но ни у одной пары не было стоптанных каблуков.

Проделанный эксперимент доказал, что у преступника после того, как он распрощался с игравшими в карты женщинами, и перед тем, как он вновь появился, было достаточно времени, чтобы выбежать в сад, произвести выстрел, а затем вернуться к несчастной жертве покушения и его очевидцу.

Петля вокруг Лайоша Кишша затянулась. 15 июля на основании возникших подозрений его арестовали, и спустя полтора года, 12 ноября 1852 года, Печским императорским уголовным судом был вынесен приговор по его делу.

«Лайош Кишш, заключенный первой категории, за совершенное им преступление и в назидание другим был приговорен к смертной казни через повешение».

Однако преступник в результате бездеятельности австрийской администрации и полиции сумел уничтожить почти все прямые улики. Именно поэтому приговор Печского областного суда основывался на восстановлении логической связи косвенных улик.

Суд прежде всего исключил вероятность того, что госпожу Анну Ташши убил преступник, не связанный с господской усадьбой.

В тот весенний вечер, после ужина, в огороженный двор усадьбы — его охраняла свора злых сторожевых собак — незнакомый человек не мог ни проникнуть, ни тем более покинуть его незаметно.

У девушки не было врагов ни личных, ни материально заинтересованных.

Смерть девушки была выгодна только ее шурину: заехавшая к нему погостить, она везла с собой 10000 форинтов, полученных от продажи скота.

Жертва не могла погибнуть и из-за промаха, из-за неточного выстрела. Игравшая с ней в карты Кальманне Пацо-лаи сидела ближе к окну и довольно далеко от девушки, да и кому нужно было убивать пожилую женщину?

Пока Лайош Кишш был в. доме, он находился в другом месте комнаты. И вряд ли с трех метров в освещенной комнате можно перепутать сидящую в кресле девушку со стоящим 45-летним мужчиной.

Подходящий для убийства случай создал сам Лайош Кишш. Под предлогом ремонта он снял с окна комнаты девушки жалюзи и он же почти насильно задержал Кальманне Пацолаи, чтобы она осталась играть в карты.

Хотя преступнику удалось уничтожить вещественные улики, связанные с огнестрельным оружием и следами ног, но эти обстоятельства были учтены как подозрительные.

На основании графологической экспертизы суд признал в качестве неоспоримого факта, что вводящие в заблуждение записки были написаны: одна — Лайошем Кишшем, а другая — по его поручению после ареста. Однако судьба уездного начальника — убийцы была решена судом тогда, когда прибыло письменное заявление Яноша Колонича, члена опекунского совета области Шомодь.

«С содрогнувшейся от боли душой, но с чистой и искренней верой переступаю я порог этого Высокого Суда», — начал он свое послание в патетическом тоне тогдашних официальных бумаг, однако очень скоро перешел к изложению обвинений против Лайоша Кишша:

«То, что он любым способом стремился погубить девушку и именно это было его намерением, выяснится из материалов процесса, согласно которым в прошлом он просил уже двух врачей за определенное вознаграждение убить девушку. Это ему не удалось, поскольку у врачей, к которым он обратился, совесть оказалась сильнее обещанной награды».

Утверждение члена опекунского совета подтвердили в своих показаниях перед судом и два указанных врача. Согласно этому, суд признал доказанным тот факт, что преступник уже 10 лет тому назад покушался на жизнь девушки.

О приговоре Печского суда дали подробные отчеты как местные, так и зарубежные газеты, и общественное мнение с удовлетворением встретило суровый приговор.

Однако ошибается тот, кто полагает, что этим приговором завершалось обратившее на себя внимание дело. После длившегося полтора года процесса и вынесения приговора в суде первой инстанции машина австрийского императорского правосудия завертелась с поразительной быстротой.

Через неполных два месяца после смертного приговора дворянин Лайош Кишш вновь предстал перед судом. Теперь приговор ему выносил императорский главный суд второй инстанции в Шопроне. И не надо забывать, что Шопрон был гораздо ближе к Вене! Спустя несколько дней появился новый приговор: Лайош Кишш за недостаточностью улик оправдывается от обвинения в убийстве, но его приговаривают к двум годам тюрьмы за совершенную десять лет назад попытку отравления.

(Г. Катона, И. Кертес. — По следам преступления. — М., 1982).

«СИМОРСКИЙ КАРНАВАЛ ПРЕСТУПЛЕНИЙ».

В 1868 году Симор (штат Индиана) был утопавшим в грязи поселком, состоявшим сплошь из деревянных домов, который освещался ночью двумя-тремя одинокими фонарями. 11 декабря с самого утра дул холодный северный ветер, а ночью подморозило. Стояла кромешная тьма.

Несмотря на скверную погоду, около полуночи между домами появились мужчины. Сначала один, затем другой, третий...

Лица людей скрыты под красными полотняными масками. Все они были вооружены пистолетами, кольтами, что у кого было.

У некоторых из них на спинах виднелись цифры, нарисованные мелом. Это — организаторы встречи. Они отдавали короткие команды, выстраивали всех в колонну.

Они прошли через город, остановились возле государственной тюрьмы. Из-под красных масок раздавалось раздраженное ворчание. Люди уже не стояли спокойно, а нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

Ночная акция была хорошо подготовлена. Командиры заранее назначили тех, кто должен был позаботиться о случайных прохожих, которые могли стать нежеланными свидетелями. Караульные задерживали каждого, кто появлялся поблизости, отводили на вокзал, закрывали в пустых вагонах, угрожая, что при первой же попытке к бегству или криках о помощи они будут связаны и им заткнут кляпом рот.

Мужчин в масках было несколько десятков, и они были вооружены. Люди спешили уступить им дорогу. Так без помех они пришли к тюрьме и постучали в ворота. Оказалось, что надзиратели и шериф уже ждут их. Весть о их появлении достигла тюрьмы раньше, чем они пришли туда сами.

«Номер первый», очевидно, командир вооруженного отряда, сообщил шерифу, кто они и зачем пришли. Он представился командующим главного штаба Комитета бдительности Южной Индианы (в то время Комитета безопасности Южной Индианы) и потребовал выдачи братьев Рено, которые содержались в тюрьме у шерифа Фулленло.

Один из людей с цифрой на спине взял у надзирателя ключи и направился с ними к камерам. К нему присоединилось еще несколько человек. Откуда-то появилась толстая пеньковая веревка. Мужчины передавали ее из рук в руки, пока веревка не оказалась у тех, кто стоял в первой шеренге. С ней они и вошли в узкий тюремный коридор.

Первой была очередь Фрэнка Рено, жилистого мужчины с бородкой, которая тряслась от страха. Он заикался, отчаянно звал на помощь, умолял людей в масках помиловать его, в чем-то клялся. Но все было напрасно. Чья-то рука накинула петлю ему на шею, другая перебросила пеньковую веревку через стальную конструкцию галереи второго этажа. Остальным оставалось только тянуть.

Фрэнк Рено несколько минут бился в конвульсиях, раскачивался и наконец повис без движения. Мужчина с фонарем осветил его труп, затем посмотрел на командира. Тот коротко приказал:

— Номера «три» и «пять» позаботятся об Уильяме Рено! Двое в масках открыли камеру помер семь и выволокли брата повешенного. Уильям Рено тоже клялся и умолял. Qh знал, что его ждет, так как сквозь решетчатые двери камеры наблюдал за каждым движением мужчин в масках. Ему набросили петлю на шею и вздернули на другой поперечине.

Затем пришла очередь Симеона Рено. Он не желал расставаться с жизнью так дешево, каю его братья. Симеон понимал, что у него нет ни малейшей надежды остаться в живых при таком большом числе вооруженных противников, но все же попытался спастись. Это был жест отчаявшегося человека, осужденного на смерть. Он вырвал из стенки камеры чугунный умывальник, и, подняв его, пошел на людей в масках. Уже через пару минут умывальник валялся на каменном полу, а Симеон раскачивался рядом с братьями.

Братьев Рено казнили.

Но у людей с пеньковыми веревками была приготовлена петля и для Чарли Андерсона. Они открыли камеру, выволокли отчаянно сопротивлявшегося Чарли, набросили петлю ему на шею и также вздернули на поперечине. Андерсен извивался изо всех сил. Толстая пеньковая веревка не выдержала тяжести тела, повешенный сорвался и распластался на железном полу галереи. Люди в масках заколебались, посмотрели друг на друга вопросительно. Не был ли это знак судьбы? Значит ли это, что казнь не должна повториться?

«Первый номер» отдал приказание. Мужчины подали с первого этажа еще одну веревку и на этот раз поднимали Чарли Андерсона медленно и осторожно. Он уже и не шевельнулся.

Зато, как утверждают, вдруг ожил Симеон Рено. По крайней мере, так позднее рассказывали заключенные, которые из своих камер наблюдали за страшным представлением. Они также сообщили, что люди в масках хотели перевешать всех заключенных, но их командир не разрешил.

— Мы сделали все, о чем договаривались, — сказал он. И люди в масках ушли.

В коридорах тюрьмы никого уже не осталось, и с улицы не доносилось ни звука, но насмерть перепуганные заключенные все еще оцепенело смотрели на висящие тела. Вдруг они затаили дыхание. Симеон Рено снова зашевелился. Он извивался, перебирал в воздухе ногами, пытался за что-нибудь ухватиться. Отчаянная борьба за жизнь продолжалась, как утверждали заключенные, целых полчаса. Затем повешенный затих.

Люди в масках снова построились перед тюрьмой в колонну, беспрепятственно прошли через город, еще в предрассветных сумерках сели в вагон ожидавшего поезда, который доставил их назад в Симор.

Драма закончилась. Она вошла в историю криминалистики под многими названиями. Одна из газет того времени даже назвала ее «Симорским карнавалом преступлений». В действительности же это была тщательно продуманная и подготовленная акция добровольных гражданских объединений охраны порядка штата Индиана, одна из операций в войне честных людей против грабителей и убийц, с которыми не могли справиться государственные органы.

ДЕЛО БРАТЬЕВ РЕНО.

Семья Рено заслуживает, чтобы о ней рассказать подробнее. Пятеро братьев: Фрэнк, Джон, Симеон, Клинтон и Уильям были убийцами, грабителями, бандитами, принадлежавшими к паноптикуму американского преступного мира. У них была сестра по имени Лаура Эллен, и некоторые исследователи утверждают, что именно она являлась душой семейного грабительского клана.

Все свои силы братья Рено направляли на преступления и авантюры. Их «общество по практическому осуществлению преступлений» начало успешно действовать, и чем дальше, тем успешнее. Вскоре после окончания гражданской войны они совершили два первых ограбления и, если верить хронике тех лет, провели операцию прямо как в кино.

На всем скаку, размахивая кольтами, братья ворвались на улицы Элджина (штат Иллинойс). По своему личному опыту времен гражданской войны они знали, как важен фактор неожиданности. Напуганные внезапным нападением люди не могут долго обороняться.

Но на улицах Элджина некому было пугаться. Городок был пуст. Оказалось, что накануне жители избрали нового мэра и в этот день собрались в здании муниципалитета послушать его программную речь. Братья Рено узнали об этом от одинокого прохожего и тут же приняли решение.

Прежде всего они удостоверились, что в ратуше на собрании присутствует шериф с помощниками. После этого бандиты оставили своих дозорных и преспокойно отправились в городской банк, где потребовали у кассира все наличные. Кассир исполнил их приказ, так как понял, что помощи ждать неоткуда. Убедили его в этом и направленные на него кольты. Затем бандиты заглянули в кассы нескольких магазинов, забрали все, что им приглянулось и, никем не преследуемые, покинули Элджин.

В тот же день новый мэр сообщил о случившемся в Индианаполис, но полицейский аппарат тех времен не имел возможности решительно вмешаться в действия бандитов, и они продолжали бесчинствовать.

Но вот по следам преступников отправился известный детектив Аллан Пинкертон, которого наняли пострадавшие банки и семья богатого фабриканта, который исчез как раз на той территории, где хозяйничала банда братьев Рено.

Аллан Пинкертон к тому времени уже прославился своими первыми громкими делами и знал, что делает.. Он послал на родину гангстеров своего агента. По одной версии его звали Фил Оутс, по другой — Дик Уинскотт. Руководство операцией Пинкертон поручил шефу своего чикагского бюро Джорджу Бангсу.

Оутс (или Уинскотт) на первых порах получил единственное задание: втереться в доверие к братьям Рено, войти с ними в как можно более тесный контакт и заполучить их портреты. ,Он прибыл в Рокфорд под именем Джона Брауна и открыл там пивную. Сразу же после приезда он распустил слух, что сбежал из спрингфилдской тюрьмы, где сидел за убийство. Аллан Пинкертон даже поместил в местных газетах объявление об его розыске. Конечно, это послужило прекрасной рекомендацией для головорезов Рено. Они приняли «беглого преступника» в свою компанию и немало времени просиживали в его пивной.

Оутс (или Уинскотт) отлично справился с заданием. Он сфотографировал (а по другой версии — нарисовал) бандитов и отослал портреты в Чикаго, но сразу после этого исчез. Что с ним случилось — выяснить не удалось. Не исключено, что братья Рено раскрыли его подлинное лицо и расправились с ним.

6 октября (по другим источникам 22 марта) 1866 года банда приготовилась к необычной операции. Братья Рено первыми в мире отважились ограбить почтовый вагон из скорого поезда компании «Железная дорога Огайо и Миссисипи», всего в нескольких милях от своей базы в Симоре.

Во всех поездах дальнего следования сразу за локомотивом имелся почтовый вагон «Адамс экспресс». Он предназначался не только для доставки почтовых отправлений, но и для перевозки ценностей. Так что в примитивном сейфе иногда находились мешки с золотом, ящички с драгоценными камнями или золотыми монетами. Но так как никому и в голову не приходило, что поезд может подвергнуться ограблению, их сопровождал единственный невооруженный почтальон.

Четыре брата сели вечером в поезд в Симоре, заняли деревянную лавку и стали безучастно смотреть на проплывающие за окном пейзажи. Они ничем не отличались от остальных пассажиров. Когда же совсем стемнело и почти все в вагоне уснули, братья вышли на площадку.

Долго не раздумывали, один из них встал в дверях, из которых они вышли, а остальные начали перелезать в соседний вагон. Это был почтовый вагон «Адамс экспресс». Для опытных гангстеров не составляло труда открыть обитые жестью двери, поскольку они прихватили с собой необходимые инструменты. Затем один за другим бандиты скрылись внутри.

Никто ничего не видел, ни один из пассажиров не заметил ничего подозрительного. Даже служащий компании, находившийся в самом почтовом вагоне, ничего не услышал из-за стука колес и пыхтения локомотива. Поэтому он не мог, понять, что происходит, когда вдруг перед ним из темноты выросли четыре фигуры с направленными на него кольтами и потребовали ключи от сейфа.

У почтальона Уильяма Грейнджера ключей не было, так как сейф фирмы Адамса могли отпирать только начальники контор компании на вокзалах в пунктах назначения. Только они имели ключи от сейфа. Это была простая и мудрая мера предосторожности. Работники почты не брали на себя ответственность за ценные отправления. Это хорошо знал Уильям Грейнджер, но не знали братья Рено, и поэтому они всячески пытались заставить почтальона отдать ключи от сейфа. Напрасно он уверял, что ключей у него нет. Грабители ему не поверили и избили так, что он потерял сознание, открыли дверь и выбросили его на ходу из вагона. Возможно, это и навело их на мысль точно так же поступить с неприступным сейфом.

Это было трудным делом, но преступникам оно удалось. Прежде чем выбросить сейф из вагона, они просигналили фонарем своим сообщникам. Вероятно, те следовали за поездом на резвых скакунах. Как считают, ими руководила Лаура Рено.

Когда все было кончено, грабители сорвали стоп-кран. Поезд остановился, и они исчезли в темноте. Еще до рассвета им удалось найти сейф. Никаких усилий, чтобы открыть сейф, не требовалось, так как в результате удара о землю замки раскрылись и деньги лежали вокруг. Бандиты подобрали почти десять тысяч долларов (по тем временам сумма весьма значительная) и скрылись с места происшествия.

Нападение произошло между станциями Симор и Норт-Вернон. У Аллана Пинкертона уже был договор с компанией «Адамс экспресс», о поисках преступников, поэтому ему сообщили о случившемся по телефону в Саут-Бенд, где он вел расследование по другому делу. Детектив немедленно связался со своим бюро в Чикаго и узнал от Джорджа Бангса не только о нападении, но и о загадочном исчезновении почтальона Грейнджера.

Сопоставляя все известные на то время данные о преступлениях в штате Индиана, Пинкертон пришел к выводу, что ограбление могла совершить банда братьев Рено. И кто знает, не сотрудничал ли с ними тот почтальон.

Братья Рено уже хорошо были известны детективу. В его картотеке имелись точные описания, характеристики и портреты бандитов. Поэтому он поручил Джорджу Бангсу немедленно поднять все материалы, заказать себе отдельный поезд и выехать в столицу штата Индианаполис, где они должны встретиться и договориться о дальнейших действиях.

К прибытию детективов все было старательно подготовлено. Роберт Джонс разыскал государственного про-курора Гатмана и вместе с ним ждал в экипаже возле здания вокзала в Цинциннати. Когда особый поезд с Пинкертоном и Бангсом, который присоединился к шефу в Индианаполисе, прибыл на станцию, Джонс и прокурор Гатман встретили их неприятным известием: почтальон находится в крайне тяжелом состоянии.

Они быстро направились в клинику.

Уильям Грейнджер пришел в сознание, но его организм из последних сил боролся со смертью. Пинкертон поговорил с врачом, но тот не мог гарантировать, что раненый сможет что-нибудь сказать. И тогда знаменитый детектив провел эксперимент, который вошел в историю мировой криминалистики: в присутствии прокурора он показал раненому портреты подозреваемых — братьев Рено. Грейнджер не мог говорить, но понял, что от него хочет Пинкертон. Детектив попросил его посмотреть портреты и, в случае если кого-нибудь узнает, просигнализировать, моргая глазами. Так умирающий Грейнджер помог установить, что нападение на экспресс — дело рук Джона и Уильяма Рено. Двух других он не узнал.

Прокурор Гатман выдал ордер на арест обоих братьев. Однако в 1866 году одно дело было знать, кто совершил преступление, и совершенно другое — посадить преступников за решетку. Банда братьев Рено продолжала свирепствовать в окрестностях Симора, оставляя после себя кровавые следы. Грабители и убийцы даже не старались скрываться. Они были уверены в том, что никто не отважится выступить против них.

Когда остальные бандиты узнали, какую необычайно дерзкую операцию провели братья Рено, они, естественно, тоже захотели испытать счастье в этой новой области преступного бизнеса. Но братья Рено отстаивали свое авторство и дали понять остальным, что каждый, кто попытается воспользоваться их методом, будет сурово наказан.

Однако компания молодых авантюристов все же не устояла перед искушением. Они напали на один из поездов и похитили из вагона компании «Адамс экспресс» восемь тысяч долларов. Им не следовало этого делать, ведь Рено во всеуслышание предостерегали от подобного шага. Они разыскали нарушителей запрета, и два конкурента заплатили жизнью за свою дерзость.

Пока Аллан Пинкертон обдумывал, как упрятать двоих братьев за решетку, Джон, Уильям и их шайка терроризировали всю округу, грабя и убивая.

Затем братья решились на новую дерзкую акцию. На лошадях они отправились в Миссури, где среди бела дня ограбили банк графства Дэвис и унесли в мешке более двадцати двух тысяч долларов. Это был последний налет банды в полном составе.

Между тем агенты сообщили Пинкертону о склонности Джона Рено к романтизму. Бандит любил в сумерках посидеть на Симорском вокзале, помечтать о неизвестных далеких краях, странах. Ему нравилось смотреть, как прибывает экспресс и как он затем исчезает в темноте.

Сначала послали на разведку Джорджа Бангса. Он вышел в Симоре из экспресса и действительно обнаружил Джона и Уильяма Рено, которые сидели на перилах, болтали ногами и наблюдали за суетой пассажиров на перроне. Джордж тут же сообщил об этом Пинкертону. На следующий же день детектив в сопровождении группы вооруженных парней сел в экспресс в Цинциннати.

В руках у них были чемоданчики и корзинки, как у всех пассажиров, но в карманах они сжимали рукоятки револьверов. В Симоре детективы вышли вместе со всеми и медленно направились к выходу. Братья Рено сидели как обычно на перилах и смотрели на прохожих. Они ждали, пока отойдет поезд. Когда детективы приблизились к перилам, они окружили бандитов — двое спереди, двое сзади, схватили их и моментально надели наручники. Джон и Уильям были так ошарашены, что даже не оказали сопротивления.

Аллан Пинкертон понимал, что арест опасных преступников всего лишь первый шаг к их обезвреживанию.

Франк Рено узнал о проведенной Пинкертоном операции едва ли не через несколько минут после ее окончания. Он тут же бросился на выручку братьям. Банда галопом помчалась на лошадях, пытаясь перерезать дорогу поезду Пинкертона. Однако когда банда доскакала до намеченной точки, состав уже прошел ее. Так Рено впервые потерпели неудачу.

В тюрьме в Цинциннати преступников ознакомили с приказом об аресте по обвинению в ограблении почтового вагона, в основу которого легли показания служащего почтовой компании «Адамс экспресс» Уильяма Грейнджера, и сообщили им, что их будут судить за убийство с отягчающими обстоятельствами, разбойное нападение и грабеж. Постановление об аресте было принято в соответствии с договором о юридическом взаимодействии штатов Огайо и Индиана от 21 апреля 1861 года и было в то время действительным на территории обоих штатов.

Судебный процесс над бандитами не был долгим. Оба получили по 25 лет каторжных работ. Чтобы оставшиеся на свободе преступники не попытались их освободить, место отбытия наказания не сообщалось.

Дальнейшие события показали, как изменчива фортуна. Банда продолжала грабить, совершая все новые и новые нападения. Так, зимой 1868 года вооруженные до зубов всадники ворвались среди белого дня в Магнолию (штат Айова), напали на контору банка графства Гаррисон и захватили четырнадцать тысяч долларов наличными. Газеты сообщили на следующий день, что нападение — дело рук Рено.

Пинкертон вновь пошел по следу банды. Ему удалось заманить преступников в ловушку и арестовать недалеко от Каунсил-Блафс. Но уже в апреле братья Рено проломили оказавшуюся весьма ветхой стену местной кутузки и оказались на свободе. И снова начали свирепствовать, окончательно потеряв голову.

Их наибольшим успехом, но одновременно и лебединой песней, стало хладнокровное нападение на экспресс из Маршфилда (штат Миссури) южнее Симора. Это случилось 22 апреля 1868 года.

Они отправились к месту нападения окольным путем, вероятно, не были уверены в том, что их не преследуют люди Пинкертона. Незадолго до рассвета бандиты завалили пути камнями, и когда поезд компании «Железная дорога Джефферсон (Миссури) и Индианаполис» остановился, они вломились в почтовый вагон, застрелили почтового служащего и захватили девяносто шесть тысяч долларов золотом и ценными бумагами. Это была огромная, рекордная по тем временам для Америки, а может быть, и для всего мира сумма, которую не смогли превзойти даже такие известные гангстеры, как братья Джеймс или Янгер.

Как считают некоторые историки, об ограблении сразу же сообщили Аллану Пинкертону, и он по телеграфу потребовал от командира кавалерийской части отправиться на поимку банды. Пинкертон, очевидно, предположил, что бандиты, которые шли к месту ограбления окольными путями, с такой огромной добычей будут возвращаться в свое логово в Симоре кратчайшей дорогой, чтобы как можно меньше рисковать. Поэтому он потребовал от кавалеристов сделать засаду у брода через реку, где по его расчетам должны были переправляться бандиты.

Это был удачный план. Кавалеристы заняли позицию у реки, и когда появились бандиты, взяли их на прицел и приказали сдаться. Бандиты, за исключением одной только Лауры Рено, были арестованы.

Лаура, заподозрив неладное на подъезде к переправе, в последнюю минуту успела отделиться от братьев и поскакала прочь. Один из кавалеристов прицелился, но, увидев, что это женщина, решил, что она не имеет ничего общего с бандой.

Как сообщают другие, к сожалению, столь же ненадежные источники, арест происходил иначе. Бандиты после нападения на экспресс скрылись с добычей, и Пинкертон, который шел по их следу, не смог их поймать. А Рено разбойничали дальше. Это переполнило чашу терпения жителей Симора, потребовавших от шерифа решительных действий по защите прав и спокойствия граждан. Но когда они увидели беспомощность стражей порядка, то создали комитеты безопасности, известные больше под названием комитетов бдительности Индианы.

Не будучи профессионалами, они решили своими силами восстановить порядок и спокойствие в штате. Пинкертон обрел в их лице бесстрашных добровольных помощников и неоценимых информаторов. А от одного из них сыщик даже узнал о дальнейших планах банды.

Братья Рено собирались ограбить очередной экспресс. Они нашли укромное место недалеко от Симора, так как хотели как можно скорее доставить награбленное в свое логово. Пинкертон запросил почтовую компанию, чтобы ему подтвердили, что в ближайшие дни ожидается крупное почтовое отправление — не менее ста тысяч долларов.

Все проходило так, как и предполагали преступники. Банда подстерегла поезд, остановила его на путях при помощи красного флажка, означавшего — «впереди опасность», после чего двое грабителей нейтрализовали машиниста и кочегара, а остальные взломали обитые железом двери почтового вагона, проникли внутрь и взялись за сейф. Но из глубины вагона на них было направлено полдюжины кольтов. Вместо денежного отправления в вагоне находились люди Пинкертона.

Начался жаркий бой. У бандитов не было шансов на спасение, так как вооруженные люди Комитета безопасности Южной Индианы окружили окрестности.

Бандиты для нападения выбрали болотистую местность, рассчитывая на то, что знают здесь все ходы и выходы, а вероятные преследователи увязнут в болоте. Однако добровольные борцы с преступностью были у себя дома и знали местность не хуже братьев Рено. Они устроили засады на всех тропках, и у бандитов оставалось только две возможности — закончить жизнь в наручниках или навсегда остаться в болотах.

Таким образом, уже через несколько месяцев после первого большого успеха — ареста Джона и Уильяма Рено — людям Пинкертона удалось настичь и арестовать еще троих членов банды, а вскоре после этого Симеона и Фрэнка Рено, Майкла Роджера, Майлса Оугла, Альберта Перкинса и Чарльза Спенсера. Это произошло далеко от района действий банды в Канаде.

Преступники испугались и решили укрыться вне пределов досягаемости отрядов комитета безопасности. Так они оказались в канадском городке Виндзор. Как говорят, это было худшее в мире бандитское гнездо, по сравнению с которым знаменитые Дервуд и Томбстоун казались монастырским приютом. И хотя бандиты укрылись среди других преступников, Пинкертон все же их нашел и арестовал. Но он никак не мог вывезти их в Америку. Он начал переговоры.

Ведя переговоры о выдаче преступников американскому правосудию, Пинкертон курсировал между Детройтом и Виндзором. На причале паромной переправы через реку к сыщику однажды приблизился наемный убийца и наставил на него кольт. Пинкертон заметил подозрительного типа поздно, но все-таки успел обернуться и выбить ногой из рук убийцы оружие. Затем он повалил преступника на землю, обезвредил болевым приемом, надел на него наручники и на пароме доставил в Детройт, где сдал его в полицейское управление.

Переговоры о выдаче преступников затянулись. Между тем бандиты использовали все средства, чтобы вернуть своим друзьям свободу.

После всех проволочек Пинкертон все же добился своего. Президент Эндреу Джонсон подписал требование о выдаче, и британская администрация в Канаде согласилась его удовлетворить. Пинкертон смог получить преступников и перевезти их через границу в Детройт.

(В. П. Боровичка. Невероятные случаи зарубежной криминалистики. — М., 1991).

НЕД КЕЛЛИ И ЕГО ШАЙКА.

Перенесемся в Австралию в 1870 год, в Новый Южный Уэльс, в «Край Келли»; ибо знаменитый Нед Келли и его шайка были ограждены системой разведчиков и осведомителей, которые в своем уменье сопротивляться закону уступали разве лишь «секретной службе» Картуша.

Братья Келли были настолько уверены в своих силах, что не искали содействия тысяч активных приверженцев, которыми так дорожил французский уголовник; и они сумели завоевать абсолютную власть над тёрриторией в 11 000 квадратных миль. Нед Келли, его брат Дан и их главные помощники Стив Харт и Джо Берн имели десятки друзей и сочувствующих, которые регулярно осведомляли их о действиях полиции, а также заблаговременно извещали о погрузке золота, о поступлении и перевозках в банки звонкой наличности и других портативных сокровищ. А те жители, которые не оказывали прямой помощи этим бандитам, боялись давать показания против них, ибо Келли опирались на большее число приверженцев, чем слуги короны.

За выдачу преступников назначались крупные награды. Первоначально во всех районах действий Келли дежурило не больше полусотни констеблей; но после стычки у Вомбата, где разбойники застрелили и умертвили сержанта Кеннеди и двух-трех его подчиненных, полиция мобилизовала значительные подкрепления.

Секретным агентам полиции помогали знаменитые австралийские «черные следопыты», при участии которых власти надеялись взорвать твердыню разбойников в этом северо-восточном углу Нового Южного Уэльса. Несколько друзей Келли было арестовано; но так как от них почти ничего не удалось узнать, а улик против них не нашлось, то они были отпущены на свободу.

Когда общая сумма назначенных наград поднялась до 4000 фунтов стерлингов, бывший сообщник Келли, Аарон Шерритт, донес, что Нед Келли с товарищами замышляют налет на банк в Джерилдери на реке Билла-бонг. Но разбойникам удалось сделать свое дело и скрыться с добычей до того, как власти собрали достаточные силы, чтобы помешать им переправиться через реку Муррей.

Старая миссис Берн, мать безрассудного Джо, была одним из самых энергичных разведчиков разбойничьей шайки. Она обнаружила констеблей, скрывавшихся в хижине Шерритта, и поспешила уведомить разбойников об измене их бывшего союзника. После этого один из сообщников Дана Келла и Берна хитростью выманил ночью Шерритта из его хижины, и его застрелили, хотя в нескольких шагах стояли отряженные для охраны Шерритта четыре констебля. Это убийство вызвало в колонии сильное возбуждение; ему предшествовал ряд других преступлений, как, например, захват разбойниками Юроа — городка, находящегося менее чем в ста милях от Мельбурна. Там они обобрали дочиста местный банк, расположенный рядом с полицейским участком.

Нужно отметить, что самое совершенство келлиевского шпионажа в конце концов привело к гибели Келли, ибо донесения шпионов толкнули разбойников на одно из самых необычных и опрометчивых в истории уголовщины покушений.

Братьям Келли стало известно, что против них будет выслан весь наличный состав полиции и что в Бичуэрт, по соседству с которым (как власти узнали от своих шпионов) скрывались разбойники, будет отправлен экстренный поезд. Поезд предполагалось отправить в воскресенье, когда обычное движение прекращалось; и разбойники решили устроить крушение этого поезда, взорвав рельсы близ Гленрауана.

Таким образом, констебли, сыщики и «черные следопыты» были бы ликвидированы сразу и одним ударом. Те же, кому удалось бы уцелеть, были бы пристрелены, как только выбрались бы из-под обломков поезда. После этого Келли предполагал ограбить Беналлу и соседние городки до того, как власти собрали бы новый отряд полиции, забрать добычу и покинуть край.

Таким отчаянным ходом разбойники надеялись терроризировать всю Австралию. План был поистине наполеоновский, если учесть, что его придумали и должны были выполнить всего четверо бандитов; но счастье уже отвернулось от них; и их последние кровавые замыслы вызвали роковой для них отпор. На гленрауан-скую общину они напали в субботу вечером, захватили ее тюрьму, куда затащили всех жителей этой округи.

В числе этих узников оказался серьезный и умный человек, местный учитель Керноу, у которого были свои представления о секретной службе. Он втерся в доверие к разбойникам, проводившим целые часы в увеселениях вместе со своими пленниками, пьянствовавшими игравшими в карты, чтобы убить время до полуночи, когда полицейский поезд должен был дойти до Гле-нрауана и потерпеть крушение. Как раз в полночь Керноу уговорил одного из Келли отпустить его и тотчас же поспешил раздобыть фонарь и красный плащ.

Поезд опаздывал на два часа, и Керноу удалось выставить свой сигнал об опасности несколько впереди длинного отрезка исковерканного пути, на котором разбойники в это утро заставили двух железнодорожных рабочих разобрать рельсы.

Полицейский поезд и следовавший за ним другой, с подкреплениями, были вовремя остановлены. В последовавшей затем «битве у Гленрауана» вооруженные разбойники, несмотря на неравенство сил, четыре часа выдерживали осаду. Но битва могла иметь лишь один исход. Берн, говорят, был убит в самом начале сражения. Дан Келли и Харт покончили самоубийством. Не участвовавшие в схватке узники бежали из гостиницы; а Нед Келли, хотя и тяжело раненый, чуть не удрал на верховой лошади. Когда его нагнали, он понял, что ему пришел конец; на помост виселицы он взошел с бесспорным мужеством и видимым раскаянием.

(Р. Роуан. Очерки секретной службы. — М., 1946).

ЧЕЛОВЕК-САТАНА.

Это дело было в 1870 году.

Ранним утром 25 ноября городовой Анцев, обходя Семеновский плац, нашел посреди плаца труп неизвестного мужчины, лежавший на снегу вниз лицом. Руки несчастного были вытянуты вдоль туловища. Городовой немедленно сообщил в квартал о страшной находке. При осмотре трупа врачом и местною полицией было обнаружено, что на шее покойного находится так называемая «мертвая петля», туго затянутая.

Эта петля была сделана из крепкой бечевки. В кармане была найдена колода засаленных карт и несколько иголок. При более тщательном осмотре трупа на среднем пальце правой руки покойного были обнаружены уколы, по-видимому, от иголки.

На основании этих данных заключили, что удушение принадлежит к цеху портных или обойщиков. Однако это предположение не подтвердилось, оказалось ошибочным: вызванные полицией портные и обойщики со всего Петрограда не признали покойного за знакомую личность.

Дело усложнялось, являясь поистине крайне загадочным и запутанным. Не было ни малейшего следа к выяснению не только личности убийцы, но и убитого. Кто он? Как попал он на Семеновский плац? Почему у него в кармане карты и иголки? Кто убийца? Кругом, по снегу, были следы, но ведь плац — место, по которому проходят многие. В таком виде дело поступило ко мне, в сыскную полицию.

Я прежде всего призвал к себе агента и отдал ему такой приказ:

— Вы переоденетесь в соответствующий костюм, то есть как можно более рваным, и отправитесь в самые темные и грязные притоны, где ютятся темные личности, вся столичная рвань и мазура. Особенно не забывайте домов терпимости и ночлежек. И в том, и в другом местах мазурики любят «распоясываться» и, под влиянием алкоголя и разврата, рисуются своими подвигами, выбалтывая свои похождения. Внимательно всматривайтесь, а главное, вслушивайтесь. Я твердо верю, что только этим путем мы найдем ключи к разгадке таинственного преступления на Семеновском плацу.

Такие же инструкции я преподал и другим агентам сыскной полиции. Всюду, где собирались подонки столичного пролетариата, находились представители сыскной полиции.

И вот в то время, когда сыскное следствие было в полном ходу, случилось второе, однородное преступление. 12 декабря на Преображенском плацу был обнаружен труп новой жертвы с «мертвой петлей». Тот же узел из крепкой бечевки на шее, те же судорожно вытянутые вдоль туловища руки, то же страдальческое выражение лица.

Я с особым старанием приналег на дело о «мертвой петле». Вера в мой план начинала мало-помалу подкрепляться. Один из агентов мне донес, что, находясь в одном из притонов, особенно охотно посещаемых петроградскими мазуриками, он уловил слух, что какой-то Захарка рассказывает своим приятелям, будто он вместе с каким-то Ефремкой задушил и ограбил на Семеновском плацу человека.

Это была первая путеводная нить к таинственному клубку. Ухватившись за нее, я отдал вторичный приказ о розысках неведомого Захарки и неведомого Ефремки.

В ночь на 14 декабря один из наших агентов находился в грязном трактире «Пекин» на Моховой улице. Этот трактир пользовался недоброй репутацией.

Сидя за одним из столов в «Пекине», агент обратил внимание на сидящего за соседним столом субъекта. Это был парень лет тридцати, невысокого роста, плечистый, коренастый, обладающий, по-видимому, большой физической силой. В его полупьяных, небольших серых глазках светились хитрость и нахальство. Что-то бесконечно разудалое, развратно-отталкивающее легло на все его круглое лицо.

Он пил водку жадно, отвратительно, громко причмокивая, облизываясь, точно зверь, лижущий живую кровь.

Агент не сводил с него глаз. И, вдруг до его слуха донеслись слова этого парня, обращенные к упитанному буфетчику:

— А ты, мил человек, веревочку напрасно на пол бросаешь!..

— Аль тебе нужна зачем? — сонно ответил буфетчик.

— А может и мне нужна. Ха, ха, ха! — залился скверным хохотом парень. — Бечевочка, слышь, вещь пользительная... мало ли на что требуется. Из бечевочки можно петельку сделать.

И он, как-то плотоядно оскаливая хищные, белые зубы, громко затянул песенку:

Эх, бечевка, эх, бечевочка,

Петелька моя!

Ты люби, люби ворочка,

Паренька — меня.

Агент мне рассказал, что лишь только он услышал эту песню, он немедленно бросился из «Пекина», позвал полицию и, войдя снова в грязный трактир, направился к парню и арестовал его.

В первый момент парень этот, Ефремка, оказавшийся крестьянином Ефремом Егоровым, страшно изменился в лице, по-видимому, сильно струхнул. Но, по доставлении его в сыскную полицию, он оправился от испуга и совершенно развязно, почти нагло отрицал свое знакомство с Захаркай, равно, как и соучастие в убийствах. «Знать не знаю, ведать не ведаю», — повторял он на все задаваемые ему вопросы...

Нам повозиться с ним пришлось немало. Как его ни сбивали наши опытные в допросах агенты, он стоял на своем. Было очевидно, что мы имеем дело с опытным и ловким злодеем.

Сыскная полиция поняла, что такого молодца можно смутить только представлением ему явных, неоспоримых улик его отвратительного преступления.

Поэтому все усилия были употреблены к розыску таинственного Захарки.

Некоторое время все эти розыски были совершенно безрезультатны.

Были обслежены все ночлежки, все питейные места, все тайные и явные приюты разврата, но Захарки найти не удавалось.

Совершенно случайно одному из агентов удалось услышать от одного из посетителей трактира, что «будто какой-то Захарка заболел».

Немедленно бросились по всем больницам. Были пересмотрены все приемные книги, и, к счастью, в Петропавловской больнице нашли лицо, значащееся крестьянином Новгородской губернии Захаром Борисовым.

Теперь в руках сыскной полиции находился субъект, известный в воровской братии под кличками «Захарки», «Никитки», «Бориски». Арест его произошел в самой больнице.

Он вошел в контору больницы, вызванный для допроса, в халате, бледный, трясущийся.

— Это ты убил человека на Семеновском плацу? — сразу огорошили его.

Он совсем растерялся и еле-еле ответил:

— Что вы... помилуйте... и не думал никого убивать.

— Ты лжешь. Твой приятель Ефремка все нам рассказал, выдал тебя. Сознавайся лучше откровенно.

— Ефремка?! — вырвалось из его побелевших уст. — Подлец... что ж, теперь, видно, и впрямь попался.

И он показал следующее:

— Вечером 24 ноября сидел я в доме терпимости в Свечном переулке. Должно, часов в 11 пришел приятель мой, Ефрем Егоров, а с ним какой-то высокий молодой человек, одетый в синюю поддевку. Его Ефремка братом своим Иваном называл. Иван был пьян. Ефрем-ка с Иваном сели за столик и пива потребовали. Подсел и я к ним, и стали мы разговаривать. Стал я Ефремке Егорову плакаться на судьбу мою, что, дескать, работы лишился, околачиваюсь без дела, никакого пристанища не имею. А он, Ефремка, хитро улыбается и говорит мне: «Эх, дурак ты и есть, разве статочное дело, чтобы в Питере, в первеющей столице, да делов не сыскать?» — «А где, — говорю ему, — делов этих сыщешь? Тоже нашего брата немало тут шляется, всем работы не очень-то хватает». — «Иди, — говорит Ефремка, — со мною, у меня и переночуешь, а после я тебя на место поставлю».

Далее Захар Борисов рассказал, что во время питья пива Егоров вынул «цигарку», размельчил ее и незаметно высыпал табак в стакан Ивана. Иван, не увидев этой делки, выпил эту отвратительную, ядовитую смесь пива с табаком. В этом веселом заведении Иван показывал новенький плакатный паспорт и хвастался собутыльникам купленными им рубахой и шароварами. «У меня, слышь, деньги есть», — говорил совсем очумевший от «смеси» горемычный Иван.

— Из заведения мы вышли, — рассказывал дальше Захар Борисов, — около трех часов ночи. Мороз дюже лютый стоял. Ночь была темная. Ивана совсем развезло. Он еле ноги передвигал, так что мы его поддерживали. Пройдя разными переулками, вышли мы на Семеновский плац. Глухо там, даже страшно. Ни одного прохожего. Только ветер гудит. Жутность меня взяла. Я и говорю Егорову: «Нешто нам по плацу идти?» — «Иди, — говорит Ефрем, — куда ведут». Пришли на плац. Как только дошли мы до средины его, смотрю, Ефрем вдруг вытаскивает из кармана бечевку. Выхватил ее, быстро, ловко сделал петлю да как накинет ее на шею Ивану! Покачнулся Иван, руками-το все время за веревку хватается, а сам хрипит, таково-то страшно хрипит. Обалдел со страху я. Вижу — душит смертельно Ефрем Ивана. «Руки его держигчерт? — закричал на меня Ефрем. — Не пускай, чтобы он петлю оттягивал, дьявол!».

Бросился я тут бежать. Такой страх напал на меня, что чувствую, вот-вот сердце из груди выпрыгнет. Господи думаю, что он с ним делает? Убивает! Бегу, да вдруг оглянулся. Смотрю, а Ефрем-то Ивана оставил, за мной гонится. Шибко он меня догонял. Догнал, ударил меня, повалил, выхватил из кармана своего нож, приставил его к горлу моему и сам аж трясется весь от злости. «Ты что же, — говорит, — бежать от меня задумал?! Стой, шалишь! Вот те сказ! Ты мне помоги его докончить, или я, — говорит, — убью тебя... как барана зарежу!» Что ж мне делать-то было? Тоже всякому своя жизнь дорога. Согласился я. Побежали мы к Ивану, а он глядим, встал, шагов двадцать должно уже сделал. Накинулся тут Ефрем на Ивана, как зверь подмял его под себя и опять душить петлей стал. А я руки Ивана держал, чтоб он их к шее своей не тянул. Извиваться начал Иван. Ногами все снег роет, руки изгибает, хрипит, посинел весь, глаза вылезать стали... Скоро затих, бедняга. Вытянулся. Готов, значит.

Когда Захар Борисов это рассказывал, мы, привыкшие уже к разным «исповедям», не могли подавить в себе чувства леденящего ужаса.

Далее — по словам Захара Борисова — дело происходило так. Они оба сняли с убитого поддевку, вытащили паспорт и кошелек, причем все эти вещи взял Егоров, надев на голову и шапку удушенного. Отсюда они пошли в Знаменский трактир, где пили чай, и улеглись cnatb на стульях. Когда в 6 часов утра Борисов проснулся, Егорова уже не оказалось.

Теперь явные и неоспоримые улики были налицо. Сыскная полиция принялась за Егорова, стараясь добиться его признания в совершении им двух однородных убийств. Но, несмотря на все эти улики, несмотря даже на то, что на нем оказалась рубашка убитого Ивана, преступник упорно молчал.

Во врёйш предварительного следствия было обнаружено еще одно преступление, совершенное этим закоренелым злодеем. Оказалось, что Егоров вместе с каким-то Алешкой ограбили на Семеновском же плацу часовщика. Разысканный «Алешка», оказавшийся крестьянином Алексеем Калининым, рассказал следующее. Как-то он встретился с Егоровым в «веселом доме», разговорился с ним, поведав ему о своем безвыходном положении. Великодушный Егоров предложил ему идти вместе «торговать», что на воровском жаргоне означает «воровать». В 12 часов ночи они встретились в Щербаковском переулке с неизвестным человеком, прилично одетым, пригласили его «разделить компанию», завели его на Семеновский плац, где на той же фатальной середине Егоров бросился на жертву со своей знаменитой «мертвой петлей», поспешным, быстрым движением накинув ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров пожелал свеликодушничать, предложив растерявшемуся до смерти перепуганному человеку, вопрос:

— Кошелек или жизнь?

Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За «содействие» Егоров Калинину дал два рубля. Ограбленный, хотя и не заявлял о происшествии с ним, был, однако, разыскан сыскной полицией и при очной ставке признал в Егорове душителя.

Когда в день суда его вели в окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидев арестанта, с жаром молящегося Богу, Егоров цинично расхохотался и сказал ему:

— Дурак! Лоб-то хоть пожалей: кому и чему ты кланяешься? Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя...

Егоров был осужден, и вместе с этим кончилось дело о «мертвой петле» человека-сатаны, наведшего панический страх на петроградцев.

(И. Д. Путилин. Среди грабителей и убийц. — Ростов-на-Дону, 1992).

БИЛЛ ЛОНГЛИ — «УБИЙЦА НЕГРОВ».

Уильям Престон Лонгли вырос в самые черные для Юга времена. Он прожил тяжелую жизнь, умер молодым и вплоть до того дня, когда через тринадцать лет после Аппоматтокса (река Аппоматтокс — место капитуляции армии южан под командованием генерала Ли) взошел на эшафот, вел свою собственную гражданскую войну.

За ним протянулась целая армия бессмысленных убийств, едва ли превзойденных по своей жестокости в истории Запада. За свою короткую, но бурную жизнь от отправил в могилу тридцать два человека, включая негров и мексиканцев.

Лонгли родился 16 октября 1851 года в округе Остин, штат Техас, на берегах Милл-Крика. Он был сыном богобоязненного труженика Кэмпбэлла Лонгли.

Лонгли было четырнадцать лет, когда закончилась Гражданская война, и жизнь в Техасе превратилась в настоящий кошмар. После капитуляции конфедератов Техас стал страной насилия и унижений, которой правили прохвосты-«саквояжники», т. е. северяне, добившиеся влияния и богатства на Юге, прожженные политиканы и негры, старавшиеся реализовать обретенную ими свободу в качестве «офицеров полиции», т. е. на том поприще, где раньше подвизались люди, державшие их в рабстве и подчинении.

В четырнадцать лет Билл выглядел не по годам рослым, хотя в школе он научился всего-навсего читать и писать. Однако то, чему учили за стенами школы, он освоил на «отлично». Он был уже превосходным стрелком и мог на всем скаку шесть раз поразить круг размером в обеденную тарелку, нарисованную на стволе дуба.

Он забрался на ходу в товарный поезд Техас—Хьюстон и соскочил в Хьюстоне холодным дождливым днем 1866 года. Не имея в городе друзей, Билл первую ночь провел скорчившись у костра на площади, прислушиваясь к рассуждениям пожилых о наступающих трагических временах. На следующий день он познакомился с молодым человеком на несколько лет старше его, а ночью впервые столкнулся с произволом властей.

Это случилось на обдуваемом ветрами авеню, где молодые люди искали убежища. Рослый негр в синей форме Союзной армии, поигрывая свинцовым шаром, загородил им дорогу и потребовал назвать имена и род занятий. Затем этот тип приказал им раздеться прямо на улице. Они замялись, и тогда полицейский набросился на них, размахивая своим свинцовым оружием. В ответ приятель Билла выхватил из-под рубашки длинный охотничий нож и молниеносным ударом вонзил его глубоко в бок негру.

Оба юноши знали, какие последствия влечет за собой убийство чернокожего полицейского. Они разошлись, и на следующий день Билл уже был в родном Эвергрине.

Вскоре после возвращения из Хьюстона Лонгли в одиночку схватился с несколькими неграми. Обозленный чернокожий солдат с ружьем ехал по Камино Реаль, ругая всех белых. Когда он проезжал мимо ранчо Лонгли, то обругал и старика хозяина. Сын был тут же. Он вышел вперед и велел цветному бросить оружие. Солдат поднял ружье и выстрелил в Билла, а затем перевел свою лошадь в галоп. Лонгли, стреляя с колена, первым же выстрелом размозжил негру голову. Затем он заарканил тело, отволок в канаву и засыпал землей.

Об этом преступлении никто никогда не сообщал, и никто не знал, что негр стал первой жертвой Лонгли, до тех пор, пока Билл сам не признался в этом уже на эшафоте, двенадцать лет спустя.

Однажды ночью Билл Лонгли отомстил цветным. Негры танцевали на улице, когда Джонсон и Билл въехали в город. Шестнадцатилетний молодец пришпорил лошадь и ворвался в круг танцующих, стреляя из обоих револьверов. Двое были убиты и несколько человек ранены.

Так Лонгли начал карьеру, благодаря которой он получил прозвище «Убийца Негров». Слухи о нем быстро распространились по всему штату. Однажды в вагоне железной дороги «Эйч энд Ти Си» Лонгли заснул, вытянув ноги в проход. Негр-проводник, еще новичок, приказал убрать их с дороги, но Лонгли спал. Тогда проводник сам отодвинул их. Затем он похвастался кондуктору, что «научил кое-чему белого подонка». Когда кондуктор сказал ему, что этот человек — Дикий Билл Лонгли, проводник не мешкая спрыгнул с поезда.

В ранней молодости Лонгли отличался своеволием, граничащим с самодурством, что было опаснее, чем просто ненависть к неграм. В 1868 году в Эвергрине проходило одно из выступлений цирка. Для города это событие стало праздником, ведь в нем так редко случались развлечения. Лонгли и один из его приспешников подошли к шатру шапито и потребовали, чтобы их пропустили бесплатно. Получив отказ, высокомерный Лонгли так ударил владельца цирка, что тот потерял сознание, а сам вошел внутрь и заставил двух клоунов танцевать джигу, стреляя им под ноги. Представление закончилось скандалом. Зрители заторопились домой, а цирку пришлось быстро собрать свой реквизит и убраться из города. Этот цирк больше в Эвергрине не появлялся.

Не достигнув еще и восемнадцати лет, Лонгли по собственному почину стал защитником белых. Однажды ночью трое вооруженных негров появились в Эвергрине и вошли в бар. Они потребовали спиртного и стали громко рассуждать о том, что, мол, они слышали, будто в Эвергрине не очень-то привечают людей их расы, и они собираются выяснить, так ли это на самом деле. Им не возражали, но кто-то шепнул словечко Биллу. Тот немедленно отправился в город.

Как Билл объяснял, он намеревался только разоружить тех троих и показать им, кто здесь хозяин. К тому времени, когда Лонгли добрался до бара, негры ушли. Лонгли последовал за ними в округ Берлесон (в десяти милях от Эвергрина) и разыскал их лагерь. Он еще не произнес ни слова, как один из негров выстрелил в него из ружья. Прежде чем стрелявший смог изготовиться для второго выстрела, Лонгли всадил ему пулю в лоб. Двое других негров побросали оружие и бежали. Это убийство вывело закон на след Билла.

Преследуемый теперь и гражданскими, и военными, Билл вернулся в Эвергрин, однако отец убедил его, что дома оставаться ему опасно. Он уговорил его присоединиться к Куллену Монтгомери Бейкеру, возглавлявшему банду преступников, которая постоянно щекотала нервы янки.

Лонгли отправился в штаб-квартиру дерзкого партизана в округе Буи, но там узнал, что Бейкер находится в Арканзасе. Дожидаясь его возвращения, Билл подружился с молодым Томом Джонсоном. Билл не знал, что тот был конокрадом, которого давно разыскивала полиция, и вечером отправился к нему домой ночевать. Но еще до рассвета группа людей из «комитета бдительности» окружила дом и выволокла друзей во двор. Без лишних церемоний обоих подвели к дереву и повесили.

Развернув лошадей, отряд поскакал со двора. Когда всадники проносились мимо двух раскачивающихся на веревке тел, то несколько раз выстрелили по ним. Однако и на этот раз фортуна улыбнулась Лонгли. Одна пуля ударила в массивную пряжку ремня и срикошетила, не причинив Биллу никакого вреда, вторая угодила в веревку, на которой он висел, и та стала распускаться и оборвалась — Лонгли упал без сознания на землю. Возможно, он все равно задохнулся бы, если бы младший брат Джонсона быстро не распустил петлю у него на шее. Однако Джонсону помочь было уже нельзя. Он был мертв.

Лонгли спрятался в зарослях кустарника. Джонсоны укрывали и кормили его и сообщили Куллену Бейкеру о случившемся. Вернувшись вскоре в Техас, тот пригласил Билла вступить в его отряд.

За время пребывания в банде Куллена Бейкера Лонгли убил семерых, не считая нескольких негров, застреленных, так сказать, коллективно. В Эвергрине Лонгли наводил ужас на местных поселенцев-негров. Продолжая свою странную вендетту, он убил еще восемь цветных, прежде чем оправился в Юту на свидание со своими «коллегами».

К тому времени неутолимая жажда крови стала определять его поведение — он расправлялся с людьми по малейшему поводу.

Однажды в одном из салонов Левенуэрта он услышал, как какой-то солдат сказал:

— Если бы я был из Техаса, то скрывал бы это, мне было бы стыдно признаться в этом.

— В Техасе очень много прекрасных, честных людей, — заметил Лонгли в ответ. — Нельзя судить обо всех по мне и мне подобным из породы нарушителей закона.

Молодой вояка считал себя кем-то вроде виртуоза револьвера, соответствующим образом решив развить свою мысль. Он продолжал настаивать на том, что в Техасе нет ни одного порядочного человека, а женщины и того хуже. Это была его роковая ошибка.

Не вступая в дальнейший спор, Лонгли просто застрелил солдата и бежал. Но вместо того, чтобы ускакать на лошади и скрыться в зарослях, он забрался в товарный поезд, шедший в Сент-Луис. Телеграфное уведомление обогнало его — он был схвачен в Сент-Джозефе и препровожден в военную тюрьму Левенуэрта. Как ни странно, военное командование не знало, что человек, находившийся у них в заключении, разыскивался почти по всему Техасу. Биллу было предъявлено только одно обвинение — в убийстве солдата. Проведя в камере несколько недель, Лонгли узнал от часового, что через несколько дней его расстреляют. Тогда он предложил часовому пятьдесят долларов, которые прятал в сапоге, в обмен на свободу. Часовой торговаться не стал. Так Лонгли второй раз был на волосок от смерти.

Сети, закинутые для ловли Лонгли, расширялись, как лужи во время дождя, и он решил отправиться на север, на территорию индейцев.

Несмотря на неустанные попытки стражей порядка поймать Лонгли и отдать его в руки правосудия, он продолжал водить за нос своих преследователей. В округе Мадисон он даже завел дружбу с местным шерифом. Хотя он и представлялся под вымышленным именем Уильяма Генри, шериф Финлей сразу же узнал Лонгли по изображению на объявлениях «Разыскивается за убийство». Шериф задумал завоевать полное доверие Лонгли, а затем поймать его в капкан. Однако Билл был начеку и не очень-то доверял дружелюбию шерифа. В ту самую ночь, когда тот собирался арестовать его, они договорились встретиться за карточным столом. Шериф и двое его помощников пришли в условленное место, но Лонгли там так и не появился. Он ускользнул в округ Джиллеспи, встретил в баре нескольких друзей и сел играть с ними в карты. Информатор известил об этом Финлея. Был продуман еще один план захвата преступника. Но и на этот раз Лонгли сумел избежать встречи с представителями закона — он ускакал в Кервилл.

Нужно отдать должное Финлею — он упорно преследовал хитрого техасца и нашел его в лагере на следующее утро. Финлей предъявил Лонгли ордер на арест и обещал ему безопасность на время перевода в Остин. Слава Лонгли, как убийцы, распространилась настолько широко, что на пути его следования собирались толпы — люди пытались раздобыть клочок его одежды, локон волос или просто скакали рядом, чтобы насмотреться на знаменитого молодого преступника.

Фантастическая удачливость Лонгли не подвела его и на этот раз. Случилось так, что губернатор Остина И. Д. Дэвис, обещавший награду за поимку Лонгли, проиграл на выборах Ричарду Коуку, а новый губернатор отказался брать Билла под стражу. Финлей, которого интересовали лишь деньги за поимку преступника, не совсем понимал, что ему с ним делать. Тогда Уильям Паттерсон, двоюродный брат Лонгли, разрешил эту дилемму: он предложил Финлею 563 доллара за освобождение брата. Это было лучшее предложение, и Финлей принял его. Лонгли остался безнаказанным.

Он недолго прожил спокойно — мексиканец из округа Фрио пал очередной жертвой искусного обращения Лонгли с револьвером. Мексиканец допустил оплошность — продал Лонгли ворованную лошадь.

Все это время Лонгли не прекращал свою ужасную войну с неграми. Однажды в Логанепорте он прослышал, что какой-то негр оскорбил пожилого белого человека. Он подъехал к дому обидчика, вызвал его на улицу и застрелил. В округе Анджелина, когда Лонгли ехал верхом, он натолкнулся на дерущихся посреди дороги белого и негра. Билл положил конец ссоре, убив чернокожего.

В апреле 1875 года Лонгли совершил преступление, которое стало началом его конца. Билл тогда работал на ферме Уильяма Бейкера на Уолнат-Крике в округе Ба-строп. Его брат трудился там же, и Билл впервые за долгие годы получил известия о своей семье. Вскоре после своего появления на ферме он узнал о смерти кузена Кейла Лонгли. По этому поводу существуют две версии. Некоторые утверждают, что тот был убит Уилсоном Андерсоном — другом детства Билла. Сам Андерсон заявил, что Кейл упал с лошади и умер от полученных травм. Большинство смерть Кейла восприняло как несчастный случай. Но отец покойного упорно держался мнения, что его сына убил Андерсон.

Одним субботним утром брат рассказал Биллу, что шериф Джим Браун из округа Ли направляется на ферму Бейкера, чтобы арестовать его, Лонгли. Билл открыл свое инкогнито семейству Бейкера и срочно покинул ферму, направившись на ранчо своего кузена. Там отец Кейла повторил все ту же историю — мол, Андерсон несет ответственность за смерть сына, отлично понимая, что за Биллом дело не станет и тот немедленно отомстит за родственника. Он не ошибся.

Рано утром 1 апреля 1875 года Лонгли поехал на ферму Андерсона. Пахавший землю Андерсон увидел, что к нему приближается Билл Лонгли с дробовиком в руках. Прежде чем несчастный успел вымолвить слово, Лонгли сразил его наповал.

Смертельно раненный Андерсон успел прошептать:

— О Боже, за что ты застрелил меня, Билл?

-— На всякий случай, — ответил Лонгли.

Смерть Андерсона могла бы остаться незамеченной, ведь свидетелей не было, если бы не склонность Лонгли к хвастовству. Позднее на ферме своего отца Лонгли рассказал об убийстве Уошу Хэррису. Три года спустя Лонгли услышал свои собственные слова, но на этот раз на судебном процессе, после которого он был повешен.

12 февраля 1876 года, работая стригалем неподалеку от Крокетта, штат Техас, Билл остановился в невзрачном домишке Бена Франклина в округе Дельта. Там он влюбился в Лувению Джекс. Позднее газеты того времени преподнесли читателям следующее заявление самого Билла после встречи с этой техасской красавицей:

— Именно там я встретился с девушкой, которую я впервые полюбил, и ни за что на свете не забуду то чувство, которое охватило меня, когда я увидел ее, и никогда не постыжусь подтвердить, что люблю ее всем сердцем. 12 февраля 1876 года я встретил ее. Я представился Уильямом Блэком из Миссури и сказал, что вот уже три года, как живу в Техасе. В тот вечер мы просидели допоздна, я поведал ей многое о своих приключениях, и все это красивая девушка выслушала с большим интересом. Семья состояла из старика Джекса, его жены и двух дочерей-подростков — Дженни и Лувении, последняя была младшей, в нее-το я и влюбился до безумия.

Билл немедленно договорился о найме на работу со священником Роландом Леем. Ферма Лея находилась всего в миле от Джексов. Семья девушки хорошо отнеслась к Биллу. Вскоре Билл узнал, что у Лувении есть другой поклонник — человек с дурной репутацией. Это был кузен Роланда Лея. Понятно, что семья Леев желала, чтобы их родственник добился руки Лу, и делала все, чтобы отбить у Билла охоту ухаживать за девушкой. Когда местные жители в городке прослышали о «мистере Блэке», который ухаживает за прелестной девушкой, они решили, что он человек конченый и его скоро примет могила.

Лонгли получил несколько записок, полных угроз, и показал их священнику Лею. Он обвинил этого почтенного джентльмена в том, что тот пытается лишить его доли урожая. Лей немедленно рассчитался с Биллом. Однако вместо того, чтобы уехать, Лонгли нанялся на работу к какому-то фермеру неподалеку от местечка Париж в соседнем округе Ламар и продолжал ухаживать за Лувенией. Раздраженный Лей добился ордера на арест Билла под надуманным предлогом, что тот угрожал его жизни. Билл был арестован как Уильям Блэк и сразу же посажен в тюрьму города Купер. Так как у него не было никого, кто мог бы внести за него залог, перед ним замаячила перспектива провести в тюрьме месяцы, а может быть, и годы. От отчаяния он поджег тюрьму и бежал.

Верхом на собственной лошади Билл подскакал к ферме Джексов, раздобыл там дробовик и направился к ферме Лея. Лей находился в коровнике, его дробовик был прислонен к ограде. Позднее Лонгли так описывал происшедшее:

— Я вошел в коровник и встал между Леем и его дробовиком. Он заметил меня и побелел как полотно. Наверное, догадался, что пробил его час и он не может рассчитывать на пощаду. Я сказал ему, что для него наступил конец и если он хочет что-то сказать, то пусть сделает это сейчас. Он сказал, что очень не хочет умирать и покидать свою семью и жену. Затем я спросил его, почему он не оставил меня в покое, когда я был в мире с ним и со всеми его родственниками. На это он ничего не ответил, и я направил на него оружие и выстрелил. Дробовик был заряжен крупной дробью. Он упал на спину, и я оставил его там.

23 июня 1887 года губернатор Техаса Ричард Коук назначил награду в пятьсот долларов за арест и доставку к воротам тюрьмы округа Дельта, штат Техас, некоего Уильяма Блэка (вымышленное имя Билла Лонгли) за убийство Роланда Лея, священника.

Лонгли понимал, что Техас перестал быть для него безопасным местом.

«ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ ЗАКОННОГО ПОВЕШЕНИЯ В ОКРУГЕ ЛИ...».

Лонгли был взят под стражу 13 мая 1877 года, и сообщение о его аресте было напечатано 27 июня в «Уочмене» — Панола, штат Техас:

«Вчера вечером капитан Милт Мает из округа Накодочес и У. М. Барроу из того же округа прибыли в Ген-дерсон с арестованным Уильямом Лонгли — знаменитым убийцей из округа Ли, Техас. Капитан Мает связался с друзьями в округе Ли и таким способом вышел на след сорвиголовы. Он и мистер Барроу поймали преступника в прошлую среду неподалеку от Кичи (община Де-Сото), Луизиана, что в десяти милях от границы Техаса и примерно в двадцати милях от Логанспорта, Ли. Сегодня они намерены доставить преступника поездом в округ Ли, где и передадут его соответствующим властям. В различных округах было назначено вознаграждение в 1050 долларов за его поимку. Говорят, что он убил 32 человека. Капитан Мает приглашает представителей соответствующих округов войти в контакт с ним и оплатить счет».

Капитану Маету было доставлено следующее письмо от окружного поверенного округа Ли, в котором подтверждаются приметы преступника во всех подробностях.

«Гиддингс, округ Ли, Техас М. Маету, эсквайру, Накодочес. Техас.

Дорогой сэр!

Ваше послание от 24 апреля было получено сегодня. Позвольте мне поблагодарить Вас за старание, проявленное Вами при аресте преступника. На сегодняшний день Лонгли — самый опасный преступник в Техасе: он совершил немало убийств. На нашей территории — он даже убил женщину. Он примерно шести футов ростом, весом — 150 фунтов, довольно сухощавого сложения; волосы, а также глаза и бакенбарды черные; слегка сутулится. Знающие его показали, что его можно узнать в толпе из сотни человек по характерному пронзительному взгляду черных глаз. Многие граждане округа назначали большие награды за его поимку, одна из них —· 250 долларов. У преступника много вымышленных имен. Лучше, имея с ним дело, обеспечить себе превосходство в силах, потому что он наверняка будет сопротивляться й вообще он отличный стрелок. Пожалуйста, сообщите мне о его аресте письменно — мы действительно разыскиваем Лонгли. Однажды наш шериф преследовал его до самой границы с Луизианой. Благодарим Вас и обещаем любое содействие, на которое я имею официальное право. С уважением. Ваш У. Э. Кокс.».

Находясь в тюрьме Гиддингса, Лонгли написал много писем в техасские газеты; большинство было опубликовано. Они, пожалуй, немного приоткрывают характер этого хладнокровного убийцы. Некоторые из них так и пышут патетикой. Биллу не разрешали писать родственникам, а тем не разрешали посещать его. Вот одно из писем, написанное Лонгли в заключении:

«Итак, все кончено; кости брошены, и я осужден на смерть, не рассчитывая на сочувствие хотя бы одного лица из числа мне знакомых. Я знаю, что все вы надеетесь увидеть, как меня поведут на эшафот. Тогда ваша месть свершится полностью, и вы будете удовлетворены, увидев, как последняя опора уходит у меня из-под ног, а душа моя отлетает в вечность. И тогда, о люди, во имя Господа, я надеюсь, что все преступления кончатся, когда я оплачу этот свой ужасный долг перед законом.

Я с радостью оплачу его ради подрастающего поколения и надеюсь, что в конце концов закон одержит верх над беспутными личностями, так как, конечно же, вам известно — мои умственные способности вполне позволяют мне это осознать, — что мир обратится к варварству, если не соблюдать законы этой земли.

Конечно, жизнь сладка; и все же я не надеюсь, что смогу избежать карающей руки закона. Если бы я был прощен или бежал, взломав двери тюрьмы, это послужило бы дурным примером для юношей, которые имеют склонность стать людьми, преступающими закон.

У меня есть два любимых брата, они еще дети, но могут вырасти еще более отчаянными, чем я, и я надеюсь, что это будет для них предостережением, потому что я скорее согласен умереть, чем увидеть, что они ведут жизнь, подобную моей. И все же я верю, что был самым удачливым преступником, который когда-либо жил в Техасе, насколько я могу помнить.

Однако взгляните на меня сейчас. После всех побед, которые я одержал над своими врагами за последние де-сять-двенадцать лет, сейчас я отсиживаю самые тягучие и утомительные часы, днями и ночами вглядываясь в эту прекрасную землю, на которой я был свободен как птица многие дни и часы. И вот я здесь, в камере для преступников, в ожидании смерти, которая неизбежна. И все же, несмотря на это, я благодарен Всемогущему за то, что могу раскаяться в содеянных грехах и подготовить свою душу для последнего шага, который перенесет ее в царство неизвестного будущего, а также дать совет подрастающему поколению и сказать им о зле и опасностях беспутной жизни.

Много тех, которые не последуют моему совету. Но если я смогу послужить средством спасения хотя бы одной души от вечной погибели, то это будет мне наградой за это письмо, за все, что я написал с тех пор, как нахожусь в тюрьме. И вовсе не для того, чтобы все это обратилось в мою пользу, не ради хвастовства своими подвигами, но только ради того, чтобы предупредить подрастающее поколение о великой опасности и бессмысленности такой жизни, а тех, кто все же пошел по такому пути, — о том, что их жизнь может мгновенно оборваться и они не успеют приготовиться к будущему.

Я не из числа тех счастливцев, которых небо одарило хоть каким-то временем для совершения такого приготовления, и я думаю, что теперь должен посвятить каждое отпущенное мне мгновение добрым делам, после того как я зря растратил так много драгоценного времени, за которое я мог бы принести пользу. Но теперь уже слишком поздно, но не поздно для молодых людей, которые прочтут это и которые благословенны обладанием счастливого дома и могут пользоваться христианскими советами родителей, которых я тоже когда-то имел, но никогда так и не воспользовался такой возможностью.

И теперь, юноши, помните те дороги, которыми шел Билл Лонгли, не слушаясь родителей, и, когда вы станете поступать дурно, вспомните, что тропы зла ведут всегда к более широкой дороге далее до тех пор, пока не покажется вам дурным, если вы пойдете по неверной дороге. Моим первым шагом было непослушание, затем — потребление виски; следующий шаг — ношение пистолета; потом — азартные игры и, наконец, убийство, и, как я предполагаю, последним шагом станет виселица. Надеюсь, что обвинение никогда не падет на головы моих отца и матери, потому что они пытались правильно воспитать меня».

Билл Лонгли предстал перед судьей И. Б. Тернером в городе Гиддингсе 3 сентября 1877 году. Он был приговорен к повешению.

День приведения в исполнение приговора выдался пасмурным и душным. Свинцовое небо угрожало дождем. Люди собрались рано — к половине второго часа дня более четырех тысяч человек толпилось вокруг виселицы, было много негров.

Власти, опасаясь беспорядков, направили к месту казни роту пехоты под командованием капитана У. Д. Маклен-нана и сорок конных полицейских под командованием капитана С. Л. Ригглтона. Плотники трудились все утро, сооружая виселицу, и она была готова всего за несколько минут до наступления установленного часа. Все это время возбужденные зрители сидели или стояли вокруг, дожидаясь, когда «поднимется занавес». Один заметил:

— Боже, можно подумать, что сам президент Хейс приехал в Гиддингс. Если бы он и вправду приехал, не думаю, чтобы посмотреть на него пришло больше народу.

В половине второго шериф Джим Браун во главе вооруженного конвоя отправился за Лонгли в тюрьму. За последнее время между Брауном и Лонгли возникло взаимопонимание, как между отцом и сыном. Браун открыл дверь камеры и увидел Билла, сидящего на койке. Последний улыбнулся и приветливо помахал рукой: — Привет, Джим.

Шериф набрал в легкие побольше воздуха и произнес:

— Ну, Билл, время седлать лошадей. — Голос его дрогнул и понизился до шепота. Он старался избегать взгляда Билла.

— Я вот сидел и прислушивался, как они возводят это сооружение, — сказал Билл после небольшой паузы. — Интересно будет увидеть, как оно выглядит. Никогда в жизйи не видел виселицу, — он рассмеялся собственной шутке и зажег большую сигару.

— Извини, что приходится делать это, — пробормотал шериф, пока возился с наручниками, надевая их на запястья Билла. — Эти проклятые штуки — самые неудобные изо всех, что я видел. Извини, что приходится пользоваться такими.

— Ничего, Джим. Давай. Мне не терпится выбираться отсюда. Билла вывели на улицу между двумя линиями пехотинцев, и все направились к крытому фургону. Четверо стражников с двустволками уже сидели там, и Лонгли занял место впереди между ними (по двое с каждой стороны от него). Пятый стражник сел на козлы рядом с возчиком.

Конные полицейские ехали впереди и сзади, а пехотинцы шли по бокам.

Проехав сквозь толпу, фургон остановился у виселицы. Без малейшего колебания Лонгли легко спрыгнул на землю и задержался у первой ступеньки лестницы, ведущей на эшафот, чтобы критическим взглядом нуть все сооружение. Затем он, словно впервые, обратил внимание на солидную охрану и громадную толпу:

— Ожидаете прибытия короля, шериф? Как-никак, а аудитория приличная, да еще регулярная армия.

С этими словами Лонгли обернулся и взглянул на веревку, болтавшуюся на перекладине виселицы.

— Проклятая штука выглядит довольно прочной. Отлично.

Он сделал пару шагов вверх, надавливая на каждую ступеньку всем своим весом, словно проверяя ее прочность.

— Обратите внимание. Ступеньки прогибаются. Я не хочу сломать себе шею, — засмеялся Билл.

У края платформы была небольшая короткая скамейка, и Лонгли, усевшись на нее, попросил глоток воды. Кто-то передал ему ковшик, и он с удовольствием опорожнил его, снова вставил в рот сигару и продолжил исследование виселицы.

— Это первый случай законного повешения в округе Ли, и я надеюсь, что другого не будет. Мне предстоит выполнить печальную и неприятную обязанность, но это должно быть сделано.

Голос подвел шерифа, и он стал судорожно рыться в кармане в поисках какой-то сложенной бумаги. Наконец он развернул ее:

— А сейчас я обязан прочитать смертный приговор, — и он, громко начав чтение, заканчивал его почти шепотом.

Лонгли, все еще сидевший на скамейке на другом конце платформы, казалось, был личностью, менее всех заинтересованной во всей этой процедуре. Шериф кончил читать и кивнул Лонгли, чтобы тот выступил вперед.

— Теперь говори ты, Билл,, говори все, что пожелаешь. Это твое последнее слово.

Лонгли похлопал шерифа по руке, словно прощая его процедурные промахи, и сделал шаг вперед. Вынув сигару изо рта, чистым голосом, звуки которого доносились до каждого из стоявших в толпе, он заговорил:

— Мне мало что остается сказать, но мне неприятно умирать в окружении многих врагов и немногих друзей. Я надеюсь, что вы простите меня за все, что я сделал. Я уже простил тех, кто сделал что-то мне. Бог уже простил меня, и я благодарен ему больше, чем любому из вас. Я знаю, что сейчас умру. Мне не хочется умирать, потому что все мы не любим умирать, когда приходит время. Но я убил многих людей, которые так же не хотели умирать, как и я теперь. Если у меня здесь есть мои друзья, которые захотят за меня отомстить, я надеюсь, что они забудут об этом, так как это дурно. Я слышал, что в толпе присутствует мой брат Джим, Надеюсь, что нет. Но если это так, надеюсь, что он оставит мысль о мести и просто помолится за меня, о чем я прошу и других. Я сам слишком часто мстил и должен быть наказан за это. Это долг, который я должен заплатить за свою бурную жизнь. Когда он будет оплачен, все кончится. Мне больше нечего сказать.

Он снова взял сигару в рот, потом быстро вынул ее, как Только священник начал читать молитву.

Лонгли поцеловал шерифа Брауна и отца Спилларда, затем снова занялся сигарой, поднял вверх свои скованные руки и обратился к толпе сильным звучным голосом:

— Прощайте все, прощайте!

На голову Билла надели черный колпак, и сигара, выпав из-под него, дымя, осталась лежать на сосновых досках у его ног. Приговоренному связали руки и ноги, на шею набросили петлю. Раздалась команда. С громким стуком провалился люк — и тело Дикого Билла Лонгли упало вниз на двенадцать футов и внезапным рывком было остановлено. Железный стержень, который снизу держал люк на месте, ударил Билла по ногам во время падения. Когда тело полетело вниз, веревка скользнула по перекладине виселицы, нависшей над платформой, и Лонгли коснулся коленями земли. Шерифу Брауну и двум его помощникам пришлось подтягивать тело вверх и снова закреплять веревку.

Через одиннадцать минут доктора Джонсон, Филдс и Гасли объявили, что преступник мертв. Когда срезали веревку, шериф Браун взял Билла руками за голову и повернул ее на 180°. Затем тело Билла Лонгли поместили в крытую повозку, и останки отвезли на кладбище и похоронили в грубом сосновом ящике за пределами железной ограды.

(К. У. Брейхан. Великолепная семерка. — М., 1992).

БРИТВА СРЕДИ УЛИК.

8 мая 1885 года в большом, до отказа заполненном зале будапештского суда началось слушание дела Имре Валентина, обвинявшегося в убийстве и краже.

На скамье подсудимых сидел худощавый молодой человек. Внимание публики, в основном женщин, было приковано к нему.

Улики, лежавшие на столе в зале заседания, заслуживают особого внимания.

Среди прочих улик там находилась и обычная бритва. Когда во время разбирательства судья стал рассматривать лезвие, то увидел, что на нем в двух местах были щербинки длиной в несколько миллиметров. Казалось, что острой бритвой пытались разрезать какой-то твердый предмет. Среди улик находился еще и желтый конверт. В этом конверте лежали два стальных осколка, наклеенных на белый картон.

Затем судья взял в руки картон и внимательно исследовал два осколка. Цвет поверхности осколков, видимый на них след заточки полностью совпадали с цветом поверхности лезвия бритвы.

Председатель диктовал протоколисту: «Суд осмотрел улики за номером 5 и номером 6, представленные королевской прокуратурой: обнаруженную у обвиняемого Имре Валентина бритву с черной ручкой и найденные медэкспертами два металлических осколка. После непосредственного осмотра суд установил, что упомянутые два осколка откололись от лезвия принадлежащей Имре Валентину бритвы».

В практике венгерских королевских судов два мельчайших металлических осколка были новыми уликами.

Двадцатипятилетний легкомысленный молодой человек получил в наследство несколько тысяч форинтов. Он думал, что деньги у него будут вечно, и последовал примеру «золотой молодежи» того времени.

Он числился студентом, но вместо университета посещал различные злачные места. В одном из них он познакомился с Воронкой. Молодая девица имела за плечами бурное прошлое. Несмотря на свою молодость, она уже объездила многие провинциальные города и была завсегдатаем большинства увеселительных мест Будапешта. Ее связи с мужчинами отнюдь нельзя было назвать бескорыстными. Кроме подарков и денежных сумм, которые она получала время от времени, она регулярно получала деньги от многих поклонников. Одни из них содержал для нее элегантную квартиру в центральной части города.

Связь Воронки и Валентина была чистой и безоблачной до тех пор, пока карманы молодого человека были полны денег. После этого женщина старалась избавиться от ставшего обременительным поклонника.

Молодой человек, осознав положение, решил убить женщину. Он зарезал свою жертву бритвой в ее квартире. Во время совершения преступления в квартире находилась крестница Воронки одиннадцатилетняя Ро-жика. Ребенок был свидетелем преступления, и его Валентин тоже убил.

Следствие по делу Валентина шло месяц. Он и не пытался отрицать свою вину.

— Признаю, я убил ее, — сказал он. — Я не мог перенести, что она бросит меня, выбросит, как тряпку.

Осколки лезвия бритвы, послужившие уликой на заседании суда, были обнаружены во время внимательной работы судмедэкспертов. При вскрытии они обнаружили их застрявшими в кости.

(Г. Катона, И. Кертес. По следам преступления. — М., 1982).

СОНЬКА ЗОЛОТАЯ РУЧКА.

Некогда она была чрезвычайно популярна в преступном мире... Журналист В. Дорошевич назвал ее в 1903 году «всероссийски, почти европейски знаменитой», а А. Чехов, побывавший на Сахалине в 1890 году, не поленился заглянуть в глазок одиночной камеры, где томилась преступница, и упомянул ее в своей книге.

Бульварный романист И. Рапхов, известный под псевдонимом графа Амори, написал роман о ее приключениях, по нему в 1915 году был сделан первый многосерийный детективный фильм русского дореволюционного кино — весьма, впрочем, далекий от реальности.

Кто же была на самом деле эта легендарная преступница — Сонька Золотая ручка?

В ее деле не сохранилось метрического свидетельства о рождении, но, судя по другим источникам, она родилась в местечке Повоизки Варшавского уезда в 1816 году и была записана по фамилии отца, мелкого торговца и ростовщика, как Шейндля-Сура Лейбова Соломониак.

Детство Шейндли прошло в среде торговцев, скупавших краденое, ростовщиков, контрабандистов. Она видела сбыт фальшивых денег, была свидетелем многих воровских сделок, посещала «хавиры» (квартиры), где преступники общались с «блатыкайными» (скупщиками краденого), и выполняла поручения этих людей. В семье говорили на идиш, по-польски, по-русски.

Шейндля уже в 15 лет хорошо говорила и по-немецки, а позже освоила французский. Среднего образования она так и не получила, хотя обладала прекрасной памятью и математическими способностями.

Сохранился акт от 1864 года о ее бракосочетании в Варшаве с неким торговцем И. Розенбандом. Однако после рождения дочери она сбежала от мужа, захватив с собой ребенка и пятьсот рублей из бумажника супруга. '

Деятельность Шейндли на уголовном поприще началась с мелких краж в 14-15 лет. В апреле 1866 года ее задержали с украденным чемоданом в подмосковном городе Клин. Эта кража произошла на Николаевской железной дороге в вагоне третьего класса, где она сумела обворожить молодого юнкера Горожанского. Взяв его вещи, она сошла с поезда, но по пути в гостиницу была задержана. Сонька тут же заявила, что взяла чемодан по ошибке. Решением суда она была отдана на поруки, но вскоре сумела скрыться. Больше Сонька никогда с поличным не попадалась.

Постепенно она приобрела и" опыт, и смелость, подчинив весь свой интеллект воровской «профессии». В поле ее деятельности теперь появляются банкиры, иностранные дельцы, крупные помещики, ювелирные магазины, аристократические клубы, квартиры состоятельных людей. В семидесятые годы прошлого века Шейндлю уже именуют Сонька Золотая ручка, она приобретает известность в уголовном мире, становится любимицей «хевры», в воровских кругах ее зовут «мамой».

Сонька создала свою шайку, куда входили ее родственники, многочисленные бывшие мужья, доверенные лица и даже шведско-норвежский подданный Мартин Якобсон. Они часто собирались в Москве и других городах, хотя жили за тысячи верст друг от друга. Члены шайки безоговорочно подчинялись Соньке как шефу и финансовому директору.

Сфера ее деятельности захватывала Москву, Петербург, Варшаву, Одессу, Ростов-на Дону, Таганрог, Ригу, Киев, Кишинев, Харьков, Саратов, Астрахань, Екатеринбург, Нижний Новгород и т. д. Золоторучка приобрела и международную известность, разъезжая по Европе, не раз посещая Рим, Париж, Ниццу, Монте-Карло и т. д. Впрочем, Сонька предпочитала Германию и Австро-Венгрию. Многие по ошибке считали Соньку одесситкой, но она просто любила этот город, где ей часто везло и где жили родители ее последнего мужа, опытного железнодорожного вора Михеля Бловштейна, здесь же жил ее молодой любовник Вольф Бромберг. Известно, что у нее был дом в Одессе, где одно время жили ее дочери.

Была она стройной женщиной небольшого роста, с изящной фигурой, правильными чертами лица и каким-то особым сексуально-гипнотическим притяжением, которое таилось в глубине ее черных глаз. В. Дорошевич, беседовавший с Сонькой на Сахалине, сказал, что ее глаза были «чудные, бесконечно симпатичные, мягкие, бархатные... и говорили так, что могли даже отлично лгать». Она одевалась всегда элегантно, по последней моде, носила дорогие парижские шляпки, оригинальные меховые накидки, украшала себя драгоценностями, к которым питала огромную слабость. Впрочем, ее внешний облик в значительной степени зависел от той роли, которую ей предстояло сыграть.

Сонька снимала номера в роскошных отелях, предпочитая жить инкогнито, а за границей, где она могла вести себя более свободно, чем в России, любила с шиком прокатиться в изящном экипаже с лакеем на козлах, например, по Елисейским полям в Париже или по набережной Ниццы. Излюбленными местами ее отдыха были Крым, Пятигорск и модный курорт Мариенбад, где она выдала себя за титулованную особу — благо у нее всегда был с собой набор самых разных визитных карточек. Сонька не считала денег, не копила их на черный день и жила в свое полное удовольствие. Для нанятых ею за большие деньги квартир она приобрела богатую обстановку, будто бы собираясь здесь обосноваться надолго, и вдруг исчезала.

Сонька была порой циничной безжалостной воровкой, но в ней нередко пробуждалась природная доброта, и она давала деньги нуждающимся, щедро оплачивала услуги своих помощников, выручала из беды многих «коллег» и знакомых, расходуя большие средства на подкупы влиятельных лиц. Есть свидетельства, что она помогала детям бедняков и содержала сиротский приют за границей. Еще в пятидесятые годы я слышал из уст старых одесситов, что Соньку часто видели в притонах, ночлежках и работных домах, в бедных густонаселенных одесских кварталах, где она сидела за семейным столом, как своя. Это объясняет, почему многие простые люди предупреждали Соньку об опасности и часто укрывали ее от преследователей. Тут нельзя не вспомнить два случая, получивших широкую огласку.

Узнав из газет, что обворованная ею женщина — вдова бедного чиновника, получившая после смерти мужа единственное пособие в 5000 рублей, она установила почтовый адрес потерпевшей и отправила ей по почте украденные деньги, сопроводив их следующим письмом: «Милостивая государыня! Я прочла в газетах о постигшем вас горе, которого я была причиной по своей необдуманной страсти к деньгам, шлю вам ваши 5000 рублей и советую впредь поглубже деньги прятать. Еще раз прошу у вас прощения, шлю поклон вашим бедным сироткам».

Вторая история такова. Однажды, открыв гостиничный номер, она увидела спящего молодого человека с бледным и потным лицом. На столе горела свеча, рядом с ней лежали револьвер и письма, адресованные прокурору, полицмейстеру, хозяину гостиницы и т. д. Сонька прочла только письмо, обращенное к матери, и узнала из него о трехстах рублях казенных денег, которые он послал на лечение тяжелобольной сестры. Молодой человек сообщал о том, что пропажа денег обнаружена, извинялся за долгое молчание и убеждал свою «дорогую и любимую матушку» спокойно принять весть о его самоубийстве как о единственном уходе от бесчестья. Взволнованная Сонька положила на стол пятисотрублевую купюру и тихо вышла из комнаты. Может быть, в эту минуту она думала о своих дочерях, воспитанием которых почти не занималась. Известно, что Сонька нежно любила своих дочек и тратила большие средства на их воспитание и образование, сначала в России, где у них были гувернантки, затем во Франции. Однако она не стала счастливой матерью — дочери отказались от нее.

Ей приписывают изобретение краж под «кодовым» названием «гутен морген» («доброе утро»). Шикарно одетая, с чужим паспортом, она появлялась в лучших гостиницах города и тщательно изучала расположение всех комнат, входов, выходов, коридоров. Нередко сам швейцар, получивший от представительной дамы несколько целковых, показывал ей номера, давал информацию о проживающих. Рано утром, когда постояльцы крепко спали, Сонька проникла в гостиницу через черный ход. На ней была модная красивая одежда, драгоценности — она «искала доктора или акушерку». Убедившись в своей безопасности, надевала мягкие войлочные туфли и проникала в нужные ей номера.

Бывало, ее заставали врасплох — она начинала спокойно раздеваться, якобы готовясь к отдыху в своем номере. Заметив «постороннего», испуганно вскрикивала, прижимая платье к груди, а постоялец, рассмотрев хорошо одетую даму, начинал ее успокаивать. Тогда Сонька, смущенная, растерянная, торопливо покидала «чужой номер»...

Как-то в конце семидесятых годов прошлого века на одесской квартире Соньки, близ толкучего рынка, побывал с проверкой работник местной полиции Виталий фон Ланге. В этом жилище-притоне он обнаружил оригинальное платье Соньки, специально приспособленное для краж в магазинах. Оно было прочно сшито с нижней юбкой, имело сверху широкий разрез и, в сущности, представляло собой мешок, куда можно было спрятать даже небольшой рулон ткани.

Осуществляя воровские, планы, Сонька нередко разыгрывала со своими помощниками небольшие спектакли на Ьснове заранее продуманной «драматургии». Как-то на балу в одном из аристократических клубов она упала без чувств. Поднялся страшный переполох, и «больную» вскоре увезли. Только через десять-пятнадцать минут обнаружилось, что у многих дам и кавалеров исчезли часы и кошельки: сообщники Соньки знали заранее, у кого и что брать.

В тифлисский ювелирный магазин зашли две богато одетые женщины и завели непринужденный светский разговор о том, какие драгоценности купить для большого благотворительного бала у губернатора. Хозяин услужливо предлагал дамам все новые и новые украшения с бриллиантами и драгоценными камнями. Наконец, обе женщины приобрели все необходимое на 30 000 рублей. Одна из них (Сонька) попросила хозяина упаковать купленное и спросила:

— У вас есть телефон? Я хотела бы переговорить с мужем. Вдруг он не одобрит мой выбор...

— А кто ваш муж?

— Директор нового городского банка.

— Как же-с, как же-с... знаю. Но телефона нет.

— Я поеду к нему и покажу покупку. Вы согласны? Оставляю вам в залог свою приятельницу, — пошутила она.

Прошло около часа, и вдруг в магазин стремительно вошли два молодых человека в котелках и черных костюмах. Представившись агентами полиции, они сообщили, что дама, только что сделавшая дорогие покупки, известная воровка, которая задержана и находится в руках полиции. Обыскав оставленную в залог «компаньонку», они увезли ее на извозчике, сказав хозяину, что он может получить свои драгоценности в полицейском участке. Вскоре обескураженный хозяин узнал, что посещала его воровская шайка, которая бесследно исчезла.

Сонька любила заходить во французский ресторан на Екатерининской площади в Одессе. Однажды она услышала разговор за соседним столиком:

— Знаете, кто сидит недалеко от нас у окна? Это Даг-маров, миллионер, хозяин банкирской конторы и антикварного магазина в Астрахани.

Сонька нашла повод тут же познакомиться с Дагмаро-вым, представившись владелицей имений на Волге княгиней Софьей Андреевной Сан-Донато, нуждающейся в услугах его банкирской конторы.

— Сейчас я еду в Москву, — сказала она, — у меня есть там чрезвычайно важные дела.

— А нельзя ли поехать вместе с вами? — спросил Даг-маров. Через два дня «княгиня Сан-Донато» и Догмаров оказались в отдельном купе. Сонька кокетничала вовсю и не торопила события. Перед ней на столике лежала коробка французских шоколадных конфет. Она спросила: «Вам не трудно пойти в буфет и принести ликера? Л думаю, он нам не повредит». Как только Догмаров ушел, Сонька извлекла из саквояжа маленький шприц и «заправила» несколько шоколадных конфет снотворным. Пришел Догмаров, и Сонька грациозным движением руки положила влюбленному соседу прямо в рот первую, вторую и третью конфетку... Банкир через некоторое время погрузился в глубокий сон, а она вытащила из кармана спящего бумажник с толстой пачкой крупных купюр, сняла с руки часы, вытащила из галстука булавку с крупным бриллиантом. Затем надела пальто и шляпку, незаметно перешла в вагон второго класса и вышла на станции Раздельная...

«ВЕТОШНЫЙ КУРАЖ».

На судах, в полицейских участках Соньке предъявляли многочисленные обвинения в кражах, мошенничестве, организации преступных групп и т. д. Но, пойманная с поличным только один раз, она упорно отрицала свою вину, блестяще изображая порядочную честную женщину, с апломбом осуждающую преступный мир и не понимающую, как вообще ею может интересоваться полиция. Это необходимое для вора высокой «квалификации» качество называли тогда в уголовной полиции «ветошным куражом» (от слова «ветошный», т. е. честный).

Примерно пятнадцать лет ее «трудовой» жизни прошли в угаре больших воровских успехов, когда она ускользала от возмездия, хотя нередко «венчалась», то есть попадала под суд. Пять раз воровку судили в Варшаве, но она добивалась того, что ее оставляли только на подозрении. В Петербурге ее приговорили к тюремному заключению за воровство на дачах близ столицы России. Она судилась и в Киеве, и в Харькове... Иной раз ее оправдывали, но чаще всего приговоры просто не успевали привести в исполнение.

В 1870 году она убежала из приемного покоя Литейной части, оставив полицейским изъятые деньги и вещи. В 1872 году Киевская палата уголовного и гражданского суда приговорила Соньку к лишению прав состояния и шести месяцам тюрьмы, однако осужденной удалось скрыться из Старо-Киевской полицейской части.

За Сонькой охотилась полиция ряда городов Западной Европы. В Будапеште, где она приобрела мебель для снятой там роскошной квартиры, были арестованы все ее вещи по распоряжению королевской судебной палаты. В 1871 году лейпцигская полиция отдала Соньку под надзор Российского посольства, а весной следующего года она снова оказалась в Лейпциге, попав в орбиту внимания разгневанной местной полиции. В начале семидесятых годов Соньку задержали в Вене, где ей помогал известный вор Вейнингер. Очаровав галантных полицейских, она дала подписку о невыезде, потом заложила в столице Австро-Венгрии четыре бриллианта, получила деньги и исчезла.

В течение нескольких лет, в семидесятые годы, у нее, по подсчетам полиции, было произведено шесть обысков, однако добытые улики не подтверждались свидетельскими показаниями.

В марте 1879 года по распоряжению обер-полицмейстера Москвы Шейндлю-Суру Блювштейн высылают за границу. Но через несколько месяцев она нелегально появляется на Нижегородской ярмарке, где у нее всегда было много дел, затем уезжает в Одессу, предполагая отсюда отправиться со своим любовником Вольфом Бромбергом в Вену или Париж. Ее планам не суждено было сбыться. В жизни Соньки наступил тот неповторимый рубеж, который стал началом конца ее «карьеры».

В конце семидесятых Шейндля Блювштейн во многом растеряла свою бдительность и «ветошный кураж», она с трудом укрывается от преследования полиции. Имя Золотой ручки часто фигурирует в прессе, ее фотографии имеются в полицейских участках. Соньку даже узнают на улицах. Ряд серьезных неудач, грубых просчетов и ошибок Соньки во второй половине 70-х объясняются ее увлечением молодым одесским мещанином Вольфом Бромбергом, известным «мархиваером», который начал свою воровскую жизнь с восьми лет и даже у своих собратьев по профессии вытаскивал из карманов бумажники.

Вольф Бромберг был одержим страстью к картам, часто проигрывал и оказался требовательным альфонсом, требовавшим у Соньки крупные суммы. Сонька в это время чаще, чем прежде, шла на неоправданный риск, стала алчной, раздражительной и даже опустилась до карманных краж. Наконец, в Одессе полиция арестовала ее вместе с Бромбергом. Власти начали готовить большой уголовный процесс, который должен был положить конец ее деятельности.

Митрофановский зал Московского окружного суда, где с участием присяжных заседателей с 10 по 19 декабря 1880 года проходил суд над Золотой ручкой, был заполнен самой разношерстной публикой, привлеченной громким именем преступницы. Под судом оказалось и несколько ее сообщников. Все, что происходило на суде, привлекло внимание многих газет и оставило десятки томов судопроизводства. Огромный материал для процесса собрала сыскная полиция, работавшая в России и за рубежом.

«Скамья подсудимых, — сказал один из участников процесса, присяжный поверенный А. Шмаков, — была занята женщиной, которая заткнет за пояс добрую сотню мужчин». На столе перед судьями, присяжными, адвокатами были разложены бесчисленные вещественные доказательства: футляры с драгоценными камнями, золотые портсигары, кольца, броши, бриллиантовые ожерелья, позолоченные столовые приборы...

Шейндля Блювштейн начала с того, что заявила суду: «Я не та, за которую вы меня принимаете. Настоящая Сонька Золотая ручка — это женщина по имени Иах-вет Гиршберг из Одессы». Однако свидетели опознали Шейндлю-Соньку. Были приведены данные о ее семье в Варшаве. И все-таки против Соньки не было прямых улик. На заседание суда не явились многие важные свидетели. Понимая все это, Сонька продолжала разыгрывать оскорбленную невинность. Особенное возмущение у нее вызывали революционные прокламации, подброшенные ей на квартиру полицией. Все десять дней судебного заседания она вела упорную и цепкую борьбу.

Обвинители были настойчивы: они напоминали.

Шейндле о ее роскошном образе жизни в России и за границей, и о заложенных в ломбарде вещах, и о регулярных переводах крупных денежных сумм в банки Курска, Нижнего Новгорода и других городов, и о не-удавшихся попытках хищения вещей в гостиницах.

— Где вы взяли два кинжала в серебряной оправе, кавказский пояс, ермолки, шитые серебром и, наконец, этот револьвер?

— Кинжалы я выиграла в лотерею, ермолки принадлежат моему племяннику, а револьвер достался мне во время игры в аллегри...

— А зачем вам столько обручальных колец?

— Они мне доставались от мужей... Да и потом я то худела, то полнела... Мне были необходимы кольца разной величины.

В течение всего процесса Сонька сохраняла выдержку, была уверена, находчива и позволяла себе даже шутить. Саркастически улыбаясь, она вдруг сказала свидетелю Толстинову: «Николенька, много ли мы с тобой воровали?» Раз, видя, как одна из потерпевших, волнуясь, рассматривает драгоценности, громко сказала: «Сударыня, не волнуйтесь, эти камни и бриллианты поддельные».

Прокурор предъявил ей обвинение не только в кражах, но и в организации преступлений, пообещал, лишив всех прав состояния, сослать на поселение в «отдаленнейшие места Сибири». Ее сообщников приговорили к содержанию в исправительно-трудовых ротах от одного года до трех лет, а любовник Соньки, девятнадцатилетний Бромберг, получил всего лишь шесть месяцев содержания в рабочем доме.

В 1881 году Сонька очутилась в одной из деревень Красноярского края, но на поселении жила довольно свободно.

Пришло лето 1885 года, и Сонька совершила давно задуманный побег из Сибири. Однако в декабре того же года смоленская полиция получила сообщение о том, что Сонька выехала из Тулы, где тогда существовала знаменитая воровская биржа, и держит путь в Смоленск. Выйдя из поезда, она оказалась в руках полиции.

На суде Сонька не отрицала своей вины. Немало пережив и в ссылке, и в тюрьме, она стремилась пробудить сострадание в сердцах судей и со слезами на глазах заявила: «Я бежала не от наказания... Мне так хотелось повидать моих дорогих дочек...» Представитель суда П. И. Отто вспомнил, что в голосе этой еще довольно молодой женщины «звучала нотка душевных страданий». Но на этот раз приговор был суров: за побег из Сибири Шейндля Блювштейн получила три года каторжных работ и, кроме того, была приговорена к сорока ударам плетьми.

Однако в тюрьме Сонька не теряла времени даром. Она влюбила в себя рослого и красивого тюремного наблюдателя Михайлова. В ночь на тридцатое июня он совершил с ней побег из смоленского острога. Полиция приняла все меры к розыску «сухощавой брюнетки небольшого роста» по прозвищу Золотая ручка и ее бывшего тюремщика. Только четыре месяца Сонька наслаждалась свободой...

Летом 1888 года Соньку привезли в Одессу, откуда ей предстояло длительным морским путешествием отправиться на остров Сахалин. На набережной Карантинного мола собралось много одесситов, провожавших осужденных. У причала уже стоял пароход Добровольного флота «Ярославль», который был, в сущности, плавучей тюрьмой. По сообщениям газет, взглянуть на Соньку пришли одесский градоначальник и полицмейстер. На двух больших палубах «Ярославля» были установлены камеры-клетки с решетками из толстого дюймового железа. Особо опасные преступники находились в тюрьме. Раздался протяжный гудок, и пароход оторвался от причала. Арестанты надрывно запели: «Прощай, Одесса, прощай, карантин, меня посылают на остров Сахалин...».

Через пять с половиной месяцев измученная тяжелым рейсом Сонька прибыла в небольшое поселение Александровский пост, или Александровск-на-Сахалине.

Сахалинская эпопея была самым трудным и трагическим периодом в жизни Шейндли-Суды Блювштейн, темпераментной и незаурядной женщины, столь безрассудно растратившей свою огромную энергию.

Вначале она жила вне тюрьмы, на правах вольного жителя. Но не все было спокойно в этом крохотном городке с тюремными бараками, с потемневшими от времени избами, где каторжные добывали уголь. Пока Сонька находилась на свободе, произошло ограбление и убийство. Многие островитяне были убеждены, что Сонька имела прямое отношение к этим делам.

Тогда, переодевшись солдатом, она пускается в бега. Сонька идет по глухим местам, окруженным труднопроходимыми лесами с трясиной, болотами, горами полусгнившего валежника, обилием кровожадной мошкары, идет без запасов пищи, рискуя встретиться с хищниками. Уже к концу следующего дня ее задерживают. Наказание за побег было слишком суровым для женщины: ее подвергли публичной порке розгами в одной из больших общих камер Александровской тюрьмы. Во время этой экзекуции, которую выполнял дюжий палач-уголовник Комлев, она потеряла сознание.

Два года и восемь месяцев Сонька носила ручные кандалы и содержалась в одиночной камере с крошечным окном, закрытым густой решеткой. Спала на узких дощатых нарах, укрывшись овчинным тулупом, и ходила по холодному сгнившему полу. Для такой деятельной натуры одиночное заключение было самым страшным наказанием. В тюремных бараках и камерах заключенных душил зловонный воздух, стены верхних деревянных зданий промерзали насквозь. Неудивительно, что к сорока пяти годам Сонька поседела, осунулась, превратилась в худенькую старообразную женщину с изможденным, помятым лицом, но волевым взглядом. А. П. Чехову, видевшему ее в 1890 году, не верилось, что «еще недавно она была красива до такой степени, что очаровала своих тюремщиков...».

У многих арестантов Сонька пользовалась немалым авторитетом. Они почтительно называли ее Софьей Ивановной и часто говорили: «баба-голова». Другие же недоверчиво говорили: «Не Сонька это, а сменщица, подставное лицо. Настоящую так и не поймали!».

Фотография Золотой ручки, изображавшая, как заковывают ее в кандалы, продавалась, как местная достопримечательность пассажирам и матросам пароходов, приходивших на Сахалин.

Отсидев свой срок, Сонька должна была остаться на вольном поселении. Здоровье ее серьезно пошатнулось, но она нашла в себе силы стать хозяйкой небольшого квасного заведения, местного «кафешантана». Сама варила квас, торговала из-под полы водкой и даже организовала тайную торговлю краденым, на что начальство, бравшее взятки, смотрело сквозь пальцы. Личная жизнь Соньки с жестоким рецидивистом Николаем Богдановым, верившим только в свой кулак, стала невероятно тяжелой. Она мечтала хоть бы глазком взглянуть на знакомые российские места, на Одессу, на дочерей, подавшихся к ее неудовольствию в опереточные артистки. Сказав об этом журналисту В. Дорошевичу, она горько добавила: «Мне немного осталось жить».

Больная, ожесточившаяся, огрубевшая Сонька все же не была сломлена до конца. Она решилась на новый побег и покинула Александровск. Но это был лишь жест отчаяния, последний рывок к свободе. Нет сомнения: Сонька сознательно пошла на гибель. Эта женщина смогла пройти лишь расстояние около двух верст и, потеряв силы, упала. Ее в тяжелом состоянии нашли конвойные при обходе. Через несколько дней она умерла. (А. Бернштейн. // Уголовное дело. 1996, № 2).

СТРАШНАЯ ДРАМА В ЛИГОВЕ.

Это двойное убийство было совершено в ночь с 15-го на 16 июня 1886 годй. В Лиговском лесу утром 16-го числа был найден голый труп задушенного человека, а через какой-нибудь час в лесу за Пановым нашли еще труп также задушенного человека и также совершенно раздетого. Первый принадлежал Горностаеву, а второй — молодому человеку, студенту духовной академии, сыну псаломщика Василию Ивановичу Соколову.

Розыск был произведен по свежему следу, и убийцы вскоре были арестованы. Один из них, 20-летний парень, служил стрелочником на Балтийской железной дороге подле красного Села. Звали его Феоктистом Михайловичем Потатуевым, и в страшной литовской драме он был только свидетелем и отчасти помощником. Главным действующим лицом был его двоюродный брат, динабургский мещанин Иван Ефимович Сумароков. Оба они в преступлении сознались, и главный убийца, Сумароков, поведал следующий страшный рассказ.

— Приехал я к Феоктисту, к брату то есть, — начал свою повесть Сумароков, — и пошли мы с ним в Красное Село в трактир... Он свободным был. Сидим, пиво пьем, а тут, глядь, земляк подошел, Горностаев. Сел с нами. Человек он был богатый, со средствами... торговлей занимался. Я почитал, что при нем рублев сто будет, а потом всего семь рублей и сорок копеек оказалось. Сидим пьем... Скоро 10 часов пробило. Я и говорю: едем в Питер? Ну, взяли из буфета пару пива и поехали. Приехали в Лигово, а тут пересадка. Поезда ждать надо. Я и говорю: пойдем, ребята, пиво в лесу выпьем. Погода такая чудесная. Теплынь. Ночь светлая, ясная... Ну, и пошли. На опушке сели и пиво выпили, а потом я и говорю: пойдем прогуляемся в лесу. Я впереди шел, Горностаев за мной, а сзади Феоктист. Тропка была узенькая. В лесу темно. Тут мне и пришло на мысль убить Горностаева.

Я остановился и ногу вперед выставил. Горностаев через нее да на землю, а я вмиг на него насел. «Что ты?», — стал кричать земляк, а я его носом в землю, а потом снял со штанов ремешок да ему на шею и стал тянуть. Все это в минуту произошло. Ну, похрипел он, рукой махнул и кончился. Задохся, то есть. Тут я встал, начал деньги искать. Всего 7 рублев с копейками нашел... После этого раздели мы его, пальто я велел Феоктисту на себя надеть, пиджак под свой одел, а остальную мелочь в рубашку убитого узелком завязал. Сделали мы все это и пошли прочь. Ехать нам было уже нельзя: 11 часов ночи было, ну, мы с Феоктистом и пошли в село Па-ново. К счастью, и кабак был еще отперт... Тамошние парни гуляли, мы тоже выпили, закусили и пошли назад. Только отошли, а у кабака шум.

Прошли еще... к лесу шли... слышим, бежит кто-то за нами и нам кричит. Мы остановились, тут к нам молодой господин подбежал. «Где, спрашивает, тут урядник живет? Меня, говорит, у кабака мужики обидели. Я жаловаться хочу. Где Урядник?» А меня злость все сосала, что я у Горностаева денег не нашел. Увидел его, и сейчас в голове мысль явилась. «Мы, говорю, знаем, где урядник! Мы вам покажем; пожалте с нами!» Он и пошел. Пошел сзади и все жалуется, как его у кабака обидели.

Фектист шепчет мне: «Куда ведешь его?» Я ему тоже шепотом ответил, что к уряднику. Он так и побледнел. Только подошли мы к самому лесу, господин вдруг и примолк. Я обернулся к нему: «Пожалте, говорю, к уряднику!» А он как вдруг откачнется, да вскрикнет и — побежал... Только со страху — не на дорогу, а по самой опушке метнулся. Я его нагнал и в спину. Господин упал...

— Упал... — начал снова Сумароков. — Я, как и в тот раз, ему на спину, и ремень на шею. Минут пять лежал на нем, а он, надо думать, чувств решился. Лежит, и хоть бы что. Только впоследок весь задрожал и ногами вскинул.

Сняли мы с господина всю одежду, сорочкой ему лицо прикрыли и пошли. Сперва леском, потом на шоссе, потом опять в лес. Там легли спать и до 6 часов спали. Встали и пошли в Петроград. А тут ломовой порожним едет. За сороковку он и довез нас...

Вот как просто и до ужаса хладнокровно было совершено в лесу, близ станции Лигово, двойное убийство!

(И. Д. Путилин. Среди грабителей и убийц. — Ростов-на-Дону, 1992).

БЛУД НА КРОВИ.

Это мертвящее душу преступление произошло на заре века — в декабре 1901 года. О нем с гневом говорила вся Россия. Люди задавались вопросом: откуда берутся столь жестокие выродки-убийцы? К сожалению, и по сей день никто на этот вопрос не дал вразумительного ответа.

Хирург Бородулин снимал второй этаж приземистого особняка в Хамовниках по соседству с усадьбой автора «Войны и мира» Л. Н. Толстого и пивоваренным заводом.

На первом этаже особняка проживал главный пивовар Хамовнического завода по фамилии Кара.

Семья пивовара (у супругов было трое детей — две дочки и сын) очень нравилась Бородулину. И он, еще не успевший достигнуть 30-летнего рубежа, втайне мечтал посвататься к старшей дочери — высокой и с царственной осанкой Марте. Последняя училась в консерватории и брала уроки у молодого талантливого Александра Гольденвейзера.

В тот морозный декабрьский вечер доктор пил чай. Внезапно внизу раздался какой-то глухой стук, словно упало что-то тяжелое. Доктор отложил книгу, которую читал, и прислушался. Внизу все было тихо. И вдруг в дверь их квартиры кто-то начал стучать и что-то выкрикивать. Едва Наталья сняла запор, как в квартиру влетел сын пивовара — 19-летний Александр. Жидкие длинные волосы были всклочены, взгляд лихорадочно блуждал, руки дрожали. Он производил впечатление спятившего с ума. Непонятно для чего Александр поднимал над головой зажженный фонарь. Юноша лепетал что-то невразумительное. Наконец он внятно произнес:

— Доктор, господин Бородулин... Я очень прошу... Явите милость! Скорее вниз!

Бородулин пытался успокоить юношу:

— Бога ради, придите в себя, Александр! Объясните толком, что стряслось?

Александр вытаращил глаза и прошептал:

— Вы не поверите, но там, внизу, одни трупы!

— Вы не в себе! Какие трупы?

Александр схватил руку Бородулина:

— Пошли, я всех покажу вам! Мертвая мамочка, мертвые сестренки. И очень много крови.

Осмотрев потерпевших, Бородулин тяжело вздохнул, обратился к своей служанке:

— Наталья, беги в полицию!

Через несколько минут в доме появились доктор Михайлович и помощник пристава Хамовнической полицейской части Холмогоров. Это был изящный человек лет тридцати, с порывистыми движениями, весь заряженный энергией и неукротимой жаждой деятельности.

— Раненую — малютку Гедвигу — отправить в клинику университета! — коротко распорядился Холмогоров. — Она приходила в себя? — Он поднял глаза на Бородулина.

— Нет, все время пребывала в забытьи. Но несколько раз произносила имя...

— Какое? — встрепенулся Холмогоров.

— «Василий».

— Кто такой?

Александр вздохнул:

— Это наш слуга. У нас он служит недавно. Мамочка взяла его без рекомендации. Он и убил! — Юноша вновь разрыдался.

— Ясно. Следует принять меры к розыскам слуги-убийцы. Он еще не успел далеко уйти. Поскольку дело архиважное, следует телефонировать самому Лебедеву... Посторонним покинуть помещение и дожидаться моих распоряжений в прихожей.

— Господин Кара, — опять обратился полицейский к Александру, — вы, пожалуйста, останьтесь. У меня будут вопросы. И вы, господин Бородулин, вместе с вашей служанкой — как понятые.

Холмогоров начал осмотр квартиры. Первым делом направились в небольшую темную (без дневного освещения) комнатушку Василия, которая располагалась под лестницей. Вся мебель состояла из узкой железной кровати с никелированными набалдашниками, украшавшими изголовье, разломанного шкафа, где лежали старая ситцевая рубаха и залатанные порты, да стола, аккуратно застланного свисавшей краями до пола прожженной клеенкой.

Доктор Михайлович; щеголь и известный покоритель дамских сердец, даже на дела выезжавший в модных лакированных штиблетах, не снимавший с носа золотого пенсне, приподнял клеенку. Под столом валялся окровавленный массивный колун.

— Я так и знал. — Холмогоров осторожно взял в руки колун. — Кровь совсем свежая, вот и волосы прилипли.

Затихший было Александр вновь запричитал:

— Мамочка, бедная моя мамочка... За что так тебя!

Когда осматривали спальню, появился Лебедев. Тщательно осмотрев место происшествия, задумчиво покачал головой и стал допрашивать Александра. Вопросов было много. Где муж убитой? Когда последний раз видели Василия? Что известно о нем, где Василий служил прежде? Где Александр находился во время убийства? Когда последний раз до убийства видели орудие преступления — колун? Кому он принадлежит?

Александр еще раз повторил то, что рассказывал прежде Холмогорову. Его душили рыдания.

Наталья, тоже призванная Лебедевым, добавила:

— Колун пропал еще осенью.

— Именно тогда в доме появился Василий?

— Так точно, ваше благородие. Именно! Их мамаша, — она кивнула на Александра, — все приказывали найти пропажу. А пропажа-то лишь нынче объявилась! — И Наталья тихо заплакала, кружевным платочком вытирая глаза и щеки.

Вдруг сильно хлопнула входная дверь, и в комнате появился Федор Гаусман, один из пивоваров. Он с порога закричал:

— Титова Василия поймали! Убийца весь в крови.

— Где он?

— В трактире Савельева, это за углом. Мои товарищи — Винтрих и Штерцер — его охраняют. Но он и так не убежит...

— Почему?

— Очень сильно пьяный. И мы его обыскали. В кармане — две золотые монеты по десять рублей.

Лебедев кивнул Холмогорову:

— Пойдите разберитесь!

Допрос свидетелей продолжался. Дотошней других была допрошена Наталья.

Из университетской клиники прибыл доктор Михайлович. Он грустно произнес:

— Гедвига Кара, не приходя в сознание, скончалась! Вскоре явился сияющий, довольный собой Холмогоров:

— Господин Лебедев, убийца во всем сознался! Это, как я и предполагал с самого начала, слуга Василий Титов. Я его отправил в тюрьму. Зипун, забрызганный кровью, я изъял как вещественное доказательство.

— А я что говорил! — Александр Кара аж подпрыгнул от счастья. — Ух, подлый убийца!

Лебедев устало поднялся со стула, потянулся, медленно повернул голову в сторону Холмогорова и спокойно произнес:

— Распорядитесь, чтобы слугу освободили. Он не виновен. Когда протрезвеет, возьмите с него подписку о невыезде — он нам понадобится как свидетель.

— Как освободить? Да он сам мне сказал: «Ну, я убил! И что? Нельзя, что ли?» Такой гнусный циник! Я протестую, я — к прокурору...

Лебедев добродушно усмехнулся:

— Коллега, поберегите нервы. В связи с настоящим делом они вам еще ой как понадобятся. Думаю, — он посмотрел на Александра, — это злодеяние войдет в историю криминалистики.

— Почему слуга не виновен? — не унимался Холмогоров.

— Потому что, когда Наталья закрывала после пациента на замок дверь, слуги Василия в доме уже не было. Оставались трое — доктор Бородулин, Наталья Шевлякова и вот этот! — Лебедев кивнул на Александра, нервно кусавшего ногти.

— Но слуга сам признался: «Убил».

— Кого? Курицу зарезал — может быть. Но, повторяю, в доме во время убийства его не было. Хватит разговоров!

Завыл, заголосил прыщеватый юнец. Повалился в ноги Лебедеву, придурковато загундосил:

— Простите, дяденька полицейский, я больше никогда не буду. Честное слово!.. Все расскажу как на духу.

— Думаю, не будешь! — грустно покачал головой старый сыщик. — Много негодяев я видел, но такого... Эх!

Лебедев распорядился:

— Этого — в Бутырку. Допросите его сегодня же, Холмогоров. А я поеду, посплю. Нас ждет громкое дело.

СТРИХНИН для..

Даже самое пылкое воображение не сумеет предугадать причину, по которой юнец решился на лютое дело.

30 марта 1900 года, по иронии судьбы ровно за год до начала судебного процесса, ученик выпускного 7-го класса реальной гимназии Александр Кара впервые отправился на уроки танцев Александра Цармана, солиста Большого театра. Известная в Москве школа помещалась на Смоленском бульваре в доме 51. Количество учеников было строго ограничено, а плата очень высокой. Доступ сюда имели дети только весьма богатых родителей.

И вот здесь будущему убийце партнершей при вальсировании досталась 18-летняя Клавдия Смирнова. Юнец по уши влюбился в новую знакомую. Можно предположить, что начинающая кокетка весьма способствовала зарождению сей страсти. Смирнова всячески заигрывала с Александром, но вольности умело допускала лишь в той дозе, в какой они были необходимы для разжигания интриги.

Юноша не пропускал ни одной репетиции. Чтобы Смирнова во время занятий была исключительно его партнершей, подарил ей золотое кольцо с дорогим изумрудом. Подарок был благосклонно принят, и несколько уроков девица танцевала только с новым знакомым. Потом, к ревностным страданиям Александра, она все чаще становилась в пару с другими. Пришлось нести новый подарок — массивный золотой браслет. И вновь они вместе кружились в вальсе, и ухажеру было даже дозволено проводить девицу до дома — без лобзаний.

Поцелуй при прощании он получил через две недели, после очередного подношения...

Читатель уже догадался, откуда гимназист брал дорогие подарки. Конечно, из сундучка, который хранился в комнате маменьки.

Маменька, нежно влюбленная в сына, обвинила в краже кухарку и прогнала ее из дома. Потом, когда кухарка в доме уже не жила, был заподозрен в нечистоплотности племянник со стороны мужа, и ему было прямо заявлено о подозрении. Племянник разругался с родственниками и больше к ним — ни ногой. Наконец, мамаша случайно уличила сыночка в очередной краже — поплакала, поругала, грозила отцу все сказать и... простила.

Сын стал ходить на воровство в родном доме, как печенеги на Русь, — регулярно и беспощадно.

Мать пыталась прятать ценные вещи подальше, да разве от домашнего вора убережешься? Никакие запоры не помогут.

Тем временем события набирали силу. Смирнова после очередного богатого подарка стала приглашать ухажера домой. Ее отец за какие-то коммерческие махинации находился в тюрьме. Однако она говорила:

— Папаша в больнице! Когда вернется домой, я спрошу его разрешения на брак.

Отец из тюрьмы вышел. Ему было запрещено жить в столицах, и пришлось переезжать в городишко Боровок. Там у Смирновых был свой дом.

Девица по поводу этого переезда наврала с три короба да еще добавила:

— Папаша меня хочет отдать замуж не за тебя, за другого. К тому же твои родители никогда не дадут разрешения на наше супружество.

— Да, не дадут, — печально вздохнул Александр. — Отец желает, чтобы я учился в Коммерческом институте, а брак, говорит он, будет мне мешать.

— Хорошо, — девица потупила глаза. — Мы поженимся, когда они состарятся и помрут. Я буду ждать тебя. — И добавила: — Может быть, буду ждать. Ты хоть и жад-новатый, но все же мне симпатичен.

— Я — жадноватый? — подскочил Александр.

— Да что ты? Ты пока бедный. А мой жених обещал к свадьбе подарить... подарить... это, ну... бриллиантовое колье за 20 тысяч!

— Кто он, скажи?

— Не скажу! Это семейная тайна. Пока. Во время нашего обручения узнаешь. Прекрасный юноша — богатый, красивый, знатный. И щедрый! Не такой, как другие...

— А меня ты любишь?

— Я смогу полюбить только мужа. Если ты будешь моим мужем, то полюблю сильно-сильно. На всю жизнь.

Закручинился юноша, задумался. И мысль страшная пришла ему в голову.

На следующий день Александр отправился к ветеринарному врачу Блюму.

— Собака у нас стала какая-то дурная, так и норовит укусить. Хочу ее отравить. Пропишите стрихнин. Удивился доктор:

— У вас хватит характера отравить животное? Вот возьмите рецепт.

Александр решил отравить отца и мать. Но сначала действие яда он решил попробовать на собаке. Та умирала в жутких муках. Каталась, билась по земле, жалобно выла и стонала, роняя из широко разинутой пасти кровавую пену.

— Нет, если мамаша с папашей так будут крутиться на полу, то это весьма неприятно. Самому можно ума лишиться. Их надо успокоить иначе.

В тот же день он спрятал в своем кабинете под стол колун: «На всякий случай!».

И колун лежал спокойно, лежал до поры до времени. На несколько недель пришлось с родителями уехать за границу. Из Германии, Австрии, Польши Александр написал Смирновой два-три письма, вполне бессодержательных.

По приезде в Москву узнал, что Клавдия уже живет в Боровске. Жизнь, казалось, развела эту парочку навсегда. Но...

В субботу утром 13 декабря Александр Кара получил письмо из Боровска. Клавдия, видимо, держа перед собой «Полный любовный письмовник», писала: «Милый мой друг, Сашенька! Не видя тебя, я вся иссохлась в горьких слезах и зеленой тоске. Поверь, что я постоянно вижу перед собой милый твой образ. Я постоянно вспоминаю то блаженное время, когда мы были вместе. Без вас у ^хеня нету жизни. А мой папаша хотят выдать меня, горемычную, за другого. Он щедр й богат. Не знаю, что и делать мне. Приезжай скорее, поцелуй меня в уста. Твоя до гроба Клавдия С.».

«Надо ехать к ней! — сказал себе Александр. — Я удержу ее от свадьбы. Только надо сделать ей богатые подарки. С матерью и отцом пора кончать. Ни одна шельма на меня не подумает!».

И вот пришел трагический день — 15 декабря. В 12 дня Александр вместе со всей семьей обедал. Если накануне он был мрачен и молчалив, то теперь был неестественно оживлен, много говорил, пытался шутить.

Когда семья еще была в столовой, он совершил кражу 625 рублей — для тех времен громадная сумма! Тут же быстро оделся, выскочил на улицу и, не торгуясь, нанял лихача. Поехал к Театральному проезду в знаменитый магазин верхней одежды Гирша. Здесь купил богатую меховую шубу. По дороге заехал к портному Цыпленкову и забрал новый смокинг.

Не заходя домой (извозчик ждал на морозе), заглянул в дом к доктору Прибыткову. Александр знал, что доктор уехал в Петербург. В доме находилась последняя (по хронологии) любовница Александра — горничная Паша. Пробыл здесь не более двадцати минут. Отправился в универсальный магазин «Мюр и Мерилиз» на Петровке (ныне ЦУМ). Заглянул в модный ювелирный магазин Хлебникова, где купил Клавдии в подарок часики и два кольца с дорогими каменьями, себе — серебряные портсигар и спичечницу.

После этого направился домой. Свой отъезд к Смирновой Александр наметил на 26 декабря.

Александр вошел в каморку Василия, протянул ему сорок рублей и еще два золотых червонца:

— Ты давно просишься в деревню. Я с матерью договорился. Уезжай, только быстро и потихоньку. А то увидит папаша, оставит тут. Мы его потом уломаем.

— Вот уважили, вот уж спасибо, барин! — и Василий поясно поклонился. — А сколько мне гулять можно? Когда вертаться?

— Гуляй, гуляй! После Рождества вернешься.

Василий набросил на плечи тулуп, мешок за спину — и айда! Да только вот решил попрощаться с друзьями, заглянул в трактир. Тут и напился без меры.

КРОВАВАЯ РАЗВЯЗКА.

В шесть вечера вся семья собралась за ужином. Родители про кражу еще ничего не знали. Затем отец вдруг куда-то уехал. Это нарушило планы убийцы. Вскоре мать закричала:

— Деньги? Ты опять, Александр, воруешь? Как не стыдно! Нет, теперь я все вынуждена сказать отцу.

— Не скажешь!

— Ради твоего блага, отец все должен знать! Ведь ты, сынок, встал на дурной путь. Ты катишься в пропасть!

У него сузились зрачки: «Да, скажет! И все мои планы рухнут. Ну, — подбодрил он себя, — будь мужчиной, действуй!».

Взяв колун, он побежал в столовую. Мать стояла спиной у серванта. С размаху Александр ударил ее. Почти не вскрикнув, она осела на пол, встретилась с глазами сына.

Странно, но Гедвига-старшая не только не потеряла сознания, она пребывала в полном рассудке. Видимо, убийца был настолько неловок, что даже свое черное дело не сумел сделать сразу до конца.

Мать удивленным тихим голосом обратилась к своему чаду:

— Сынок, за что? Ведь я тебя так любила.

Судорожно сжимая колун, Александр застыл в нерешительности, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Мать ласково продолжала, привалившись спиной к ножке стола:

— Бедный мой, что же теперь с тобой станет?

Александр поднял колун, сделал шаг вперед и, мысленно подражая мяснику Гансу, у которого они брали мясо, опустил орудие убийства на голову матери и коротко выдохнул:

— Гх!..

Потом, уже лежащую, он ударил ее еще раз и теперь только снес верхнюю часть черепа. Мозги и кровь, разлетелись в стороны, попали Александру на штиблеты.

Он на мгновение застыл, соображая, что ему следует делать теперь, какое добро хватать, кого звать в квартиру...

И вдруг его поразило словно током: он только теперь услышал звуки музыки. Марта играла на рояле. Из ее комнаты донесся веселый голос:

— Что у вас упало?

— Как же я мог забыть? — произнес вслух Александр. — Нет, на меня положительно нашло какое-то помутнение. Я всегда такой умный, сосредоточенный и вдруг забыл, что Марта дома. Но Рубикон я уже перешел. Назад пути нет. Надо быть мужественным!

Он вошел к Марте.

Она с упоением напевала романс Сантуццы из «Сельской чести». Услыхав знакомые шаги, не оборачиваясь, восхищенно произнесла:

— Ах, Масканьи — чудный композитор! Сергей Васильевич мне обещал: «Если Пьетро приедет в Россию, я обязательно вас познакомлю с ним, Марта!» Я просто мечтаю об этом!

И она вновь запела — на итальянском языке, который основательно изучала, ибо твердо решила стать профессиональной оперной певицей.

Александр медленно подошел на расстояние вытянутой руки к Марте, не спеша поднял колун и, уже обогащенный некоторым опытом, ударил и сильно, и точно.

Брызнула кровь. Марта с легким вздохом повалилась навзничь.

Александр заметил, что брызги крови оросили ему пиджак и рубашку. Он нехорошо выругался и направился вон из комнаты.

Он был уже за порогом, когда, к своему неописуемому ужасу, услыхал за спиной сдавленный детский голос:

— Ты зачем это сделал, все расскажу дяде Васе. И маме, и папе — всем расскажу, какой ты дурной!

Александр вернулся. Он увидал младшую сестренку, которая играла в углу с большой куклой.

— Нет, скверная девчонка, — злобно выдавил из себя Александр, — ты никому ничего не скажешь!

— Как раз скажу! — азартно произнесла девочка.

— А я тебе сейчас докажу, что ты вообще уже больше ничего не скажешь!

Александр приблизился к Гедвиге.

Та, крепко прижимая к груди куклу, шагнула назад, споткнулась о что-то и упала спиной, но куклу продолжала крепко держать в объятиях.

Александр, ощутив в себе непонятный прилив какой-то звериной жестокости, стукнул обухом колуна ребенка по голове.

СЪЕДЕН НА САХАЛИНЕ.

На процесс А. Кары съехались юристы со всех концов России. Сам Николай II следил за этим судом. Приближенным он говорил:

— Сейчас необыкновенно много жестокости. Это верный признак того, что наступают страшные времена и страшные события. Вы еще вспомните эти слова! Чтобы зарубить мать и сестер — нет, разум отказывается верить в такое.

Убийцу защищали крупные адвокаты — М. Ходасевич и Н. Муравьев. Эти искушенные в своем деле люди доказывали суду:

— Разве вы не видите, что наш подзащитный душевнобольной! Все его поступки говорят об этом.

Кара на суде был малословен и печально тих. Но однажды с ним произошла истерика. Это случилось, когда свидетельница Клавдия Смирнова (а ей бы впору как соучастнице разделить с Александром место на скамье подсудимых) заявилась в зал со своим мужем.

Отец поспешил вытолкнуть ее замуж за дальнего родственника, скромного немолодого чиновника, у которого не было ни кола ни двора.

Этот вертлявый господин, чувствуя, что к ним обращено внимание всего зала, оказывал молодой супруге всяческие знаки внимания.

Александр вдруг разрыдался, кричал какие-то бессвязные слова. Потом и вовсе потерял сознание.

Судебное заседание прервали на час, а мужа Клавдии попросили покинуть зал.

...Итак, суд присяжных — самый гуманный из всех судов (!) — приговорил Александра Кару к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на 12 лет.

Убийца отправился на далекий остров Сахалин. Отец не бросил сына, поломавшего ему всю жизнь, — помогал Александру материально, подбодрял письмами. Каторжанин тоже писал, жаловался на тяготы жизни. Но вот его письма перестали приходить.

Алоиз Осипович обратился в тюремное ведомство. Чиновники навели справки и официально известили, что «А. А. Кара, осужденный на 12 лет каторжных работ по статьям... пропал без вести».

Но один из чиновников проговорился, что летом 1905 года матерые преступники сманили Александра в побег. В дороге они его убили и съели. Увы, подобные истории, как знает читатель, на Сахалине не были редкостью.

Летом того же 1905 года произошла и другая трагедия. Впрочем, по порядку.

После свадьбы Клавдия быстро разочаровалась в своем муже. Он был беден, да и не стремился стать богатым. Кроме того, муж был равнодушен к самой Клавдии и вообще к домашнему очагу. Свою маленькую зарплату он торопился или пропить с дружками, или проиграть в карты.

Вот от этого человека Клавдия родила ребенка. Мальчик появился на свет недоношенным и прожил всего лишь одну неделю.

Клавдия быстро опустилась. Она располнела, одевалась небрежно, целый день могла ходить неприбранной. К ведению домашних дел она, как и ее муж, охоты не имела, да и под родительской крышей не была к тому приучена.

И то сказать: бедность к изящной жизни плохо располагает. Пока еще оставались подарки Александра Кары, в семье кое-как сводили концы с концами. Но вот все было промотано, пропито, проедено. Жизнь сделалась настоящей каторгой, хоть и без острова Сахалин. Клавдия достала большую дозу стрихнина, ушла в дровяной сарай, приперла дверь изнутри и приняла яд.

...Ее не могли отыскать целую неделю. Хоронили Клав­дию в закрытом гробу, ибо ее лицо и руки сильно по­портили крысы.

(В. Лавров Кровавая плаха. — М., 1992).

«О, ЛЮСИ!..».

Таинственная смерть девятилетней школьницы Люси Берлин в полдень июньского дня и поиски убийцы — это, несомненно, самое сенсационное уголовное дело, возникшее в столице Германской империи в 1904 году.

Легкий утренний туман стелился над Шпрее, когда лодка мусорщика Теске и его подручного Бартольда скользила по реке от Альзенбрюкке к Вейдендаммерб-рюкке у вокзала Фридрихштрассе. Теске, в обязанность которого входила ежедневная очистка определенного участка реки от мусора, чтобы он не портил вид города, около 8 часов приблизился к берегу в районе Рейхстага. Тут он заметил в воде около стоявшей на причале баржи сверток из серой оберточной бумаги с пятнами крови, перевязанный веревкой.

Помня о многочисленных новорожденных и нерожденных, которых ему довелось выудить из Шпрее за десять лет службы, Теске подумал: «Снова кто-то бросил в реку кое-что, от чего хотел избавиться». Все находки подобного рода Теске равнодушно относил в морг на Ганноверской улице, уверенный в том, что никто ими не поинтересуется. Но когда он разорвал бумагу, то понял, что на этот раз ошибся, так как увидел лишенное головы и конечностей тело девочки десяти-одиннадца-ти лет с отчетливо уже различимой грудью. Нижняя часть туловища была обвернута лифчиком и красноватой шерстяной нижней юбкой. Одежды на девочке не было, и даже самый неопытный человек понял бы, что имеет дело с жертвой преступления.

Теске и лодочник Бартольд подняли сверток в свою лодку, поспешили к ближайшей пристани Шиффбауер-дамм, расположенной на противоположном берегу реки, и Бартольд со всех ног побежал к 5-му участку берлинской полиции. Там связались с криминальной полицией в полицайпрезидиуме, красное здание которого на Александерплатц с 1885 года стало гордостью имперской столицы, своего рода немецким Скотланд-Ярдом.

Таким образом, не прошло и двадцати минут, как к берегу Шпрее подъехало несколько экипажей. Из них вышли не только дежурившие в данное время комиссары Ванновски и Вен, судебный медик доктор Шульц, но и полицайпрезидент Берлина фон Боррис, шеф берлинской криминальной полиции оберрегирунгсрат Дитери-ци и регирунгсассессор доктор Линденау. Такая представительность имела свою причину. Лишь за несколько дней до этого в Шарлоттенбурге, под Берлином, также в канале был обнаружен труп женщины, и не удалось найти ни малейшей зацепочки для установления личности потерпевшей. Общественность, готовая в любое время к эмоциональному взрыву, и жаждущая сенсаций пресса находились в состоянии боевой готовности.

После предварительного осмотра тела девочки доктор Шульц констатировал, что имело место очень жестокое преступление на сексуальной почве. Такие преступления, если их жертвой являлись дети, всегда вызывали самую бурную реакцию общественности. Поэтому по-лицайпрезидент фон Боррис приказал раскрыть дело «во что бы то ни стало».

Когда фон Боррис отдал в 8 часов утра приказ «раскрыть преступление «во бы то ни стало», то благодаря новым методам регистрации понадобилось менее десяти минут, чтобы полицайпрезидент получил сообщение, что днем 9 июня в северном районе Берлина исчезла девятилетняя девочка, описание которой совпадает с обнаруженным трупом. В регистратуре № 1 отдела № 4 на Александерплатц имелась соответствующая докладная. Речь шла о Люси Берлин, младшей дочери рабочего табачной фабрики Фридриха Берлина, проживавшего со своей семьей в доходном доме по Аккерштрассе, 130. Служащий соответствующего полицейского участка уже пошел за отцом девочки, чтобы доставить его к месту обнаружения трупа. Фон Боррис (подобно парижскому префекту полиции Лепэну, заботившемуся о популярности) терпеливо ждал на берегу Шпрее, в то время как вокруг полицейских росла толпа любопытных. Когда к месту происшествия прибыл Фридрих Берлин, бледный пятидесятилетний мужчина, одетый в рабочий комбинезон и в шлепанцы, то дорогу ему сквозь толпу пришлось прокладывать силой.

Корреспондент местной газеты нисколько не преувеличивал, когда писал на следующий день, что Берлин, опознавший свою дочь по шраму ниже груди, воскликнул: «О, Люси!» — и упал в обморок. Он лишь описал то, что произошло на самом деле. Фон Боррис, зная, какое впечатление на прессу и население производят подобные жесты, приказал отвезти рабочего домой в своем экипаже и продиктовал сотруднику криминальной полиции обращение к населению, которое тотчас появилось во всех газетах и на колонках для афиш и объявлений:

«Вознаграждение в 1000 марок! Сегодня утром, в 7 часов 45 минут, перед домом № 26 по Шиффбауердамм всплыло тело Люси Берлин, родившейся 8 января 1895 года в Берлине. Голова, руки и ноги отделены от тела режущим инструментом. Девочка играла во дворе дома № 130 по Аккерштрассе 9 июня около часа дня и с тех пор исчезла. Девочка рослая, одета в красно-коричневое шерстяное платье, черный передник с бретелями, белые чулки, красно-коричневые штанишки и в туфли на пуговках. У девочки на шее висел на черной бархатной ленточке золотой продолговатой формы медальон. Всех, кто может что-либо рассказать о местопребывании девочки, очевидно, павшей жертвой преступления на сексуальной почве, или кто видел ее в период с 9 по 11 июня, просят сообщить в уголовную полицию или в ближайший полицейский участок. Берлин, 11 июня 1904 года.

Президент полиции фон Боррис.».

И наконец, полицайпрезидент назначил комиссаров Ванновски й Вена начальниками комиссии по расследованию преступления. Полицейский участок № 59 стал центром расследования. Ванновски был спокойным, молчаливым и умным человеком. Вен был оживленным, подвижным, всегда жестикулирующим. Он имел богатую фантазию и легко приходил в восторг.

К 9 часам Ванновски и Вен начали свою работу с того, что поручили нескольким патрулям криминальной полиции, которые постоянно дежурили в Берлине в поисках сексуальных преступников, сутенеров и карманников, сконцентрировать свое внимание на районе улицы Аккерштрассе. Они получили задание установить подозрительных мужчин, которых видели с девятилетней девочкой днем в четверг или позже. На Александер-платц и в участке № 59 установили полицейские посты для сбора свидетельских показаний, которых можно было ожидать после распространения обращения фон Борриса в городе.

Затем оба комиссара поехали на бесконечно длинную, мрачно-серую Аккерштрассе, по обеим сторонам которой стояли «дома-казармы». Здесь их застал посыльный из морга, который передал предварительные результаты вскрытия тела девочки;

По всей вероятности, Люси Берлин была задушена. Половой орган девочки носит следы грубых разрывов. Можно утверждать, что ранения возникли в момент, когда в результате удушения ребенок был близок к смерти и сердце его работало с перебоями. Конечности отделены от тела неумелыми руками. Смерть могла наступить приблизительно через час после последнего приема пищи, которая состояла из свинины, картофеля и салата из огурцов».

Дом № 130 по Аккерштрассе представлял собой многоэтажное темное здание, где в тесных низких квартирах ютилось почти сто семей.

В тесной кухоньке квартиры Фридриха Берлина на втором этаже дома Ванновски застал всю семью: отца, мать — замученную пяти десяти летнюю женщину, их старшего девятнадцатилетнего сына и младшего сына Хуго. Проявив много терпения, беспрерывно успокаивая плакавших и возмущавшихся людей, Ванновски узнал, что по поводу исчезновения Люси думает сама семья. 9 июня девочка пришла из школы в 11 часов, немного поиграла во дворе и у лавочника по имени Франк купила конфет на два пфеннига. Возвратившись, Люси подождала отца, который в 12 часов 15 минут пришел домой обедать. Обедали все вместе, ели свиные котлеты, картофель и салат из огурцов. Затем Фридрих Берлин снова пошел на фабрику. Около 13 часов девочка попросила дать ей ключ от уборной, которая находилась поблизости, несколькими ступеньками выше квартиры Берлин. Спустя двадцать минут домой пришел Хуго. Он стал искать Люси. Уборная оказалась запертой; он спустился во двор, где от женщин и детей получил противоречивые сведения о местонахождении сестры, и до самого вечера бегал по знакомым, разыскивая ее. Затем Фридрих Берлин отправился в полицейский участок и заявил об исчезновении дочери. Ванновски поинтересовался, была ли Люси доверчивым ребенком. Доверчивая? Нет! Кто же может быть доверчивым в этих местах! Растлители подкарауливают за каждым углом, заманивая детей конфетами и деньгами. За два дня до исчезновения Люси малышка из этого же дома пришла домой с двадцатью пятью пфеннигами в кулачке и с разорванным нижним бельем. Вся семья заклинала Люси: «Не ходи с незнакомыми!».

До позднего вечера оба комиссара выбирали из потока противоречивых данных, собранных на Аккерштрассе патрулем криминальной полиции, а также поступивших в полицейский участок № 59 и на Александер-платц, те немногие сведения, которые, может быть, окажутся полезными для расследования дела.

Например, сообщение портного Густава Резе, проживающего напротив дома № 130 по Аккерштрассе и работающего у окна своей квартиры. Он утверждал, что около 14 часов видел мужчину «лет тридцати — сорока», который, ведя за руку девочку, вышел из-под арки дома и направился в сторону Гумбольдтхайна — большого, расположенного поблизости парка. Мужчина бросился ему в глаза, потому что на нем были «широкие, плохо сидевшие брюки».

Столяр Грижиковски из дома № 131 утверждал, что еще в 13 часов видел под аркой двух незнакомых мужчин. Один из них позднее заговорил с девочкой. Еще одна женщина, некая Реркорн, и ее дочь тоже видели на Аккерштрассе двух мужчин с девочкой, в руках которой был кулечек. Один из мужчин удалился, а другой потащил девочку в направлении Гумбольдтхайна. На нем была соломенная шляпа и темный костюм с плохо сидевшими, свисавшими сзади широкими брюками. Далее, девятилетняя девочка по имени Грета Шрейбер обиженно повторяла, что никто не хочет ей верить, потому что Фрау Берлин не разрешает плохо говорить о Люси. На самом же деле Люси не пошла в уборную, она побежала мимо нее, Греты Шрейбер, вниз по лестнице во двор, а затем вдоль по улице. И наконец, двенадцатилетняя девочка Адаметц рассказала, что 9 июня около полудня с ней заговорил молодой бородатый мужчина в «висящих» брюках и соломенной шляпе. Он показал ей красивую зелененькую бутылочку. Когда она убежала от него, мужчина остался перед лавкой Франка, куда в это время вошла Люси Берлин.

Около 17 часов пополудни, когда сотрудники криминальной полиции обходили всех известных им проституток с Аккерштрассе, чтобы расспросить их, не довелось ли им наблюдать что-нибудь подозрительное, Ван-новски познакомил каждого из них с имеющимися уже сообщениями о хромом человеке в мешковатых брюках. В 18 часов полицейские Зигель и Блюмэ постучали в дверь квартиры, расположенной в нескольких метрах от квартиры Фридриха Берлина. Там жила некая Иоганна Либетрут, которая уже много лет назад была зарегистрирована как проститутка. Лишь утром, приблизительно в то время, когда в Шпрее обнаружили тело девочки, Иоганну Либетрут выпустили из тюрьмы на Барнимштрассе, где она отбывала наказание за «оскорбление клиента».

Тридцатидвухлетняя Иоганна Либетрут, женщина высокого роста, полная, с тупым кривым носом на милом в общем-то лице, встретила Зигеля и Блюмэ с настороженностью только что освобожденной из заключения. За столом в ее маленькой кухне сидел и ужинал плотный мужчина лет сорока с темно-русыми волосами и усами. К его ногам жался черный пес. Как обычно Зигель потребовал у него документы. Мужчина оказался Теодором Бергером, торговцем подержанными вещами, проживающим на Бергштрассе, 70. Иоганна Либетрут представила его как своего старого знакомого, который посетил ее, чтобы отпраздновать с ней освобождение из тюрьмы. И вдруг, расчувствовавшись до слез и забыв свой страх перед полицией, она добавила, что вот уже восемнадцать лет Бергер собирается жениться на ней и что завтра состоится наконец их свадьба.

Поняв, что визит полицейского связан не с ней, а с Люси Берлин, женщина сделалась еще сентиментальнее и словоохотливей. Всхлипывая она поведала, что знала «бедную малышку», которая была привязана к ней, звала ее тетей и часто бегала для нее за покупками. Затем она заявила, что убийцей мог быть только один человек — Отто Ленц. Отто Ленц — сутенер Эммы Зей-лер, которая проживает в этом же доме, в подвальном помещении. Эмма избавилась от него лишь несколько дней тому назад, потому что видела его с девочками. Он прихрамывает, носит плохо сшитые брюки и соломенную шляпу, знаком с Люси Берлин и даже играл с ней. Да, он брал ее на руки, заставлял плясать под музыку и пялил на нее глаза.

Через сутки, во второй половине воскресенья. Ленца арестовали в одной из закусочных. Он сбрил бороду, а соломенную шляпу завернул в газету, собираясь выбросить. Хотя это был сильный широкоплечий мужчина, но он буквально дрожал от страха. Ленц признался, что знал Люси, что смотрел на нее, когда девочка танцевала, что брал ее на руки, но — убить ребенка? Никогда!

Таким образом, днем 13 июня Ленца водворили в тюрьму предварительного заключения, при этом толпа людей посылала в его адрес угрозы и проклятия. Однако Ванновски, как он позднее признался, все время чувствовал, что они на ложном пути. Чувство это усилилось, когда к нему пришел некий Бранденгайер, представитель страхового общества «Идуна», и заявил, что если убийство совершено 9 июня до 14 часов, то Ленц не может быть к нему причастен. 9 июня он нанял Ленца агентом страхового общества и проработал с ним вместе вплоть до 14 часов. Расстались они в «Норддойчен штубен». Ленц еще раньше работал страховым агентом, но Эмма Зейлер прибрала его к рукам. Он слабый по характеру человек, легко теряющий голову, и, очевидно, в паническом страхе быть заподозренным в убийстве он и на этот раз стал делать бессмысленные вещи вроде сбривания бороды.

Ванновски хотя и не освободил Ленца из-под стражи, но уже готовился к розыску другого преступника.

«Я ТАК ЖЕ НЕВИНОВЕН, КАК ХРИСТОС...».

Колоссальные по масштабам поиски закончились совершенно безрезультатно. Это впервые натолкнуло Вена на мысль: может быть, Люси Берлин вообще не покидала дома, ее затащили в чужую квартиру, в подвал или на чердак того же здания, убили, и лишь позднее убийца отнес ее к Шпрее и бросил в реку.

Так как из-за пребывания в тюрьме сама Иоганна Либе-трут не могла участвовать в убийстве Люси Берлин, то Ванновски приказал собрать сведения о Бергере. Речь шла лишь о мерах предосторожности, о шаге в неизвестность. Против Бергера не было очевидных улик. Если на Аккерштрассе он оказался в роли жениха, то трудно было себе представить, чтобы он мог убить Люси Берлин. Но уже через несколько часов, вечером 14 июня, Ванновски ожидал сюрприз, который заставил повести дальнейшее расследование в том направлении, которое предлагал Вен.

Полицейские Балл и Оготцек доложили: Теодор Берrер — не гость, а, скорее, сожитель Иоганны Либетрут, с тех пор как он полгода тому назад выехал из квартиры на Бернауэрштрассе, он проживает в доме № 130 по Аккерштрассе вместе с Иоганной Либетрут. Указанный в его документах адрес является ничем другим, как маскировкой. Лишь ради формы он снял у какого-то портного комнату, в которой на самом деле проживал другой человек. Его заявление о том, что он торгует подержанными вещами, тоже, по всей очевидности, маскировка. Лишь изредка он появлялся в пивнушках и закусочных с различным барахлом, но заработать себе на жизнь этим невозможно. Подобные трюки имели большое распространение среди сутенеров, и Ванновски нисколько не сомневался в том, что Бергер живет за счет Иоганны Либетрут и что ему удалось провести полицию.

Однако сутенер — это еще не убийца, к тому же в понедельник, 13 июня, Бергер действительно подал заявление о своей женитьбе на Иогднне Либетрут. Среди собранных Баллом материалов имелся, однако, протокол допроса семидесятипятилетнего отца Иоганны Либетрут, токаря по профессии, который проживал недалеко от дочери. Из протокола следовало, что Иоганна Либетрут родилась в 1872 году и еще четырнадцатилетней девочкой была совращена Бергером, сыном щеточника из Кведлинбурга. Когда Иоганне исполнилось шестнадцать лет, Бергер взял ее к себе в комнату на Тикштрассе, «послал на панель» и заявил старому Либетруту: «Я не стану больше работать. Ваша дочь прокормит меня». Они живут вместе уже восемнадцать лет. Она зарабатывала деньги, он пил, играл и сводничал не только в Берлине, но и в Гамбурге, Дюссельдорфе и других городах. Старик охарактеризовал свою дочь как ленивую, чувственную, несамодеятельную и глупую женщину, которая все эти восемнадцать лет надеялась, что Бергер на ней женится.

Когда Балл сообщил старику о предстоящей в скором времени женитьбе Бергера на Иоганне Либетрут, тот возразил: «Значит, произошло что-то сверхъестественное, так как Бергер уже восемнадцать лет всеми средствами избегал этой женитьбы».

19 июня, во второй половине дня, когда к нему привели еще одну свидетельницу по имени Гертруда Ремер, Ванновски решил приступить к активным действиям. Гертруда Ремер утверждала, что рано утром 11 июня, т. е. в день обнаружения тела Люси Берлин в водах Шпрее, она видела у Рейхстага на берегу реки мужчину, который нес большой четырехугольный пакет и вел на поводке черную собаку. Данное ею описание внешности мужчины совпадало с внешностью Бергера, а описание собаки напоминало его собаку. Может быть, она видела Бергера, когда он нес часть трупа Люси Берлин к Шпрее и вел собаку, чтобы создалось впечатление, будто он вывел ее на прогулку? Теперь Ванновски, не теряя больше времени, приказал Шуцману Блюмэ арестовать Бергера и Иоганну Либетрут и доставить их на Александерплатц.

Это совпало по времени с сообщением о том, что трое четырнадцатилетних мальчиков видели плывущий по Шарлоттенбургскому каналу большой пучок волос. Вблизи Иоганнисштифта, который тогда еще находился южнее озера Плетцензее, лодочники вытащили волосы из воды. Они обнаружили детскую головку и привязанные к ней крест-накрест две руки, к которым прилипли остатки красной шерстяной ткани и какой-то газеты. Это были голова и руки Люси Берлин.

Бергер, которому еще не было и тридцати пяти лет, но который выглядел на все сорок пять, производил противоречивое впечатление. То он был возмущен и играл роль порядочного, простодушного человека, то был самоуверенным, то покорным, льстивым, кичащимся своей честностью и беззаветной любовью к детям. Но за пять часов допроса он ни на йоту не отступил от данных им раз показаний относительно своих дел и местонахождения в период с 8 по 11 июня.

Его показания гласили: 8 июня он проводил Иоганну Либетрут в тюрьму и на обратном пути на улице Ун-тер-ден-Линден встретил знакомого, «мулата Альберта». На Фридрихшрассе им повстречалась одна «арти-сточка», и Бергер предоставил квартиру Иоганны Либетрут временно, для свидания, в распоряжение «мулата Альберта». Затем он пришел в ресторан «Цур голь-денен Ку», где и провел ночь, а рано утром после драки отправился наконец домой. В половине двенадцатого к нему заходила сестра, которая приготовила для него завтрак: картошку с селедкой. Четверть второго сестра ушла, а он завалился спать и проспал, как утверждает, до самого вечера. Вечером, прогуливая собаку, он встретил на Брунненштрассе какую-то девчонку, с которой и провел ночь в квартире Либетрут. Утром девчонка ушла неизвестно куда. Имя ее Бергер вспомнить не мог, а внешность — лишь в общих чертах. Почти весь день 10 июня он проспал и только во второй половине дня узнал, что исчезла Люси Берлин. Немного погуляв, Бергер снова завалился спать и проснулся утром 11 июня, когда из тюрьмы возвратилась домой Иоганна Либетрут. И лишь от нее якобы он узнал, что найден труп Люси Берлин.

Вечером, в 23 часа, Вен рассказал о результатах допроса Иоганны Либетрут, который проводился параллельно с допросом Бергера. Вену тоже пришлось потрудиться много часов, чтобы заставить допрашиваемую заговорить. Она долго и упорно молчала, Пока он не понял, чем она, собственно, руководствовалась. Все выяснилось, когда Либетрут стала жаловаться, что вмешательство полиции и арест разрушили все надежды, связанные с женитьбой на ней Бергера.

Так или иначе в конце концов она сообщила следующее: утром 11 июня, возвратившись домой из тюрьмы, она застала Бергера спящим на кровати в своей спальне. По дороге домой, на лестнице, она уже узнала, что произошло с Люси Берлин. Бергер сразу же сказал, что убийцей нужно считать Ленца, и она с ним согласилась. Но вскоре с разговора о Люси они перешли на другие темы и стали спорить. Она призналась, что очень ревнива. Заметив, что некоторые вещи в ее квартире лежат не на своем месте, она заподозрила пребывание другой женщины в ее отсутствие. Тогда Бергер сознался, что предоставлял ее квартиру в распоряжение «мулата Альберта» и его «артисточки». После этого они помирились.

Однако, убирая квартиру после обеда, она открыла стоявшую под ее кроватью большую бельевую корзину и обнаружила пропажу второй корзины поменьше, которая там хранилась. Это была детская дорожная корзина. У нее зародились новые подозрения, и она опять стала упрекать Бергера в неверности. Она наседала на него, пока он не сознался, что 9 июня приводил в квартиру женщину, но так как у него не было денег, то в качестве вознаграждения он подарил ей дорожную корзину. Иоганна Либетрут вошла в такой раж, что стала кричать. Тогда Бергер закрыл окно и сказал, чтобы она прекратила причитания из-за корзины. Он обнял ее и вдруг заявил: «Знаешь, Ханнхен, как хорошо, что ты уже вернулась. Я все обдумал. Я хочу на тебе жениться». Она «страшно изумилась».

Теперь появилась новая отправная точка: дорожная корзинка. Почему Бергер заговорил о своей любви и готовности жениться именно в тот момент, когда спор разгорелся из-за корзинки? Почему он испугался, что скандал по поводу исчезнувшей корзинки может вызвать в отношении него подозрение? Не убийца ли он на самом деле? Не заманил ли он ребенка, проходившего по лестнице, под каким-либо предлогом в квартиру? Может быть, он изнасиловал Люси Берлин, задушил, а затем, чтобы скрыть следы преступления, расчленил и, наконец, — здесь вставал решающий вопрос — части тела ребенка упаковал в дорожную корзину и ночью или на рассвете отнес к Шпрее? Не поэтому ли он согласился даже жениться на Иоганне Либетрут, лишь бы избежать дальнейших споров о корзине?

Возобновив допрос Бергера, Ванновски неожиданно спросил его, не знакома ли ему детская дорожная корзина Иоганны Либетрут. Ванновски показалось, что Бергер побледнел и задрожал. Но и теперь он взял себя в руки, хотя, заявив, что никогда не видел такой корзины, скомпрометировал себя. Не показалось ли ему упоминание о корзине столь опасным, что он опровергал то, чего нельзя было опровергать после стольких лет проживания в квар^ре Иоганны Либетрут? Или, может быть, он так сильно верил в преданность и скрытность Иоганны Либетрут?

Даже после того как Ванновски предъявил ему показание его возлюбленной, Бергер, казалось, сомневался, стоит ли ему признаваться. Но потом попытался представить «дело с корзинкой» столь второстепенным, что он просто забыл о нем. Да, он подарил корзинку своей случайной знакомой. Но как комиссар ни заклинал его вспомнить имя и внешность этой знакомой, потому что таким образом он снял бы с себя подозрение, память не приходила ему на помощь.

Вен приказал выследить бездомных бродяг, которые проводили ночи на берегах Шпрее, и узнать, не видел ли кто-нибудь из них плывущую по реке после 11 июня корзину. Все напрасно!

Наступило и подходило к концу воскресенье, 26 июня. И тут поздно вечером совершенно неожиданно появилась фрау Бухгольц, жена торговца углем с Бернауер-штрассе. Она пришла в десятый полицейский участок Берлина вместе с боцманом Вильгельмом Клунтером. Клунтер, племянник Бухгольца, приехал вечером в гости в Берлин из Грос-Вустервитца. В ходе беседы фрау Бухгольц и ее муж коснулись темы об убийстве Люси Берлин. При этом выяснилось, что Клунтер и его штурман Тарнов уже много недель не читали газет. О деле Люси Берлин они ничего не знали. Поэтому они не явились в полицию и не сообщили, что рано утром в 4 часа, покидая берлинскую гавань Гумбольдтхафен, они заметили на воде маленькую корзину с открытой крышкой и выловили ее. В ней оказалась дамская булавка для волос. Корзина валяется теперь под лестницей их квартиры в Грос-Вустервитце.

Дежурный вахмистр тотчас доставил Клунтера на Александерплатц. Вена вызвали по телефону. Вздохнув с облегчением и в то же время охваченный беспокойством, как человек, который неожиданно увидел перед собой желанную цель, он тотчас послал Клунтера домой за корзиной. Однако пришлось ждать до 27 июня, пока боцман не появился у Вена с корзиной в руках.

Вен ждал его и сразу же стал изучать плетение корзины. Двадцать минут спустя он уже не сомневался, что корзина соответствует описанию, которое дала Иоганна Либетрут. Размер, цвет и поврежденный ремень — все совпадало. К одной из сторон корзины прилипли маленькие обрывки газеты и упаковочной бумаги, которые были похожи на упаковочный материал частей трупа девочки. Увидев на той же стороне корзины много красных пятен, напоминавших кровь, он почувствовал, что близок к осуществлению мечты, в которую ни он, ни Ванновски почти не верили. Он поставил в известность Ванновски и приказал привести Иоганну Либетрут, чтобы посмотреть, как она отреагирует, неожиданно увидев корзину.

Появившись на пороге кабинета Вена, Иоганна Либетрут сразу воскликнула: «Так вот она, моя корзина!» Она подбежала к столу, с возрастающим волнением осмотрела ее со всех сторон и проверила ремень. «Корзина была несколько более расшатанной», — выдавила она наконец из себя. Но это изменение имело свою причину: ивовые прутья корзины из-за пребывания в воде набухли и плетение стало плотнее. Это была ее корзина. Вен почувствовал, как у Иоганны Либетрут растет подозрение против Бергера. Поэтому он охотно ответил на ее вопрос о том, где нашли корзину. Когда Вен объяснил ей, что корзинку вынули из воды в нескольких сотнях метров от того места, где 11 июня было обнаружено тело Люси Берлин, то она разразилась ругательствами, потеряла всякую осторожность и назвала дюжину лиц, способных опознать корзину. Вен приказал доставить на Александерплатц этих свидетелей. Женщины, которые в последнее время снимали у Иоганны Либетрут угол в квартире, идентифицировали корзину без колебаний.

И наконец, следственный эксперимент показал, что корзина точно, как всегда при прежнем ее хранении, помещается в большой бельевой корзине. Вслед за этим корзину доставили к профессору Штрассманну и доктору Шульцу. С учетом величины тела Люси Берлин Шульц сделал расчеты и установил, что туловище девочки вполне могло поместиться в корзину. Очевидно, преступник сначала намеревался взять корзину снова домой, но, обнаружив следы крови, по неосмотрительности бросил ее в воду. Затем Шульц исследовал под микроскопом красноватые пятна, имевшиеся на одной из сторон корзины. Речь шла о том счастливом случае, когда без труда удалось с помощью микроскопа отчетливо рассмотреть красные кровяные тельца и не сомневаться, что это следы крови. В пятнах можно было различить волокна шерсти, которые, видимо, попали на корзину вместе с кровью. Они совпадали с шерстяными волокнами нижней юбочки Люси Берлин. До того как корзина попала в воду, кровь, должно быть, уже высохла.

«Берлинер Моргенпост» сообщила своим читателям о «следах крови, несомненно принадлежавшей убитой девочке». Кровь человека в сочетании с корзиной и идентификация корзины в качестве собственности Иоганны Либетрут — для миллионов людей означало, что цепочка доказательств против Теодора Бергера замкнулась и виновность его доказана.

12 декабря 1904 года все еще отрицавший свою вину Бергер предстал перед берлинским судом присяжных в качестве обвиняемого.

23 декабря 1904 года Теодор Бергер получил возможность сказать свое последнее слово. Со смертельной бледностью на лице он торжественно произнес слова, которые в его устах прозвучали кощунственно: «Я так же неповинен как Христос, когда он стоял перед фарисеями и Пилат сказал: «на этом человеке нет вины».

Присяжные признали Теодора Бергера виновным в убийстве Люси Берлин; суд приговорил его к пятнадцати годам каторги.

(Ю. Торвальд. Криминалистика сегодня. — М., 1980).

САДИСТ.

1913 год. Москва содрогнулась от серии страшных преступлений. С жуткой регулярностью в полторы-две недели совершались убийства с целью ограбления. Прежде чем покончить с жертвами, злодеи подвергали их изощренным пыткам. Вид трупов, по словам очевидцев, леденил кровь: поломанные кости, вырезанные груди женщин, выколотые глаза...

Все усилия полиции оставались тщетными. Убийцы продолжали гулять на свободе.

Даже спустя годы видавшие виды полицейские не могли без содрогания вспоминать о том зрелище, которое предстало пред ними.

В сенях под самый потолок были вбиты толстенные крюки для хозяйственных нужд. Теперь на них висели вниз головами раздетые догола Наталья и купчиха. Из вертикально разрезанных животов садисты вытащили кишки и связали их — мать и дочь. Судя по разным признакам, все это было проделано с еще живыми людьми. Рты жертв были забиты паклей. Руки до костей перетянуты стальной проволокой. Глаза дико вытаращены, на лицах застыл ужас смерти и нечеловеческих мук.

Грабители вытащили из дома все, что представляло цену и что можно было уволочь.

Полицмейстер Егоров, выпускник юридического факультета, задумчиво пощипывал бородку:

— Думаю, за все 700 лет существования нашего городка такого еще не случалось. Преступники — гости залетные. В Москве уже было недавно нечто подобное. Оцепить пространство на сто саженей вокруг дома, никого не пускать сюда!

Через пять минут Егоров разговаривал по телефону с Москвой.

— Мне начальника сыскной полиции господина Кошко.

— Дел по горло, но положение серьезное. С ближайшим поездом выезжаю к вам. Пока что выявите подозрительных лиц, недавно приехавших в Коломну. Коль скоро такие окажутся, подвергните их задержанию.

Прямо со станции сыщики отправились к месту происшествия. Вокруг оцепления собралась толпа любопытных. Мать и дочь Яковлевых любили за доброту и теперь искренне горевали о них.

Здравия желаю, ваше превосходительство! У нас чрезвычайное происшествие...

Внимательно, не перебивая, выслушал Кошко донесение Егорова. Вздохнул:

Фотограф произвел съемку аппаратом Бертельона — новейшее достижение техники. Кроме исключительной четкости изображения, аппарат давал важные для следствия точные размеры предметов.

Ирошников определил, что смерть наступила между одиннадцатью вечера и часом ночи. Будучи человеком энциклопедических знаний и мастером на все руки, Юрий Павлович сделал гипсовые слепки следов, оставленных преступниками возле дома. Он же высказал предположение:

— Судя по глубоким отпечаткам колес на сырой земле, убийцы подогнали коляску близко к ограде дома. Но когда грузили награбленное, растеряли кое-что из похищенного и в темноте не заметили этого.

Полицмейстер доложил:

— Ваше превосходительство, я арестовал одного подозрительного типа. Третий день пьянствует на постоялом дворе, похваляется: «Я, дескать, известный московский доктор...» Но больше он похож на темную личность...

Вместе с Ирошниковым Кошко отправился в участок. Едва ввели задержанного, как тот уже с порога начал истерично кричать:

— Господин генерал, прикажите отпустить невиновного человека. Потому как я интеллигент и доктор. Моя фамилия Федотов. Имею жительство в Николо-Песко-вском переулке в доме нумер восемь. Это владение полковницы Карачаровой. В Коломне проездом... У меня есть паспорт!

Кошко подмигнул Ирошникову. Тот произнес несколько слов на латинском языке, знание основ которого было для врачей обязательным.

Арестованный гордо вскинул голову:

— Я русский человек и принципиально не желаю говорить с вами по-французски.

Кошко не удержал улыбку-первый раз за день. Вскоре он без труда выяснил, что это бывший ротный фельдшер, выдающий себя за «столичного медика». В минувшую ночь он играл в карты и потом крепко напился. Владелец постоялого двора утверждал, что «доктор» никуда не отлучался минувшей ночью.

Генерал в присутствии Федотова сказал:

— Освободите, пожалуй, это светило медицины. Нам сейчас недосуг заниматься мелкими аферистами.

— Душевно вам признателен, век не забуду, — искренне обрадовался узник.

С вечерним рязанским поездом московские гости убыли восвояси.

Убийцы, подобно бесплотным теням, ускользали от возмездия.

СКАЛЬПЫ.

На следующий день кабинет Кошко был заполнен чинами полиции и жандармерии. Обсуждали план взаимных действий по выявлению банды садистов. Совещание почтил собственным присутствием командующий Московским военным округом генерал Павел Адамович Плеве.

Он внушительно произнес:

— Сегодня утром мне протелефонировал сам Николай Александрович. До императора докатились вопли народные. Людей волнует, что убийцы все еще на свободе. Император просил меня оказать вам необходимую помощь. Аркадий Францевич. Все ли меры приняты?

— Уже после убийств в подмосковном селе Богородском была поставлена на ноги вся полиция.

— Что там произошло?

— Жертвы — две безобидные старушки, проживавшие в небольшом церковном домике. Одна — вдова местного священника, другая — ее слепая сестра. Убийцы, видимо, хитростью или силой проникли к ним в дом. Преступники забили старушкам рты паклей. Обнажив их, давили дверями пальцы, выдергивали зубы и ногти. Затем срезали груди и скальцы, жгли пятки.

— Фу, какой ужас! — Плеве аж передернуло.

— Увы, этот перечень злодеяний я могу продолжить. Что стоит лишь убийство графини Д. и ее жениха — крупного банковского деятеля! Они гуляли в Царицыно. Поймав их, бандиты, следуя своей манере, раздели донага. Мужчине отрезали причинное место, а молодой графине сделали такое, что язык отказывается произносить вслух.

Мы опросили воров и мошенников, зарегистрированных в нашей картотеке. Обыскали все обычные места скупки краденого. Десятки наших агентов и осведомителей проводят дни и ночи в притонах и кабаках. — И Кош-ко грустно подытожил: — Да, мы сбились с ног, но толку от этого мало.

Плеве произнес:

— Царь прав: нам следует объединить усилия. Империя для нас единая, вот и заботы мы обязаны делить вместе. Это закон для цивилизованного государства. Аркадий Францевич, если понадобятся войска для оцепления и облав, обещаю вам содействие.

...Не ведали генералы, что судьба скоро пошлет им шанс!

Незадолго до убийства в Коломне садисты закололи коммерсанта Белостоцкого, а ехавшего с ним племянника Евгения тяжело ранили. Врачи выходили молодого человека и разрешили полицейским побеседовать с пострадавшим.

Кошко приехал в клинику. Евгений оказался рослым, физически сильным человеком, что и помогло ему выжить после тяжелого ранения в область шеи.

Молодой человек смущенно произнес:

— Так хочется быть полезным следствию, но я почти ничего не знаю. В тот злополучный день мой дядя получал в банке крупную сумму денег для расчета с рабочими, а также процентные бумаги. Меня он пригласил для охраны. Я прихватил с собой револьвер. Мне показалось, что за нами следит болтавшийся без дела возле кассы человек.

— Как он выглядел?

— Красивое лицо — такой, знаете, жгучий брюнет. Женщинам нравятся такие мужчины. Он все время подкручивал (видимо, от волнения) небольшие, колечками усы. Роста высокого. Когда я пристально взглянул на незнакомца, он пошел прочь вихляющей, с развальцем походкой. Завершив банковские операции, мы сели в свой кабриолет. Лошадью я правил сам.

Мы миновали Дорогомиловскую заставу. Начались пустыри. Кругом ни души. Лишь какая-то бричка, набитая людьми, обогнала нас.

Мы проехали еще саженей двести. Начались густые заросли орешника. Вдруг, свернув на повороте, я едва не врезался в ту самую бричку, что обогнала нас. Она перегораживала дорогу. Как нарочно, вдоль дороги глубокая канава, не объехать.

К нам подскочили пять человек. В старшем я узнал того господина, что вертелся возле нас в банке. Он командует:

«Ну-ка, вылезайте! Приехали».

Я был спокоен. В боковом кармане сюртука лежал револьвер. Стрелок я хороший. Шести пуль для пятерых, думаю, хватит. С земли стрелять удобней, чем с запряженной рессорной коляски. Я кивнул дяде:

«Слезаем!».

Он первым опустился на землю. И в тот же миг стоявший рядом бандит молниеносным ударом поразил дядю ножом в шею. Другой, невысокий, щупленький, бросился на меня. В его руке блеснул узкий кинжал. Я, еще не успев хорошо опуститься на землю, точно прострелил ему правую руку. Кинжал упал на землю. Щуплый громко вскрикнул: «Ох, черти!».

Я вскинул револьвер на главаря, но в этот момент меня сзади кто-то ударил ножом. Обливаясь кровью, я упал, но сознания не потерял. К сожалению, во время падения я выронил револьвер. Главарь поднял его и укоризненно сказал тщедушному:

«Эх ты, Пиво! И садануть-то как следует не умел. Ну да ладно! Жмуриков раздеть! Где их саквояж? Возьмите саквояж из коляски да уберите ее с дороги».

После этого главарь подошел к дяде. Он с явным наслаждением запустил нож в глаз, потом в другой, с любопытством разглядывая изуродованное лицо своей жертвы. Один из бандитов уже начал раздевать меня, стягивая брюки и исподнее. Главарь шагнул ко мне, держа наготове окровавленный нож. Вдруг он остановился, прислушался:

«Чу, несет кого-то сюда нелегкая. Их, кажись, много. Быстро сматываемся!».

Нахлестывая лошадей, они стремительно укатили прочь.

Я все более слабел от потери крови. Казалось, что уже вечность лежу на этой проклятой дороге. Наконец какие-то люди подняли меня, отвезли в больницу.

— Вы сказали, что бандита зовут Пиво? Это уже зацепка... Кошко в тот же день сделал запросы в сыскные отделения различных городов империи, но отовсюду получил ответ: «Преступника, зарегистрированного под кличкой Пиво, не значится».

Но генерал понял: эта ниточка должна рано или поздно привести в бандитский стан.

Шайка продолжала безнаказанно орудовать. Так был дерзко среди белого дня в центре города убит и ограблен главарь целого синдиката тряпичников. Приемы были прежние, но свидетели утверждали: нападавших не пять человек, как прежде, а лишь четверо.

Ирошников в присутствии Кошко высказал предположение:

— Логично предположить, что бандит, получивший пулю в руку от Белостоцкого-младшего, стал профессионально непригоден.

— Верно! Тогда следует дать объявление в газеты. Займитесь этим, Юрий Павлович!

На следующий день многие газеты поместили на видных местах обращение: «Господа доктора! Уже длительное время жителей Москвы и губернии терроризирует банда убийц-садистов. Вы очень поможете полиции, если сообщите: не обращался ли к вам в течение двух последних месяцев за помощью субъект субтильного сложения, неинтеллигентного вида, с пораненной кистью правой руки».

По этому же поводу были направлены запросы во все земские и частные больницы. Однако утешительных ответов не последовало!

И вдруг однажды дежурный офицер доложил Кошко:

— Звонили из Бутырского тюремного замка. Там находится за незаконный аборт, закончившийся смертью пациентки, некий фельдшер Федотов. Он настоятельно просит встречи с вами.

— Доставить заключенного ко мне!

Вскоре прибыла тюремная карета. Вновь перед полицейским предстал «знаменитый московский доктор». У него был самый несчастный вид.

— Господин начальник, вляпался я в плохую историю!

— вздохнул Федотов. — Но вам я готов сообщить кое-что такое, что весьма интересно... Обещайте, что и вы мне малость поможете.

— Докладывай! Сначала я должен тебя послушать...

— Незадолго до моего ареста попала мне в руки газета, там ваше обращение к врачам. Так вот... Месяца пол-тора-два назад ко мне прищел человек, у которого начиналась гангрена. У него была прострелена кисть и так запущена, что спасти ее не было никакой возможности. Я ему кисть отрезал. Все его приметы совпадают, как вы их распубликовали.

— Где живет этот человек?

— Хрен его знает. Мне он назвался Французовым. Сказал: «Руку я поранил на пивном заводе, где прежде работал».

Кошка осенило: вот откуда кличка Пиво! Да и за Дорогомиловской заставой, где убили Белостоцкого, есть как раз большой пивоваренный завод!

— За мой труд этот мужик дал мне купон с тысячерублевой ренты. Он у меня дома лежит.

Далее события развивались стремительно!

Лихой шофер Ованес Ованесов повез генерала на пивоваренный завод. Кошко сразу обратился в контору, и ему повезло:

— Имелся среди рабочих человек по фамилии Французов? Конторщик твердо ответил:

— Нет, такого не было!

Генерала такой ответ поверг в отчаяние. Но делать нечего, хотел уже уйти, как вдруг шустрый конторский мальчишка произнес:

— А вот если не с фамилией, а с кликухой такой — вам это не нужно? У нас на браге работал мужик по фамилии Фортунатов, а звали его все Колька-Француз.

— Почему его так прозывали?

Конторщик обрадовался:

— Как же, такой у нас в списках значится: «Фортунатов Николай Абросимович, 1888 года рождения, уроженец деревни Салтыковка Московской губернии...».

В тот же вечер отряд полицейских, возглавляемый самим генералом, прибыл в Салтыковку. Родители Фортунатова встретили гостей с явной злобой, ответив «Колька здеся давно не был. Почитай, цельный год». Но произвели обыск и нашли платья купчихи Яковлевой из Коломны, серебряный портсигар Белостоцкого и многое другое.

Родителей за укрывательство арестовали. В камеру к старухе была посажена ловкая «наседка» — агент Кошко. При ее «освобождении» после совместного недельного сидения в камере старуха приказала:

— Ты, милка, топай в Марьину рощу. Там возле Лазаревского кладбища хибарка приютилась, крыша у ей еще съехала малость. Там живет Танька-Лошадь — красавица девка! Это моего Кольки полюбовница. Ты скажи ей, пусть притащит жратвы.

Агент все в точности исполнила. Старуха получила от Таньки сала и сахара, а полицейские после трех дней слежки схватили Кольку в объятиях Таньки-Лошади.

САШКА-СЕМИНАРИСТ.

Колька, всхлипывая, размазывая сопли по морде, назвал адреса сообщников и добавил:

— Теперь Сашка-Семинарист меня убьет.

Этот Сашка и был главарем шайки. Он был единственным, чей адрес Колька не знал. Всех остальных участников кровавых пиров в тот же день арестовали: слесаря пивоваренного завода, брата Кольки, и еще какого-то 16-летнего ученика мясника.

При обысках обнаружили множество вещей с убитых и похищенные ценности.

Все бандиты с ужасом говорили о своем главаре. Задумывая преступления, он не столько думал о деньгах, сколько о возможности истязать жертвы. Так, мать и дочь Яковлевых в Коломне этот Сашка-Семинарист собственноручно мучил более четырех часов.

Добычу они делили, собравшись где-нибудь на пустыре. Главарь тут же назначал время следующей встречи и самолично намечал жертву. Дисциплина в банде была железная. Когда однажды один из ее участников отказался участвовать в убийствах, Сашка перерезал ему горло, отрезал уши и нос. Другой раз он прострелил строптивому сообщнику грудь.

— Когда жертва не могла оказать сопротивления, Сашка никому не позволял ее убивать — для себя оставлял — рассказывали бандиты. — Любил детство вспоминать, как он беременным кошкам и собакам животы вспарывал...

— Где его можно поймать?

— В меняльной лавке на Ильинке! Он завсегда там сдает процентные бумаги. У нас расчет назначен как раз на субботу. Так что сегодня-завтра он туда непременно придет, — уверял каждый из бандитов. И добавлял: — Только Сашке не говорите, что это я вам про него сказал. Убьет! Впрочем, он и сам вам живым не дастся.

В тот же день Сашку арестовали. Был суд. Садиста, державшего в страхе всю Москву, приговорили к повешению. Но к 300-летию дома Романовых последовала амнистия. Сашке повезло — смерть ему заменили 20 годами каторги. Остальные участники банды получили по 13-15 лет.

Кто он был, этот Сашка? Сын городского головы одного из уездных городов Пензенской губернии. После гимназии поступил в семинарию (отсюда его кличка). Но за ним давно подмечали разные странности. Он любил до крови ущипнуть товарища или тайком стукнуть ногой кошку. Вышибли его из семинарии после того, как застали за жутким занятием: привязав к дереву собаку, он потрошил ей брюхо. Еще прежде удивлялись, что возле семинарии летает много искалеченных голубей. Невольно вспомнили о двух изувеченных телах местных жительниц, которых обнаружили недавно возле крепостных стен города.

Великий Октябрь освободил Сашку из тюрьмы. Пробил его час. Он подался в ЧК. Теперь он вновь подкручивал усы и творил зверства, не таясь от людей и закона. Но чем-то не угодил новым хозяевам ив 1920 году был ими расстрелян.

(В. Лавров. Кровавая плаха. — М., 1992).

КОШЕЛЕК ЛЕНИНА.

Великая Октябрьская социалистическая революция, в результате которой у миллионов граждан России были отняты деньги и имущество, навела многих людей на мысль: большевикам можно, а нам нельзя? И покатилась волна бандитизма, с головой захлестнувшая страну во время революции, гражданской войны и нэпа.

Дошло и до того, что 19 января 1919 года бандиты остановили и ограбили автомобиль, в котором ехал глава государства — Ленин!

В нападении участвовали матерые убийцы Волков и Кошельков. Но им была нужна не жизнь вождя, а его кошелек и автомобиль. Останавливая машину, они даже не знали, кто в ней, едет. А узнав, не отказались от своих замыслов. И у Ильича отобрали помимо прочего личный браунинг.

Оба бандита, принимавшие участие в нападении, были позднее ликвидированы. Волкова поймали и расстреляли 12 февраля 1919 года, а Кошельков был убит в перестрелке в июне того же года. У мертвого бандита обнаружили документы убитых им чекистов и браунинг Ленина. Очевидно, ему было трудно расстаться с такой добычей.

А может, он мечтал о времени, когда будет создан музей Ленина и он получит возможность передать туда эту драгоценную реликвию.

ЛЕНЬКА ПАНТЕЛЕЕВ — ГЛАВАРЬ БАНДЫ ГРАБИТЕЛЕЙ И УБИЙЦ.

Самым известным уголовным убийцей 20-х годов в Советской России был, без сомнения, Леонид Пантелеев, действовавший в Петрограде. Имя его стало нарицательным.

В банду грабителей и убийц, организованную Пантелеевым, входило примерно десять человек. Налетчики, как их тогда называли, четко исполняли приказания умного и решительного главаря, благодаря чему довольно долго уходили от возмездия.

В городе у Пантелеева было много «хаз» — конспиративных квартир, где он скрывался после налетов. Грабил Пантелеев главным образом врачей, адвокатов, нэпманов. Механизм ограбления был прост: налетчики звонили в квартиру, говорили, что это почтальон (курьер, клиент, пациент и т. д.), а затем под угрозой оружия забирали ценности. Если человек сопротивлялся, его оглушали или убивали.

В 1922—1923 годах в Петрограде совершалось порядка 40 налетов в месяц, из них значительная доля приходилась на банду Пантелеева. Жители города были до того напуганы, что стали устраивать у себя в квартирах электрическую сигнализацию, ложась спать, клали под подушку топор. Мало кто рисковал ходить в театр и в гости вечерней порой — грабители могли раздеть на любой улице, даже на Невском проспекте.

Пантелеев лично загубил немало душ. Так, летом 1922 года, убегая от опознавшего его человека, Ленька застрелил бросившегося ему наперерез начальника охраны Госбанка Б. Г. Чмутова.

Бандит торчал на глазу у города, как бельмо. Жители возмущались, Петроградский Совет требовал от милиции решить наконец проблему Пантелеева. Подогреваемый звонками начальства и сыщицким самолюбием, угрозыск устроил массированную охоту за Ленькой, постепенно приближаясь к цели. Перекрывали все возможные щели. Каждый день розыска приносил новые и новые аресты наводчиков, бесчисленных сожительниц-соучастниц Пантелеева. В конце лета — начале осени 1922 года бандит уже чувствовал себя как затравленный зверь.

Чувство это, однако, не помешало Леньке продолжать налеты. Он лишь в очередной раз изменил способы их совершения. 25 марта около 4 часов утра на Марсовом поле Пантелеев и его ближайший помощник Дмитрий Гавриков, вооруженные револьверами, остановили извозчика, на котором ехали трое человек. Грабители, поигрывая пистолетами, сняли с ездоков верхнюю одежду, отобрали деньги, часы и обручальные кольца. Затем, нагло пожелав ограбленным «спокойной ночи», Пантелеев и Гавриков укатили на том же извозчике. Такое же ограбление Пантелеев совершил на улице Толмачева у клуба «Сплендид-Палас».

Спустя несколько дней поздним вечером на проспекте Нахимова начальник конного отряда милиции Никитин услышал чей-то крик: «Это налетчик!» Никитин подъехал к неизвестному, на которого указал прохожий, и потребовал предъявить документы. Неизвестный предъявил кольт, открыв из него стрельбу, а затем бросился бежать. Но выстрелами патруля он был ранен и уйти не сумел. Неизвестного отправили в Мариинскую больницу, где он и скончался. Труп опознали — это был Белов, один из ближайших помощников Пантелеева.

Скоро Пантелеева и Гаврикова удалось-таки схватить. 4 сентября днем налетчики заглянули в обувной магазин — нет, не для грабежа, а чтобы купить себе обувь (убийцы ведь тоже носят ботинки). Пока они примеряли модные туфли, в магазин зашли двое милиционеров из местного отделения милиции. Один из них узнал Пантелеева, но бандит быстро отреагировал — выхватил пистолет и стал стрелять. В перестрелке один из милиционеров был смертельно ранен, зато второй с помощью подоспевшего подкрепления сумел задержать преступников.

В тюрьме Пантелеев и Гавриков сидели недолго. В ночь с 10 на 11 ноября они бежали еще с двумя членами своей банды — Рейтоном и Лысенковым. И снова потянулись ограбления и убийства. Среди убитых был инженер Студенцов — при ограблении Пантелееву показалось, что инженер вынимает из кармана оружие, и бандит выстрелил, не раздумывая. В другом случае также при ограблении был убит хозяин квартиры, профессор Романченко.

Поскольку угрозыск явно не справлялся, к делу подключили политическую милицию — ГПУ. Для поимки банды ГПУ создало ударную группу, были определены места возможного появления Пантелеева, установлены засады.

Во время пьянки в ресторане «Донон» Пантелеев и Гавриков поскандалили со швейцаром, и метрдотель вызвал милицию. Пьяного Гаврикова задержали. Пантелеев был ранен в левую руку, но сумел выбраться из схватки и побежал по направлению к Марсову полю. Возле Инженерного замка он перелез через забор и спрятался в Пантелеймоновской церкви.

Моментально сообщили в угрозыск, и через 5—10 минут на место происшествия прибыли агенты с собакой-ищейкой. По кровавому следу собака довела до Марсова поля. Дальше след терялся. Агенты наугад пошли по Пантелеймоновской, миновали церковь и... не заметили лежавшего там Пантелеева.

Когда все утихло, Ленька решил отправиться на одну из самых отдаленных квартир на «Пряжке». Вышел из церкви, добрался до пустынного Невского проспекта. А там, как и во всей центральной части города, уже ходили дозоры, искавшие бандита. У самой Садовой улицы Пантелеев чуть не попался. Увидев приближавшийся патруль, он присел на каменную тумбу у ворот одного из домов и, подняв высокий воротник своего тулупа, притворился спящим ночным дворником...

Один из патрульных милиционеров подошел к нему и спросил, не видел ли он такого-то, и перечислил налетчику его же собственные приметы.

— Не знаю, не-a... Я три дня, как из деревни приехамг ши, — мнимый дворник зевнул, почти не поднимая головы.

Патруль пошел дальше. А Ленька ускользнул и на этот раз. Чувствуя, что его конец все-таки неминуем, Пантелеев ожесточился. Наглость и дерзость его перешли все границы. Столь же наглы и жестоки были и его подручные. Пора нечастых и тщательно подготавливавшихся квартирных налетов миновала. Теперь в ход пошли массовые уличные грабежи, совершаемые и ночью и днем без особой подготовки. При малейшем сопротивлении жертвы — выстрел в живот.

В последний месяц жизни Пантелеев вместе с Мишкой Корявым (Лысенковым) и Сашкой Паном (Рейнтоном) совершил 10 убийств, около 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов.

Уголовный розыск и ГПУ выделили на «дело Пантелеева» лучших работников, с конца января 1923 года они не слезали с автомобилей. В городе было размещено около 20 постоянных засад. То и дело поступали новые сведения, сыщики буквально «сели на хвост» бандита, и он каждые полчаса менял места. Теперь Леньке было уже не до грабежей.

К этому времени большинство конспиративных квартир банды было провалено, но Пантелеев все еще верил в свою удачу. Вечером 12 февраля 1923 года он вместе с Корявым шел на Можайскую улицу, где находилась надежная «хаза», с гитарой в одной руке и корзиной в другой, и даже весело посвистывал, то ли изображая беспечного мастерового, то действительно не чуя опасности.

Пантелеев вошел в квартиру первым, за ним Лысенков. Ленька был уверен в том, что квартира свободна, и не смотрел по сторонам. Но едва он оказался в прихожей, как из комнаты раздались выстрелы. Пантелеев был убит мгновенно. Лысенкова пуля лишь слегка ранила в шею. Впрочем, он и не думал сопротивляться. Ошеломление его было настолько велико, что Корявый в испуге вскинул руки вверх и пискнул севшим от страха голосом:

— Сдаюсь, сдаюсь, не стреляйте!

Весть о случившемся на Можайской улице мгновенно облетела весь город. В тот же день в вечерней «Красной газете» появилось сообщение о том, что в ночь с 12 на 13 февраля после долгих поисков убит при аресте знаменитый Ленька Пантелеев, наводивший ужас своими зверскими убийствами и налетами.

С Пантелеевым и его бандой было покончено. Однако не все поверили, что столь грозный налетчик убит. По Петрограду ходили слухи, что Ленька жив, гуляет на свободе и еще покажет всем, где раки зимуют. Слухами этими ловко пользовались некоторые налетчики, выдавая себя за Пантелеева и Лысенкова, чтобы нагнать побольше страха на свои жертвы.

Угрозыск решил положить конец слухам. Труп Пантелеева одели в приличный костюм, подгримировали, «подживили» и выставили в покойницкой, как именовали тогда морг, на всеобщее обозрение. Очередь на просмотр была почти такой же, как спустя несколько лет к Мавзолею вождя революции. Убедившись в неотвратимости наказания, граждане с легким сердцем шли обратно.

(А. Лаврин. Хроники Харона. — М., 1993).

ЧУДОВИЩНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПЕТРОВА (КОМАРОВА).

В мае 1923 года на набережной Москвы-реки был обнаружен мешок, в котором находился мужской труп. С подобными «находками» в разных районах Москвы угрозыск сталкивался и раньше, но преступления оставались нераскрытыми. Большее внимание привлекла новая «находка». Может быть, кто-то вспомнил, что в 1890 году в Киеве удалось раскрыть два похожих убийства — «помогли» роговые стружки ничтожной величины, обнаруженные на ткани мешков, в которые убийца Черепов «паковал» трупы убитых. Может быть, успеху способствовало большее знание криминалистики, а, возможно, сыграл роль просто случай. Так или иначе, на этот раз с особой тщательностью было исследовано не только тело, находившееся в мешке, но и мешок. Ничего из того, чтобы указывало на личность хозяина мешка, найти не удалось, кроме... нескольких овсяных зерен. Но именно они и привели к преступнику.

Что же овсяные зерна могли рассказать работникам уголовного розыска? Они позволили построить версии о профессии возможного преступника. Скорее всего, им мог быть человек, работавший в лабазе, торгующем фуражом, либо ломовой или легковой извозчик. Впрочем, нельзя было исключать случайное приобретение преступником мешка с приставшими к его ткани зернами овса.

Нужно отдать должное работникам уголовного розыска, которые не испугались трудностей. Хотя Москва не была в 1923 году многомиллионным городом, в годы нэпа в ней было не мало фуражных лабазов, тем более ломовых и легковых извозчиков.

Труды работников уголовного розыска даром не прошли, они привели к Василию Терентьевичу Петрову (Комарову), 55-летнему легковому извозчику. 19 мая 1923 года он был арестован и началось расследование дела, которое в те годы называли «преступлением монстра» или «преступлением зверя в образе человека». Бесспорно, преступления, совершавшиеся Петровым (Комаровым) были чудовищными, а слово зверь — слишком мягким по отношению к тому, кто их совершал.

Когда сотрудники розыска оказались в квартире Комарова, там находился труп очередной жертвы, от которого он еще не успел избавиться. Поняв, что будут раскрыты и все остальные его преступления, Петров попытался скрыться, выпрыгнул в окно и бежал. Однако уже на следующий день он был задержан.

Расследование установило, что начиная с февраля 1921 года Петров (Комаров) совершил 29 убийств. В 1921 году им было убито 17 человек, а в 1922 году — 6 человек, с конца декабря 1922 года по день ареста, 19 мая 1923 года, — еще 6 человек. Все убийства совершались одним и тем же способом: Петров под предлогом продажи лошади или продуктов приводил крестьянина с конного рынка к себе на квартиру, угощал его вином или водкой, причем пил и сам. Заявляя, что он не хочет обманывать покупателя, Петров вручал ему документ, касавшийся продаваемой лошади или продуктов, и пока тот читал или рассматривал его, неожиданно, сзади наносил заранее приготовленным тяжелым молотком сильнейший удар в переднюю часть лба и сразу же подставлял таз или цинковое корыто для стока крови. Оглушив захмелевшую жертву ударом молотка, преступник накидывал ей на шею петлю и стягивал ее.

Теплый труп, освобожденный от одежды, превращался в своеобразный комок, связывался, укладывался в мешок и помещался в сундук. Затем преступник прятал его в шкаф или выносил на черную лестницу. Вся эта операция, по словам Петрова, занимала не более 20 минут.

Жена Петрова при убийствах не присутствовала. Как только в доме появлялся «покупатель», с тремя детьми (меньшему было всего 2 месяца) она уходила из дому, запирая за собой снаружи дверь. По ее показаниям, долгое время она даже не догадывалась о преступлениях, совершаемых мужем, лишь зимой 1922 года у нее возникли какие-то подозрения.

Самый большой интерес с криминалистической и психологической точек зрения вызывала личность убийцы. Жизнь Петрова (Комарова) отличалась бесконечной сменой профессий и мест работы, постоянным безудержным пьянством. Полученные при ограблениях деньги Петров полностью пропивал, устраивая кутежи, почти всегда сопровождавшиеся скандалами. В семье был деспотом, бил жену и детей, ломал вещи. До того как начал совершать убийства, судился за кражи. Отбывал тюремное заключение. Участвовавшие в процессе предварительного следствия психиатры С. Ушке и Е. Краснушкин (последний участвовал и в судебном процессе) единодушно отмечали поразившее их равнодушие Петрова к совершенным преступлениям. Он спокойно заявлял о том, что если бы ему еще 60 человек «привалило», он бы и их убил. Петров оправдывал себя тем, что на фронте убивали честных людей, а он убивал спекулянтов.

Душевный цинизм и тупость Петрова с особой силой проявлялись в его рассказах о тех действиях, которые совершались им в процессе убийства, и о мотивах, которыми он руководствовался. Описывая момент убийства, он со смешком говорил: «Раз и квас». На вопрос о том, не жалел ли он убитых, отвечал: «Жалеть можно до убийства, а чего жалеть после убийства». Говоря о мертвых, также со смешком добавлял: «Жена моя любила сладко кушать, а я горько пить», «лошадь меня кормила, а выпить не давала». В ответ на слезы жены, узнавшей о его преступлениях, Петров спокойно сказал ей: «Ну, что же поделаешь. Лапай теперь привыкать к этому делу». Психиатры признали Петрова импульсивным психопатом с глубокой печатью алкогольной дегенерации, однако способным понимать свои действия и руководить ими.

Судебный процесс по делу Петрова (Комарова) слушался в Московском суде 6 июня 1923 года. В газетах того времени отмечалось «огромное стечение крайне возбужденной публики». На суде Петров хвастливо заявлял: «Я теперь в Москве героем стал». Суд вынес единственно возможный и справедливый приговор: Петров был осужден к высшей мере наказания.

(И. ф. Крылов. Были и легенды криминалистики. — JL, 1987).

УБИЙСТВО МАЛЕНЬКОЙ ВЕРЫ ПЭЙДЖ.

В декабре 1931 года, Лондон узнал об одном из тех преступлений, которые заставляют сомневаться в правильности своих взглядов даже ярых сторонников гуманных реформ.

Наверняка никто не возражал суперинтенданту Скотланд-Ярда Г. В. Корнишу, писавшему в своих мемуарах: «Одним из отвратительнейших преступлений, с каким мне пришлось иметь дело, было убийство маленькой Веры Пэйдж, и я очень сожалею, что мы не смогли найти убийцу. Если кто-нибудь и заслужил смертный приговор через повешение, так именно тот мерзкий убийца».

Место преступления — многоликий лондонский район Шефердс Буш и Холленд-парк. Ветхие крестьянские домишки соседствовали здесь с трущобами, и вдоль Ноттинг Дейл патрулировали обычно два полисмена. Заселенные бедняками улицы упирались в элегантные площади и проспекты.

На Эллисон-роуд, в той части района, где проживают более состоятельные люди, рано утром 16 декабря по садовой дорожке дома № 89, ведущей к входу для прислуги, ничего не подозревая, шел разносчик молока и вдруг споткнулся о тело маленькой девочки, распростертое на траве.

Разносчик молока вспомнил сообщения в газетах, где говорилось о розыске Веры Пэйдж, одиннадцатилетней девочки из Ноттиннгхилла, Бленим Креснт, 22. Вера Пэйдж исчезла вечером 14 декабря после посещения тети, которая проживала рядом с семьей Пэйдж. На портретах в газетах был изображен необыкновенно привлекательный ребенок, вид которого не мог оставить никого равнодушным. Хотя лицо девочки, лежащей в саду дома по Эллисон-роуд, было запачкано угольной пылью, разносчику молока показалось, что он узнал Веру Пэйдж. Он вызвал кухарку, и оба отправились на поиски констебля.

Суперинтендант Корниш случайно находился этим утром в полицейском участке Паддингтона. Вместе с инспектором уголовной полиции Мэллетом и полицейским врачом доктором Келвеллом он поехал на Эллисон-ро-уд. Протиснувшись сквозь толпу любопытных, они убедились в том, что найден труп Веры Пэйдж. Его могли положить сюда только рано утром, так как в течение всей ночи шел дождь. Однако волосы и одежда девочки были сухими, а спина — мокрой. На пальто и на лице были угольная пыль и воск свечи.

Доктор Келвелл обнаружил следы удушения, а расстегнув пальто, увидел, что девочка садистски изнасилована. Когда доктор Келвелл разжал кулачок левой руки трупа ребенка, то из него выпала повязка, сильно пахнущая аммиаком. Бернард Спилсбери, произведший вслед за этим вскрытие, пришел к заключению, что ребенок убит 14 декабря, в начале восьмого вечера. По его мнению, тело пролежало некоторое время в теплом помещении, прежде чем было доставлено к дому на Элли-сон-роуд.

С самого начала расследования Корниш занимался повязкой. Он подозревал, что ее мог потерять убийца, у которого был поврежден палец. Пока Мэллет производил обычное в таких случаях расследование, Корниш попросил полицейского лаборанта химика Линча исследовать повязку, и тот определил, что повязка состоит из слоя марли и слоя полотняного бинта. Марля долгое время находилась в контакте с аммиаком и водой. На внутренней стороне повязки имеется кровь, бактерии и белые кровяные тельца. Это свидетельствовало о том, что, когда на рану накладывали повязку, та кровоточила и имела нагноения.

Корниш послал на расследование этого дела всех имевшихся в его распоряжении сотрудников. В первый же день удалось установить свидетелей, последними видевших Веру Пэйдж живой. После того как около пяти часов вечера девочка ушла от тетки, она, видимо, не пошла сразу домой, а, влекомая детским любопытством, стала рассматривать освещенные витрины. Ее видели перед витриной парфюмерного магазина недалеко от дома ее родителей между 17.30 и 18 часами. По всей вероятности, переходя от одной сверкающей витрины к другой, она забрела на Монпелье-роуд. Один знакомый ее отца, проходя по Монпелье-роуд, видел ребенка на противоположной стороне улицы.

Не только родители, но и все, знавшие Веру Пэйдж, утверждали, что девочка никогда не пошла бы с незнакомым ей человеком. Следовательно, убийцей мог оказаться только человек, которому она доверяла. И вот Корниш всех своих сотрудников бросает на поиски человека, который мог быть знаком Вере Пэйдж и у которого 14 или 15 декабря нарывал и был перевязан палец.

Люди Корниша, среди них сержант уголовной полиции Чарлз Трейси, ходили из дома в дом, с одной улицы на другую. В феврале 1932 года расследование подходило к концу, позади были тысячи опросов и бесед с отдельными людьми, изучение многих тысяч писем ясновидцев, гадалок и фантазеров. Но удалось остановить только одного мужчину, которого знала Вера Пэйдж и у которого в это время на мизинце левой руки была рана. Это Перси Орландо Руш, рабочий прачечной Уитли. Его обнаружил Трейси в самом начале расследования и 18 декабря привел для допроса в полицейский участок Ноттингхилла.

Перси Орландо Руш был невысоким полным человеком сорока одного года с чрезвычайно густыми бровями и пышными усами. Он носил темные очки в большой роговой оправе, из-за которых глаз его не было видно. На мизинце левой руки имелась зажившая ранка. Последние десять лет он и его жена жили на верхнем этаже дома М-128 по Тэлбот-роуд, неподалеку от того места, где видели Веру Пэйдж в последний раз. Примечательным было и то, что родители Руша проживали в одном доме с семьей Пэйдж на Бленим Криснт, а Руш несколько раз в неделю бывал у своих родителей, имея ключ от их квартиры.

Когда 18 декабря Трейси и Мэллет неожиданно спросили его о Вере Пэйдж, то он сказал, что знает ее. «Она была чудесной, милой маленькой девочкой. Она нравилась мне. Я всегда считал ее очень хорошенькой, — и вслед за этим, будто он сказал лишнее, добавил: — Я ей никогда не дарил ни сладостей, ни денег, ни игрушек. Я видел ее только на улице, когда она играла вне дома. Последний раз я видел ее три недели назад».

Когда Мэллет спросил Руша, где тот провел вторую половину дня 14 декабря, то выяснилось, что Руш обычно уходит из прачечной Уитли в 18 часов 15 минут, едет на автобусе в Ноттинг Хиллгейт и вскоре оказывается дома. А вот 14 декабря он вернулся только в 20 часов. Руш сказал, что в тот вечер его жена пошла навестить свою мать, дома никого не было, и он, решив не спешить, пошел пешком. Сначала шел по Кеннигтонро-уд, останавливался у Вулворта, затем прогулялся по Черч-стрит, Ноттинг Хиллгейт и Портобелло-роуд. Свидетелей, которые могли бы подтвердить это, конечно, не было.

Его неопрятную одежду покрывала угольная пыль, как и одежду потерпевшей. Когда Трейси пришел за Ру-шем к нему в квартиру, то увидел на ковре восковое пятно от свечи. (Подозреваемый пользовался свечами, когда спускался в темный подвал, ключи от которого всегда находились у него.) Может быть, он встретил Веру Пэйдж на Монпелье-роуд, заманил ее в дом, удовлетворил свою страсть и убил ее, а труп спрятал в подвале, где он и пролежал до той ночи с 15 на 16 декабря, когда был подложен на Эллисон-роуд?

Было много причин подозревать Руша. Но их стало еще больше в результате расследования, проведенного Трейси, в отношении повязки с пальца. Рабочие прачечной Уитли показали, что Руш поранил мизинец левой руки 9 декабря и пришел на следующий день с самодельной повязкой, которая должна была защитить рану от нашатырного спирта, используемого в работе. 18 декабря во время беседы Мэллет и Трейси предъявили Рушу обнаруженную повязку и спросили, знакома ли она ему. Руш захотел рассмотреть повязку детальней. Видимо, ему нужно было какое-то время, чтобы взять себя в руки. Затем он заявил, что повязка действительно похожа на те, что жена делала ему несколько дней, начиная с 9 декабря, но последнюю повязку он носил 13 декабря и потерял ее на улице.

«Итак, — сказал Мэллет, — 14 декабря вы уже не пользовались повязкой? А не знакомы ли вы с неким Чарлзом Джоном Майлсом?» — «Да, знаком. Мы работаем вместе у Уитли». — «Так вот, Чарлз Джон Майлс готов подтвердить свои показания, что 14 и 15 декабря он видел на вашем пальце повязку и вы объяснили, что вынуждены носить ее, потому что нашатырный спирт вызывает жжение в ране».

Руш настаивал на том, что Майлс лжет, так как он оберегал рану от нашатырного спирта только в первые дни, когда она еще не зажила.

Мэллет же настаивал на своем и показал Рушу заключение врача прачечной Уитли, где говорилось об осмотре пальца Руша во вторник, 15 декабря, и рекомендации носить повязку.

Но Руш ответил, что вопреки предписанию врача он не носил повязки. Мэллет и Трейси были уверены, что это ложь. Но он настаивал на своем.

19 декабря Корниш снова обратился к Линчу. Он хотел знать, нельзя ли химическим путем доказать, что обнаруженная повязка была на пальце Руша. Линч ответил, что на континенте уже некоторое время делают попытки определить совпадение текстильных материалов, исследуя волокна и их сплетения в ткани. Но этим занимаются не химики, а биологи, потому что исходным материалом для тканей являются шерсть, хлопок, лен или конопля. Но если Корниш может принести ему из квартиры Руша перевязочный материал, который жена Руша использовала, перевязывая пораненный палец мужа, то он попробует установить совпадение с помощью микроскопа.

Корниш отрядил на Тэлбот-роуд Трейси. Руш и его жена чрезвычайно приветливо встретили пришедшего. Ему вручили марлевый и полотняный бинты, часть которых была использована. И все же Трейси заподозрил, что это не те бинты, которыми пользовались Ру-ши. Ухмылочка Руша не внушала доверия. У Трейси было ощущение, что они с Мэллетом поспешили предъявить Рушу обнаруженную повязку и тем самым навели его на мысль уничтожить перевязочный материал, которым он пользовался. Линч не нашел характерных особенностей, свидетельствовавших об идентичности перевязочного материала, а ширина представленных бинтов не совпадала с шириной бинтов обнаруженной повязки.

Однако Корниш не оставил мысли разоблачить Руша с помощью повязки. Он тоже подозревал, что Руш дал им другой перевязочный материал, и с конца декабря 1931 по начало февраля 1932 года производились опросы в многочисленных магазинах с целью установить, не приобретали ли Руш или его жена какой-нибудь другой перевязочный материал. Опросили также персонал всех общественных медицинских пунктов, в которых можно сделать перевязку. Но вопреки всем усилиям не удалось установить ни одного (свидетеля продавца, медсестру, санитара), который в потоке покупателей и пациентов с уверенностью мог бы вспомнить Руша или его жену.

Когда 12 февраля Перси Орландо Руш предстал перед коронером Лондона Инглеби Одди, его по-прежнему подозревали в этом преступлении. Подозрение было написано на лицах присяжных и присутствовавших, которые выражали свое возмущение возгласами: «Этот человек лжет».

О подозрении свидетельствовал каждый вопрос Одди, который являлся исключением среди малоквалифицированных коронеров Англии тех лет. Снова и снова его вопросы выдвигали на передний план проблемы, связанные с повязкой. Одди пытался подойти к этой проблеме с разных сторон в надежде загнать Руша в тупик, поймать его на противоречии.

В протоколе допроса Руша коронером можно было потом прочитать:

«Вы знаете, что в руке Веры Пэйдж обнаружили повязку?».

«Да».

«И, когда ее показали Вам, Вы сказали, что она похожа на Вашу?».

«Да, сэр».

Коронер наклонился вперед и резко спросил:

«Это была ваша повязка?».

Руш, нервно постукивая пальцами о деревянный барьер, ответил:

«Нет, сэр».

«Вам известно, что она имела запах нашатырного спирта?» По лицу Руша скользнула затаенная усмешка, и коронер призвал его к порядку:

«Не смейтесь. Здесь нет ничего смешного. Вы утверждаете, что повязка не ваша».

«Это так».

«И вы утверждаете, что палец перевязывали только дома?».

«Да».

«Разве у Уитли нет медпункта?».

«Есть».

«Почему же вы не пошли в понедельник в медпункт? Когда-нибудь раньше вы ходили туда?».

«Нет, сэр».

«Почему нет?».

«Не хотел».

«Разве вы не знаете, что там лучше делают перевязки, чем ваша жена?».

«Знаю, сэр».

«Итак, почему же вы не делали там перевязку?».

Руш помедлил и затем ответил:

«Этого я не знаю».

Коронер снова нагнулся вперед и резко воскликнул: «Кто-нибудь, кроме вашей жены, делал вам перевязку?».

Руш снова помедлил. Затем сказал:

«Нет, сэр».

«Вы не очень-то уверенно отвечаете. Вы же могли пойти в любую аптеку»,

«Да».

«Так вы и сделали?».

«Нет, сэр».

Все чувствовали, что питаемое Одди подозрение заставляет его вновь и вновь возвращаться к решающему вопросу: где тот перевязочный материал, которым пользовались Руш и его жена? Однако Руш был непреклонен. И Одди осталась лишь одна попытка: заставить Руша поклясться на Библии.

«Вы можете поклясться, что не встретили Веру Пэйдж вечером в понедельник?».

Руш поклялся.

«Вы можете поклясться, что 14 декабря на вашем пальце не было повязки?».

«Клянусь».

После пятиминутного совещания присяжные с мрачными лицами вернулись в зал и заявили, что из-за отсутствия веских доказательств против Руша предъявить ему обвинение нельзя. И Руш вернулся на Тэлботроуд свободным человеком.

Возмущение Корниша решением по делу Веры Пэйдж, которое чувствовалось и три года спустя, когда он писал свои мемуары, было созвучно возмущению многих людей, вызванному признанием невиновности Руша.

«Таймс» писала, что Руш, наверняка, был бы арестован, если бы смогли доказать идентичность материала повязки с пальца и остатков перевязочного материала, который использовали Руш, его жена или кто-то еще из оказывавших Рушу медицинскую помощь. Это мнение привлекло такое внимание общественности к проблеме криминалистического . исследования текстиля, что дело Веры Пэйдж можно рассматривать как важный исходный пункт в развитии данной области криминалистики.

(Ю. Торвальд. Следы в пыли. — М., 1982).

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО В «ЭРМИТАЖЕ».

11 апреля 1934 года в некоторых французских газетах появились заметки следующего содержания: «Вчера был обезглавлен Александр Сарре (55 лет), приговоренный судом присяжных в Буше-дю-Рон 21 октября прошлого года к смерти за убийство. Его прошение о помиловании президент республики отклонил. Казнь прошла без всяких инцидентов».

Никаких инцидентов и в самом деле не произошло. Голова Сарре, как и было запланировано, скатилась в корзину с опилками. Гильотина сполна воздала по счету, предъявленному судом человеку, который некогда сам чувствовал себя в суде, как дома.

Александр Сарре, грек, родившийся в 1879 году в Триесте, был адвокатом, и даже довольно известным, из числа тех адвокатов, что ревностно стоят на страже свободы разного сорта мелких и крупных жуликов. Сарре неплохо на этом зарабатывал, ибо прекрасно разбирался во всех несообразностях и прорехах в законах, вокруг которых и кормится знающий человек.

То, что в конце концов он все-таки завяз, да еще столь глубоко, что вынужден был лечь под нож «мосье Дэб-лера», следует приписать единственно его алчности, которая с годами росла все больше и больше. Ну, а если уж говорить о первопричине всего этого, то она состояла в том, что в 1925 году марсельская полиция неправильно поняла некоего мосье Кламотта.

Мосье Кламотт, владелец уединенной виллы между Марселем и Экс-ан-Прованс, именуемой «Эрмитаж» и сдаваемой им внаем приличным людям, весной 1925 года сдал свой «Эрмитаж» марсельскому адвокату Сарре, который имел обыкновение отдыхать там под сенью старых деревьев от шума и суеты большого города и духоты судебного зала.

Мэтра Сарре, который до своей натурализации в 1903 году именовался Александра Сарраяни, считали в буржуазных кругах «хорошей партией»: его манеры были столь же гладкими и шелковисто-мягкими, как иссиня-черные волосы, бумаги, которые он составлял для своих клиентов, были еще более выразительными чем черты его лица, а стиль жизни, которую он вел, был ничуть не менее изысканным, чем были изысканны его гонорары. Немудрено, что мечтательная гувернантка Кетэ Шмидт из Баварии без памяти влюбилась в этого провинциального кавалера.

Кетэ (или Катрин, как она себя называла во Франции) приехала в Марсель со своей старшей (на семь лет) сестрой Филоменой незадолго до первой мировой войны. Юные и наивные девушки покинули свою баварскую деревню, рассчитывая обрести во Франции большое счастье — счастье, понимаемое ими как богатая жизнь, роскошные платья, изобилие драгоценностей и красивый галантный мужчина, который владеет необходимыми для этого средствами. Однако подобные экземпляры оказались крайне редкими даже во Франции и по марсельским улицам просто так отнюдь не фланировали. Это открытие произвело на обеих сестер удручающее впечатление, особенно когда они разобрались, что тех скромных средств, которыми они располагают, хватит очень ненадолго. Делать нечего — пришлось обеим до поры до времени зарабатывать на жизнь самим.

Пухленькая, темноволосая Филомена успела еще в Германии сдать экзамен на звание учительницы и поэтому могла во Франции наняться гувернанткой. Что же касается ее светленькой, голубоглазой и стройной, как тополек, сестры, то она пустилась в странствия еще до сдачи экзамена и не могла предложить ничего другого, кроме весьма приятной внешности. Однако фортуна оказалась к Кетэ милостивой и послала ей аванс в лице местного редактора, который поместил в своей газете ее объявление и помог тем самым определиться на место в качестве бонны.

Годы шли, а сказочные принцы так и не появлялись. Мечты сестер постепенно становились все скромнее. И вот тут-то их стежки как раз и скрестились с охотничьей тропой адвоката Сарре. Многосведущий мэтр поддерживал отношения с семейством, где бонна Кетэ Шмидт рассказывала детишкам волнующие сказки о принцах и пастушках. Ну что ж, за неимением принца сгодится, пожалуй, и адвокат, решили сестры, и действительно спустя недолгое время обе совсем уже переселились на виллу «Эрмитаж», а Кетэ Шмидт тайком даже отрабатывала новую подпись: Катрин Сарре. Стать свояченицей Сарре отнюдь не возражала и Филомена, тем более что и ей тоже грешно было бы жаловаться на недостаток внимания. Вилла, правда, без прислуги, и роскошь — так себе, но, что поделаешь, уж лучше так, чем совсем без виллы и вовсе без роскоши. Однако, полагаясь на адвокатские денежки, сестры жестоко ошибались.

Как-то вечеркам за шампанским и икрой гостеприимный хозяин выпустил из мешка первого кота, поведав им, что с блаженным ничегонеделанием скоро надо будет кончать: долгов у него больше, чем волос на голове, и кредиторов, к сожалению, тоже куда больше чем клиентов. Дела последнее время идут из рук вон скверно. Крупные акулы имеют большей частью своих собственных, многоуважаемых адвокатов, а мелкая рыбешка не в состоянии хорошо заплатить, так что его жизненному стандарту грозит серьезная опасность. Первое, что ему надлежит сейчас сделать, — отказаться от виллы, да и вообще ограничить себя во многом, и сестрицам придется, стало быть, ничего не попишешь, снова подыскивать службу.

Для сестер Шмидт это было поистине жестоким ударом. Мрачна перспектива — обратно в детские, к чужим людям — повергла их в полное отчаяние. Именно такую реакцию и предвидел бравый адвокат. Дождавшись, когда сквозь потоки слез безутешные сестры перестали уже видеть икру, он выпустил из мешка второго кота...

Раздумчйво и несколько нерешительно, будто бы это только сейчас, сию минуту, пришло ему в голову, он стал излагать свой план смежного выхода из трудной ситуации. Да, конечно, не очень-то здорово все это получилось, однако случаются вещи и куда похуже...

Живет же вот, скажем, в вонючем портовом переулке; в квартале JIa Жольет, этот моряк Дельтрей, смертельно больной человек, которого недавно выписали из госпиталя с неизлечимым туберкулезом. Один как перст, бедняга, — никого из родственников. Даже питаться толком и то не может. Сарре как-то консультировал его по одному пустяковому делу и узнал, что, по заключению врачей больницы, жить бедняге осталось, самое большее, полгода, а там уж чахотка все равно его доконает.

Почему бы Кетэ, для проформы разумеется, не вступить с ним в брак и не застраховать жизнь этого полумертвеца на большую сумму, на 100000 франков, к примеру. Ну, а там — заплатить пару раз страховой взнос да ждать себе спокойненько месяц-друтой, пока он не отдаст богу душу. Зато уж потом как вдова и наследница она получила бы страховую премию и надолго освободилась бы от финансовых забот.

Столь шикарная перспектива подействовала на сестричек подобно целительному бальзаму, и они вновь воспрянули духом. Правда, все же поначалу Кетэ пыталась немного покапризничать: уж не полагает ли Сарре, что она и в самом деле согласится затеять что-либо с этим полуживым Дельтреем и даже (о, ужас!) исполнить свой супружеский долг?

Однако Сарре знал, чем ее успокоить. Дельтрей теперь уже настолько далек от всего земного, что подобного рода встряски больше не доставляют ему ни малейшей радости. Он был бы куда более счастлив, если бы какая-нибудь добрая душа согласилась сказать в мэрии «да» и освободила бы его от забот о хлебе насущном, — большего он не требует. Так что быть с ним рядом, кроме этого единственного раза в мэрии, ей вообще не придется.

Таким образом, по крайней мере в части, касающейся Кетэ, вопрос был решен. Что касается Филомены, то для нее кое-что оставалось пока неясным. Очень уж все как-то просто получается. Еще вопрос, согласится ли страховая компания застраховать, да притом на большую сумму, смертельно больного человека. Насколько ей известно, перед заключением подобного рода контрактов все страховые общества обычно настаивают на всестороннем врачебном обследовании.

Сарре скривил губы в высокомерной улыбке: в чем-чем, а уж в этаких-то делах он разбирается! Ну, разумеется, больного Дельтрея посылать к врачам нельзя. Для этого следует подыскать другого, здорового Дельтрея. Впрочем, его даже и искать-то не надо. Есть тут некий Шамбон, который за весьма скромный гонорар охотно согласится на эту роль. Конечно, этот самый Шамбон не очень-то джентльмен, но для подобной акции сгодится за милую душу.

Возражений у сестер больше не было. Операция началась. Уже через неделю состоялось бракосочетание, в результате которого Кетэ Шмидт стала Катрин Дельтрей. Ровно шесть месяцев спустя слабый легкими моряк Дельтрей умер от чахотки. После похорон страховая компания безоговорочно выплатила безутешной вдове страховую премию.

Вилла «Эрмитаж», очертя голову, пустилась в многодневные, веселые поминки. Но вот, на четырнадцатый день вдовства Кетэ беспечальной троице нанес визит нежданный гость. Шамбон, тот самый Дельтрей-дубль, без которого «лавочка» не заработала бы, презрел все договоры и решил-таки напомнить о себе. При мыслях о жирном куше, который беззаботное трио намеревалось просадить на собственные развлечения, полученное вознаграждение стало казаться ему просто нищенским. И бывший священник Шамбон, вынужденный снять рясу по причине своего давнего и прочного пристрастия к живительной влаге, окроплять коей глотку любил куда более, нежели лоб святой водой, твердо решил, что смириться с той жалкой подачкой было бы грешно. На беспутную жизнь требовалось несколько больше, чем ему выдал скаредный Сарре.

Напрасно взывал адвокат к его порядочности, напрасно упрекал в нарушении договора и вещал об обмане и шантаже — экс-патер оставался непреклонным в своих требованиях и продолжал тянуть руку, совершенно недвусмысленно давая понять, что намерен разделить с ним наслаждения до последнего су.

Сарре неплохо разбирался в арифметике и быстренько прикинул в уме, что этаким способом афера «Дельт-рей» довольно быстро станет для него предприятием убыточным. А когда в одну из пятниц Шамбон к тому же заявил, что собирается в понедельник нагрянуть на виллу вместе со своей подружкой Ноэми, чтобы как следует урегулировать с ним свои финансовые отношения, опечаленная троица окончательно убедилась в крахе всех своих радужных надежд.

Сарре кипел от ярости. Но что же делать? Затевать с Шамбоном новую перепалку? Что толку! Нет, от настырного дармоеда надо отделаться раз и навсегда. И тут в голову ему пришла спасительная идея.

— В понедельник говорите, месье Шамбон? Что же, хорошо, к тому времени мы кое-что приготовим!

Не ожидавший столь легкого успеха Шамбон недоверчиво уставился на невозмутимого адвоката, пытаясь постичь, нет ли здесь какого коварства, но тщетно: Сарре отлично владел своей мимикой.

— Особых хлопот мы вам не доставим, — посулил Шамбон. — Нас вполне устроит одна комната. Достаточно большая, разумеется, и непременно — окнами в сад. Больше всего на свете Ноэми любит солнце.

— Постараемся, чтобы вы остались довольны, — ответил Сарре.

— Я буду здесь в первой половине дня, так что если комната покажется мне неуютной, то мы успеем еще перебраться в другую. Ноэми приедет с полуденным поездом, — сказал Шамбон, явно наслаждаясь тем, что партнер — у него в лапах.

В этот час своего мнимого триумфа экс-священник не только подписал себе смертный приговор, но и сам определил срок его исполнения о чем, впрочем, явившись в понедельник утром на виллу «Эрмитаж», еще не имел понятия. Находясь в прекрасном настроении, он поболтал с Филоменой. возившейся возле дома с мотоциклом, отпустил пару рискованных комплиментов белокурой Кетэ, встретившей его стаканчиком водки, и не выказал гщ малейшего разочарования по поводу того, что не видит своего друга Сарре.

Не вызвало у него подозрений и то, что, поднимаясь с ним на верхний этаж, Кетэ сделала сестре знак, по которому та на полную мощность включила мотор своего мотоцикла. Мощная машина, без глушителя, учинила такой дикий грохот, что все другие шумы в нем полностью потонули. Кетэ, будто ненароком, подвела Шамбо-на к стоявшей подле камина трехстворчатой ширме, за которой его караулил Сарре с готовым к выстрелу пистолетом. Выждав удобный момент, когда Кетэ отвлекла на себя внимание Шамбона, адвокат прямо из-за ширмы, с расстояния какого-нибудь полуметра, всадил ему в голову пулю. Пуля вошла в мозг чуть позади левого уха и сразила его на месте. Кетэ молниеносно накинула на голову падающего Шамбона плед, чтобы не выпачкать пол кровью. Затем они вместе оттащили мертвеца в ванную комнату, где давно уже все было приготовлено. В ванне, заботливо прикрытой двумя толстыми стеклами, дымилась концентрированная серная кислота.

Между тем Филомена тоже поднялась наверх, и преступная троица принялась разыгрывать последний акт в деле Шамбона. Для защиты от паров кислоты они заткнули ноздри ватными пробками, рты закрыли марлевыми повязками, а глаза — очками и лишь после этого занялись трупом. Разрезав для быстроты шнурки, сняли обувь.

Прежде чем опустить убитого в ванну, Сарре обыскал его карманы и забрал себе деньги и часы. Кислота мгновенно начала разъедать одежду и мягкие ткани трупа. Они снова прикрыли ванну стеклами и заперли комнату.

Несколько часов спустя, около двух пополудни, явилась и Ноэми Балландру. Опять возилась Филомена возле дома с мотоциклом, опять, как и в первый раз, грохот мотора заглушил звук выстрела. Однако теперь Кетэ даже не пришлось тратить усилий на прием гостьи. До гостиной Ноэми просто не дошла. Сарре и Кетэ подстерегали ее прямо за входной дверью, и смертельный выстрел настиг возлюбленную Шамбона, едва она успела переступить порог.

Десять минут спустя ее труп уже плавал в серной кислоте. Не прошло и недели, как предприимчивое трио аккуратно захоронило в саду все, что осталось от парочки, которая занималась вымогательством. Ни у Шамбона, ни у Ноэми Балландру родственников или знакомых, которые обеспокоились бы их отсутствием, не было. Ни один человек, как установила впоследствии полиция, не знал, куда они поехали в понедельник, и не предполагал, что они могут быть убиты, не говоря уже о том, кто бы их мог убить.

ПОСЕЩЕНИЕ «ЭРМИТАЖА» ПОЛИЦИЕЙ.

Лето прошло, и в Эксе уже начали осыпаться с деревьев листья, когда дружная троица решила, наконец, переселиться с виллы «Эрмитаж» в Марсель, где легче было переждать зиму, да и возможностей для пополнения кассы имелось больше.

Криминалистам хорошо известен тот своеобразный факт, что преступник постоянно придерживается методов, которые однажды принесли ему успех. Этот «почерк» столь характерен, что уголовные полиции всего мира наряду со сведениями о преступнике пунктуально регистрируют и его «способ работы».

Мошенническое трио Сарре не являлось исключением, а потому и решило, пользуясь старой методикой, «вскрыть вены» еще одной страховой компании.

Однако сначала они отдали обратно ключи владельцу виллы месье Кламотту и даже заплатили вперед за целый месяц сверх прожитого. Это насторожило Кламотта, и он не стал дожидаться, пока истечет этот месяц, на что как раз и рассчитывал Сарре, а буквально на следующий же день нагрянул на виллу, чтобы рассеять свои подозрения и убедиться, что все в порядке.

Обойдя помещение, хозяин поначалу успокоился: все было на своих местах. Его только раздражал какой-то пронзительный запах, идущий из ванной комнаты и из всех сливных труб. Когда же он повнимательнее осмотрел пол и обнаружил на лестнице, в коридоре, ведущем в сад, и даже возле раковины в кухне, а также в столовой множество пятен, похожих на те, что возникают от капелек крепкой кислоты, то снова занервничал.

Затем он обследовал сад, где тоже отыскал несколько мест, которые, определенно, были перекопаны совсем недавно и источали столь же отвратительную вонь, что и ванная комната. В кладовке для инструментов мосье Кламотт нашел пару мужских ботинок с перерезанными шнурками и одну дамскую туфлю, с которой кто-то срезал застежку. Все это еще больше укрепило его в подозрениях к щедрому съемщику, и он, не теряя времени, сообщил обо всем прокурору, который направил его в полицию, пославшую, в свою очередь, вместе с ним на виллу «Эрмитаж» инспектора и нескольких жандармов.

Пренебрежительно пожимая плечами, полицейские повертели в руках обувь, с отвращением обнюхали садовую землю и сливные трубы, посмотрели на загадочные пятна. Наконец, инспектор со страдальческой миной поднял руки вверх.

«Ничего по нашей части нет, мосье Кламотт! Если вам желательно возместить ущерб, то обратитесь сами прямо к своему съемщику. Мы, к сожалению, ничем вам здесь помочь не можем!».

С этим они и распрощались. На заявлении мосье Кла-мотта появилась резолюция, из которой с полной определенностью следовало, что заявитель действовал только из своих личных денежных претензий; на вилле «Эрмитаж» не обнаружено ни малейших признаков какого-либо уголовно наказуемого деяния, а следовательно, для полиции нет никаких оснований продолжать заниматься этим делом.

Тем все и кончилось. Полиции настолько все было очевидно, что она вообще не сочла нужным хотя бы поинтересоваться у Сарре, чем же он, собственно, так провонял всю виллу. Дружная троица о полицейском визите на виллу «Эрмитаж» даже и не подозревала, все ее помыслы целиком были поглощены разработкой очередного набега.

НОВЫЕ ЖЕРТВЫ И НЕПРЕДВИДЕННАЯ РАЗВЯЗКА.

В одной из марсельских больниц сестры отыскали больную туберкулезом совершенно одинокую мадам Лоренци, которую никто никогда не навешал и которой (как некогда и Дельтрею) врачи предсказывали скорую смерть. Достойная всяческого участия женщина не знала, что и подумать, когда у ее постели появились, откуда ни возьмись, две милые дамы и наперебой принялись ухаживать за ней. Ей было так приятно живое человеческое участие, да еще в этой юдоли скорби, где страдания, долгие хвори и смерть притупляли все чувства, где каждый был занят только самим собой. А ведь какое это счастье — ожидать посетителей, принимать маленькие знаки внимания и доброты!

С жизнью мадам Лоренци мысленно давно уже простилась, ничего доброго для себя она уже больше не ждала, и вдруг появляются эти милые, добрые сестры, и оказывается, что жизнь вовсе еще не кончена, излечение возможно (скажем, в одном из новейших швейцарских санаториев) и это чудо не будет стоить бедной женщине ни единого су.

Как ни странно, сильнее всего верят в чудо, как правило, самые разнесчастные, больше всех обиженные судьбой люди. Такова была и мадам Лоренци, с готовностью вручившая Кетэ свои документы, чтобы та могла все подготовить для поездки в Швейцарию.

На этот раз Сарре послал к страховому врачу свою кухарку. Договор о страховании был заключен, и сестрам оставалось только уговорить мадам Лоренци составить завещание, в котором она отказывала все то немногое, что имела (не зная, разумеется, о высоком страховом полисе), своим дорогим подругам Катрин Дельтрей и Филомене Шмидт. Все, о чем ее просили, мадам Лоренци выполнила в точности.

И тут вдруг случилось непредвиденное. Мадам Лоренци умерла слишком рано, всего через десять дней после того, как Сарре сделал первый страховой взнос.

В страховых обществах привыкли ко всякому, однако чтобы женщина, которую медицинская комиссия признала абсолютно здоровой, вдруг умерла через десять дней после этого от чахотки — такое и там было в диковинку. Компания задержала выплату страховой премии и назначила расследование.

Сарре отлично знал, к чему могут привести это неприятное дознание, наведение справок в других страховых компаниях и строгие допросы, поэтому он, со своей стороны, немедленно подал заявление об отказе от премии. Опечаленные сестры, как известил он страховое общество, ни в коем случае не желают извлекать для себя из смерти своей любимой подруги Лоренци материальную выгоду. Компания со спокойной совестью может оставить себе как премию, так и сделанный взнос.

Инцидент был исчерпан, жульническое трио снова ускользнуло от суда. Однако, как видно, выводов для себя они из этого не сделали, ибо тут же начали подыскивать следующую кандидатуру.

Новую жертву звали Мага ли Эрбин. Двадцати четырех лет от роду, одна на всем белом свете, она лежала в марсельской туберкулезной больнице и, по заключению врачей, жить ей оставалось не более полугода. Спектакль, разыгранный сестрицами с мадам Лоренци, повторился во всех деталях.

Однако на сей раз Сарре решил действовать наверняка. Перед врачами должна была предстать сама Кетэ. На ее же имя был заключен страховой договор, причем на столь высокую сумму, что для выплаты взноса за полис Сарре вынужден был залезть в долги.

Магали Эрбин переселилась из больницы в квартиру милосердной троицы. Уход за ней взял на себя домашний врач Сарре доктор Гюи. То ли больничные врачи ошиблись в диагнозе, то ли доктор Гюи оказался очень хорошим врачом, так или иначе, но отправляться в мир иной Магали Эрбин вовсе не торопилась. Более того, состояние ее здоровья с каждым днем заметно улучшалось, так что через несколько недель она могла уже выходить с сестрицами на прогулку. Сарре опять просчитался!

У другого на его месте руки бы опустились, да только не таков был Александр Сарре! Провал? Ну, уж нет! В соответствии с его новым планом Кетэ и Филомена с усердием принялись таскать Магали с одного увеселительного мероприятия на другое в надежде, что уж те-перь-то болезнь наверняка доконает ее. Вотще: ночные гульбища явно шли ей только на пользу, и растроганная Магали не знала, как благодарить своих добрых, бескорыстных подружек.

Горемычный адвокат проклинал врачей и их неверный диагноз. Магали Эрбин благоденствовала, а Сарре с ужасом думал о том, что на очередной страховой взнос денег у него, пожалуй, не хватит. Деваться было некуда — надлежало действовать и, не мешкая, собственными руками спасать честь медицинской диагностики.

О пистолете в данной ситуации, разумеется, не могло быть и речи. А вот яд!.. Как-то вечерком вино в бокале Магали сдобрили несколькими капельками этого зелья, и наутро молодую женщину нашли в ее постели бездыханной. Доктор Гюи незамедлительно написал свидетельство о смерти, оставив при этом графу с именем покойной незаполненной: это должен был сделать сам Сарре, составляя необходимые документы для погребения.

Лучшего адвокату желать и не приходилось. Он заполнил свидетельство о смерти на имя Катрин Дельтрей, и три дня спустя Магали Эрбин тихо и скромно была захоронена под этим именем на городском кладбище, Фи-ломена получила страховую премию, мошенническое трио поделило выручку, и Кетэ под именем Магали Эрбин быстренько упорхнула в Ниццу. Там она вскоре познакомилась с коммерсантом Грегуаром, вместе с которым и проводила время. Вакантное место при Сарре, в Марселе, немедленно заняла сестрица Филомена.

По всей вероятности, Кетэ в недалеком будущем снова сменила бы фамилию, став теперь мадам Грегуар, когда бы не прискорбный случай...

На этот раз «комиссар Случай» явился в образе медицинской сестры, которая ухаживала за Магали Эрбин в марсельской больнице, где свела знакомство также с ее подругой Кетэ. И вот, нарочно не придумаешь, именно эта самая медсестра, как по заказу, попала однажды в тот самый ресторан, где обедала в это время лже-Магали со своим обожателем. Может, все еще и обошлось бы, когда бы не телефонный вызов из Марселя. Звонил Сарре. Зная, где обычно обитает счастливая парочка, он попросил гарсона позвать к телефону Кетэ, и тот громко, на весь ресторан, прокричал: «Мадемуазель Магали Эрбин, к аппарату!».

Имя Магали Эрбин настолько редкое, что медсестра сразу же вспомнила свою прежнюю пациентку. Неужели это та самая Магали Эрбин, что исцелилась столь сенсационным образом, а затем, после смерти своей подруги Катрин Дельтрей, внезапно уехала из Марселя? Нет, она непременно должна ее поприветствовать!

Полная радостного любопытства, она подошла поближе и... застыла в неописуемом ужасе: вместо чудом выздоровевшей Магали Эрбин перед ней стояла схороненная в Марселе Катрин Дельтрей!

Кетэ тоже сразу узнала медсестру и, перепугавшись ничуть не меньше той, бросилась сломя голову прочь. Молниеносно оценив ситуацию, медсестра кинулась следом за ней и с помощью полицейских задержала беглянку.

У Катрин Дельтрей, урожденной Кетэ Шмидт, она же Магали Эрбин, нервы оказались слабыми, запиралась она недолго. Выложив ошеломленным ницким инспекторам всю подноготную о преступлениях трио Сарре, заливаясь слезами, она поклялась уцелевшими костями экс-пастора Шамбона, что она и сестра были не более чем заблудшими баварскими овечками, которых адвокат-преступник Сарре сделал своими сообщницами против их воли.

Кетэ доставили в Марсель. Там старый полицейский инспектор вдруг вспомнил (через восемь лет!) о заявлении месье Кламотта и горько пожалел о своих столь легкомысленно упущенных возможностях. А впрочем, как знать, может еще не все потеряно? С удвоенной энергией он принялся за повторное расследование.

Однако через восемь лет вилла «Эрмитаж» ничего существенного выдать уже не смогла. Куда более результативной оказалась эксгумация трупа Мага ли Эрбин. Улик, попавших в руки уголовной полиции и следственного судьи, оказалось вполне достаточно для вынесения приговора.

Отмечая чистосердечное признание сестер и учитывая смягчающие вину обстоятельства, суд определил им по десять лет тюрьмы каждой.

Александру Сарре в просьбе о снисхождении было отказано.

(Г. Файкс. Большое ухо Парижа. — М., 1981).

ЛУИС БУХАЛТЕР: «„.МАМА МНЕ ГОВОРИЛА: «ТЫ МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЛЕПКЕЛЕ».

Людям «Банды четырех», хорошо обученным и руководимым Чарлй Луканиа, не пришлось испытывать превратности судьбы. Роли были четко распределены. Луканиа взял на себя организацию поставок и их проведение. Мейер Лански — расчеты и финансирова-ние. Франк Костелло — стратегию и тактику построения отношений с другими шайками, в том числе заключение союзов о ненападении. Он был своего рода первым советником Луканиа, а Багси Сигел сопровождал и охранял его. Отлично дополняя друг друга, они смогли нажить много тысяч долларов, не особенно афишируя это и имея дело только с отборной клиентурой...

Повсюду открывались подпольные заведения, где продавались запрещенные законом алкогольные напитки. Поэтому главным оставалось сохранить за собой клиентуру из наиболее обеспеченных кругов общества.

Луканиа и Костелло нашли, впрочем, новый источник доходов. Одеваясь в лучших магазинах готового платья, они довольно быстро обнаружили, что тысячи мелких оптовиков и торговцев готовым платьем в розницу приезжают по крайней мере раза два в год из провинции в Нью-Йорк, чтобы заказать здесь модный товар. Для более крупных оптовиков и изготовителей готового платья они представляли буквально золотое дно. Едва успев устроиться в гостинице, любой такой заказчик обнаруживал, что к его персоне проявляется самый живой интерес. Ему наперебой предлагали посетить театр, мюзик-холл, нашумевшее представление, чтобы закончить все это переговорами в одном из лучших ресторанов города в надежде на то, что на десерт удастся вытянуть из гостя солидный заказ, а также внушительный чек. Если было нужно, его вели в одно из модных злачных мест, где всегда в изобилии имелись самые дорогие редкие напитки. Чтобы он мог по достоинству оценить все это, ему давали один-два ящика с собой. И последний шикарный жест — предлагалась коробка с французским шампанским «Мойэ э Шандон» и сообщалось, что в номере гостиницы его уже ждет самая красивая девушка Нью-Йорка. Так это зачастую и бывало.

Костелло и Луканиа рассказали остальным о своем открытии. И сразу же, действуя уже испытанными методами, они добились от фабрикантов заверения, что только их товар — виски, шампанское, девушки — будет использоваться для обработки покупателей из провинции. А затем они пришли к выводу, что в торговле готовым платьем вообще скрыты неисчерпаемые возможности.

«Я знаю, что нам необходимо», — заявил Мейер Лански. Спустя три дня он представил своим друзьям поразительную личность. Неуклюжий, долговязый, одетый в бесформенное тряпье, отдаленно напоминающее костюм, он вызвал удивленный возглас Франка Костелло:

— Послушай, Мейер, ты уверен, что этот гражданин разбирается в готовом платье?

Пришедший изобразил на лице некое подобие улыбки, которая больше смахивала на отвратительную гримасу. Лански начал волноваться, особенно когда заметил, что Чарли Луканиа не спускает горящих глаз с его «кандидата».

— Слушай, Чарли, конечно, он не Адонис, но что нам мешает проверить его в деле...

— Я все вижу, — бросил в ответ Луканиа. Мейер Лански прикусил губу. Он готов был обидеться. Вмешался Костелло:

— Хорошо! Как же тебя зовут?

Гость вздохнул.

— Луис Бухалтер, но друзья зовут меня Лепке.

Последовал дружный смех. Он воспринял его спокойно, словно ожидал именно такой реакции. С невозмутимым видом он признался:

— Я понимаю, мое имя кажется смешным. Но я им дорожу. Когда я был маленьким, мама мне говорила: «Ты мой Лепкеле». На идиш так звучит уменьшительное от Луиса. Приятели в школе превратили меня в Лепке...

— И все-таки это дурацкое имя... — оборвал Луканиа.

Багси Сигел, который до этого не произнес ни слова, подошел к Лепке, пожал ему руку и примирительно сказал:

— Ну, на свете все бывает. Но хорошо было бы, если бы ты в двух словах рассказал нам о твоем бизнесе с тряпками. Смотря на тебя, выряженного как чучело, многое не поймешь, не так ли?

Бухалтер, в котором заговорила вдруг оскорбленная гордость, заметно оживился: — Мой бизнес не такая уж плохая штука. Конечно, у меня нет такой мощной организации, как ваша, но мои ребята проворачивают дела неплохо. Все, что касается покупателей готового платья, на мой взгляд, ненадежно. Я вам говорю: витрина — это не самое важное. Если клиент несообразителен, то в «примерочной» не составит труда обработать его как следует и объяснить, что именно ему подходит и что от него останется, если вдруг не подойдет. В этом случае фасон и цвет уже значения не имеют...

Луканиа улыбнулся. Лепке продолжал:

— Этот номер годится только для скупщиков. Что касается предпринимателей, те также любят посещать «примерочные», но раскошеливаться не спешат. Для того чтобы заставить их это сделать, можно подбросить кислоту в склад с готовым товаром, предупредив при этом, — что кислота может с тем же успехом оказаться у них в глотке. Наиболее упрямых можно подтолкнуть динамитом, который вдруг сработает вблизи их заведения.

Луканиа остановил его:

— Не смешивай все в одну кучу, Лепке, как это ты сделал с тем, что навешал на себя. Такой беспорядок — как раз то, что нас меньше всего устраивает. Ни в том, ни в другом смысле твоя идея не сулит нам ничего, кроме неоправданных расходов...

Бухалтер взмок, своими огромными глазищами он оглядел всех присутствующих, ища поддержки у Мейера Лански, который не стал отмалчиваться:

— Слушай, Чарли, у Лепке неплохая идея. Он этим уже занимался, и потому ему видней. Надо попробовать, и посмотрим, как пойдут дела. После этого от кустарщины можно будет перейти к крупным барышам, никого не забывая при этом. Не надо возбуждать зависть. То, что предлагает Лепке, — так это разделить работу на сектора. Мы должны охватить весь комплекс предприятий готового платья густой сетью контроля, так чтобы ни одна нитка не лопнула и никто не мог проскочить через ее клеточки. Такой рэкет может принести миллионы, и Лепке может заняться этим...

Луканиа обменялся взглядами с Костелло. Сигел не переставал улыбаться и покачивать головой, словно не верил своим ушам.

Подойдя к Лепке, Луканиа положил ему руку на плечо:

— О’кей. Ты получишь для торговцев готовым платьем столько водки, сколько хочешь. А дальше посмотрим. Проценты? Ты уладишь этот вопрос с Мейером... С ним все и всегда будет в порядке... Кстати, еще одна вещь. Ты знаешь, почему ты разбогатеешь? Хорошо, я тебе скажу! Потому что ты хороший сын. Тот, кто может чужим людям рассказать о том, что мамаша называла его маленьким Лепкеле... такой парень свой в доску. Ему можно довериться. Ты пойдешь с нами, Лепке...

Эти слова заставили Бухалтера покраснеть. С этого дня он был безгранично предан Луканиа. Умело консультируемый Мейером Лански, он довольно быстро установил полный контроль над всем рынком готового платья.

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВАРЬ «КОРПОРАЦИИ УБИЙСТВ».

Луис Бухалтер родился в Манхэттене в 1897 году. Совершение преступлений довольно рано стало для него источником существования. Что же касается области чувств, ему было ведомо лишь одно — безграничная привязанность к другому еврейскому мальчику, выброшенному, как и он сам, на улицу, — Якобу Гюраху Шапиро. Оба дебютировали в Ист-Сайде, занимаясь вымогательством у мелких торговцев наркотиками. Лепке был настолько беден, что когда его в первый раз арестовали в 1913 году за кражу с витрины, то полицейские обнаружили, что оба ботинка, в которые он был обут, несомненно краденые, были на левую ногу.

Спустя двадцать лет, когда он стал королем преступного мира и рэкета в Нью-Йорке, сумма его годовых операций достигла пятидесяти миллионов долларов (в те-то времена!).

С самого начала Лепке и Гюрах ни на шаг не отходили друг от друга. Вскоре они сконцентрировали свою деятельность на рэкете готового платья. Они работали на банду Якоба Литл Ожи Оргена и в 1923 году помогли ему устранить конкурента Натана Кида Дроппера Каплана. Очень быстро честолюбие их возросло, и в 1926 году Лепке без труда убедил Гюраха самим возглавить банду, ликвидировав Оргена. 15 октября Орген остановил на улице такси. В тот момент, когда он уже садился в машину, к ним приблизился автомобиль, за рулем которого сидел Гюрах, а в салоне — Лепке с автоматом Томпсона в руках. Раздались выстрелы, которые буквально надвое перерезали Оргена и тяжело ранили телохранителя, одного из братьев Даймонд.

Лепке, силой подавляя всякую попытку сопротивления внутри банды, в 1927 году стал абсолютным хозяином в области рэкета готового платья. Располагая влиянием в профсоюзе закройщиков, он мог без труда оставить без работы пятьдесят тысяч человек. Швейникам не оставалось ничего другого, как соглашаться вступать в многочисленные профсоюзы, создаваемые бандой Лепке.

С тем чтобы обеспечить полное повиновение, Лепке создал свою собственную бригаду наемных убийц, состоявшую в основном из евреев. В нее входили, в частности, Мэнди Вейс, Керли Хольтц, Данни Фелдз и Поль Бергер. С их помощью, а также благодаря уже созданным союзам изготовителей готового платья Лепке удалось проникнуть в крупнейший профсоюз рабочих швейной промышленности, насчитывающий более четырехсот тысяч членов, в котором он вскоре занял доминирующее положение. Затем наступила очередь профсоюза водителей грузовых автомобилей, а затем и работников по пошиву меховых изделий, хлебопекарной промышленности, владельцев кинопроекционных установок. Мы уже говорили о том, что в это время он предпочел сотрудничать с «Бандой четырех», а затем и стать ее членом, так как справиться с ней ему было не по силам. Когда это требовалось, Лепке умел быть благоразумным. Его пригласили также войти в состав «генеральных штатов» преступности, организованных в Атлантик-Сити. Лепке стал одним из членов высшего совета преступного синдиката и главой «Мердер инкор-порейтед» — «Корпорации убийств», которая приводила в исполнение решения синдиката и приговоры, выносимые «судом Кенгуру». Вместе с Анастасия и Сигелом они образовали не знающий пощады триумвират. Костяк «Корпорации убийств» составила бригада убийц, созданная Лепке. Это содействовало тому, что главой и вдохновителем триумвирата стал Бухалтер. Говоря о Лепке, мы вскоре, придерживаясь хронологического порядка изложения, подробно расскажем и о «Корпорации убийств».

В последние годы действия «сухого закона» Лепке и Гюрах, одержимые ненасытной жаждой обогащения, свойственной всем гангстерам, все еще продолжая расширять сферы установления рэкета, в то же время решили организовать обширную, не имеющую себе равных сеть сбыта наркотиков, чтобы таким образом компенсировать уменьшение доходов от контрабанды спиртного. Они устремились на поиски наркотиков во все уголки мира и занялись его транспортировкой непосредственно в США. На американской территории Лучиано требовал выделения в среднем трети поступлений от контрабанды и реализации товара. Лепке получал вторую треть. Самым крупным покупателем героина за границей был Керли Хольтц. Все поступающие к нему партии героина оплачивались наличными. Другим крупным продавцом «смерти в малых дозах» был Яша Катценбург, специалист по Дальнему Востоку с центром в Гонконге. (В течение четырех дней ему удалось доставить в США более чем на десять миллионов героина и морфия. Его нашли в водах Петр-Ривер, с черепом, раздробленным битой для игры в бейсбол, с цементным блоком на ногах; это было наказание за то, что он позволил себе утаить часть баснословных сумм, с которыми ему приходилось иметь дело. В довершение этого он попытался скрыть свой поступок и организовал захват таможенниками одного из судов, доставлявшего наркотики.).

Возвращаясь к Бухалтеру, следует отметить, что именно он в 1935 году, когда Шульц поставил вопрос об уничтожении Дьюи, настоял на том, чтобы высший совет синдиката отказался от этого предложения. Для того чтобы лучше понять, почему влияние, которым он пользовался в организации, с каждым днем усиливалось, достаточно напомнить о десятках миллионов долларов, которые в качестве процентов отчислялись со всех его операций.

Тот, кто приносит столько денег своим сообщникам, достоин почтения. Его слушают. Закон банд покоится на реальных фактах. Кстати, именно его люди — Мэнди Вейс, Чарли Уоркман и Алли Танненбаум — уничтожили Шульца и трех его лейтенантов в ресторане, расположенном в Нью-Джерси.

Люди Дьюи и особенно Джозеф Кейтц (официальный представитель при профсоюзе докеров) рассказали нам, что они почти сразу же установили личности убийц благодаря свидетельским показаниям одной проститутки. Но только десять лет спустя следователи удосужились собрать необходимое количество доказательств, свидетельских показаний, чтобы отправить Мэнди Вейса на электрический стул, а Уоркмана в тюрьму отбывать пожизненное заключение.

К 1933 году против Лепке, Гюраха и еще ста пятидесяти восьми гангстеров будет выдвинуто обвинение в нарушении антитрестовского законодательства. Каждого из них приговорят к штрафу в размере тысячи долларов и к году тюремного заключения. Федеральный судья Джон Нокс с сожалением скажет по этому поводу: «Для них это не больше чем простой шлепок по рукам, но это максимальное наказание, которое я могу им вынести».

Отличаясь неслыханной наглостью, оба приятеля нашли и это наказание чрезмерным. Спустя две недели, так и не внеся никакого залога, они вышли на свободу. Представ перед апелляционным судом, возглавляемым Мартином Т. Мэнтоном, другом Франка Костелло, явно подкупленным гангстерами, они узнали, что приговор первой инстанции отменен и слушание дела откладывается.

Но чудовищный рост преступной империи Лепке и отсутствие непосредственной связи с Лучиано в конечном счете оказались причиной его гибели.

Операции по вымогательству были столь многочисленными, столь сложными и столь процветающими, что он уже не в состоянии был сам полностью контролировать их. Поскольку у него не было надежных помощников (он вынужден был лично наказывать рвущихся к власти лейтенантов, стремящихся устранить его, — вечный закон, по которому побеждает сильнейший), то в самом «горячем» секторе, секторе наркотиков, возникли серьезные неполадки. Он командовал слишком большой армией убийц, рэкетиров. Наиболее дерзкие стали потихоньку прикарманивать доходы. Чтобы держать в руках бесчисленные профсоюзы, входящие в его объединение. Лепке вынужден был все чаще прибегать к запугиванию, убийствам, вымогательствам. Дьюи, увенчанный лаврами побед над Лучиано, над Шульцем, назвал его в конце концов государственным преступником номер один. В это же время нависла угроза того, что и он, и Шапиро будут привлечены к ответственности на основании федеральных законов. Бюро по борьбе с торговлей наркотиками нашло доказательства того, что они вложили десять миллионов долларов в покупку только что перехваченной партии наркотиков.

Лепке почувствовал, что его обложили. Его телефон прослушивался. За ним была установлена слежка. Он мог теперь встречаться со своими лейтенантами только в холлах отелей, на вокзалах, на остановках автобусов, да и то лишь после того, как удавалось убедиться, что за ним никто не следит. Вскоре встречи, на которых обсуждались миллионные сделки, стали проходить в туалетах захудалых забегаловок, в переходах метро.

Зажатый в угол, Лепке старался избежать малейшего риска. Он систематически приказывает убирать каждого, кого Дьюи намеревается допросить, даже тех, кому нечего было сказать. Осторожность никогда не излишня. Достаточно стало одного вызова в контору Дьюи, чтобы считать, что ты мертв. «Корпорация убийств» продолжала безропотно ему подчиняться. «Дьюи и его команда теряют голову так же, как и своих свидетелей», — писал в это время Уолтер Уинтшелл.

К середине лета давление со стороны правительственных органов стало невыносимым. Лепке признается своему лейтенанту Бергеру:

— Мои нервы на пределе... Мне повсюду мерещатся полицейские. Земля горит у меня под ногами. Я намерен улизнуть...

На самом деле он никуда из Нью-Йорка не уезжает. Анастасиа по приказу Лучиано подбирает для него шикарную квартиру, набитую забавными штучками: шкафами с тройным дном, выдвижной библиотекой, позволяющей спать между двумя выдвигаемыми стенками, и т. д. Квартира находилась прямо над захудалым танцевальным залом «Палас ориенталь».

В этом искусно оборудованном убежище Луис Бухалтер прожил два года, и никто ничего не подозревал. Однако с каждым днем его недоверие возрастало, страх, горячечное воображение побуждали его преследовать все большее число людей.

Вспоминая прошлое, он отыскивал там имена людей, с которыми ему приходилось встречаться, брал их на заметку. Дюжины несчастных, которые уже почти и не помнили его, уничтожались Альбертом Анастасиа, а чаще Луисом Капоне (он не имел ничего общего с семьей Аль Капоне), одним из главных убийц «Мердер инкор-порейтед», или Эйби Рильзом.

Лепке часто выходил из своего убежища, чтобы вселить веру в своих людей, а также проверить некоторые сферы рэкета. Отчаянная ситуация: полиция Нью-Йорка рыскала повсюду, подстегиваемая Дьюи и шефом полиции Валентайном, увеличивала число патрулей, тормошила тайных осведомителей. Но ей не удавалось получить никакой информации, настолько велик был страх, который внушал этот убийца, способный в любой момент отдать приказ об уничтожении. Э. Д. Гувер занимался тем же с агентами ФБР, лично руководил некоторыми операциями против Лепке. В штате Нью-Йорк было развешено более ста тысяч объявлений, обещавших вознаграждение в двадцать пять тысяч долларов за поимку живого или мертвого Лепке Бухалтера. Вскоре сумма вознаграждения достигла ста тысяч долларов. На всех стенах можно было видеть лицо Лепке, но его самого никому обнаружить так и не удавалось.

Положение в Нью-Йорке продолжало ухудшаться, Бухалтер решил укрыться во Флатбуше. Поступок, психологически оправданный. По сути дела, он полностью доверил себя Дороти Уолкер, вдове гангстера Фатти Уолкера, которого Лепке собственноручно прикончил, о чем хорошо знали все, вплоть до последнего полицейского. Кому могло прийти в, голову искать его именно там? Дороти была настолько запугана извергом, что она могла уходить и возвращаться, когда хотела. Но она знала, что если что-нибудь случится с Лепке, то ее ожидает еще худший конец, чем ее мужа... Ее квартирант на пальцах показал ей, что ее ожидает.

Она все поняла.

Парализованный той атмосферой скрытности, в которой ему приходилось жить, Лепке жаловался:

— У меня такое впечатление, что мои дела ни к черту. Он был отчасти прав. Том Луччезе, верный помощник Лучиано и важная персона в мафии, уже давно Добивался выхода на рэкет готового платья, стараясь мало-помалу прибрать этот промысел в свои руки. Его притязания становились все очевиднее.

Узнав об этом, Лепке пришел в неописуемую ярость.

— Никто не имеет права топтать мои грядки, пользуясь тем, что я нахожусь в бегах, — вопил он перед Анастасии и Эйби Рильзом. — Альберт, передай Лаки, чтобы он поставил на место этого поганца Луччезе, что швейное дело принадлежит мне... об этом условились с самого начала... Об этом нечего говорить, даже,если бы это было бы в моих интересах. Передайте также этому придурку с тремя пальцами, что, если он будет лезть в мой бизнес, я ему не оставлю ни одного, чтобы нечем было даже в носу ковырять. А нос, пожалуй, отрежу ему еще раньше...

Анастасии дословно передал его слова Лучиано, и тот признал их справедливыми. Он приказал Томми Луччезе прекратить свои мелкие махинации. Это объяснялось, во-первых, тем, что на стороне Луиса Бухалтера был свято соблюдаемый закон синдиката, а во-вторых, еще и тем, что Лучиано не мог позволить себе забыть о Лепке как о верховном главаре «Корпорации убийств», тайном руководителе сотен убийц, разбросанных по всей стране, умевшем использовать по прямому назначению «курки» самой высшей квалификации. Достаточно было одного слова Лепке, и с кем угодно могло произойти все, что угодно.

Таким образом, чтобы защитить себя, Лучиано решил встать на защиту Лепке.

В конце двухлетних бесплодных поисков Томас Дьюи, а также и Эдгар Гувер поняли, что им никогда но взять Бухалтера, если они будут продолжать действовать обычными методами и даже удвоят или утроят объявленное вознаграждение. Требовалось что-то иное.

Лейтенант Конрад Полленгаст, заместитель Валентайна, шефа полиции Нью-Йорка, поделился с другими своим планом:

— Возьмем на учет всех главарей банд в Нью-Йорке и в Нью-Джерси, арестуем их, допросим, подвергнем пыткам, чтобы и чертям страшно стало, потрясем как следует любовниц этих мерзавцев, засадим за решетку их добродетельных жен, короче, создадим для них невыносимые условия и дадим понять, что будем их терзать до тех пор, пока не узнаем, где находится Лепке, и освободим их только тогда, когда Лепке окажется у нас в руках.

Команда Дьюи принялась за осуществление этого плана, поддерживаемая на федеральном уровне молодчиками из ФБР. Полицейские агенты как мухи вились вокруг заведений, принадлежащих гангстерам. Бандитов стали задерживать ежедневно то сотрудники ФБР, то агенты Дьюи. Их сажали в тюрьму, в самые отвратительные камеры, за малейшие проступки, будь то ношение оружия или нарушение дорожных правил. Во всех ночных заведениях, барах, во всех ресторанах, где бывали гангстеры, участились полицейские облавы, их телефоны открыто прослушивались. За ними установили круглосуточное наблюдение, вся переписка подвергалась проверке. Для главарей преступного мира жизнь, а особенно преступная деятельность стали невозможными.

Так продолжалось непрерывно в течение нескольких недель. На этот раз организация несла лишь убытки и не получала никаких доходов...

Потери были колоссальными. Надо было что-то предпринять. Хотя традиции синдиката требовали защиты Лепке, возник вопрос, не следовало ли ему пожертвовать собой ради сообщества, хотя бы потому, что, соблюдая до конца правила игры, организация пока еще отказывалась сама принести его в жертву. Парадоксальным оказалось то, что единственным человеком, к которому могло перейти дело Луиса Бухалтера, был Альберт Анастасиа. Но он являлся официальным телохранителем Лепке, сопровождавшим его, когда тот покидал свое убежище.

Наконец состоялся чрезвычайный съезд преступного синдиката. При полном единодушии присутствующих (к ним присоединился и Лучиано из тюрьмы в Данне-море) было решено, что Лепке должен сдаться на возможно лучших условиях, а в дальнейшем организация постарается помочь ему выйти на свободу.

Оставалось убедить его самого. Для этой цели выбрали Моэ Воленски, приятеля Лепке, работавшего вместе с ним в сфере азартных игр. Он добросовестно отнесся к этому поручению и вскоре сообщил обо всем Луису Бухалтер у. Тот не мог уже продолжать изнурительную борьбу, его нервы больше не выдерживали. Замысел оказался довольно хитроумным и не вызвал у Лепке особого недовольства. Он состоял в следующем: чтобы избежать нежелательных осложнений, организация заключила «джентльменское соглашение» с Гувером. Последнему предоставлялась честь осуществить арест века. Вместе с тем это означало, что ФБР в соответствии с федеральными законами предъявит ему лишь обвинение в контрабанде наркотиков и дело ограничится тюремным заключением, тогда как, если его возьмут люди Дьюи, он предстанет перед нью-йоркским судом, который тут же предъявит ему обвинение в убийстве Джо Резона, что может повлечь за собой смертную казнь.

Воленски заверил Бухалтера, что соглашение, достигнутое с Гувером, тверже стали, что шеф ФБР сдержит свои обещания. С другой стороны, Лаки Лучиано из Даннеморы гарантировал, что, пока Лепке будет находиться в тюрьме, за его делами будет наблюдать организация и он сможет получать причитающуюся ему долю так, как получает свою долю он сам, Чарли Лаки, с момента его заключения в тюрьму.

Лепке согласился почти с облегчением. Оставалось осуществить весьма деликатный маневр — передать его властям так, чтобы не подвергалась угрозе его жизнь. Ведь полицейские поджидали его на всех перекрестках, каждый готов был, едва завидев, пристрелить его. Из Даннеморы Лучиано подсказал еще одно решение:

— Надо установить прямой контакт с Гувером... Мы располагаем некоторым влиянием на нашего дорогого Билла О’Двайера (судья графства Кинге, избранный благодаря содействию «смазного банка» и грубому нажиму со стороны синдиката) и на Мориса Новака (помощника Фиоре лло Л а Гардиа)... кроме того, я привлеку этого подонка Уолтера Уинтшелла... Этот тип хотел выгнать меня из «Барбизона», потому что ему не нравился запах моих денег. По радио, в прессе он поднимет страшный шум и сможет гарантировать выполнение соглашения...

У Чарли всегда были хорошие идеи. Костелло помог осуществить задуманный план, и 24 августа 1939 года «паккард», за рулем которого сидел Альберт Анастасиа, остановился перед домом номер 101 на 3-й улице в Бруклине. Человек в огромных солнечных очках, с высоко поднятым воротником мехового пальто стремглав выскочил из подъезда и юркнул в машину, громко хлопнув дверцей. Переехав Бруклинский мост, Анастасиа попал в Манхэттен. На углу 5-й авеню и 28-й улицы стоял черный «кадиллак» с зашторенными окнами, который при их приближении зажег и погасил фары. Анастасиа поставил машину рядом и положил руку на свой пистолет.

Сидевший в другой машине Уолтер Уинтшелл сделал знак рукой. Лепке быстро вышел. Задняя дверца «кадиллака» открылась, чтобы впустить его. Навстречу ему протянулась рука:

— Привет, я Эдгар Гувер.

— Привет, я Луис Бухалтер.

— Лепке?

— Да... так называла меня моя мамаша... Эдгар Гувер надолго замолчал. Потом он произнес задумчиво:

— Твоя мамаша?.. Это немыслимо, чтобы у такого типа, как ты, могла быть мать.

Было 22 часа 10 минут 24 августа 1939 года. Над городом нависла изнурительная предгрозовая жара.

Гюрах Шапиро, который без своего друга Лепке не мог ничего предпринять, также вскоре сдался.

Это весьма важная дата. В некотором роде она стала кульминационным пунктом первого этапа упрочения и расцвета преступного синдиката, который прекратил свое существование в 1962 году со смертью Лучи-ано.

Если бы Лепке Бухалтер не был сдан властям, возможно, не было бы девять месяцев спустя этого необычайного дня страстной пятницы, так как именно Лепке удавалось огнем и мечом поддерживать железную дисциплину в «Корпорации убийств».

Организации в свою очередь суждено было пройти через тяжкие испытания. Она находилась в своем зените. Для большинства «звезд», излучающих мрачный кровавый свет на небосводе преступности, свободных от излишних эмоций, вспышка была близка: перед ними разверзлась черная бездна.

Это началось с Лепке. Гувер ликовал. Он наблюдал за своей жертвой. Он держал ее в руках. 27 ноября Луис Бухалтер вместе с Шапиро, как и было оговорено, предстал перед федеральным судом. Судили его только за торговлю наркотиками. Он получил пятнадцать лет тюрьмы и уже считал, что отделался, когда вдруг Томас Дьюи кинулся на штурм, чтобы заполучить его себе. Эдгар Гувер дрался как лев, чтобы защитить... но не гангстера, государственного преступника номер один, в своем роде чудовище, а данное им обязательство.

Интересно отметить, что Томас Дьюи похвалялся:

— У меня есть кое-что, из-за чего его можно упрятать на пятьсот лет или... на электрический стул... по выбору.

То ли он располагал новыми фактами, то ли надеялся о них узнать... В конце концов, в результате использования сомнительных, чтобы не сказать незаконных, средств, вырвав Лепке силой из рук федерального правосудия, Дьюи сумел завладеть им, передать суду штата Нью-Йорк, раздобыть доказательства случаев вымогательства, в частности рэкета в хлебопекарной промышленности. Дело обернулось скверно для Луиса Бухал-тера, он был приговорен к тридцати годам тюремного заключения. Столько же, сколько получил Лучиано. Довольный собой, Дьюи сделал еще один шаг на пути к креслу губернатора в Олбани — столице штата Нью-Йорк. Лепке же был вне себя.

Томми Луччезе посетил Лучиано в Даннеморе, чтобы получить «добро» на оставшееся наследство. Но разве именно так и не предполагалось сделать?

Надо признать, что преданные друзья Луиса Бухалте-ра постоянно оказывали ему помощь, начиная с того момента, когда Дьюи взял его в оборот, вынудив пуститься в бега, а затем при содействии Лаки Лучиано сдаться правосудию. Анастасиа устранил сам или помог устранить одиннадцать человек, чьи свидетельские показания могли погубить Лепке. Багси Сигел, хотя он безвыездно сидел в Лос-Анджелесе,, сильно скомпрометировал себя при реализации одного необычного контракта.

В последние дни существования «сухого закона» один из людей Лепке, профессиональный убийца Гарри Гринберг, он же Биг Грини, в ходе одной операции по ликвидации, проводимой по приказу его шефа Бухалтера, попал в поле зрения полиции. Лепке приказал ему немедленно бежать в Канаду и там ожидать его распоряжений. Время шло, и Биг Грини быстро оказался «на мели». Он влачил жалкую жизнь, но, придя к мысли, что нищета не лучший способ существования и что ему кое-что должны, занервничал. Он поручил своему приятелю, летчику, с которым был знаком с благодатных времен бутлегерства, Дэнни Дохерти, передать весточку Бухалтеру, содержание которой можно было бы изложить следующим образом: «У меня сложилось впечатление, что тебе на меня плевать. Но я все помню и мог бы даже рассказать кое о чем, если ничего не изменится. Вышли мне срочно пять кусков (пять тысяч долларов)».

Лепке еще не оправился от оказавшихся для него пагубными свидетельских показаний, прозвучавших в зале суда, и не удивительно, что это послание привело его в бешенство. Он тут же отдал распоряжение Алли Тан-ненбауму отправиться в Канаду и прикончить Гринберга.

Дохерти, свидетель взрыва ярости, охватившей Лепке, понял, что его приятель получит не пять «кусков», а солидную порцию свинца. Он тут же известил об этом Бига Грини. Поэтому, когда Алли Танненбаум прочесал весь Монреаль, он вынужден был признать: Биг Грини отправился искать удачу в другом месте.

Лепке настолько боялся Гринберга, что поручил Сигелу любой ценой разыскать беглого свидетеля кровавого прошлого, одной фразы которого могло оказаться достаточно, чтобы отправить его на электрический стул.

Приказы аналогичного содержания были разосланы по всей стране. Синдикат обнаружил было след Гринберга, который, чтобы немного подзаработать, вступил некоторое время назад в контакт с «Пепл ганг» из Детройта, а затем, как ни странно, больше не появлялся.

В довершение всех бед сам Бенджамин Сигел обнаружил, что на него нацелился федеральный атторней Д. Т. Кахилл, пытаясь вменить ему в вину участие в преступной деятельности начиная с 1928 года. 4 сентября 1939 года Сигел предстал перед федеральным Большим жюри. Отвечать на вопросы он отказался и потому 29 сентября был осужден за оскорбление властей. Но уже 4 октября, после того как самые влиятельные люди, самые известные кинозвезды Голливуда пришли хором засвидетельствовать его бесконечные достоинства, вышел на свободу. Графиня Ди Фрассо пустила в ход все свои политические связи. Неохотно, но его все же освободили. Едва он вернулся к своим пенатам, как тут же повидался с Шоломом Бернштейном, который за определенную плату указал ему, где скрывается Биг Грини Гринберг. Беглец обосновался в Лос-Анджелесе на Юсса-стрит, вход со двора. Если учесть, что Бухалтер сдался Гуверу 24 августа 1939 года, то ясно, почему необходимо было заняться человеком, которому было что рассказать.

По своим личным соображениям Бернштейн отказался взяться за это дело, которое требовало большой осторожности. Багси не мог, не поставив себя под удар, привлечь к делу кого-либо из своих калифорнийских «курков». Ему удалось разыскать Алли Танненбаума и Уайти Кракоу, «курков» Лепке, находящихся в бегах, а также Чампа Сегада, недавно вышедшего из тюрьмы. Руководить операцией он уговорил Франки Карбо. Сделать все следовало очень быстро, поскольку, если бы Биг Грини удалось установить контакт с Дьюи, Лепке пришел бы конец. К тому же дата судебного заседания уже была назначена — 27 ноября 1939 года.

Четверо убийц, сменяя друг друга, осторожно приступили к изучению привычек Гринберга. Они быстро установили, что «объект» выходит из убежища не чаще одного раза в день, в основном вечером, чтобы немного прогуляться, и возвращается с продуктами и свежими газетами.

Наступил поздний вечер 22 ноября 1939 года. Как обычно, Гринберг вышел на улицу, решив на этот раз воспользоваться своим маленьким «фордом». Вернувшись спустя час, он поставил машину на стоянку и не обратил внимания на «кадиллак», за рулем которого находился Алли Танненбаум. Рядом с ним сидел Чамп Сегал. Задние дверцы осторожно открылись. Из автомобиля потихоньку вышел Багси Сигел, которого прикрывал Франки Карбо.

Из второй автомашины за происходившим наблюдал Уайти Кракоу.

Биг Грини уже достал свои пакеты с продуктами, лежавшие на заднем сиденье «форда». Когда он повернулся, то обнаружил перед собой двух человек. Фрэнки Карбо, как и было задумано, опередил на два шага Багси Сигела, не спеша поднял руку с кольтом и выпустил всю обойму в грудь своему визави. Биг Грини почему-то принялся поднимать выпавшее из пакета яблоко, затем рухнул на землю.

Все спокойно сели в машину и уехали. Год спустя Алли Танненбаум, арестованный за другие свои похождения, рассказал об этой акции Туркусу, который вынес постановление об аресте Сигела и Карбо.

Поиски Сигела велись для проформы. На самом деле он отсиживался в своей квартире, в хитроумном, роскошно обставленном убежище, и сожалел только о том, что был лишен возможности загорать на солнце. Его адвокаты успокоили его, объяснив, что Танненбаум, принимавший участие в операции, не может рассматриваться как свидетель. Благодаря своим показаниям Танненбаум остался в живых. Понемногу неприятности Багси окончились, но следует признать, что он рисковал жизнью, чтобы спасти Лепке. И без какой-либо для себя выгоды.

(Ж.-М. Шарлье, Ж. Марсилли. Преступный синдикат. — 1990).

КУРТ ВАННОВ. ПРИСВОЕНИЕ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ.

Нацисты осуществляли не только тотальное ограбление временно оккупированных территорий, но и предпринимали мошеннические операции в отношении отдельных персон. Так, в 1937 году они проводили операцию по изъятию в свою пользу Нобелевской премии Карла фон Осецкого. Выдающийся писатель и прогрессивный журналист, издававший в Германии вместе с Куртом Тухольским журнал «Вельтбюнне», был арестован гестапо и находился в заключении. В это время было получено извещение о награждении Осецкого Нобелевской премией по литературе, составлявшей 100 000 марок.

В столице Норвегии Осло появились две женщины, претендовавшие на получение этой суммы: Хильда Вальтер из Парижа, секретарь Осецкого, представлявшая круги сопротивления противников Гитлера, и госпожа Креутцберг из Берлина, предъявившая доверенность от Осецкого и требовавшая перевода денег в фашистскую Германию. Креутцберг являлась служащей адвоката Ваннова из Берлина.

Посол Германии в Норвегии, к которому представительница из Берлина обратилась за содействием, оказался в затруднительном положении. В течение длительного времени в Германии велась кампания против награждения Нобелевской премией «предателя», «врага государства» Осецкого, а теперь выражалось желание получить эту премию.

Хильда Вальтер выразила убеждение, что подпись на доверенности поддельная, но графическая экспертиза это подозрение не подтвердила. Был приведен в движение дипломатический аппарат Норвегии. В Берлине посол этой страны тщетно пытался добиться свидания с Осецким, чтобы выяснить, подлинна ли его подпись на доверенности. Но это было расценено немецкими властями как попытка «вмешательства во внутренние дела» и ему было в просьбе отказано.

Позднее германское министерство иностранных дел сообщило в Осло, что доверенность была выдана компетентным нотариусом и нет никаких сомнений в ее действительности. Банк телеграфом перевел в Берлин 163 849,12 норвежских крон, что соответствовало 99 875,36 немецким маркам.

25 февраля 1938 года в суде присяжных Берлин-центр слушалось дело об обмане Осецкого бывшим адвокатом Куртом Ванновым. Он присвоил и растратил полученные деньги больного Осецкого, находившегося под надзором гестапо. Этот адвокат приобрел, вопреки воле Осецкого, кинотеатр, а остальную сумму растратил со своей 18-летней подругой так, что к моменту суда осталось всего 16 500 марок.

Заявление об обмане сделал директор больницы, где находился Осецкий. Гестапо как будто бы стало защищать материальные интересы своей жертвы. Лежа на носилках, Осецкий давал показания на суде. Обвиняемый К. Ваннов признал себя виновным и был осужден к двум годам лишения свободы. Причем, когда подруга обвиняемого в своих показаниях заикнулась об участии в этом деле тайной полиции, она была оборвана прокурором, заявившим, что этим она пытается «способствовать обвиняемому», и этот эпизод дальнейшему исследованию не подвергался.

18 января 1946 года Курт Ваннов обратился в магистрат Берлина с заявлением о признании его жертвой фашизма. Под присягой он заявил, что из-за его стремления спасти Нобелевскую премию для Осецкого он подвергся преследованию гестапо. Ваннов утверждал: за то, что он не подчинился требованиям чиновников гестапо и передавал деньги вопреки их указаниям родственникам Осецкого и на благотворительные нужды, он был заключен в концентрационный лагерь Заксенхаузен.

На основании этих утверждений Ваннов был признан «жертвой фашизма» и восстановлен в звании адвоката и нотариуса. Однако через три года выяснилось, что он был ранее несколько раз осужден за мошенничество и уже лишался звания адвоката. Перебравшись при Нацистах в Берлин, он стал доверенным Осецкого. Как было установлено, Ваннов, пользуясь тяжелым положением своего доверителя, использовал его для своего материального обогащения. В 1949 году из адвокатуры он был вновь исключен.

Если ранее высказывалось предположение об участии гестапо в этом деле, то в настоящее время документы нацистского ведомства иностранных дел дают основание сделать вывод о том, что^де только гестапо было заинтересовано в переводе денег в Германию и этому содействовало, но и что Ваннов был орудием гестапо. В частности, доверенность, была сфабрикована от имени Осецкого по согласованию с гестапо. Нобелевская премия Карла фон Осецкого была похищена гестапо с помощью уголовного преступника Ваннова, а последний действовал и в свою пользу, навлекая тем самым на себя гнев своих покровителей.

(Н. С. Алексеев. Злодеяния и возмездие. — М., 1986).

«ЯСНОВИДЯЩИЙ» ХАНУССЕН.

Нацистские главари в стремлении упрочить свое влияние и власть, прибегали к широкому использованию мистики'и суеверий. СС представляется как некий орден, наследующий традиции рыцарских орденов средневековья; вводились различные обряды, связанные с культом «германской крови», бога древних германцев Вотана и т. п.

Поэтому нацистам ко двору пришелся «ясновидящий» Хануссен, пользовавшийся известностью на некоторых подмостках Европы. Игнаций Штейншнейдер из Брюнца, принявший позднее имя Эрика Хануссена, выступал с различными трюками в варьете в Вене вместе со своим «медиумом» Мартой Фирра, разрывавшей железные цепи и показывавшей другие фокусы.

Из-за скандала при расчете с помощниками Хануссен вынужден был покинуть Вену и переехать в Чехословакию, а оттуда в Берлин, где в начале 30-х годов нашел благоприятную обстановку для продолжения своей деятельности. Здесь «ясновидящий», имея в своем распоряжении двух частных детективов и через них : получая подробнейшую информацию о состоятельных людях и сам используя болтливость своих клиентов, широко стал осуществлять «предсказания», повергая в изумление своей осведомленностью.

Хануссен, еврей по происхождению, сблизился с некоторыми богатыми евреями и одновременно завязал тесные связи с национал-социалистами. Зная нужду в деньгах нацистского президента полиции Берлина графа Хеллдорфа, он систематически снабжал его крупными суммами, получая от него соответствующие расписки.

Пользуясь покровительством нацистов, он стал издавать газету «12 — часовой листок», просуществовавшую до 1933 года, когда она была запрещена нацистскими властями. Позднее, благодаря связям (за выплату крупных сумм) директора издательства Нюрнберга и обозревателя варьете Маркуса с Хеллдорфом, издание газеты вновь было разрешено.

Хануссен, пользуясь своими связями, старался облегчить эмиграцию своим состоятельным единоверцам из Германии. На его выступления в берлинском варьете «Скала» были обеспечены блестящие рецензии. Он приобрел множество клиентов, роскошный автомобиль, яхту и виллу. Он был принят элитой нацистов, пользовался большим успехом у женщин.

В «Скала» он демонстрировал свое «ясновидение», с помощью ловких трюков отгадывая написанное в запечатанных конвертах, собранных у людей из публики. Переоценивая свои возможности, добиваясь исполнения своих просьб, Хануссен пытался шантажировать нацистских бонз имеющимися у него долговыми расписками, в том числе графа Хеллдорфа. Через некоторое время его труп был найден в кустах у местечка Гатов.

Проведенное расследование не дало никаких результатов. По лицей-президент Берлина граф Хеллдорф во время операции по ликвидации «путча Рема» по указанию фюрера был также убит гитлеровцами.

(Н. С. Алексеев. Злодеяния и возмездие. — М., 1986).

ТРЕВОГА В НОЧЬ СО 2 НА 3 НОЯБРЯ 1940 ГОДА.

Ветреной ночью 3 ноября 1940 года, когда потоки дождя с шумом обрушились на Престон, в квартире Джеймса Ферса, директора Северо-западной криминалистической лаборатории, зазвонил телефон. Ферс снял трубку и узнал, что в одном из бункеров Сифорта на берегу моря обнаружен труп девушки. Ланкаширской полиции в Сифорте необходима его помощь, и к нему уже послали полицейскую машину.

Ферс, худощавый мужчина сорока с лишним лет, с узким морщинистым лицом, был химиком.

Когда британское министерство внутренних дел в 1938 году стало создавать естественнонаучные полицейские лаборатории и после основания Центральной полицейской лаборатории при Скотланд-Ярде открыло еще шесть лабораторий: в Бирмингеме, Уэйкфилде (позднее Харрогете), Бристоле, Ноттингеме, Кардиффе и Престоне, то Ферс был назначен директором лаборатории в Престоне.

Его знали во многих полицейских участках, и ни одно крупное преступление, ни одно большое ограбление, ни один большой пожар не расследовались без его помощи.

Та ноябрьская ночь была не только ветреной и дождливой. Она была неописуемо мрачной. Из-за' немецких воздушных налетов приходилось выключать уличные фонари и маскировать окна домов. Хотя сопровождавший Ферса констебль хорошо знал дорогу, все же они достигли моста Бруквейл, который соединяет Ватерлоо и Сифорт, лишь к половине второго ночи. Ветер вздувал пальто стоявших у бункера полицейских и хлестал Ферса по лицу. Он приблизился к сооружению, освещенному внутри факелами, и вошел.

С тех пор как миновала угроза немецкого вторжения в Англию, бункер превратился в своего рода свалку, на его полу скопились отбросы. В этой грязи лежало неподвижное тело девушки. Ее глаза, нос и губы были в кровоподтеках и грязи. На обеих сторонах шеи были видны следы удушения. Сержант уголовной полиции Флойд кратко сообщил Ферсу предысторию события.

Убитой оказалась Мэрй Хэган, пятнадцатилетняя школьница из Ватерлоо. В 18 часов 45 минут она вышла из дома и побежала через мост в Сифорт, чтобы купить для отца вечернюю газету и папиросную бумагу. Около 19 часов ее видели в двух магазинах на Лоу-сон-роуд, где она купила на 2 пенни бумаги и за 1,5 пенни вечернюю газету. Затем Мэри должна была возвратиться домой той же дорогой. Разыскивая девочку, ее отец и несколько соседей около 23 часов наткнулись на труп девочки в бункере.

Доктор Брэдли, полицейский врач Сифорта, осмотрел тело приблизительно час тому назад. Вероятно, незадолго до 19 часов, когда она уже возвращалась домой, Мэри затащили в бункер и задушили. Оставшиеся после покупок деньги — один шиллинг и восемьдесят с половиной пенсов — исчезли. Может быть, убийца видел, как девушка делала покупки, выследил и напал на нее, чтобы ограбить. Доктор Брэдли обнаружил также следы изнасилования. Заподозрить кого-либо еще было нельзя.

Ферс взял факел, еще раз обследовал потерпевшую и дал разрешение доставить ее в морг Сифорта, но условился, что сам снимет с нее одежду. Затем он еще почти час осматривал пол бункера, особенно то место, где лежал труп Мари Хэган. Человек, ползающий по грязному полу, еще несколько лет тому назад мог бы вызвать удивление и насмешку полицейских, но они уже были знакомы с таким методом работы, и Флойд помогал упаковывать различные находки и пробы. Это были газета «Ливерпульское эхо» от 2 ноября, которая была расстелена непосредственно под телом Мэри Хэган, носовой платок, одна дамская перчатка, а также пробы почвы из бункера и с места перед входом в бункер. И наконец Ферс обнаружил кусок грязной ткани — по всей видимости, повязку с пальца, внутри которой были кровь и какая-то мазь.

К трем часам ночи, промерзнув до костей, Ферс закончил работу в бункере и отправился в морг. Дождь лил как из ведра. В морге был сквозняк и холод, как и во всех моргах Англии. Но несмотря на такие отвратительные условия работы, Ферс аккуратно раздел труп Мэри Хэган и упаковал каждый предмет одежды отдельно. При этом он еще раз осмотрел следы удушения и заметил на правой стороне шеи кровавый отпечаток большого пальца.

Для дактилоскопирования отпечаток был непригоден. Но так как на теле потерпевшей не имелось кровоточащих повреждений, то Ферс, вспомнив о повязке с пальца, подумал, не принадлежит ли она убийце, у которого на большом пальце кровоточащая рана, и не потерял ли преступник повязку с пальца во время борьбы с Мэри Хэган, а запачканный кровью палец он, видимо, прижал к ее шее.

Эти мысли мелькали в голове Ферса, когда он покинул морг и направился обратно в Престон.

С 3 по 10 ноября Ферс поочередно исследовал все собранное на месте преступления — от промокших насквозь туфель Мэри Хэган до странной повязки с пальца. Все свои выводы он записывал. О повязке говорилось: «Ткань покрыта слоем грязи. После удаления грязи подтвердилось предположение, что речь идет о повязке с пальца, вероятно с большого». Коричневатый, водоотталкивающий материал образовывал верхнюю часть повязки. Внутренние слои состояли из хлопчатобумажного муслина, пропитанного дезинфицирующей жидкостью и какой-то мазью.

Химический анализ показал, что дезинфицирующим средством был акрифлавин, который используется исключительно для изготовления военных перевязочных пакетов. Мазь содержала цинк. Край повязки был сильней всего пропитан кровью. Значит, ранка находилась на самом кончике пальца. Одним словом, Ферс сделал вывод, что речь идет о материале из полевого перевязочного пакета, который использовали для перевязки сильно кровоточившей раны на большом пальце, и что следует подумать о военнослужащем как о возможном убийце. Эта гипотеза имела определенное значение, так как неподалеку располагались Сифортские казармы.

Подобные протоколы Ферс составил о каждом предмете исследования. Но только повязка с пальца наводила на какой-то след, если, конечно, она действительно принадлежала преступнику, а не случайно попала в бункер.

10 ноября Ферс сообщил в полицию о своих первых выводах в тот момент, когда после многих безуспешных усилий Флойд, казалось, напал на след.

28-ЛЕТНИЙ ИРЛАНДСКИЙ СОЛДАТ ИЗ «СИФОРТСКИХ КАЗАРМ».

Среди данных о подозрительных лицах, которых видели вечером 2 ноября в районе моста Бруквейл, обращало на себя внимание вторичное упоминание о двадцатипяти-тридцатилетнем парне. Его видели 30 октября и 1 ноября. Некоему господину Хиндли он повстречался на том же месте 2 ноября около 17 часов 35 минут, и тот полагал, что узнал в парне Сэмюэля Моргана, родители которого живут в Беркли-драйв в Си-форте.

Описание его полностью совпадало с описанием внешности человека, который 4 октября напал на женщину, Энн Маквитти, и ограбил ее. Хиндли сказал, что Морган с 1936 года служит в Ирландской гвардии и должен был бы находиться в казармах. Как он мог слоняться на мосту, казалось загадочным. Но загадки не стало, как только навели справки в казармах. Сэмюэля Моргана в сентябре перевели с отрядом в Сифорт. 22 сентября он ушел без увольнительной из казармы и с тех пор исчез.

Его характеризовали как примитивного, необразованного и недисциплинированного человека. Родители Моргана сообщили, что он появился в сентябре и заявил, что останется дома на неделю. В действительности же он пробыл дома до конца октября, пока отец не заподозрил неладное и не выгнал его. Родители утверждали, что не знают, где он с тех пор находится.

Так обстояли дела, когда пришло сообщение Ферса. Предположение, что преступником мог оказаться военнослужащий, настолько совпадало с результатами расследования, что Флойд просил шеф-констебля Хордерна объявить розыск Моргана. Уже 13 ноября из Скотланд-Ярда пришло сообщение, что Морган обнаружен в Лондоне и арестован. 14 ноября Флойд поехал в Лондон.

Сэмюэля Моргана, высокого, худого, неопрятного парня, ему представили в полицейском участке Стритхэма. На большом пальце его правой руки Флойд заметил незажившую рану. Так как у сержанта уголовной полиции еще не было доказательств причастности Моргана к убийству Мэри Хэган, то он предъявил ему обвинение только в нападении на Энн Маквитти и ограблении ее 4 октября, доставил его в Сифорт и представил для опознания Энн Маквитти. Она сразу же опознала грабителя, и магистрат в Ислингтоне дал указание арестовать Моргана. В тюрьме его осмотрел доктор Брэдли, особое внимание обратив на ранку большого пальца правой руки. Брэдли считал, что ранение произошло одну-две недели тому назад и, видимо, нанесено колючей проволокой.

Сам Морган упорно молчал и Флойд с сержантом Грег-соном отправились снова к родителям арестованного. Мать Моргана и на этот раз утверждала, что ничего не знает о делах сына после 30 октября. Но она была старой, немощной женщиной, не умевшей притворяться. Флойд был уверен, что она относилась к тем матерям, которые очень привязаны к своим неудавшимся сыновьям и готовы солгать ради них. Старик Морган помалкивал, видимо, потому, что боялся своей жены, однако посоветовал Флойду, когда провожал его к выходу, чтобы тот побывал у их старшего сына Эдварда в Ватерлоо. Там Флойд и Грегсон, не застав Эдварда Моргана, встретились с его женой Милдред, которая еще не знала об аресте Сэмюэля и о предъявленных ему обвинениях.

Не колеблясь, она рассказала, что Сэм появился у них 30 октября, сказав, что поругался с отцом. Она приняла его при условии, что в ближайшее время Сэм , явится в казарму, чего он, правда, не хотел, но пообещал выполнить. 31 октября Сэмюэль ушел из дома якобы в казарму. Но спустя два часа он вернулся с сильно кровоточившей раной на большом пальце. Он сказал, что поранился о колючую проволоку, достал полевой перевязочный пакет и попросил Милдред перевязать палец. Остаток перевязочного материала сохранился у нее. 1 ноября он снова отправился в казарму, но опять вернулся в плохом настроении и нервничал. Из оставшегося перевязочного материала она сделала ему новую повязку, смазав палец цинковой мазью. Сэмюэль оставался дома до четырех вечера 2 ноября. Тут он заговорил о том, что попытается занять денег у шурина Джеймса Шоу. С тех пор она больше не видела Сэмюэля. И, собственно говоря, радовалась этому.

Флойду стоило большого труда, слушая этот рассказ, скрыть внутреннее волнение. Он спросил адрес Шоу и узнал, что тот живет в Беркли-драйв и бывает дома во второй половине дня.

Шоу был менее разговорчив, чем его сестра. Он прочитал об аресте Сэмюэля в газете и обдумывал каждое слово. И все же он подтвердил, что Сэмюэль Морган договорился встретиться с ним 2 ноября. Шоу велел ему прийти в «Ройнл-отель» между семью и восьмью часами вечера. Он пригласил туда также младшего брата Сэмюэля, восемнадцатилетнего Фрэнсиса Моргана, служившего в казармах Сифорта. Шоу приехал в «Ройял-отель» около половины восьмого, Фрэнсис немного позже, а Сэмюэль через пять минут после него. Сэмюэль просил у них денег, потому что хотел уехать из Сифорта. Шоу уговаривал парня вернуться в казармы, но он ни за что не хотел оставаться в этом городе.

В конце концов они дали ему деньги, которые имели при себе, и расстались.

Во время этого невеселого разговора Флойд подсчитывал время, необходимое для того, чтобы добраться от моста Бруквейла до «Ройял-отеля». Если Сэмюэль Морган напал на Мэри Хэган около семи вечера, то у него хватило времени дойти или добежать до «Ройял-отеля».

Флойд спросил, не бросилось ли ему в глаза что-нибудь необычное в Сэмюэле Моргане. Шоу ответил: «Нет». «Не был ли Моргай взволнован или поранен?» Шоу уклонился от ответа. Этого он не может сказать. Он не обратил на это внимания. «Действительно ли он ничего не заметил? Может быть, он видел на большом пальце правой руки Моргана повязку? Или, может быть, кровоточащую рану?» Шоу снова уклонился: он «при всем желании ничего не может вспомнить».

Флойд и Грегсон откланялись и прямиком поехали в казарму, чтобы допросить Фрэнсиса Моргана раньше, чем у Шоу будет возможность связаться с ним. Однако в казарме их ошарашили известием, что Фрэнсис Морган тоже не вернулся из увольнения. Он, как и Сэмюэль Морган, отличается недисциплинированностью и вообще очень привязан к брату.

Флойд не долго думая объявил новый розыск, на этот раз — Фрэнсиса Моргана. На поиски потребовалось всего несколько часов. К 17 часам Грегсон доставил парня в полицейский участок. Фрэнсис был бледен от страха, так как думал, что его задержали из-за просрочки увольнения. Когда Флойд спросил его о встрече с Сэмюэлем Морганом вечером 2 ноября, парень так был озабочен своей судьбой, что сообщил о вещах, о которых при других обстоятельствах умолчал бы.

2 ноября в 19 часов 37 минут он пришел в «Ройял-отель», через пять минут появился его брат Сэмюэль. Он часто дышал, как будто после быстрого бега. Из пальца у него шла кровь. За два дня до этого он поранил палец и потерял повязку. Фрэнсис вышел с братом из отеля, чтобы заново перевязать большой палец. При этом он заметил кровь на шапке Сэмюэля, но не стал задавать ему вопросов. Позднее Сэмюэль проводил брата до дома родителей в Беркли-драйв и исчез. Видимо, он в Уоррингтоне или Лондоне. С тех пор Фрэнсис о Сэмюэле ничего не слышал.

Флойд знал по опыту, что Фрэнсис откажется от своих показаний, как только придет в себя. Поэтому он дал Фрэнсису столько времени, сколько ему было нужно, чтобы внимательно прочитать протокол, и потребовал поставить подпись на каждой странице.

Флойд позвонил в Престон, сообщил Ферсу о событиях дня, и особенно о роли, которую сыграло указание Фер-са относительно повязки с пальца, и спросил, что делать дальше. Ферс сразу же поинтересовался, не сказала ли Милдред Морган, что она использовала только часть перевязочного материала. Где остаток? Он все еще у нее или Флойд забрал его? Ведь кто-нибудь из Морганов может догадаться уничтожить перевязочный материал. Забрал ли он цинковую мазь?

На какое-то мгновение Флойд обомлел от мысли, что совершил грубую ошибку и Милдред Морган, может быть, уже поняла опасность своих показаний. Он срочно послал Грегсона на Молине-роуд и облегченно вздохнул, когда сержант возвратился с остатками перевязочного материала и мази. Узнав, что все в порядке, Ферс просил побыстрей привезти в Престон перевязочный материал и, кроме того, доставить ему также одежду, которую Сэмюэль Морган носил 2 ноября.

Осматривая одежду, Форс обнаружил в нескольких местах следы почвы, а в левом верхнем кармане — вскрытый перевязочный пакет. Ферс запросил целый перевязочный пакет из казарм Сифорта, из тех, что выдаются военнослужащим. 18 ноября он приступил к установлению идентичности между найденной в бункере у моста Бруквейл повязкой с пальца и перевязочным материалом из пакета, которым пользовалась Милдред Морган и остаток которого лежал теперь на его лабораторном столе. Если это удастся, то против такого веского доказательства трудно будет что-либо возразить.

Микроскопическое исследование сразу же обнаружило полное совпадение как внешнего слоя повязки, так и внутренних частей из муслина. Состав пропитки акри-флавином был один и тот же. Остатки мази на повязке совпали с цинковой мазью из дома Милдред Моргай. Но учитывая большое количество перевязочных пакетов одинакового типа, которое выпускалось с начала войны, и распространенность цинковой мази, такое совпадение почти ничего не доказывало.

В поисках специфических особенностей Ферс наткнулся на одно явление, которое счел достойным внимания. Внутренние муслиновые слои повязки с пальца имели кант, т. е. это был край муслиновой марли, из которой нарезались бинты для перевязочных пакетов. Кант был необычно узок и имел другое число нитей основы и утка, по сравнению с кантами бинтов из пакетов, взятых Ферсом для сравнения в казармах Сифорта. В то же время он полностью совпадал с кантом перевязочного материала из квартиры с Молине-роуд.

Ферс проконсультировался в фирме, выпускавшей перевязочный материал, и инженер-текстильщик Роналд Крэбтри подтвердил, что для кантов тканей нет стандартов и каждая фирма делает их по-своему. Это отразилось на перевязочном материале в индивидуальных пакетах, так как для их изготовления марлю поставляют различные ткацкие фабрики. Совпадение канта в данном случае означало, таким образом, косвенную улику, но не могло иметь силы доказательства, потому что при проверке большого числа перевязочных пакетов можно обнаружить в них бинты с такими же узкими кантами, так как они были нарезаны из марли той же ткацкой фабрики. Следовательно, такой признак может быть характерен не только для повязки Моргана.

Тем временем Форсу сообщили о ходе расследований в Сифорте. Сэмюэль Морган повел себя странно. 16 ноября, еще до предъявления ему обвинения в убийстве, он вдруг попросил позвать в камеру сержанта уголовной полиции Флойда и сделал странное признание.

Очевидно, он переживал кризис, подозревая, что арест из-за случая с Энн Маквитти является лишь поводом и что вокруг него плетут сети. Признание Моргана прозвучало так: «Со дня моего ареста я очень нервничаю и хочу рассказать, что произошло. В субботу, 2 ноября, на мосту Бруквейл я столкнулся с девушкой, которая упала. Я отнёс ее в бункер и положил на пол. У нее были 1 шиллинг 60 или 70 пенсов в руке. Деньги я взял и пошел в «Ройял-отель» в Сифорте, где встретился со своим братом Фрэнсисом и шурином Джэймсом Шоу. У меня не было намерения причинить девушке вред».

Флойд не сомневался, что признание, как это часто бывает, порождено внезапным страхом перед угрозой разоблачения и представляет собой попытку примитивного изображения смягчающих обстоятельств происшествия. Основываясь на горьком опыте, он и в этом случае предвидел, что при первой же возможности Сэмюэль откажется от признания и адвокат объяснит это полицейским нажимом. На таких признаниях нельзя строить обвинение. И он просил Ферса сделать все возможное, чтобы дать обвинению более веские доказательства.

Проделанное Ферсом исследование следов и проб почвы показало полное совпадение элементов, прежде всего меди, свинца и марганца. Ферс считал идентичность следов почвы на одежде Моргана и проб почвы из бункера доказанной и тем самым доказанным пребывание Моргана в бункере. Затем он вернулся к перевязочному материалу.

Лишь получив подтверждение из лаборатории, Ферс передал вещественные доказательства обвинению с выводом, что «повязка с пальца, обнаруженная в бункере, где лежало тело Мэри Хэган, сделана из перевязочного материала, который находился в доме Милдред Морган и которым она неоднократно перевязывала пораненный палец Сэмюэля Моргана. Совпадение полное и неопровержимое ».

Через полтора месяца, 10 февраля 1941 года, Сэмюэль Морган стоял перед судьей Стейблем в ливерпульском суде присяжных.

Случилось то, что предвидел Флойд. Морган утверждал, что никогда в жизни не видел Мэри Хэган. Он заявил, что его признание от 16 ноября написано под нажимом и диктовку Флойда. Фрэнсис Морган отказался от своих показаний с тем же объяснением. Флойд и Грегсон использовали, мол, его испуг по поводу дезертирства и заставили подписать протокол.

Теперь он утверждал, что был в «Ройял-отеле» не в 19 часов 37 минут, а на десять минут раньше. Таким образом, у Сэмюэль Моргана оставалось слишком мало времени, чтобы совершить убийство и прийти в «Рой-ял-отель», и он не мог быть убийцей. Фрэнсис Морган продолжал: его брат был совершенно спокоен и на его пальце была неповрежденная повязка. Фрэнсис так откровенно лгал, что судья разрешил обвинению считать Фрэнсиса необъективным свидетелем.

Но и без этого вся ложь была разоблачена двумя обстоятельствами: во-первых, Милдред не изменила свои показаний относительно повязки, которую она наложила обвиняемому, и опознала ее и остаток перевязочного материала; во-вторых, доказательство идентичности перевязочных материалов, осуществленное Ферсом, никакие усилия защитников Вула и Эдварда поколебать не смогли.

17 февраля присяжные слушали речь обвинителя, который описал личность Сэмюэля Моргана и его преступление. Сэмюэль Морган — дезертир, который из-за отсутствия денег грабил прохожих, ограбил, убил и изнасиловал школьницу.

4 апреля 1941 года после отклонения кассационной жалобы Моргана повесили.

(Ю. Торвальд. Следы в пыли. — М., 1982).

ДЕЛО ЯПОНСКИХ визиток.

Это было ежедневным правилом: за десять минут до половины четвертого, когда пригородный филиал токийского банка «Тейкоку» закрывался, директор Таке-сиро Йосида отдавал кассирам распоряжение пересчитать наличность. Однако именно в это время в понедельник 26 января 1948 года в холл вошел какой-то человек в белом халате. На левом рукаве у него виднелась повязка работника медицинской службы. Низко поклонившись, незнакомец не сложил руки в традиционном японском приветствии, так как в одной руке у него был медицинский баульчик.

— Я бы хотел видеть уважаемого господина директора, — сказал он.

— Прошу вас, вторая дверь, — указала девушка в окошке, где выдавались ценные бумаги.

— Доктор Сиро Ямагути, — представился посетитель в кабинете директора, положил на его стол визитную карточку. — Я вынужден побеспокоить вас по весьма неотложному делу, это моя обязанность, — продолжил он.

— Слушаю вас, чем могу быть полезен? — спросил директор. — Я прибыл по приказу второго лейтенанта Хонета из американской комендатуры. Американцы обеспокоены тем, в этом районе вспыхнула эпидемия дизентерии.

— Где же именно? — спросил испуганный директор филиала банка.

— Рядом с вами. Грязная вода в колодце.

— Понимаю, понимаю, — поддакивал директор. — Как раз сегодня утром мы узнали, что один из наших клиентов заболел. Но утверждали, что это тиф.

— Тиф или дизентерия, — сказал человек в белом халате, — вы же знаете, какие американцы паникеры. Они боятся, и поэтому отдали приказ.

— Что, эвакуироваться? Закрыть банк?

— Ну что вы, господин директор. Вы всего лишь получите профилактическую дозу эффективного лекарства. Вы и все ваши служащие. Было бы очень хорошо, если бы вы собрали их в этой приемной. Это не займет много времени. Несколько капель в стаканчике с чаем — вот и все.

Директор вышел в холл, сообщил Банковским служащим, о чем идет речь, и попросил их поторопиться, ведь через минуту банк закрывается. Затем добавил:

— И возьмите, пожалуйста, каждый свою чашечку с чаем.

— Сколько у вас служащих? — спросил он директора.

— Четырнадцать.

— Здесь все?

— Можете пересчитать, доктор.

— Станьте в очередь, пожалуйста, чтобы скорее покончить с этим, — распоряжался врач Ямагути. — Каждый получит несколько капель в чай, а затем еще одну.

— Зачем? — спросила Масако Такеуси, которая работала с ценными бумагами.

— Потому что так положено. И еще, этот препарат сильнодействующий, советую принять дозу сразу и быстро, чтобы вещество не попало на зубы. Оно может испортить зубную эмаль. Высуньте, пожалуйста, язык, когда будете пить. Немного, чтобы прикрыть нижние зубы.

Он открыл свой баульчик, достал довольно большую бутылку и налил всем примерно по пять кубиков лекарства, а затем развел его чаем. Снадобье было чистым, как ключевая вода. Только немного пахло. Но не неприятно.

— Пожалуйста, выпейте это, — сказал человек в белом халате, и все послушались его.

Женщины закашлялись, мужчины скривились.

— Жжет, как виски, — сказал один, а второй добавил:

— Может, и сильнее.

— Вторая доза уже не будет так сильно жечь, — сказал врач с марлевой повязкой на лице.

— Можно выпить немного воды? Запить, чтобы не пекло?

— Разумеется, как вам будет угодно, — согласился врач. Все четырнадцать служащих побежали к крану. Они пили воду, полоскали горло, выполаскивали рот.

— Пожалуйста, получите вторую дозу, — пригласил врач.

— Нельзя ли немного подождать? — спросил бухгалтер Хидекико Нисимура и получил отрицательный ответ.

— Я тоже хочу домой. И у меня есть служебное время, — сказал Сиро Ямагути и второй раз налил всем лекарство.

Первым упал бухгалтер Нисимура и замер на полу с остекленевшим взглядом, устремленным вверх. Масако Такеуси посмотрела на него и бросилась бежать. Однако смогла убежать недалеко. Застонав, она также упала на пол. Вскоре все корчились на полу, несколько минут стонали и хрипели, а затем умерли. Человек в белом халате наблюдал за ними и даже пальцем не пошевелил. Убедился, что все умерли, взял свой баульчик подошел к кассе и забрал всю наличность — 164000 иен, а также инкассированный чек на предъявителя на сумму 17 400 иен, сунул добычу в сумку и спокойно удалился.

Но Масако Такеуси не умерла. Через какое-то время она пришла в себя, дотащилась до двери и позвала на помощь.

Первым в холле появился местный постовой и через минуту о случившемся узнал начальник токийской городском полиции Хисато Каваи, который направил на место происшествия своего лучшего следователя инспектора Охори.

Прибывшие эксперты установили, что служащие банка выпили раствор, содержавший цианистый калий. Судебный врач в двенадцати случаях констатировал летальный исход. Кассир, директор и госпожа Такеуси сумели каким-то чудом избежать смерти. Их отвезли в больницу, где прежде всего им сделали промывание желудка, а затем положили в тщательно охраняемые палаты.

— Он был невысокого роста, широкоплечий, — рассказывала Масако Такеуси, придя в себя. — У него были маленькие, словно он все время щурился, блуждающие глаза, родимое пятно величиной в пять-шесть рисовых зерен на левой щеке, а на подбородке — шрам. Руки его тряслись.

Примерно за неделю до убийства и ограбления банка «Тейкоку» доктор Сиро Ямагути посетил другой филиал банка на окраине Токио недалеко от Иокогамской пристани и также пытался навязать служащим эффективное «средство от дизентерии». Однако местный директор не поверил нервничавшему врачу, хотел узнать, кто его направил. Пока он пытался дозвониться в министерство здравоохранения, чтобы убедиться в приказе, «врач» в белом халате исчез. Единственное, что он оставил на месте так и не совершенного преступления, была визитная карточка с именем доктора Сиро Ямагути.

За три месяца до трагедии в филиале банка «Тейкоку» тот же преступник, судя по описаниям его жертв, пытался отравить служащих банка «Ясудо» в токийском предместье Эбаро. Он также накапал служащим «эффективное лекарство» от дизентерии, однако дал слабую дозу, и вскоре после отравления все пришли в себя. И здесь после преступника осталась визитка, на этот раз на имя доктора Сигару Мацуи из японского министерства здравоохранения.

Но именно визитные карточки, оставленные преступником на месте происшествий, показались инспектору Охори реальной возможностью выйти на преступника.

Еще одну возможность упустили служащие банка. Дело в том, что грабитель и убийца представил на другом конце города украденный чек и получил 17 400 иен. Хотя директор банка и определил, что подпись фальшивая, но преступник уже скрылся. Хорошо еще, что кассир рассмотрел клиента: у него был блуждающий взгляд, родинка на щеке и шрам на подбородке. Это был один и тот же человек.

Тем временем люди Охори разыскали небольшую типографию, изготовившую визитные карточки на имя доктора Ямагути, и установили, что в Токио нет человека с таким именем. На второй визитке, оставшейся от прошлого случая, стояло имя доктора Мацуи. Его удалось найти.

Он действительно был врачом и имел незапятнанную репутацию, жил и практиковал в Сендае. У него было твердое алиби. Во время убийства он находился почти в ста километрах от Токио. Оставалось загадкой — где взял преступник визитку врача и почему он использовал его имя?

— У меня, доктор, есть еще одна просьба, — сказал инспектор Охори. — Можно мне взглянуть на вашу визитку?

Она была точно такой же. По-видимому, речь шла не о подделке, и убийца, вероятно, случайно ее использовал. Следователи выяснили, что не так давно настоящий доктор Мацуи участвовал в работе симпозиума врачей. Накануне его открытия он заказал сто визитных карточек и почти все раздал во время бесед с коллегами. У него осталось всего четыре визитки. Симпозиум состоялся в марте 1947 года. Реально ли было разыскать девяносто шесть врачей — владельцев девяноста шести визиток с именем Мацуи? В Японии это было возможно, ведь в архиве Мацуи находились все визитки, полученные им от своих коллег взамен.

По сообщению токийской городской полиции, было допрошено семь тысяч граждан и найдено девяносто пять владельцев визиток доктора Мацуи. У всех них проверили алиби и установили, где каждый из них находился во время массового убийства. Никто из проверенных не попал под подозрение. Кроме одного человека, но он не был врачом. Его звали Садамиси Хирасава, и у доктора Мацуи в ящике письменного стола лежала его визитка.

— Я припоминаю, — сказал доктор Мацуи. — Мы встретились возле переправы на Хоккайдо.

— Кто этот Хирасава? Тоже врач?

— Вовсе нет. Художник. Он рассказывал, что является председателем нескольких художественных союзов и одним из известнейших художников в стране. При нем была какая-то картина, завернутая в бумагу, и он сказал, что она предназначена для престолонаследника. Рассказывал об этом так убедительно, что знакомство с такой прославленной личностью меня очень обрадовало.

Хирасава действительно был известным художником, и никто даже на минуту не мог заподозрить его в причастности к убийству и ограблению. Он был уважаемым человеком. И все же инспектор Охори направил к нему детектива. Полицейскому открыла жена художника.

— Вам не повезло, — сказала она. — Его нет дома.

— Простите, а где он?

— Уехал к родителям. Они оба очень больны.

— Где они живут?

— В Отару на Хоккайдо.

— Я его там найду?

— Конечно, я дам адрес.

Полицейский позвонил в центральное управление и отправился на самый северный японский остров Хоккайдо. Там он посетил художника Хирасаву и его родителей. Но ему не показалось, что они больны, наоборот, они выглядели так, словно недавно побывали на курорте.

— Позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал следователь.

— Спрашивайте.

— Где вы были двадцать шестого января?

— Двадцать шестого января? — переспросил Хирасава. — Подождите, подождите, ведь тогда была выставка фирмы «Мицубиси». Я был на выставке фирмы «Мицубиси».

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Да. Я разговаривал там с президентом Осимой из сельскохозяйственного общества «Осима». Даже продал ему тогда картину. Так вот, а вечером слушал радио и услышал об этом разбойном нападении.

— Вы знакомы с доктором Мацуи? — спросил полицейский.

— Мацуи, Мацуи, — снова повторил художник и наморщил лоб. — Вспомнил! Мы познакомились во время переправы на Хоккайдо и обменялись визитками. Припоминается даже, что доктор достал авторучку и дописал на визитке свой адрес.

— Вы могли бы нам ее показать? — спросил следователь. — Мне очень жаль, но она была у меня в бумажнике, который украли. В нем было одиннадцать тысяч иен и визитка доктора Мацуи.

Детектив вроде бы ушел от художника ни с чем, однако едва дождался, пока смог обо всем доложить инспектору Охори. Дело в том, что у художника Хирасавы на левой щеке была родинка величиной в несколько рисовых зерен, а на подбородке виднелся шрам. Кроме того, доктор Мацуи не припоминал, чтобы он приписывал что-нибудь на своей визитке, и у него никогда не было авторучки.

Художника Хирасаву заподозрили в массовом убийстве, ограблении и попытках совершить подобные преступления.

С этой минуты полицейские в штатском следили за каждым его шагом. Криминалист-графолог пришел к выводу, что подделанная на чеке подпись имеет много общего с почерком художника. Были установлены и другие факты, свидетельствовавшие не в пользу подозреваемого. Вскоре после ограбления банка Хирасава, находившийся долгое время в финансовых затруднениях, дал жене крупную сумму денег — восемьдесят тысяч иен, положив при этом на свой счет в банке еще почти сорок пять тысяч.

— Откуда у вас столько денег? — спросил художника инспектор Охори.

— Я продал кое-какие картины. Кроме того, время от времени я получаю деньги от своих меценатов.

— Не могли бы вы назвать их имена?

— Мне бы не хотелось этого делать. Было бы очень неприятно, если бы полиция стала их допрашивать. Но я могу сказать вам, что недавно один из них заплатил за картину две тысячи. И еще смеялся, что судя по описанию в газетах, я похож на разыскиваемого убийцу из банка.

На очной ставке одни служащие банка узнали в художнике Хирасаве преступника, другие не были уверены в этом, а подозреваемый все отрицал.

— Вам придется все-таки рассказать нам, откуда у вас столько денег, — заявил ему инспектор Охори.

— Я получил их от президента Ханады.

— Кто такой президент Ханада? — спросил инспектор.

— Владелец «Марин транспортейшн компани».

— Когда вы получили от него деньги?

— В октябре.

— В октябре сорок седьмого?

— Разумеется.

— Но ведь это ложь! В то время президент Ханада был мертв. Он умер летом.

Художника Хирасаву приговорили к смертной казни, но не казнили.

В японском судопроизводстве есть положение, согласно которому смертный приговор должен быть утвержден министерством юстиции. Долго оставалось неясным, почему вердикт не был подписан никем из тридцати трех министров юстиции, занимавших эту должность за последние более чем тридцать лет.

Садамиси Хирасава стал обладателем мирового рекорда. Из всех приговоренных он дольше всех ожидал казни. В 1986 году ему исполнилось девяносто четыре года, возможно, сейчас он является также самым старым заключенным в мире.

Приговор не был приведен в исполнение, потому что осужденный, скорее всего, был невиновен.

Почему? Может быть, Хирасава стал жертвой судебной ошибки? Не только. По всей видимости, он стал жертвой нечестного заговора.

Один из следователей по делу художника Хирасавы Хидео Нарути, заявил, что полицейские уже во время следствия установили, кто является настоящим виновником массового убийства служащих одного из токийских филиалов банка «Тейкоку». Им оказался врач по имени Сабуро Суво. Но он был не простым врачом. В годы второй мировой войны в чине старшего лейтенанта он проходил службу в специальной воинской части № 731. Она снискала дурную славу тем, что ее военнослужащие изготавливали и применяли бактериологическое оружие. Сабуро Суво был военным преступником. Однако в 1948 году он пользовался особыми льготами. Когда американцы заняли Японию, они конфисковали лабораторию воинской части № 731, увезли документацию и взяли под охрану некоторых ученых, занимавшихся исследованиями в области создания бактериологического оружия. Среди них был и доктор Сабуро Суво, подозревавшийся тогда в массовом убийстве в филиале банка.

У японской полиции не было возможности задержать его и допросить, поэтому комиссару Хилее Наруси пришлось капитулировать.

А в 1949 в одном из каналов полицией был найден труп утопленника. Это оказалось тело доктора Суво. Представлялось маловероятным, чтобы он покончил жизнь самоубийством.

Общественное мнение было возмущено массовым убийством, от полиции требовали найти виновника. Когда же она вышла на Садамиси Хирасаву, и стали известны некоторые обстоятельства, связанные с его банковским счетом, на который было переведено 164 000 иен, то его принялись допрашивать такими методами, что после двух недель нечеловеческих пыток он сознался. И когда позже на суде художник заявил, что подпись под протоколом признания из него в прямом смысле выбили, это уже ничего не изменило.

Не помогли и показания тех, кто выжил после массового отравления, хотя они под присягой засвидетельствовали, что Хирасава не похож на врача в белом халате, принесшим лекарство от дизентерии. Не были приняты во внимание даже показания свидетеля, который под присягой заявил на суде, что в то самое время, когда было совершено преступление, он разговаривал с художником Хирасавой в другом городе, расположенном в двухстах километрах от Токио.

Через тридцать лет после вынесения смертного приговора самого старого заключенного страны, весившего всего тридцать восемь килограммов, посетила делегация японских судей. Некоторые из них заявили, что считают его дело самой постыдной судебной ошибкой в истории японского судопроизводства.

Однако Садамиси Хирасава так и не вышел на свободу. (В. П. Боровичка. Невероятные случаи зарубежной криминалистики. — М., 1991).

УБИЙЦА С ЛИЦОМ РЕБЕНКА.

В ночь на 15 мая 1948 года в городе Блэкборне в Ланкашире от руки убийцы погиб ребенок — Джун Энн Девни.

Джун была четырехлетней милой девочкой, дочерью рабочего металлургического завода из Блэкборна. Несколько дней тому назад ребенок заболел воспалением легких и был отправлен в детское отделение больницы Куин-парк-госпиталь. Пневмония протекала в легкой форме, и 15 мая Джун должна была уже вернуть домой. Накануне вечером девочка спала в своей кроватке в детском отделении, в палате № 3.

Палата помещалась в цокольном этаже и одной своей стороной примыкала к кухне и ванной комнате детского отделения, другая же соседствовала с пристройкой, где в эркере находились туалеты с большими окнами, которые ради свежего воздуха никогда не закрывались. Вечером 14 мая они тоже были распахнуты.

Ночью, в начале двенадцатого, медицинская сестра Хэмфрис подошла успокоить плачущего ребенка, чья кровать стояла рядом с кроватью маленькой Джун. Она крепко и спокойно спала. Сестра снова ушла на кухню.

В 23 часа 30 минут до нее донесся какой-то шорох и ей послышался детский голосок. Выйдя в коридор, сестра обнаружила дверь, ведущую в парк, открытой. Так как на дворе было очень ветрено, сестра решила, что дверь распахнул сквозняк, и спокойно вернулась к своим делам.

Минут через пятнадцать она пошла в обход блока. Когда она вошла в детскую палату и подошла к кроватке Джун, то обнаружила ее опустевшей. Сестра поспешила в туалет. Но Джун и там не оказалось.

На обратном пути в палату сестра обратила внимание, что на свеженатертом полу виднеются какие-то пятна. Похоже было, что это следы ног, но не детских, а взрослого человека, пробежавшего по полу босиком или в тонких носках. След вел от одного из окон эркера к детским кроватям и кончался рядом с кроватью исчезнувшего ребенка. Под кроватью лежала большая бутыль с дистиллированной водой, которая еще в начале двенадцатого находилась на тележке, стоящей в другом конце палаты.

В полночь сестра подняла тревогу. Весь дежуривший ночью персонал стал искать ребенка. Куин-парк-госпи-таль был расположен между большим парком и лугами. Когда к двум часам ночи Джун все еще не смогли найти, один из дежурных врачей сообщил о случившемся в полицию Блэкборна. Час спустя, в четвертом часу утра, в высокой траве около госпитального забора полицейский обнаружил труп Джун Девни. Стало ясно, что девочка была изнасилована, после чего преступник взял свою жертву за ножки и ударил головой о каменную стену забора.

Уже наступило утро, когда на место происшествия прибыли первые сотрудники ланкаширской полиции, среди них главный констебль Луме и главный инспектор Кэмпбелл — сотрудник дактилоскопического бюро графства Ланкашир в Хьютоне — под Престоном.

Главный констебль, не откладывая, обратился за помощью в Скотланд-Ярд. Ребенок, перед трупом которого он стоял, за короткий промежуток времени стал уже третьей по счету жертвой одного или нескольких убийц. Два других убийства произошли в Лондоне и в Фэрнуорте (недалеко от Блэкборна). Жертвами были пятилетняя Эйлин Локкарт, задушенная в подвале разрушенного бомбами дома, и одиннадцатилетний Джон Смит, заколотый кинжалом. Оба преступления были все еще не раскрыты. Луме прекрасно понимал, что после этого третьего случая общественность возмутится и потребует от полиции более решительных мер.

Утром 15 мая прибывшие в Блэкборн главный инспектор Кэпстик и еще два сотрудника Скотланд-Ярда принялись за работу.

Всю территорию больницы оцепили. Никому не разрешалось покидать здание. Пока было ясно только одно: убийца проник в помещение между 23 часами 15 минутами и 23 часами 45 минутами через открытое окно эр- t кера, сняв перед этим обувь.

Судя по всему, он хорошо здесь ориентировался. Осторожно ступая, он подходил к различным детским кроваткам, пока не выбрал Джун, после чего вынул ее из кроватки. Затем он вылез с ребенком через окно эркера, надел башмаки и потащил свою жертву к забору. Следы его ног в носках четко отпечатались на полу детской палаты. Бутылку, найденную под кроватью Джун, он, видимо, взял для того, чтобы использовать в случае необходимости как оружие. На одном из окон эркера было найдено несколько волокон ткани. Такие же волокна были обнаружены на трупе ребенка. Но эти находки мало продвинули дело, равно как и допрос служащих госпиталя.

Тем временем главный инспектор Кэмпбелл в поисках отпечатков пальцев занялся тщательным обследованием палаты. Он осмотрел все стены, стол, окна, кровати, стулья, бутылочки с лекарствами и детские игрушки. Повсюду были сотни отпечатков. Немедленно отпечатки пальцев были сняли у всех работников госпиталя и всех посетителей, побывавших в детском отделении на протяжении последней недели. Выяснилось, что все обнаруженные отпечатки принадлежат врачам, сестрам, больным детям и их посетителям, за исключением отпечатков нескольких пальцев, а также большого пальца и целой руки, оставленных на бутыли под кроватью Джун.

Криминалисты пришли к выводу, что это отпечатки, оставленные убийцей ребенка. Но на всякий случай они составили список лиц, входивших в последние месяцы в детскую палату и имевших дело с бутылью дистиллированной воды. Их отпечатки пальцев не совпадали с оставленными на бутыли. Отпечатки на бутыли явно принадлежали неизвестному убийце.

Кэмпбелл послал фотографии этих отпечатков в Скотланд-Ярд, а также разослал их во все местные дактилоскопические службы Великобритании. Но и сравнение с почти полуторамиллионной картотекой Скотланд-Ярда оказалось бесполезным. Тогда фотографии отпечатков разослали воздушной почтой в дактилоскопические службы за пределами Великобритании. Ведь существовала возможность, что преступником был какой-нибудь моряк или иностранец, оказавшийся проездом в Блэкборне. Но и эти усилия оказались тщетными и ни на шаг не приблизили к цели.

В конце концов укрепилось предположение, что убийца был из Блэкборна либо из его окрестностей. В пользу этого говорило хорошее знание местности и привычек дежурных сестер госпиталя.

20 мая Кэмпбелл сделал необычное предложение, на принятие которого он и сам не очень рассчитывал. Он предлагал снять отпечатки пальцев у всех мужчин Блэкборна старше шестнадцати лет и у всех, кто приезжает в Блэкборн на работу. Город насчитывал 110 тыс. жителей, из них около 35 тыс. домовладельцев. Кэмпбелл рассчитал, что предстоит собрать почти 50 тыс. карточек с отпечатками пальцев для сравнения с оставленными на месте преступления.

Он точно знал, что никто до него в Англии не предпринимал ничего подобного, равно как и то, что нет никакой гарантии положительного исхода этой трудоемкой работы. Все могло оказаться напрасным. Были основания опасаться, что такое мероприятие тут же вызовет беспокойство и волнение общественности, стоит ей только понять, что именно заставило власти пойти на такую чрезвычайную меру. Кроме того, закона, который обязывал бы население подвергнуться дактилоскопической процедуре, не было. А вряд ли найдется другая такая страна в мире, кроме Англии, где столь глубоко укоренилось мнение, что регистрация отпечатков пальцев «всегда как-то связана с преступлением» и, следовательно, снятия отпечатков пальцев не пристало требовать от честных граждан. Неизвестно еще, сколько жителей уклонится от дактилоскопирования под этим предлогом и поставит под угрозу все начинание?

И все же было решено пойти на эксперимент.

Во избежание возможных протестов инициатива исходила не от полиции, а от мэра Блэкборна, обратившегося к жителям своего города с просьбой о добровольной помощи. Он заверил, что после того, как все отпечатки будут сравнены с отпечатками убийцы карточки с ними не останутся в картотеке, а будут уничтожены. Более того, мэр гарантировал, что отпечатки пальцев будут сравнены только с отпечатками данного убийцы, а не будут использованы для сравнения с другими отпечатками пальцев разыскиваемых преступников. Это означало, что полиция сознательно отказалась от возможного шанса обнаружить других разыскиваемых преступников. И наконец, было решено, что служащие полиции, снимающие отпечатки пальцев, обязаны сами ходить от дома к дому. Таким образом, никому не придется являться в полицейский участок.

Когда 23 мая, то есть через восемь дней после убийст-. ва, началась операция по сбору отпечатков пальцев, в полиции Блэкборна царило невероятное напряжение. Однако первый день прошел без осложнений. Всеобщее возмущение и горячее желание найти преступника отодвинули на задний план прочие соображения. По избирательным спискам контролировалась полнота охвата дактилоскопированием всего населения города. У приезжающих рабочих отбирали отпечатки пальцев в соответствии с платежными ведомостями предприятий.

Многие дома приходилось посещать по нескольку раз, но через пять недель, к концу июля, было собрано 20 тыс. карточек с отпечатками.

Двадцать тысяч!

Но разыскиваемых отпечатков среди них не нашлось! Напряжение росло изо дня в день. В середине июля уже 30 тыс. жителей было охвачено дактилоскопированием. Но по-прежнему цель не приблизилась ни на один шаг. Однако отступать было поздно. К концу июля было проверено 40 тыс. карточек, но отпечатки на бутыли все равно не хотели выдать своей тайны: К началу августа было собрано и проверено 45 тыс. карточек. Надежда на положительный результат поисков упала до нулевой отметки, так как практически все жители города и приезжающие из предместий рабочие были дактилоскопированы.

А действительно ли все? Не уехал ли кто-нибудь из Блэкборна? В момент самого глубокого разочарования один из служащих полиции предложил проверить последние списки получивших продовольственные карточки, которые выдавались в Великобритании еще спустя три года после второй мировой войны. Их проверка выявила один факт, дававший этим поискам последний шанс. Почти 800 мужчин, несмотря на всю тщательность охвата, оказались упущенными из поля зрения полиции. Скрывается ли среди них разыскиваемый? Придержала ли его судьба, так сказать, напоследок?

11 августа констебль Кэлверт в погоне за этими оставшимися восемьюстами мужчинами вошел в дом № 31 по Бир лей-стрит. Там он застал миссис Гриффит и ее двадцати двухлетнего сына Питера. Питер Гриффит — худощавый, приятной наружности молодой человек — был известен в округе своей любовью к детям. Он оказался как раз одним из тех, кого не охватили во время всеобщего дактилоскопирования. Кэлверт спросил, готов ли он дать свои отпечатки пальцев. Гриффит молча протянул руки.

Вместе с другими отпечатками, собранными Кэлвертом за день, отпечатки Гриффита были отправлены о Хью-тон. Спустя 24 часа, в 3 часа дня 12 августа, сотрудник, занимавшийся сравнением отпечатков, так громко воскликнул, что его услышали все присутствующие: «Я его нашел! Вот он!..» Большой и указательный пальцы левой руки Питера Гриффита в точности соответствовали отпечаткам, найденным на бутыли. Успех пришел в самую последнюю минуту!

Гриффит, сын душевнобольного, еще ребенком много лет провел в детском отделении Купи-парк-госпиталя и хорошо знал место своего преступления. У него не оставалось другого выхода, как признаться в убийстве. Этот молодой человек, с лицом ребенка, неспособный регулярно трудиться, лишенный естественной тяги к женщинам, производил странное впечатление. Возможно, он и был убийцей не только Джун Девни, но и одиннадцатилетнего Джона Смита в Фэрнуорте. Но не было даже косвенных улик для того чтобы обвинить Гриффита во втором убийстве.

(Ю. Торвальд. Век криминалистики. — М., 1984).

СМЕРТЬ ПРИШЛА ПО ПОЧТЕ.

Четверг 29 ноября 1951 года. На почтамте в Эй-струпе (Нижняя Саксония) очень оживленно. У окошка — 19-летняя Маргарет Грюнкле, посыльная с мармеладной фабрики Гебберт и К0. Почтовый служащий передает ей корреспонденцию для фирмы и обращает ее внимание на посылку в форме цилиндра, которую доставили накануне скорым поездом из Бремена. Вообще-то посылку следовало сразу же отнести адресату, господину Майнцу, но было уже довольно поздно, и на почте решили подождать до утра. Господин Майнц, компаньон мармеладной фабрики, вероятно, не будет в большой претензии из-за этой задержки.

Маргарет Грюнкле берет почту, с любопытством осматривает посылку и заверяет, что маленькая задержка действительно не имеет значения.

«Только сразу же отдайте это шефу», — напоминает служащий.

Ответить Маргарет уже не успевает. Страшный взрыв раздается в зале почтамта. Со звоном вылетают стекла, вверх взвивается столб пламени, начинается неописуемая паника. Маргарет Грюнкле мертва.

В то самое время, когда на почтамте взорвалась адская машина, всего в 100 метрах от него у шлагбаума остановился черный «Адлер триумф юниор», в котором сидели молодой человек и девушка. Они ждали, пока поднимут шлагбаум. Мимо шел прохожий, и молодой человек, высунувшись из машины, спросил: «Здорово рвануло! Кто-нибудь пострадал?».

Прохожий ничего не знал, но машина и люди в ней показались ему подозрительными. На всякий случай он запомнил номер FB214426 и немедленно сообщил его полиции.

Уголовная полиция города Ферден тотчас объявила розыск «Адлера». В полдень информационное агентство ФРГ (ДПА) распространило сообщение, что на почтамте Эйструпа было совершено преступление с применением взрывчатого вещества, очевидно, с целью ограбления почтамта. Одновременно было передано описание машины и ее пассажиров и призыв к населению всемерно содействовать розыску преступников.

Как раз в этот момент владелец автобазы в Фердене Антон Хеинг недоверчиво разглядывал картонный цилиндр, который ему доставили с утренней почтой. На посылке было написано: «Открыть лично адресату», поэтому ее положили на письменный стол Хеинга, не распаковывая.

Хеинг осторожно прйоткрыл крышку, как позже установили эксперты, ровно на 23,5 миллиметра. Но подумав, что кто-то из знакомых решил подшутить над ним и это просто какой-то розыгрыш, не стал открывать посылку, а велел унести ее в подвал.

Если бы Хеинг был чуть менее осторожен и приоткрыл крышку еще хотя бы на полтора миллиметра, его постигла бы та же участь, что и Маргарет Грюнкле. Адская машина, взрыватель которой был установлен на 25 миллиметров, неминуемо взорвалась бы. Таким образом, Хеинг был в буквальном смысле на волосок от гибели.

К сожалению, главный редактор газеты «Бремер нахрихтен» Адольф Вольфард был не так осторожен. 29 ноября он сидел в своем бременском бюро напротив редактора отдела фельетонов Вина. Было ровно 13 часов 10 минут, когда Вольфард взял в руки продолговатую посылку в форме цилиндра. Посылка пришла с утренней почтой, но еще не была распечатана. Он внимательно изучил пометку «Открыть лично адресату» и стрелку, показывающую, с какой стороны следует открывать.

— Похоже, что там бутылка шнапса, — сказал Вин.

— Сейчас увидим, — отозвался Вольфард и сорвал крышку. В ту же секунду посылка с оглушительным треском взорвалась и иа нее вырвался метровый столб пламени. Грудь главного редактора была разорвана в клочья. Комната мгновенно заполнилась едким дымом, из окон вылетели все стекла, взрывом распахнуло дверь. Вина отшвырнуло ударной волной, но, к счастью, не ранило.

Растерявшиеся сотрудники типографии, в здании которой находилось бюро Вольфарда, в панике носились по коридорам. Повсюду слышались крики: «Врача!», «Полицию!», «Пожарных!». Перед домом быстро собралась толпа любопытных. Фоторепортер Леонард Куль из «Бремер нахрихтен» беспрерывно щелкал аппаратом, снимая место происшествия и свидетелей. Уже спустя 15 минут редакция «Бремер нахрихтен» срочно телеграфировала во все другие редакции газет ФРГ: «Внимание, адская машина в пути!».

Взрывы бомб вызвали среди населения настоящую эпидемию страха.

Растерялась и уголовная полиция. Это были первые преступления с применением бомб в ФРГ, и полиция не имела еще необходимого опыта расследования таких дел. Сложность задачи усугублялась ведомственными рамками. Эйструп и Ферден находились на территории, находящейся в ведении нижнесаксонской уголовной полиции, а покушением на Вольфарда занималась бременская полиция.

Было очевидно, что эти три преступления взаимосвязаны. Но какая служба должна возглавить расследование? В уголовной полиции ФРГ такие вопросы решались тяжело. Полиция Фердена, полагавшая, что она ближе всех к цели, не хотела разделять своего успеха ни с кем. 30 ноября к ним явились 24-летний студент Вольфганг Графе и его сокурсница Элеонора Базер из Баден-Бадена. Это они сидели в черном «Адлере» и спрашивали прохожего о взрыве. По радио они услышали, что их разыскивает полиция. Оба были тотчас арестованы. Машину конфисковали.

Но многочасовые допросы ничего не дали. Подозреваемые единодушно показали, что путешествовали по заданию одной фотофирмы. Совершенно случайно/ находясь проездом в Эйструпе, они услышали взрыв. Если бы шлагбаум не был закрыт как раз в этот момент, они бы ничего не заметили.

Их показания полностью подтвердились, и студентов пришло отпустить.

Неудача сделала ферденскую полицию более сговорчивой. Кроме того, к этому времени уже существовало Федеральное ведомство уголовной полиции и ряд соглашений, которые регулировали межрегиональное сотрудничество органов полиции. В тех случаях, когда речь шла о преследовании противников политики Аденауэра, межрегиональное сотрудничество и розыск действительно осуществлялись весьма успешно. А поскольку в деле со взрывами подозревались политические мотивы покушений, сотрудничество было достигнуто очень быстро.

Через несколько дней после взрывов в Фердене и Бремене была создана межрегиональная специальная комиссия, которая не только вела все расследование, но и в дополнение к необходимым исполнительным правам обладала широкими чрезвычайными полномочиями. В состав «специальной комиссии С» входили 60 человек, 16 из них составляли штаб. Ей подчинялись соответствующие подкомиссии в Бремене, Фердене и Эйструпе. Связь с ними обеспечивалась специальными телефонными линиями и через курьеров. Возглавлял «специальную комиссию С» шеф Ведомства уголовной полиции земли Нижняя Саксония, обер-регирунгсрат и советник уголовной полиции доктор Вальтер Цирпинс.

Цирпинс был именно тем человеком, который должен был возглавить «специальную комиссию С». Естественно, что в первую очередь он начал искать организаторов покушения среди противников Аденауэра, известных своими левыми взглядами. «Улики», которые комиссия собрала за 10 дней, заполнили десятки папок. В числе подозреваемых в причастности к совершению преступления оказалось и Общество германо-советской дружбы.

Сыщики из «комиссии С» заявили, что, опрашивая свидетелей в «Бремер нахрихтен», натолкнулись на человека, который якобы видел двух мужчин, сразу же после взрыва покидавших здание типографии с подозрительной поспешностью. При этом один из них воскликнул: «Рвануло? Теперь смываемся побыстрее. В 6 часов на Кантштрассе!» На Кантштрассе находилось помещение бременского Общества германо-советской дружбы. А поскольку это общество в глазах сыщиков было заведомо коммунистической организацией, а коммунисты, как известно, только и делают, что взрывают фабрикантов, главных редакторов и рассыльных, у полиции не было больше никаких сомнений. «Специальная комиссия С» немедленно произвела обыск всех помещений бюро Общества германо-советской дружбы и перерыла всю документацию в поисках улик, которые можно было бы использовать как повод для запрещения Коммунистической партии Германии. Запахло 1933 годом!

Но все старания полицейских были напрасны. Они не нашли ничего, на чем можно было хоть как-то соорудить обвинение. Промашка с Обществом германо-советской дружбы была не единственной. Длительное время комиссия разрабатывала версию о двух мужчинах, выступавших в окрестностях Ганновера с докладами об атомной физике и опасностях, которые несет человечеству атомная бомба. В глазах Цирпинса они тоже были весьма подозрительны, но, в конце концов, и эту версию пришлось отбросить.

«ГРАФ» ФОН ГАЛАЦ.

В целом специальной комиссии было предложено 700 версий, из которых до раскрытия преступления успели проверить лишь 300.

Само собой разумеется, что в столь близких ему по духу кругах старых и новых нацистов Цирпинс не утруждал себя поисками.

В числе подозреваемых был и 22-летний Зедерик Эрих фон Галац, проживавший в Дракенбурге под Нинбур-гом. Галац не имел определенного занятия. Его друзья полунасмешливо, полузавистливо называли его «граф» не только потому, что он любил пофрантить, но и потому, что он довольно часто сорил деньгами. Это был внебрачный сын одного венгерского аристократа. Древний род Галацев происходил из-под Будапешта. Среди потомков этого рода была и некая Элизабет, в замужестве Венклевиц. Она-το и произвела на свет в 1929 году Зедерика Эриха. Вскоре после своего рождения малыш начал вызывать некоторые сомнения у окружающих. Первым засомневался супруг его матери, дантист Курт Венклевиц из Шведта. Он быстро заметил, что продолжатель его рода, как ни странно, ничуть не похож на Венклевицев и вполне возможно, что сам господин Венклевиц не имел никакого отношения к появлению мальчугана на свет.

Палата ландгерихта по гражданским делам в Пренцлау 29 июня 1931 года удовлетворила иск об оспаривании отцовства и таким образом дантист Венклевиц, освободился от всех обязательств по отношению к ребенку.

Мать Эрика, уличенная в нарушении супружеской верности, была разведена с мужем и переехала в Дюссельдорф. В ее планах на будущую жизнь крошка Эрих был совершенно лишним, и она отдала его на воспитание супругам Кезе из Нинбурга. В свое время она пристроила туда же дочь Ингеборг, родившуюся в 1926 году.

В 1945 году Зедерик Э. (так он сам писал свое имя) немного поработал клерком у американцев во Франкфурте, потом помогал своему приемному отцу торговать торфом. В 1949 году он стал учеником-чертежником на фабрике Тиса в Нинбурге. Когда обнаружилось, что новый ученик выточил ключ и стал запускать руку в хранящиеся у шефа наличные деньги, он получил хорошую взбучку, а заодно и свои документы, и был выставлен за дверь.

Зедерик отплатил шефу тем, что угнал его «Мерседес-170» и врезался на нем в дерево. Потерпев неудачу на поприще ученика, Галац навсегда распростился с наемным трудом и занялся торговлей металлоломом. Предприятие процветало, поскольку Галац проявлял немало ловкости в кражах металла и электромоторов.

В то время кража цветного металла была чрезвычайно доходным делом. Старьевщики не задавали лишних вопросов о происхождении лома. Перепродавая его, они ежемесячно без особых хлопот получали от 4 до 5 тысяч марок чистой прибыли, поэтому они охотно платили за килограмм свинца 60—70 пфеннигов, за медь — от 1 марки 10 пфеннигов до 1 марки 20 пфеннигов, а за бронзу до 1 марки 40 пфеннигов. Неудивительно, что именно этот вид воровства расцветал пышным цветом. В одном только округе Кельн с января по октябрь 1948 года было зарегистрировано 400 краж телефонного кабеля. Большинство из них так и не были раскрыты.

Галац тоже воровал кабель от железнодорожных сигнальных устройств, электромоторы и вообще все, что можно было выгодно продать. В среднем он зарабатывал на этом около 700 марок в месяц чистыми и к тому же ни разу не попался. Для всех он был маклером бременской фирмы Люссен по производству гравия. Его приемный отец, работал в фирме мастером-взрывником и занимал со своей семьей барак в небольшом лесу под Дракенбургом. Конечно, родителям Галац, не мог плести небылицы о своей маклерской деятельности, и, чтобы как-то объяснить свои доходы, он делал вид, что серьезно занимается торговлей ломом и, кроме того, говорил, что имеет богатую подружку...

Вообще этот субъект вечно носился с какими-то необыкновенными планами. Однажды он решил стать журналистом и спешно накропал с полдюжины репортажей. Чтобы побыстрее прославиться на этом поприще, он недолго думая устроил ловушку для автомобилей на шоссе Ганновер-Бремен и собирался делать фоторепортажи о спровоцированных им самим несчастных случаях. Он буквально бредил американским мультимиллионером Генри Фордом и ФБР и в 1951 году основал американский клуб культуры. Перед этим он создал Шахматный клуб в одном из кафе Нинбурга. Своей подруге он рассказывал душещипательные истории из тех времен, когда он «мыл тарелки» в США и заверял ее, что в скором времени откроет магазин грампластинок в Нинбурге. Да, этот «граф» фон Галац, которого в Нинбурге и его окрестностях знал почти каждый, был весьма своеобразный тип.

Ясно, что через своего приемного отца он мог доставать взрывчатку. Поэтому в «специальную комиссию С» поступил ряд сигналов о Галаце. Утверждалось даже, что описание личности предполагаемого преступника, которое полиция составила на основании показаний ряда свидетелей, совпадает с приметами Галаца. Уголовная полиция разыскала на почтамте в Нинбурге и на одном бременском почтамте несколько человек, которые виде^ ли, как какой-то мужчина сдавал посылки в форме цилиндра. А ведь именно из Бремена пришли посылки на имя Майнца и Хеинга.

Между тем пресса не бездействовала. Газета «Бремер нахрихтен» начала на свой страх и риск собственный розыск преступника. С этой целью в редакции был создан специальный штаб. Спустя пять дней после взрывов бомб, 4 декабря, журналисты выехали в Ферден. Там они разыскали некоего Шлазиуса, который чисто случайно хорошо запомнил человек, отправившего роковую посылку Вольфарду. Шлазиус дал журналистам великолепный совет. По его словам, в Риде жил один крестьянин, который был очень похож на предполагаемого преступника. Правда, тот крестьянин был постарше, и лицо у него не такое «городское».

Художники из «Бремер нахрихтен» нашли этого крестьянина и сделали его портрет. Эскиз портрета подправили с помощью Шлазиуса и трех других свидетелей и решили опубликовать на следующий день, то есть 5 декабря 1951 года, на первой странице газеты вместе с подробным описанием личности преступника. Но тут засомневалась «специальная комиссия С». На 5 декабря были назначены похороны главного редактора Воль-фарда. Полиция собиралась проследить за ними, следуя старому суеверию, что убийцу тянет на похороны жертвы. Теперь возникло опасение, что преступник может увидеть утром свой портрет в газете и это спугнет его.

Правда, в это время уголовная полиция еще никого конкретно не подозревала и остается неясным, как, собственно, она хотела узнать преступника в массе людей на кладбище. А впрочем, какое значение имеют разумные аргументы, когда у полицейских есть готовое мнение!

Казалось, суеверные сыщики были правы. На кладбище появился человек, одетый точно так же, как отправитель посылки в Нинбурге и Бремене. Но когда полицейские ликуя скрутили его, выяснилось, что их разыграл какой-то журналист, который устроил этот маскарад, чтобы проверить бдительность уголовной полиции.

6 декабря были опубликованы портрет преступника и объявление о его розыске с указанием примет. Главный редактор нинбургской окружной газеты «Гарке» Прюс-нер, просматривая ежедневную прессу, увидел портрет и бросился к телефону.

Так «специальная комиссия С» узнала, что разыскиваемый ею преступник не кто иной, как Зедерик Э. фон Галац.

7 декабря Галац и его подруга были арестованы в Нин-бурге и привезены «для снятия допроса» на штаб-квартиру Цирпинса в Бремене. В бараке семьи Кезе в Дра-кенбурге произвели обыск. Во время обыска полиция обнаружила машинописный текст, в котором буква «р» была пропечатана с тем же дефектом, что и в адресе посылки с бомбой, полученной Хеингом.

У самого Галаца не было пишущей машинки, а на чьей печатался текст, он не говорил. Но самое главное, этот страстный поклонник Форда и ФБР никак не вписывался в ту политическую картину организации покушений, которую уже составила себе комиссия, настроенная исключительно на «разоблачение» левых сил. Поэтому Галац был в тот же вечер по личному указанию Цирпинса отпущен на свободу. Вполне допустимо, «что Галац только пользовался пишущей машинкой преступника, но сам не совершал преступления». Так объяснил впоследствии свое решение известный «демократ» Цирпинс.

А поскольку Галац не был ни членом Общества германо-советской дружбы, ни сторонником какой-либо антифашистской организации, а, скорее, совсем наоборот, — то этот вывод в глазах деятелей типа Цирпинса был вполне логичным.

Но Зедерик фон Галац недолго наслаждался свободой. К мнению главного редактора газеты «Гарке» за короткое время присоединилось так много людей, что это смутило даже комиссию Цирпинса. Так, например, владелец одного магазина из Нинбурга заявил, что Галац неоднократно пользовался его пишущей машинкой «Урания». Незадолго до покушений ученик в его магазине даже видел, что Галац печатал адреса для посылок. Тем временем эксперты установили, что адреса на посылках, скорее всего печатались на «Урании». Когда взяли пробный оттиск шрифта пишущей машинки владельца магазина и сравнили его с адресами на посылках и текстом, найденным у Галаца, выяснилось, что не только «р», но и другие буквы имеют одинаковые особенности. Таким образом, не оставалось никаких сомнений.

Нашлись и свидетели, которые знали, что Галац и раньше, например в новогоднюю ночь 1949—1950 годов, взрывал патроны.

Пятеро детей видели, как «граф» уезжал во второй половине дня 28 ноября 1951 года, то есть накануне покушений, поездом в Бремен. В этот день как раз после обеда на почте в Бремене были приняты посылки Майнцу и Хеингу.

И наконец, почтовый служащий из Нинбурга готов был присягнуть, что Галац, которого он опознал по фотографии, спрашивал его, что надо сделать, чтобы посылка была вручена лично адресату и не попала в другие руки.

«Специальной комиссии» не оставалось ничего другого, как 10 декабря вновь арестовать Галаца. Его опять привезли в Бремен и без допроса посадили в камеру.

На следующий вечер около 21 часа Галаца привели в комнату № 350 бременского полицейского управления.

Допрашивали его два советника уголовной полиции, старший инспектор уголовной полиции и два обер-прокурора. Поставленный на середину комнаты под яркий свет ламп, Галац не обнаружил ни малейшего волнения и в течение нескольких часов парировал вопросы и обвинения. Только когда ему предъявили пишущую машинку «Урания», хладнокровие изменило ему. И все же потребовалось еще немало часов непрерывных допросов, во время которых полиции приходилось прибегать то к лести, то к угрозам, прежде чем, наконец, 14 декабря около трех часов утра преступник сознался во всем.

На суде Галац сообщил, что взрывы бомб должны были подготовить почву для шантажа состоятельных людей. Достаточно было пары смертельных случаев, чтобы потом одна лишь угроза покушения заставила людей раскошеливаться.

Галац считал себя «пасынком судьбы» и страстно желал «когда-нибудь пробиться наверх». Суд не очень верил в этот мотив деяния и пытался откопать какие-то скрытые политические причины. В конце концов суд постановил, что Галац был движим манией величия, и весной 1952 года приговорил его к пожизненному тюремному заключению.

Предполагают, что сведения о политических противниках и оппозиционно настроенных гражданах, разнюханные специальной комиссией во время следствия, были предоставлены в распоряжение «ведомств по охране конституции», то есть тайной политической службе ФРГ. Зедерик Э. фон Галац отбыл 22 года в тюрьме Целле. В начале ноября 1974 года он был амнистирован премьер-министром Нижней Саксонии в связи с болезнью и досрочно освобожден. У него обнаружили мозговую опухоль величиной с кулак.

За это время у Галаца с его бомбами нашлись десятки последователей в ФРГ. По сравнению с их скрупулезно спланированными, точно выполненными и до малейших деталей продуманными террористическими актами Галац был просто жалким дилетантом. Да и специальные подразделения полиции, которые сегодня занимаются терроризмом, нельзя сравнить с доморощенной комиссией Цирпинса и ее дедовскими методами.

(Г. Файкс. Полиция возвращается. — М., 1983).

ЧЕРЕЗ 10 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ.

После второй мировой войны большое количество огнестрельного оружия попало в преступные руки. Даже спустя 10-15 лет после окончания войны с помощью этого огнестрельного оружия совершались преступления.

Осенью и зимой 1954 года спокойствие населения на северном берегу Балатона нарушили чрезвычайные события. После отъезда отдыхающих жители деревень, погрузившихся в провинциальную тишину, постоянно находились в тревоге из-за совершавшихся преступлений.

Первые выстрелы не вызвали особых толков. Никто не погиб, раненых тоже не было, лишь основательно были напуганы два молодых человека. И не без причин.

В октябре 1954 года два друга Ференц Мориц и Ишт-ван Тамаш на мотоцикле ехали по шоссе из Балатона-дерича в Сиглигет. Был поздний вечер, время перевалило за 11 часов, когда в ночи один за другим прозвучали два выстрела. Уже после первого выстрела юноши посмотрели в сторону звука и у моста, на шоссе среди кустов заметили огонек, вылетевший из ствола при втором выстреле.

Других выстрелов не последовало, а мотоцикл своим шумом заглушил менее громкие звуки, которые производил убегавший через кусты преступник.

Два молодых человека не были ранены. При выстрелах они ощутили небольшие удары по мотоциклу, но больше ничего не произошло.

Вскоре они остановились и лишь тогда заметили, что из бака вытекает бензин. Вероятно, нападавший хорошо целился, так как пуля попала в бензобак.

Следствие не могло установить, кем являлся преступник. У Ференца Морица и его друга больших ценностей не было; вероятно, нападавшим двигало другое.

В тот вечер двое юношей навестили в Балатонэдериче своих знакомых девушек. Девушки, приехавшие из другой области страны, работали в деревне и снимали жилье у Кальманне Намеки. Знакомых мужчин, которые из ревности совершили бы вооруженное нападение, у девушек не было.

Спустя три месяца, 23 января 1955 года, Йожеф Мадьяр ехал из Тапольцы в Балатонэдерич, чтобы навестить свою пожилую сестру Йожефне Генчине. Вдова одиноко жила в бецехе ль декой давильне.

Но брат с сестрой в жизни больше не встретились. Войдя в давильню, Йожеф Мадьяр поздоровался, но его приветствие осталось без ответа. Он осмотрелся и увидел лежавшую на полу сестру. У ее головы растеклась лужа крови.

Милиция безуспешно искала свидетелей. На редконаселенном холме, покрытом виноградниками, зимой бывало мало людей, а те, кто были, не могли дать какого-нибудь объяснения ни в отношении совершенного преступления, ни в отношении подозреваемых лиц.

К делу подключились эксперты. Сантиметр за сантиметром исследовали они пол и мебель квартиры, чтобы найти пулю и стреляную гильзу. На теле жертвы были две раны, указывавшие на количество выстрелов. Одна пуля прошла через тело, и ее удалось обнаружить в мебели. Отыскались также и две гильзы. Вторую пулю судебно-медицинские эксперты вынули из трупа женщины во время вскрытия.

Экспертиза ранений на трупе позволила реконструировать предполагаемый ход совершения убийства. Одна пуля попала женщине в лоб и вышла сзади через затылок. Второй выстрел был произведен в затылок... Таким образом, можно было предположить, что убийца сначала находился перед жертвой и произвел в нее первый выстрел, а затем, когда она упала на пол, выстрелил ей в затылок.

В деревне еще не улеглось возмущение, когда произошла новая кровавая драма.

27 января в Балатонэдериче вновь прозвучали выстрелы. Во дворе Кальмана Намени нежданно появился Ференц Санто — муж его дочери, с которым она была в разводе, и во время жаркого спора обвинил тестя в том, что тот встает на пути между ним и его бывшей женой. Перепалка становилась все более резкой, и в конце концов Ференц Санто выхватил из кармана пистолет и произвел в тестя три выстрела. Кальман Намени упал на землю. Его дочь, наблюдавшая за всем из дверей дома, увидев, что в разгаре спора из кармана бывшего мужа появился пистолет, с криком выбежала на улицу.

Но ярость Санто уже обратилась на жену. Он начал преследовать бегущую по улице беременную женщину и, нагнав, несколькими выстрелами из пистолета убил ее. После этого он покончил жизнь самоубийством у себя дома. Из прощального письма выяснилась, что он давно готовился к жестокому преступлению.

Санто, который мог бы дать ответ на события последних месяцев, умер. Чтобы пролить свет на все совершенные преступления, эксперты должны были заставить заговорить немых свидетелей. Понимая значение обнаруженных на месте преступления гильз и вынутых из трупов пуль, с ними обращались так, как будто они были изготовлены не из металла, а из стекла: с большой осторожностью завернули их в вату и положили в маленькие коробочки. Пистолет Ференца Санто был передан в лабораторию баллистической экспертизы. Здесь из него произвели пробные выстрелы в вату, чтобы получить пули для сравнения.

Кропотливая работа длилась несколько дней. Система линз специального микроскопа многократно увеличила изменения на пуле, вызванные нарезкой, затем рядом с ними проецировались следы на пулях пробных выстрелов. Таким способом производили непосредственное сравнение следов нарезов на двух пулях. Эксперты не могли довольствоваться только исследованием калибра и размеров следов нарезов ствола, они должны были зафиксировать и дать заключения о мельчайших царапинах.

Эксперты по порядку вели исследование вещественных улик, обнаруженных при убийстве вдовы Генчине, вынутую из бензобака мотоцикла Ференца Морица пулю, а также пули и гильзы, обнаруженные на месте убийства семьи. Экспертиза была сложной. Трудности вызвал, главным образом, анализ следов на пуле, извлеченной из бензобака, так как она прошла через железную стенку бака и была очень сильно деформирована. Однако следы от нарезов ствола остались и на этом искореженном кусочке свинца, а линза микроскопа отчетливо выявила их.

После пуль наступила очередь гильз. Под сильным точечным светом ламп микроскопа можно было ясно видеть, что форма, расположение бойка, ударявшего по капсюлю, и следы выбрасывающего и подающего механизма были похожими.

Ференц Санто умер и не мог дать показания о совершенных им преступлениях. Однако выявленные под микроскопом экспертов характерные признаки, имевшие размеры в сотые доли миллиметра, исключая всякое сомнение, доказали, что пули, выпущенные из пистолета бывшего жандарма, явились причиной смерти не только его и жены, но и вдовы Йожефне Генчине, и это же оружие использовал убийца и против Кальмана Намени, Ференца Морица и Иштвана Тамаша.

Санто Ференц умер, немые свидетели вместо него, естественно, не могли рассказать подробности преступлений — почему он убил вдову и почему напал на двух молодых людей. Можно лишь предположить, что постоянно сталкивавшийся с денежными затруднениями Санто брал взаймы у своей соседки деньги и в конце концов застрелил ее, либо отказавшись платить долги, либо намереваясь ограбить ее. Покушаться на двух молодых людей его заставила, вероятно, ревность, поскольку они ухаживали за проживавшими у его тестя девушками и время от времени перебрасывались словами и с его женой.

Ференц Санто умер, и мотивы его преступлений можно объяснить только предположениями. Однако взаимосвязь между тремя преступлениями даже при отсутствии свидетелей можно установить, вне всякого сомнения, с помощью экспертизы вещественных улик.

(Г. Катона, И. Кертес. По следам преступления. — М., 1982).

ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ НА СТАКАНЕ.

— Начинайте осмотр со стола! — решительно распорядился офицер милиции.

На кухне деревенского дома перед столом стоял молодой человек. Руками в резиновых перчатках он осторожно раздвинул валявшуюся посуду, чтобы освободить место для маленького черного ящичка. Из ящичка он вынул небольшую лупу с рукояткой и кисточку длиной в несколько сантиметров.

Осторожно, по очереди брал он находившиеся на столе предметы. Вот он поднял на уровень глаз грязный стакан и, медленно вращая, стал внимательно его осматривать.

Стоявший возле двери офицер, наклонившись и не прикасаясь ни к чему, внимательно осматривал находившуюся на столе посуду, обработанную дактилоскопистом.

— Каков результат?

— На стакане и тарелке имеются отпечатки пальцев. Думаю, что с ними можно поработать.

— Посмотрите этот утюг, — и он передал в руки дак-тилоскописту тяжелый предмет.

Кухня, в которой работали два милиционера, имела необычный вид. На остывшей плите, расположенной возле стены стояли горшки, как будто хозяйка только что перестала готовить. На полу валялись два перевернутых стула. Ящики буфета также лежали на полу, тут же было разбросано их содержимое: посуда, столовые приборы, поваренная книга, счета, письма. В помещении, хотя уже был в разгаре день, тусклым, желтоватым светом горела свисавшая с потолка лампа.

Кухня, несмотря на опрокинутые стулья и валявшиеся ящики, выглядела так, будто хозяйка внезапно покинула ее. Но хозяйка Иштванне Корокнаи лежала на коврике небольшой комнатки, примыкающей к кухне, куда ее перенесли врач и следователи, производившие осмотр места происшествия. Уже несколько часов она была мертва. Громадные раны на ее лице и голове со всей очевидностью говорили о том, что ее убили.

Мартонне Фелди — соседка убитой — часто приходила к ней; теперь же очень взволнованная, она никак не могла успокоиться.

— Последний раз я видела бедную Илушку вчера после обеда. Она крикнула мне через забор, что получила от кумы сало. Еще вчера она хотела его растопить, чтобы к субботе, когда приедет ее муж, в квартире уже был порядок.

Она очень любила чистоту, бедняжка. Правда, у нее было на это время, потому что ее муж уже два года по целым неделям работает на стройке. Детей у них не было, а в это время, в марте, она еще не выходила на полевые работы. Больше всего она работала по дому, ходила на рынок, в магазин, иногда уходила к своей матери Лове, которая живет на хуторе.

Утром ко мне постучал посыльный, который принес новую налоговую квитанцию. Спросил, где Корокнаи, так как ее калитка была заперта и он долго, напрасно звонил. ЯГ сказала, что наверняка она пошла в магазин.

Спустя два часа я пришла к Илушке — хотела попросить у нее эмалированный противень. Калитка была закрыта, но я знала, где задвижка, и открыла. Дверь дома была распахнута. Я подумала, что она уже вернулась. Вошла и поздоровалась. Но мне никто не ответил. Дверь на кухне также была открытой, внутри горела лампа, я вошла и только тогда увидела, что она, бедняжка, лежит на полу...

После Мартонне Фелди следователи допросили других сельских жителей. В деревне трудно сохранить секрет, жизнь человека здесь — открытая книга. Многое прояснилось в образе жизни Иштванне Корокнаи.

Она была трудолюбивой, следила за порядком и чистотой, заботилась о своем муже. Но настало время, когда ее муж стал работать вдали от дома и ночевал в семье только два дня в неделю, а пять — отсутствовал. А пять дней и пять ночей долгое время, особенно для того, кто живет одиноко.

Иштванне Корокнаи была видной женщиной и неудивительно, что у нее вновь появились старые ухажеры времен ее девичества. Потом не только старые, но и новые. Попытки мужчин сблизиться с нею женщина не старалась отбивать. Сначала соседи находили это странным, но потом привыкли к тому, что с наступлением темноты в дом к ней приходил мужчина.

Говорят: о чем знают трое, о том знают все. Слухи дошли и до мужа, однако те, кто ждал семейной драмы, были разочарованы. Женщина не бросила мужа, а он примирился со своим положением.

Майор Сабо подвел итоги:

— Смерть, несомненно, вызвана сильными ударами и порезами. Характер и расположение полностью исключают несчастный случай или самоубийство. Удары, вероятно, нанесены обнаруженными на кухне топором и утюгом. Учитывая состояние трупа, можно сказать, что смерть наступила вчера вечером, 22 марта 1957 года.

На основании обстановки на кухне мы можем восстановить события, предшествовавшие убийству. Находящаяся повсюду на кухне посуда свидетельствует о том, что Корокнаи занималась домашней работой, перетапливала жир. Она не ждала посетителя. И все-таки кто-то появился у нее, кого она знала, ради которого бросила работу и поставила на стол целую тарелку свежевытопленных шкварок. На столе было два прибора, значит, возможно, у нее было два посетителя, а для себя она не накрывала или же ее посетил только один гость и второй прибор она поставила для себя. Она радушно приняла посетителя, так как достала даже вино.

Кровавая драма разыгралась после еды. Гость «отблагодарил» за гостеприимство тем, что напал на нее с найденным на кухне топором. Предположительно, первый удар был нанесен сзади, но топор соскользнул и повредил плечо. Она повернулась к нападавшему, подняв руку, чтобы защитить лицо; в таком положении и настигли ее последующие удары. Без сознания она упала на пол, и тяжелые травмы привели к скорой смерти. После этого преступник обыскал квартиру. То обстоятельство, что во время осмотра места происшествия мы не обнаружили денег вообще, указывает на то, что убийца — по какой бы причине он ни совершил преступление — унес ценности с собой.

Личность преступника пока неизвестна, но известен круг, где мы его должны искать. Жертва, вероятно, знала убийцу, ибо она не только впустила его в квартиру, но и угостила едой и вином. Ее образ жизни указывает на то, что у нее было несколько таких знакомых мужчин, которые могли бы посетить ее вчера вечером.

Таким образом, наиболее важным является розыск всех ее знакомых мужчин.

Задача, как оказалось, была не простой. Чем дальше шло следствие, тем отчетливее выяснялось, что мужчины, проживавшие в этой деревне, работают почти на всех крупных предприятиях страны. Были они на крупных стройках предприятий в Бариям, Комло, Ду-науйвароще, Будапеште, на шахтах областей Комаром и Наград.

Среди уехавших из деревни мужчин был и Иштван Вамош. Сначала на него не обратили должного внимания, как и на многих других его односельчан. Позднее, однако, он вызвал у следователей подозрение.

Симпатичный молодой человек ухаживал за Корокнаи много лет тому назад. Позднее он попал на шахту в Пече. Там он совершил кражу, был осужден к тюремному заключению. Родители от него отказались: после освобождения он не вернулся домой. И тем не менее на рассвете следующего за убийством дня вместе с неизвестным мужчиной его видели ца железнодорожной станции.

Следователи, выехавшие на шахту, не застали Вамоша на рабочем месте. Он был уволен из-за многочисленных предупреждений и прогулов. Но поездка за несколько сотен километров не была напрасной. Из одного винного магазинчика доставили Ференца Салаи, молодого человека, который, согласно показаниям коллег, был постоянным собутыльником и коллегой в похождениях Вамоша. Предполагали, что именно его видели вместе с Вамошем на железнодорожной станции.

Молодой человек сначала отрицал даже и то, что когда-либо бывал в алфельдекой деревне. Он признался в этом только тогда, когда его предупредили, что проведут очную ставку со свидетелями. Об убийстве же Корокнаи он и слушать ничего не хотел.

Когда взяли отпечатки пальцев, то его лицо не выразило никакой тревоги. Он уже был судим, и знал, что это «обычная» процедура при аресте. Когда же спустя несколько часов ему сказали, что его отпечатки пальцев совпали с отпечатками на стакане на месте убийства, то на какое-то мгновение он потерял дар речи.

— Здесь какая-то ошибка, — произнес он в замешательстве. Позднее же понял, что отрицать нет смысла.

Спустя несколько дней был арестован и Вамош.

— Много лет тому назад я познакомился с Корокнаи. Сейчас, когда мы вместе с Салаи ездили по алфельд-ским городам, у нас кончились деньги. Я вспомнил о Корокнаи. На попутной машине мы приехали в деревню и сразу же направились к ее дому. Я знал, что ее мужа нет дома.

Корокнаи приняла нас радушно, пригласила в дом, усадила и угостила шкварками. Принесла и вина, но жирными руками не хотела пачкать стаканы, поэтому достала только один. Сначала выпил я, потом Фери, а затем она.

Я знал, что у нее всегда есть скопленные деньги, но чувствовал, что, если бы попросил, она бы не дала. Поэтому я вызвал Фери в туалет, и мы договорились убить ее.

На кухне я высмотрел топор, стоящий возле печи, и, когда Корокнаи повернулась спиной, я ударил ее по голове, а затем в лицо. Но этого было мало, она все еще защищалась. Поэтому Фери схватил утюг и ударил им ее несколько раз. Она упала на пол и не двигалась. В ящике буфета мы нашли 500 форинтов и забрали их. На них я купил железнодорожный билет.

Немые неподкупные свидетели — отпечатки пальцев — подтвердили показания преступника. На стакане были отпечатки пальцев женщины и двух мужчин, отпечатки на тарелке и топорище свидетельствовали о том, что за них брался Вамош. С помощью маленьких серебристых линий с невиновных было снято подозрение, а настоящие преступники получили по заслугам.

(Г. Катона, И. Кертес. По следам преступления. — М., 1982).

АЛЬ-КАПОНЕ ИЗ ПФАЛЬЦА.

24-летний главарь банды, осуществляя одну из своих дерзких операций в новогоднюю ночь 1960—1961 года, взял себе имя знаменитого американского гангстера Аль-Капоне. Он и раньше носил весьма звучные и воинственные прозвища.

В 20 лет он был известен как Король ножа, еще раньше как Киммель-бомба. Так его прозвали, когда он смастерил бомбу из сорокалитрового молочного бидона и взрывчатки и взорвал ее в Пфальцском лесу.

Киммель обладал всем тем, что некоторые профессиональные вояки ценят в наемниках средней руки. Это был «тип вождя», как сказал о нем позднее главный комиссар уголовной полиции Вебер из Людвигсхафена, «исключительно смелый и отчаянный», что испытала на себе группа сотрудников франкентальекой уголовной полиции во главе с криминальратом доктором Флейшманом. Он умел великолепно стрелять, отлично владел и холодным, и огнестрельным оружием, был очень ловким, цепким и выносливым. Последнее он доказал, в частности, тем, что нередко за одну ночь вскрывал автогеном сейфы в трех расположенных далеко друг от друга местах.

Он прошел огонь и воду и не знал, что такое угрызения совести. В этом убеждало убийство, совершенное его бандой. В довершение ко всему он был очень привязан к традициям, что доказывала свастика, которую он, как правило, малевал на месте преступления.

Бернгард Киммель из Лампрехта (Пфальц) без сомнения сделал бы блестящую карьеру в бундесвере, федеральной Цограничной охране или в ведомстве по охране конституции.

Одного калибра с ним были практически все члены его шайки. Опытный слесарь и жестянщик Луц Цетто, превосходный мастер сварочного дела. Хладнокровный матрос Бруно Файт, отлично владевший пистолетом. Маленький и ловкий Крац, способный пролезть в самую крошечную форточку. Здоровенный Рудольф Хартман, который запросто выдавливал и взламывал запертые двери. Бледный Барч, беспрекословно повиновавшийся любому приказу босса. Наконец, невеста Киммеля, Тилли Дон, которая также великолепно могла подстраховать банду в случае необходимости. Они все были в чем-то похожи на Киммеля, но не претендовали на руководящую роль, предпочитая быть исполнителями.

С 1953 по 1961 год эта банда орудовала в Пфальце, меняя время от времени свой состав и численность. Когда в 1961 году она, наконец, оказалась в руках полиции, на ее счету было 189 преступлений.

В начале 50-х годов Бернгард Киммель, тогда еще вполне безобидный, но продувной 15-летний парнишка, довольно неприметный внешне, но очень честолюбивый, с группой приятелей-одногодков прочесывал леса Пфальца. Они собирали оружие и боеприпасы, брошенные фашистскими войсками при отступлении. Киммель прятал все это в лесу или в своей комнате, которая была расположена в пристройке родительского дома и имела отдельный вход; поэтому родители ничего не замечали.

Вскоре оружие и взрывчатые вещества стали настоящим увлечением Киммеля. Ему не терпелось попробовать их на деле, и он начал устраивать взрывы в лесу, упражняться в стрельбе, учился бросать нож. Вскоре Киммель превзошел всех своих друзей.

В 17 лет он присоединился к группе молодых взломщиков, специализировавшихся на охотничьих домиках, и дачах. Банду раскрыли, но Киммеля никто не выдал и ему удалось остаться в стороне. Он моментально основал собственную шайку со строгой иерархией. Взламывать примитивным способом охотничьи домики Киммель считал ниже своего достоинства, поэтому он начал старательно изучать устройство разнообразных замков, изготовил целую коллекцию отмычек и научился быстро и бесшумно открывать чужие двери.

Шеф постоянно заботился о повышении квалификации членов своей банды, щедро делясь с ними накопленным опытом. В дальнейшем он нацеливался на все более серьезные объекты. Необходимые практические сведения Киммель черпал из соответствующих фильмов и сообщений иллюстрированных журналов. Там он прочитал, например, об известном американском взломщике сейфов, «поющем Джозефе», и его легендарных немецких коллегах, Франце и Эрихе Зассах.

Итак, основной целью банды были сейфы, и в первую очередь в филиалах сельскохозяйственных касс взаимопомощи. Предпочтение отдавалось «горячей» работе, т. е. сейфы вскрывались с помощью газовой горелки. Поэтому Киммель покупал или воровал сварочную аппаратуру и доставал книги по сварочному делу.

Он хотел и в этой области быть на высоте, но оказалось, что пистолетом он владеет все-таки лучше, чем газовой горелкой, и Киммель поручил эту часть их операций Луну Цетто. Цетто, будучи слесарем, имел определенную сноровку для этой работы и спустя короткое время овладел новой специальностью в совершенстве.

Несмотря на многочисленные успехи, которыми банда была не в последнюю очередь обязана мастерству Цетто, это не очень-то нравилось Киммелю. К тому же Цетто, единственный в банде, время от времени подавал голос против особой роли Киммеля. Подумав, Киммель решил перейти в будущем к другому методу, в котором он смог бы опять играть первую скрипку: он решил взрывать сейфы. Но до поры отложил это рискованное предприятие, поскольку еще не умел в нужной степени обращаться с динамитом.

Каждую операцию Киммель тщательно готовил. Все бандиты отлично понимали свои задачи. В операции принимало участие только необходимое число людей. При этом учитывались конкретные условия. Если предусматривалась сварка, Цетто был на своем месте. Можно было обойтись физической силой — наступала очередь Хартмана. Если надо было проникнуть в помещение через крошечную щель, на сцену выходил Крац. Один член банды должен был заметать следы, другой, чаще всего это была невеста Киммеля Тилли, «подстраховывать» их. Когда планировались несколько взломов в одну ночь, выбирались объекты, расположенные в совершенно разных местах, иногда на расстоянии ста километров друг от друга.

Киммель хотел создать впечатление, что в Пфальце действуют несколько банд, и, надо сказать, его замысел удался. Вплоть до 21 января 1961 года, когда он был арестован, полиция и не подозревала, что многочисленные случаи взломов сейфов в районе Людвигсхафена и Франкенталя, еще более многочисленные ограбления охотничьих хижин, загородных домиков и турбаз в Пфальцском лесу, серия автомобильных краж, а также ряд поджогов и применение огнестрельного оружия — дело рук одной банды.

Ни один из них даже не был на примете у полиции. Все, включая Киммеля и Тилли, исправно ходили на работу, особенно после удачных вылазок. Никто не сорил деньгами. Неуклонно соблюдался главный закон Киммеля — «только не бросаться в глаза».

Да, босс держал их в ежовых рукавицах. Если он чувствовал, что они не выкладываются до конца, следовал серьезный нагоняй, который безропотно сносил даже здоровенный Хартман. И только Цетто, которого Киммель из-за небольшой оплошности с кислородом обругал «портачом», вспылил и на некоторое время отошел от банды.

Начитавшись газетных сообщений об убийце любовников Вернере Босте и его тайниках с оружием в лесу, Киммель приказал своим сообщникам создать подобные склады в Пфальцском лесу.

И еще кое-что вывел Киммель из дела Боста: приходится считаться с хитростью полицейских и предательством друзей, тут уж ничего не поделаешь. Поэтому он решил, что каждый член банды, наряду с общими тайниками, должен запрятать в одном ему известном месте некоторое количество оружия, денег и одежды и хранить эти места в строгом секрете.

Киммель не был сторонником убийств, справедливо полагая, что владельцы сейфов или случайные свидетели «добровольно» отдадут все, что потребуешь, стоит лишь пригрозить им оружием. Поэтому он решил обеспечить свою банду в первую очередь деморализующим оружием. (Просто поражаешься сходству его рассуждений с высказываниями некоторых высокопоставленных военных деятелей Запада.) Правда, атомная или нейтронная бомба Киммелю была не нужна, но заполучить автомат совсем не мешало.

В ночь на 13 марта 1959 года эта идея осуществилась. Автомат был похищен из караульного помещения французского гарнизона. План Киммеля был, как всегда, превосходен. Банда взломала чей-то гараж, взяла «напрокат» машину, оставив взамен на время операции свою, и направилась к французскому гарнизону.

Водитель ждал, не выключая мотора, перед караульным помещением, а Киммель и Хартман, натянув капюшоны и размахивая револьверами, ворвались в него. Караульные были так напуганы, что подняли руки, не дожидаясь приказаний. Киммель схватил автомат и кинулся вместе с Хартманом в машину. Через минуту их и след простыл. Растерявшиеся солдаты даже не успели прийти в себя.

НОВЫЙ ГОД ПО-ГАНГСТЕРСКИ.

Заканчивался I960 год. В Пфальце, как и повсюду, праздновался последний вечер старого года. Банда собралась в квартире Киммеля. Тилли хотела танцевать. Но Киммель решил отметить Новый год «по-гангстерски», взломав какой-нибудь лесной ресторанчик с приличным выбором спиртного. Пробежав глазами газету, выяснили, что ресторан «Хеллерхютте», приблизительно в часе езды от Лампрехта, снят какой-то компанией. Тогда решили остановиться на «Якобсхютте», расположенном неподалеку от него. Киммель засунул в карман свой испытанный «астра» калибра 6,5 мм и горсть патронов. Файт вооружился 9-миллиметровым «старом», а Цетто — П 38. Около девяти вечера тронулись в путь. Праздновать начали уже на опушке леса, беспорядочно паля куда попало.

Вот и «Якобсхютте». Цетто высадил калитку, Файт — окно, и они уже внутри. Оказалось, что ресторан выбран неудачно: выпивки нет. Пришлось удовлетвориться тем, что намалевали на стенах свастику и слово «сейф», да еще Цетто выстрелил в оконную раму. Но вскоре такое «сухое» празднование им надоело, и они направились в другой ресторан — «Тотенкопфхютте». Банда отлично знала его по прежним походам, к тому же он был всего в получасе ходьбы.

Проверили, «чисто» ли тут, потом не долго думая проломили стену и вошли.

В подвале нашли все, что нужно. Мужчины вытащили ящик пива, десять бутылок вина и бутылку бренди, а Тилли сварила суп из бычьих хвостов. Веселились до двух часов утра, после чего переломали мебель, выбили стекла, намалевали повсюду свастики и в конце концов подожгли ресторанчик. Киммель решил, что пора возвращаться домой.

Путь лежал мимо Хеллерхютте, где встречали Новый год члены общества «Пфальцский лес». Было уже четыре часа утра, и в ресторане остались только пять человек: сторож Яраус, рабочий химического предприятия Карл Верц, который в этот день выполнял обязанности дежурного, и члены общества Риттер, Экрат и Кехель. Когда Киммель и его шайка, не совсем твердо стоявшие на ногах, увидели свет в окнах, они начали швырять камни, но попали только в крышу.

В этот момент из задней двери вышли Верц, Риттер и Экрат. Банда притаилась. Только Киммель остался стоять там, где был. В ресторане не заметили, что кто-то кидал камни. Но вот Верц увидел Киммеля и, держа в руках карманный фонарь, подошел к нему. «Что случилось? Вы что тут делаете?», — спросил он. Киммель вытащил пистолет и скомандовал: «Гаси свет!». Верц выключил фонарь, и Киммель подошел поближе. В этот момент он столкнулся с Риттером, который услышал разговор и тоже подошел к ним. Киммель заорал: «Я — Аль-Капоне! Дистанция семь метров!».

Риттер решил, что это новогодняя шутка, подхватил ее и, громко считая, сделал ровно семь шагов назад.

Тем временем подкрался Цетто, чтобы в случае чего помочь Киммелю. Тот как раз собирался улизнуть, но Верц снова осветил его фонарем. Киммель выстрелил несколько раз в землю у самых ног Верца. Верц погасил свет, но только для того, чтобы проучить новоявленного Аль-Каноне палкой.

Ему на помощь пришел Риттер. Он схватил Киммеля сзади и повалил на землю. Цетто, помня старую обиду, был совсем не прочь, чтобы его шефу задали хорошую взбучку, но вовремя сообразил, что они все могут засыпаться, если Киммель попадет в полицию. Он не колеблясь поднял пистолет, быстро прицелился и выстрелил три раза.

Верц успел крикнуть: «Эти трусы метко стреляют. Я ранен». Потом рухнул и потерял сознание.

После первого же выстрела Риттер выпустил Киммеля и спрятался с Экратом в ресторане. Киммель не торопясь нашел свой берет и оружие, потерянные во время схватки, и только тогда приказал: «Сматываемся!».

Верц скончался по дороге в больницу. Все три пули попали в него: одна — в икру, вторая в ягодицу, третья задела ребро, перикард, правое легкое, печень и диафрагму.

В шесть часов утра на место происшествия прибыла комиссия по расследованию убийства из уголовной полиции Людвигсхафена. Она установила, что всего было сделано одиннадцать выстрелов по меньшей мере из двух разных пистолетов. Судя по всему, это были 9-миллиметровый «парабеллум» и пистолет калибра 6,3 мм.

Позднее полиция прочесала с помощью высокочувствительных американских миноискателей местность между «Хеллерхютте» и городком Лампрехт и нашла 60 патронных гильз и пуль, а также многочисленные следы пуль в дорожных указателях и стволах деревьев. Еще во время осмотра места происшествия стало известно о разгроме ресторана «Тотенкопфхютте». О взломе «Якобсхютте» узнали только спустя два дня!

С самого начала уголовная полиция исходила из того, что в Лесу бесчинствовала одна и та же группа преступников. Проанализировав дорожные условия и окружающую местность, полиция сосредоточила розыск на Лампрехте. Это вызвало беспокойство банды Киммеля, поскольку почти все они жили в Лампрехте. Бандиты решили отвлечь внимание полиции.

В ночь с 6 на 7 января 1961 года, в ресторане Дайдер-схаймер под Нойштадтом сидела дружеская компания из четырех завсегдатаев. Хозяин играл на пианино, остальные пели. Внезапно распахнулась дверь, и на пороге выросли три фигуры в капюшонах и с пистолетами в руках. «Руки вверх! Я — Аль-Капоне!» — крикнул один из них и направил пистолет на гостей ресторана. Те начали было ругаться. Раздались первые выстрелы. Хозяин едва успел метнуться в сторону: от пианино отлетели щепки. Четыре пули ударили как раз в то место, где он только что сидел. Три бандита — это были Киммель, Цетто и Хартман — выпустили весь заряд из пистолетов и исчезли так же быстро, как появились. Один из гостей попытался пуститься в погоню, но вскоре вернулся ни с чем. Бандиты скрылись в лесу.

ОПЕРАЦИЯ, НЕ УКРАСИВШАЯ ИСТОРИЮ УГОЛОВНОЙ ПОЛИЦИИ.

Прибывшей полиции оставалось только подобрать пули и гильзы. Посетители ресторана мало чем могли помочь: все произошло слишком быстро. Отдел экспертизы огнестрельного оружия Федерального ведомства уголовной полиции установил, что стреляли из тех же 9-миллиметровых пистолетов, что и во время нападения на «Хеллерхютте», стрельбы по дорожным указателям и деревьям в окрестностях Лампрехта. Полиция сразу раскусила замысел преступников инсценировать нападение, чтобы отвести подозрение от Лампрехта.

Проводились облавы и проверка транспорта, были мобилизованы все агенты полиции. Поступило свыше тысячи сигналов о подозрительных лицах, в том числе о Бернгарде Киммеле.

За Киммелем установили наблюдение. Проверили круг его знакомых.

В это же время поступило заключение экспертизы, что обнаруженный у ресторана «Тотенкопфхютте» след от обуви идентичен следу, оставленному преступником на месте преступления во время одного нераскрытого случая взлома сейфа. Это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Наблюдение за Киммелем усилили и, когда была получена достоверная информация о том, что Киммель хранит различное огнестрельное оружие, его арестовали. Это произошло 21 января 1961 года.

Киммеля подвергли обстоятельному допросу. Сначала он все упорно отрицал, но через четыре дня признался в совершении ряда взломов и вызвался проводить полицию к своим тайникам в Пфальцском лесу. Единственным его условием было присутствие при этом его невесты Тилли. Полиция приняла условие.

9 февраля сотрудники франкентальской комиссии по расследованию убийства во главе с криминальратом д-ром Флейшманом привезли его в Лампрехт.

Прикованный наручниками к одному из полицейских и сопровождаемый двумя другими, Киммель шагал извилистой дорогой к каменоломне Брехлох. Сзади шла Тилли. Собственно говоря, она должна была остаться у машины, но Киммель дал ей незаметно знак, и она пошла следом. Полицейские хотели отправить ее назад, но в этот момент пошел дождь. На Тилли был только свитер: она явно замерзла, на нее было жалко смотреть. Киммель быстро оценил ситуацию и предложил ей свое пальто. Для этого было необходимо снять наручники. Полицейские вытащили пистолеты и освободили его руки. Киммель медленно пошел под дулами их пистолетов к крутому откосу, метров 10—15 высотой.

«Здесь поблизости мой тайник», — сказал он, делая вид, что ориентируется на месте. Внезапно Киммель сделал большой прыжок и соскочил с крутого склона. Несколько раз перевернувшись, он снова вскочил на ноги и помчался в чащу. Полицейские выпустили ему вслед восемь пуль, но ни одна не достигла цели. Пока они искали удобный спуск с крутизны, беглеца и след простыл.

Тем временем Киммель отыскал свой тайник, который, действительно, был совсем рядом, вытащил оттуда пистолет П 38, автомат и три магазина к нему по 40 патронов в каждом, похищенные в свое время во французском гарнизоне.

Киммель не собирался бежать куда глаза глядят. Осторожно подкравшись к полицейским машинам, он увидел Тилли. Она стояла под присмотром криминальрата Флейшмана и глазами искала своего возлюбленного. Полицейские были заняты поисками Киммеля в подлеске у каменоломни, момент был весьма благоприятный, и Киммель подал Тилли знак. Она заметила его, но не видела возможности бежать и отрицательно покачала головой.

Это привлекло внимание одного из полицейских, который тоже увидел Киммеля. Полицейский крикнул: «Стой!» — и бросился к нему, стреляя на ходу. Тот отпрыгнул за дерево, тремя очередями по верхушкам деревьев загнал полицейских в укрытие и вместе с Тилли, которая под прикрытием огня успела перебежать к нему, скрылся в зарослях. Сотрудникам полиции достались лишь насмешки общественности и взбучка от шефа.

Была немедленно развернута самая крупная операция по розыску в истории земли Рейнланд-Пфальц, но схватить Киммеля и его подружку не удалось.

Впоследствии государственный секретарь Картхаузен признался, что эта операция «не украсила» историю уголовной полиции. Выяснилось, что беглецу без особого труда удалось несколько раз пройти кольцо полицейских кордонов радиусом 10 километров вокруг района его бегства. Он переночевал вместе с Тилли внутри этого оцепления в кабинке открытого бассейна, потом захватил автомобиль вместе с водителем и заставил его возить их по кишащему пблицейскими патрулями району.

Однажды, сидя в такси, он даже пристроился в колонну патрульных машин, оборудованных радиостанцией, которые как раз выезжали на розыск.

Только в Иггельбахе, маленьком местечке в двенадцати километрах от Лампрехта, Киммель чуть было не попался. Он решил пообедать там у своего бывшего коллеги по работе. Пока они с Тилли и хозяином квартиры обедали, жена незаметно сбегала в ближайший ресторан и вызвала полицию. Не прошло и трех часов, как, сверкая синими огнями и сигналя, к дому подъехала полицейская машина. Понятно, что ни Киммеля, ни Тилли они уже не застали.

Вероятно полиции еще долго пришлось бы вести этот розыск, если бы Киммель в конце концов сам не явился с повинной. Проскользнув в очередной раз через полицейский кордон, Киммель появился у своей тетки в Лампрехте, чтобы перекусить чего-нибудь. Тетка поставила перед ним его любимое блюдо и заодно уговорила сдаться полиции.

Наконец-то можно было заняться другими членами банды. Правда, оказалось, что Бруно Файт успел бежать через Ливию и Геную в Сингапур. Там он раздобыл старый баркас и с тремя приятелями вышел в открытое море. Его розыском занялся Интерпол. Тем не менее Файту по всей видимости удалось бы добраться до Австралии, если бы его баркас не затонул вблизи острова Тоби. 13 сентября 1961 года Файта подобрал в море американский крейсер. В январе 1962 года в соответствии с подписанным еще в 1930 году соглашением между Германией и США он был выдан в Нью-Йорке сотруднику уголовной полиции ФРГ.

В это время Киммель и его дружки уже ожидали начала процесса. Никаких проблем с Аль-Капоне из Пфальца у полиции больше не было. Добровольно явившись в полицию, он не колеблясь сознался во всех своих преступлениях.

Поскольку большую часть их Киммель совершил еще несовершеннолетним, он сначала предстал перед отделением по уголовным делам несовершеннолетних земельного суда Франкенталя.

Спустя четыре месяца суд присяжных рассматривал дело об убийстве Карла Верца и другие преступления банды. Учитывая вынесенные отделением по делам несовершеннолетних наказания, суд присяжных принял 8 февраля 1962 года следующее решение: шеф банды Бернгард Киммель как опасный рецидивист приговаривался к 14 годам тюрьмы. Луц Цетто, в результате выстрелов которого наступила смерть Верца, приговаривался к пожизненному заключению.

Он пытался убедить суд, что хотел выстрелить по ногам Верца, но был обвинен в преднамеренном убийстве. Ровно через два года после убийства Карла Верца, в новогоднюю ночь 1962—1963 годов, Луц Цетто отравился в тюрьме.

Хартман был приговорен к девяти годам восьми месяцам тюрьмы. Крац к девяти годам шести месяцам, а Барч к четырем годам и десяти месяцам. Бруно Файт и Тилли "Дон отделались тюремным заключением сроком соответственно в два и три года.

(Г. Файкс. Полиция возвращается. — М., 1983).

УБИЙСТВА СЕКСУАЛЬНОГО МАНЬЯКА.

Снежный ураган заметал улицы Манчестера, когда официантка Джоан Мейсн после двух часов ночи вышла из ресторана, в котором работала, и поехала домой. Это было в ночь с 13 на 14 января 1964 года. Над большей частью Нью-Гемпшира дул сильный ветер и валил снег. В Манчестере с середины предыдущего дня все выглядело так, будто небо решило сбросить весь свой запас снега.

Джоан Мейсн потребовался почти час, пока она на своей машине добралась до Дональдстрит и остановилась перед домом № 51, в котором жила с двумя своими детьми. Смертельно усталая тридцатичетырех летняя женщина посмотрела в комнату, где спал ее тринадцатилетний сын Давид, услышала его спокойное дыхание и пошла дальше, чтобы посмотреть на дочь Памелу. Но постель четырнадцатилетней девочки стояла нетронутой.

В полдень Джоан Мейсн приняла по телефону приглашение для Памелы посидеть вечером с ребенком, и с 17 до 18 часов за Памелой должны были заехать родители малыша. Сама Джоан к этому времени уже ушла на работу. Она была уверена, что Памела никогда никуда не пойдет с незнакомым человеком. Поэтому, предположив, что из-за снежной бури Памела осталась у одной из своих подружек, она легла спать.

Когда Джоан проснулась через несколько часов, Паме-t 502 лы все еще не было дома, и первый же разговор с Давидом породил у нее чувство тревоги. По рассказу Давида, они поужинали накануне в половине шестого вечера. В 18 часов раздался звонок. Брат проводил Памелу до дверей и видел, как она в своей куртке цвета морской волны, зеленых вязаных рейтузах, меховых сапожках и с зеленой сумочкой в руке исчезла на улице в снежной вьюге. Из-за густого снега он не видел, на какой машине за ней приезжали.

Однако Давид был убежден, что Памела никогда не сядет в подозрительную машину. Джоан Мейсн тоже старалась успокоить себя подобными рассуждениями, но все же позвонила в школу, чтобы узнать, не отправилась ли Памела прямо туда, не заходя домой. Получив отрицательный ответ, она стала искать в записной книжке адрес семьи, куда Памелу пригласили посидеть с ребенком. Этот адрес продиктовал ей позвонивший по телефону мужчина. Спустя час, взволнованная и испуганная, она сидела перед сержантом полиции Уименсом в городском отделении полиции Манчестера. Адрес, который она записала, был ложным. Произошло нечто загадочное.

Макгрейнан, начальник полиции Манчестера, состоящей из 120 человек, тотчас объявил розыск Памелы и призвал полицию штата Нью-Гемпшир в Конкорде и Национальную гвардию на помощь. Манчестер с 88 000 жителей принадлежал к десяти американским городам с самым низким уровнем преступности и надеялся сохранить за собой эту репутацию.

Однако Макгрейнана преследовало воспоминание об исчезновении и жестоком убийстве другой девушки, которое произошло в его городе четыре года тому назад, 1 февраля 1960 года. Он не мог забыть то убийство Сандры Валадес, восемнадцатилетней дочери рабочего, и обстоятельства, связанные с ним, прежде всего затрудненные снегопадом и морозом поиски исчезнувшей. За прошедшие четыре года не удалось установить убийцу. Он все еще был на свободе, может быть, в Манчестере.

Макгрейнан не разочаровывал Джоан Мейсн в ее надежде на похищение. Он не препятствовал ее выступлению по телевидению с обращением к таинственному неизвестному: «Кем бы вы ни были, ради бога не причиняйте моему ребенку вреда. У меня нет денег.

Но если вы требуете выкуп, я достану деньги».

В глубине души начальнику полиции хотелось верить, что события 1960 года не повторятся. Но надежда и реальность — две разные вещи. Сведения, которые он получил от Барбары Джексон, одной из подруг Памелы Мейсн, рождали в нем подозрение, что вечером 13 января был применен нрвый трюк ради удовлетворения низменной страсти какого-то чудовища.

Памела Мейсн и Барбара Джексон пользовались одной доской объявлений в автоматической прачечной на Са-ут-Мин-стрит, предлагая свои услуги в качестве сиделок при ребенке. Днем 13 января Барбаре позвонил мужчина. Он спросил, не посидит ли она вечером с его ребенком. Когда она поинтересовалась его адресом, то он уклонился от ответа и спросил, не может ли она дать ему адрес какой-нибудь своей подруги, которая согласится посидеть с ребенком. Когда она ответила отказом, он повесил трубку. Мужчина, звонивший в тот же день в дом Памелы Мейсн, не отказался назвать имя и адрес, но, видимо, он заготовил ложные данные исходя из предыдущего опыта.

Трюк, примененный убийцей Сандры Валадес четыре года тому назад, был, несомненно, другой природы, хотя точно об этом никто нцчего не знал. Может быть, в тот морозный вечер он предложил Сандре подвезти ее из города домой, в район Смит-роуд? Макгрейнан помнил также и о надеждах родителей Сандры, считавших, что она осталась ночевать у какой-нибудь подруги или в худшем случае, что девушку похитили. Иллюзии не рассеялись даже тогда, когда через несколько часов после исчезновения Сандры сторож гидроэлектростанции нашел у сетки уловителя канала меховой сапожок девушки, а два парня в двух милях южнее этого места обнаружили ее библиотечную карточку и страховую книжку.

Прошло много дней поисков, в которых принимали участие полиция штата, Национальная гвардия и вертолеты, пока один шестнадцатилетний юноша во время поездки по склону холма у Дерри-роуд не заметил «что-то красное», проглядывавшее сквозь таявший снег. Когда он приблизился к этому месту, то обнаружил пропавшую. Она лежала лицом вниз, красная блузка разорвана, а длинные лыжные брюки разрезаны ножом. Во время вскрытия в больнице МУР Дженерал установили, что девушка была изнасилована и убита четырьмя выстрелами в голову и спину. Выстрелы произведены из оружия 22-го калибра.

Многолетние поиски убийцы, который, как предполагали, имеет старый «Шевроле» (так как 1 февраля около 21 часа видели застрявший в снегу на Смит-роуд «Шевроле», и хозяин его отказался от предложенной помощи), оказались безуспешными. В 1963 году после проверки семисот подозреваемых пропали последние надежды найти убийцу.

Если Макгрейнан 14 января 1964 года питал еще некоторые надежды, что исчезновение Памелы Мейсн не будет повторением дела Валадес, то для этой иллюзии у него оставалось только семь дней. Вечером 20 января шофер пекарни Чэрленд, проезжая по Девяносто третьей дороге штата, южнее Манчестера, заметил что-то черное в тающем сугробе снега. Он находился в это время на высоте Лондон-дерри и машину не остановил. Ночью он вспомнил о розыске Памелы Мейсн и на другой день, 2-го января, проезжая мимо сугроба, остановился. Сначала он увидел учебники и зеленую сумочку, а затем безжизненное тело, на котором были зеленые рейтузы, голубая куртка и меховые сапожки. Вскоре прибыли лейтенант Кинг и инспектор уголовной полиции Манчестера Леклерк, а также сержант Макбин из полиции штата. Памела Мейсн была найдена.

Кинг и Леклерк с подавленным чувством заметили входные отверстия пуль в голове Памелы. Они увидели, что под верхней одеждой девушка была совершенно голой. Ее белье исчезло, а колотые и резаные раны сделали ее довольно полное тело неузнаваемым. Нахлынувшие воспоминания о судьбе Сандры Валадес невозможно было сдержать. Кинг приказал доставить труп в ту же больницу, в которой производилось вскрытие трупа Сандры Валадес.

Заместитель шефа манчестерской полиции Ливитт достал на аэродроме Гринир Филд снегоуборочную машину, которая растопила снег на месте обнаружения трупа. Однако Ливитт не нашел ни малейшего следа исчезнувшего белья, только кожаную мужскую перчатку и белую дамскую вязаную перчатку. В сумочке Памелы Мейсн отсутствовали красное портмоне, фотография и удостоверение личности, как будто убийца пытался затруднить идентификацию своей жертвы.

Тем временем доктор Мануэль А. Виллаверде закончил вскрытие. Из головы погибшей он извлек две пули 22-го калибра, одна из которых полностью, а вторая несколько меньше деформировались. Четыре глубоких колотых раны зияли в груди и в затылке. В желудке находились остатки яичницы, которую Памела Мейсн приготовила на ужин для себя и своего брата перед отъездом. Виллаверде сделал вывод, что девочка была убита через два-четыре часа после приема пищи.

Следов изнасилования он не нашел. Но ему бросилось в глаза, что на одежде не имелось следов борьбы и повреждений, причиненных ножом. Может быть, убийца раздел девушку, а верхнюю одежду натянул потом уже на труп? Может быть, он разъезжал с ним в снежную пургу, пока не спрятал в сугроб. Предположений было так много, что ответить на них никто не мог. Одежду взял Ливитт. Так как на рейтузах он обнаружил видимые невооруженным глазом волосы, то взял пробы волос потерпевшей, чтобы установить, принадлежат ли эти волосы Памеле Мейсн или кому-нибудь еще.

Инспектора Леклерк и Гленнон, а также сержанты Макбейн и Дуайон из полиции штата взяли на себя основную часть расследований. Аналогия с убийством Сандры Валадес казалась столь очевидной, что сначала все внимание обратили на подозреваемых, которых подвергли проверке в годы с 1960 по 1963. Это были люди, имевшие судимость, бродяги, владельцы старого «Шевроле» и огнестрельного оружия 22-го калибра.

Снова начался бесконечный поиск. Только случайная находка или свидетель, видевший 13 января вблизи места обнаружения трупа машину, могли ограничить круг поисков. И действительно, первые сведения поступили от двух музыкантов, Джозефа А. Бьюши и Джерарда Гравеля, которые поздним вечером 13. января возвращались из Дерри домой в Манчестер. Около 21 часа 30 минут они проезжали мимо места, где потом нашли Памелу Мейсн, и видели застрявший в сугробе старый «Понтиак», за рулем которого сидел едва различимый сквозь пелену снега мужчина. Они крикнули ему, не нужна ли помощь, но он ответил отрицательно. Бьюши и Гравель смогли подробно описать автомобиль, но не водителя.

Если убийца Памелы Мейсн был тот же человек, который убил Сандру Валадес, то, значит, он поменял машину и следует теперь сконцентрировать внимание на поисках «Понтиака». 23 января поступило второе сообщение. В полицию Хейверилл, расположенную сразу по ту сторону границы между Нью-Гемпширом и Массачусетсом, позвонил хозяин местного ресторанчика «Кома-Тэйверн» Уильям Дж. Лемир. У него барменом работает некий Бенни Спиро,' который одновременно является развозчиком хлеба. Коллега Спиро из Манчестера, некий Эдвард Кулидж, навестил Спиро час тому назад. При этом возник следующий разговор. «Ты не мог бы оказать мне одну услугу. Вечером 13 января после 17 часов у меня было свидание, и моя жена что-то об этом пронюхала. Я сказал ей, что все время с 17 часов был у тебя в «Кома-Тэйверн». Если она тебя спросит...» — говорил Кулидж. «Если речь идет только о твоей жене, то я тебе помогу. Когда она позвонит, я скажу ей, что ты был здесь...» — «речь идет не только о моей жене. Может статься, что придет полиция...».

Полиция Хейверилла поставила в известность полицию штата в Конкорде. Быстро был установлен адрес Эдварда Г. Кулиджа. Двадцатисеми летний шофер обычной внешности проживал со своей женой Джоан и маленькой дочерью Марией на Симе Драйв, 302. Выяснилось, что он находился среди подозреваемых по делу Сандры Валадес, потому что владел «Шевроле».

К удивлению детективов теперь он ездил на «Понтиаке», похожем на описанный Бьюши и Гравелем. Дуай-он и Леклерк провели опрос соседей Кулиджа. 28 января Дуайон посетил некую Дороти Мэхью, подругу Джоан Кулидж. Всю вторую половину дня 13 января до самой ночи она играла с Джоан в карты в квартире Ку-лиджей. В 14 часов она видела Эдварда Кулиджа, вернувшегося домой после работы. Вскоре он снова ушел. Около 17 часов он ненадолго заглянул домой, но только на одну минуту, так что даже не выключал мотор своего «Понтиака» Потом исчез до 23 часов 15 минут, вернувшись домой в совершенно мокрых брюках.

В тот же день в 19 часов 30 минут Дуайон и Леклерк посетили дом Кулиджа и нашли хозяина, как сами выразились, «чрезвычайно приветливым». С готовностью он показал свой «Понтиак», в котором, однако, оба полицейских не нашли ничего необычного. На вопрос об огнестрельном оружии он также охотно показал женное охотничье ружье «моссберг-410», карабин заря-«мартин» и охотничье ружье «ремингтон-26». На вопрос, не имеет ли он оружие 22-го калибра, последовал ответ, что раньше у него был револьвер, но его украли.

С такой же предупредительностью он рассказал о том, что делал 13 января: возвращение с работы в 14 часов, поездка снова в пекарню, подготовка к поездке следующего дня приблизительно до 17 часов, поездка домой и пребывание в доме с 17 часов 10 минут до 19 часов 30 минут, в 19 часов 30 минут поездка за продуктами в торговый центр Манчестера на «Понтиаке». Увидев, что магазины уже закрыты, он заехал в «Сака-клаб», чтобы пропустить стаканчик. Затем решил проехаться в Хей-верилл, несмотря на снегопад, так как предполагал, что магазины т£м еще открыты. Но магазины Хейверилла тоже уже закрылись. То там, то тут он вступал в разговор с продавцами, которые как раз уже закрывали кассу. В том числе он разговаривал с Рональдом Свитом из «Лафайетт Фрит». Затем он заглянул в «Кома-Тэйверн» и по Девяносто третьей дороге поехал в Манчестер. Около 22 часов при выезде на шоссе, ведущей в Дерри, он застрял в сугробе, отклонил предложение прохожих помочь ему и выбрался сам. Около 23 часов был дома.

Дуайон и Леклерк на первый раз довольствовались этой беседой. Прощаясь с ними, Кулидж заявил, что в любое время готов прийти в полицейский участок, если возникнут еще какие-нибудь вопросы.

2 февраля Кулиджа пригласили в полицейский участок, где его ждали Ливитт, Леклерк, Гленнон, Дуайон и Макбейн. Он вынужден был признать, что сказал неправду относительно своего места пребывания во второй половине дня 13 января, но выкрутился, заявив, что в Хейверилле у него было свидание с замужней женщиной, о чем в присутствии жены он не мог говорить и предпочел соврать, хотя его жена знала, что его не было дома. Он «как человек чести» отказывался «выдать» имя дамы своего сердца.

Затем он отказался от версии с замужней женщиной и рассказал о поездке в автомашине с незнакомой девушкой. И наконец, предложил третью версию. По ней получалось так: из дома он уехал в 17 часов и направился в «Сака-клаб», чтобы поиграть в карты со своим знакомым Джорджем Влангисом. Между 18 и 19 часами Феррис Эболь, ресторатор клуба, сервировал ему обед. Затем он поехал в Хейверилл «поискать какую-нибудь женщину». Ему не посчастливилось, и в конце концов он приехал в «Кома-Тэйверн».

Он не мог понять, почему там никто не хочет вспомнить о его посещении. Что касается возвращения в Манчестер, то он настаивал, что застрял в сугробе не под Лондондерри, а при выезде на дорогу, ведущую в Дерри.

Немедленная проверка в «Сака-клаб» свидетельствовала, что Феррис 13 января не подавал обед Кулиджу, который, правда, заезжал в «Сака-клаб», но это было раньше или около 17 часов, и вскоре он ушел. Влангис 13 января в клуб вообще не приходил. Из Хейверилла пришло известие, что Кулиджа не видели там ни в одном магазине.

Но зато 22 или 23 января он навестил Ричарда Е. Лу-сина, управляющего «Сикес Сто», чтобы уговорить его дать подтверждение своему ложному алиби. Лусин помнил слова Кулиджа: «Мне нужно алиби, и я был бы тебе благодарен, если бы ты мне помог. Когда случилась история с Санарой Валадес, моя машина была конфискована на три недели. Я боюсь, что в связи с новым убийством они снова начнут меня таскать».

Когда Кулиджу сообщили об этих показаниях, он сознался, что искал алиби не из-за жены, а из страха, что снова попадет под подозрение, как это было во время расследования дела Сандры Валадес. На это Ливитт возразил ему, зачем искать ложных свидетелей, если человеку нечего скрывать. Тут Кулидж стал жаловаться на провалы памяти. Он не знает точно, где ему довелось побывать в тот день. Наконец, он заверил, что один клиент «Сака-клаб» должен помнить о нем. Теперь он вспоминает, что от 17 до 19 часов играл в карты с Хасидом Насура в «Сака-клаб».

Тем временем наступил вечер, и Насура нигде нельзя было найти. Противоречия в показаниях Кулиджа были так значительны, что Ливитт, вспоминая волосы на рейтузах Памелы Мейсн, снял у Кулиджа пробы волос. Тем временем Макбейн поехал на Симе Драйв, чтобы обыскать дом. Джоан Кулидж открыла дверь и молча, угрюмо наблюдала, пока полицейский производил тщательный обыск. Когда Макбейн попросил ее показать оружие мужа, то совершенно неожиданно помимо трех ружей, о которых говорил Кулидж, она принесла еще четвертое: «моссберг-райфл» 22-го калибра.

Встревоженный Макбейн еще раз осмотрел «Понтиак» и обнаружил патроны 22-го калибра и серые брюки с подозрительными пятнами. Эти брюки, как подтвердила Джоан, Кулидж носил 13 января, и она покорно вручила полицейскому также черно-красную охотничью куртку, которая была на Кулидже в тот роковой день. Поздно ночью Ливитт отпустил Кулиджа пока домой.

Винтовку «моссберг» и несколько пробных пуль, которые Ливитт выстрелил из нее, на следующий день отправили лейтенанту Бодуа в полицейскую лабораторию штата в Конкорд. Гленнон и Леклерк снова отправились проверять запутанные данные Кулиджа о его алиби.

К середине дня в «Сака-клаб» они встретили Хабида Насура. Он хорошо помнил день 13 января. Около 17 часов появился Кулидж. Насура предложил ему сыграть. Но вопреки своим привычкам Кулидж в этот раз отказался. Самое позднее в 17 часов 30 минут Кулидж покинул клуб через черный ход. В следующие дни полицейские служащие установили новых свидетелей, с помощью которых Кулидж пытался обеспечить себе ложное алиби.

Он обращался по этому поводу к Лоренсу Пентолиросу, сыну владельца «Хоупес-Диннер» в Пластоу, а также к Энтони Норшия, шоферу пекарни из Массачусетса, с которым был знаком очень поверхностно. Обоим он объяснил, что в связи с убийством Памелы Мейсн он попадет под подозрение полиции. Одному шоферу, Джону Эраховиту, он сказал 21 января, т. е. до обнаружения трупа Памелы Мейсн, что полиция будет его подозревать из-за девушки и ему теперь действительно необходимо алиби, спросив, не может ли Эраховит помочь ему подтвердить алиби на 13 января.

10 февраля подключившийся тем временем генеральный атторней Нью-Гемпшира Уильям Майнард принял решение арестовать Кулиджа. Но, памятуя об ошибках, которые часто содержатся в показаниях свидетелей, решил подождать результатов лабораторных исследование винтовки «моссберг», изъятой у Кулиджа.

Лейтенант Бодуа в Конкорде занимался сравнением оружия. Он доложил, что обе пули, извлеченные из трупа Памелы Мейсн, по всей видимости, выстрелены из винтовки «моссберг», принадлежащей Кулиджу. Но из-за сильной деформации пуль исследования представляли большую трудность. Поэтому Бодуа, в распоряжении которого были ограниченные технические возможности конкордской лаборатории, выступал за то, чтобы обратиться за советом в более крупную лабораторию. Это касалось и обследования одежды Памелы Мейсн, Кулиджа, а также «Понтиака» в поисках следов. Тогда генеральный атторней обратился в криминалистическую лабораторию при университете соседнего штата в Кингстоне.

Там пришли к выводу, что пули, которыми были убиты Памела Мейсн и Сандра Валадес, выстрелены из «моссберг-райфл». Однако еще до окончания этого теста, на основании первоначального сравнения огнестрельного оружия, произведенного в Конкорде, Левитт 19 февраля появился на Симс Драйв и арестовал Кулиджа. Последний заявил, когда на него надели наручники: «Моя винтовка в тот вечер все время была в доме».

Кулидж во время последующих допросов все больше и больше запутывался в противоречиях, но категорически отрицал какую бы то ни было свою причастность к убийству Памелы Мейсн. Дьюрфи и Гаррисону важно было с помощью исследования следов доказать, что Кулидж касался тела Памелы Мейсн или что девушка находилась в «Понтиаке» Кулиджа. Эта попытка, как выяснилось позже, во время судебного разбирательства, оказалась малоуспешной.

В понедельник 17 мая 1965 года, в переполненном зале суда Манчестера судья Роберт ф. Гриффит объявил процесс над Эдвардом Г. Кулиджем открытым. Оставив в стороне дело Сандры Валадес, суд обвинял Кулиджа в убийстве Памелы Мейсн.

Адвокату Райнольдсу почти ничего пока не удалось противопоставить показаниям свидетелей, которые разоблачали противоречивые высказывания Кулиджа о дне убийства и его фальшивое алиби. Ничего не смог он возразить также против заключения экспертов по огнестрельному оружию: Памела Мейсн, а также Сандра Валадес были убиты пулями из винтовки Кулиджа, хотя, собственно говоря, привлечение вещественных доказательств по делу Валадес при разборе дела об убийстве Памелы Мейсн противозаконно.

Спокойствие Райнольдса, однако, бросилось в глаза наблюдателям на процессе, и они заподозрили, что за этим спокойствием скрывается «ход конем». И действительно, Райнольдс приготовил для процесса особый сюрприз. Он имел возможность доказать, что эту винтовку, «моссберг-райфл», Кулидж получил лишь к рождеству 1961 года в качестве награды за участие в соревновании, организованном «Кока-Кола-Боттлинг компани». Таким образом, если эксперты обвинения утверждают, что этой винтрвкой была убита не только Памела Мейсн в январе 1964 года, но и Сандра Валадес в феврале 1960 года, то их работа ошибочна и, следовательно, не представляет ценности.

Однако выяснилось, что «моссберг-райфл» не имел номера серии, следовательно, нельзя было доказать, что «моссберг-райфл» Кулиджа является именно тем оружием, которое он получил в рождественские дни 1961 года. Но Кулидж сам решил свою судьбу, когда выступал в качестве свидетеля по своему собственному делу. Во время перекрестного допроса он так запутался в сети противоречий, что 23 июня присяжные признали его виновным и суд приговорил его к пожизненным каторжным работам.

(Ю. Торвальд. Следы в пыли. — М., 1982).

ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ СОЛДАТ В ЛЕБАХЕ.

Был понедельник, 20 января 1969 года. Раннее утро. В караульном бараке 261-го парашютно-десантного батальона бундесвера в Лебахе отдыхали четыре солдата. Трое в своих постелях, в спальном помещении, а четвертый, дневальный, сидел на стуле в соседней комнате для караульных. Ефрейтор Шульц, пятый из _ этой группы, возвращаясь с проверочного обхода, вошел в общую комнату, снял винтовку и поставил ее к стене.

Караул у склада боеприпасов считался спокойным, но скучным постом. Батальон квартировал в пяти километрах отсюда. И оживление в жизнь караульного барака вносили лишь солдаты, приходившие за боеприпасами.

Шульц как раз собирался разбудить свою смену, как вдруг из кочегарки послышались странные звуки. Понять их причину ефрейтор не успел. Дверь распахнулась, и в барак ворвался мужчина в военной куртке оливкового цвета. Неизвестный сразу же начал стрелять. Шульц почувствовал сильный удар в грудь справа, но все же бросился навстречу нападавшему. Но нарвался на нож. Шульц, тщетно пытался защититься: он получил семь ножевых ранений. В то же время выстрелы слышались и из караульной, и из спального помещения. Шульц обессилел. Но, теряя сознание, хотя и расплывчато, он все же видел, что происходило вокруг. Еще один мужчина, одетый так же, как и его напарник вошел в общую комнату. Заметив, что Шульц, еще жив, бандит выстрелил в него. Ефрейтор потерял сознание.

Налетчики быстро собрали оружие солдат и, схватив ключи, отправились к бункерам, где хранились боеприпасы. Их интересовали ружейные патроны. В это время Шульц пришел в себя. С трудом выбравшись из дома, он спрятался под военную машину. И как раз вовремя: бандиты вернулись.

«Эй, куда же делся этот?» — растерянно спросил более рослый мужчина, не найдя Шульца. «Пошли, надо сматываться!» — нервно ответил другой. Подхватив оружие, боеприпасы, контрольные книги караула, неизвестные исчезли».

Прошло много времени, прежде чем Шульц решился покинуть свое убежище. Он ползком добрался до караульного помещения. Однако поднять по тревоге батальон не удалось: преступники перерезали телефонный провод.

Почувствовав жажду, Шульц, потянулся к ведру с водой. Оно опрокинулось, раненый слизнул немного жидкости с пола. Добравшись до спального помещения, он потерял сознание. Ефрейтор очнулся через несколько часов. У ворот сигналила автомашина. На ней приехали унтер-офицер Шмидт и ефрейтор Хекерт. Раненый с трудом дополз до двери барака, но снова упал.

К этому моменту трое солдат были уже мертвы, четвертый скончался спустя шесть недель в больнице, так и не придя в сознание. Шульц попал в лазарет с очень опасными огнестрельными и ножевыми ранениями. Но выжил.

Министр внутренних дел ФРГ Бенда был немедленно проинформирован о случившемся. Он распорядился поручить централизованное расследование этого уголовного дела Федеральному ведомству уголовной полиции (БКА) в соответствии с параграфом 4 положения об этом учреждении. Непосредственное руководство расследованием политических преступлений — компетенция Генеральной прокуратуры ФРГ. Не миновало ее и следствие по делу «Лебах». Его взял в свои руки Верховный прокурор Бубак, застреленный террористами весной 1977 года. Он «прославился» расследованием преступлений группы «Баадер-Майнхоф». Специальная комиссия «Лебах» насчитывала более ста сотрудников, отозванных преимущественно из группы безопасности (или III отдела) БКА и уголовной полиции земли Саарланд.

Группа занялась расследованиями по делу «Лебах». Убийство солдат было расценено как «коллективная акция с политической подоплекой». Не придавая своим действиям огласки, к работе подключились ведомства по охране конституции и служба военной контрразведки ФРГ (МАД).

Они занялись соответственно поисками политических сил, на которые могло пасть подозрение в организации лебахского налета, и координацией расследования в рядах бундесвера.

В следах и уликах на месте преступления недостатка не испытывали, даже несмотря на то, что многие из них были уничтожены любопытными, репортерами и солдатами еще до прибытия уголовной полиции. Выяснили, что бандиты проникли на территорию склада боеприпасов, перекусив проволоку в заборе.

Недалеко от этого места обнаружили насадочный фильтр фотокамеры «Поляроид». Поскольку эта деталь не принадлежала одному из прибывших репортеров, предположили, что ее потеряли преступники. Эта мысль, как выяснилось впоследствии, оказалась верной. Убийцы пользовались двумя разными пистолетами. Из оружия калибра 9 мм были убиты дневальный и трое спящих солдат. К нему же относится и одна из огнестрельных ран Шульца. Остальные выстрелы в ефрейтора были произведены из другого пистолета калибра 6,35. Найденные пули и гильзы позволили установить: большой пистолет — П 38 — типичен для оснащения бундесвера; меньший — «Шмайсер» — выпускали до войны в Зуле в очень ограниченных количествах. А поскольку оба пистолета не были зарегистрированы в отделе экспертизы огнестрельного оружия БКА, криминалисты сделали вывод: это оружие не использовалось ранее при каких-либо известных преступлениях. Предположение, оказавшееся впоследствии ложным, сбило специальную комиссию с верного пути и не позволило раскрыть преступление раньше.

21 января, через день после нападения, ефрейтор Шульц пришел в себя. На допросе он описал ход событий и внешность преступников. Память, замутненная шоком и болью, подвела его в одном важном пункте. Шульц сказал, что налетчики были разного роста. Высокий натянул капюшон военной куртки на голову скрывая лицо. А его низкорослый напарник, выстреливший в ефрейтора первым, был светловолос и с бородой. Уголовная полиция сделала словесный портрет и передала его в розыск. Но, как оказалось позже, бороду носил высокий и темноволосый преступник. Так что розыск пошел по ложному следу. Тем не менее в начале расследования создалась иллюзия, что преступление уже раскрыто.

21 января специальная комиссия получила сведения о 22-летнем помощнике каменотеса Хельмуте Скупине из Хайлигенвальда в административном округе Цвайб-рюккен. Сообщили, что за два дня до налета на склад боеприпасов в Лебахе Скупин поинтересовался вначале у своего знакомого Фреди Шмидта, а затем и у двух· других молодых людей, не хотят ли они помочь ему в «операции по приобретению оружия» на складе боеприпасов в Штамбахе у Цвайбрюккена. Все трое не изъявили никакого желания. Со складом боеприпасов в Штамбахе ничего не случилось.

Когда стало известно о налете на склад в Лебахе, Фре-ди пошел в полицию. Скупина арестовали и начали проверять его алиби. Оно было не без изъянов. В вечер преступления Скупин просидел в баре «Пондероза» в Мерхвайлере всего лишь в 15 км от Лебаха примерно до 1 часа ночи. Затем он якобы отправился домой и лег спать. Его семья подтвердила это, но как можно доверять родственникам подозреваемого? Однако все же нашелся беспристрастный свидетель. Знакомый Скупина показал, что в 5 час. 50 мин., он встретил его в Хайли-генвальде и подвез на машине в Нойкирхен. Ну, а время с 1 часа до 5 час. 50 мин.? Скупин не смог доказать свое алиби на эту часть ночи. Чисто теоретически у него была возможность совершить преступление.

Помощник каменотеса Скупин служил в бундесвере в мае 1967 года. Именно в это время из оружейного склада было украдено 12 пистолетов. До сих пор ни вор, ни оружие найдены не были. Скупина допрашивали и по этому поводу. Допрос вели регирунгс-криминальрат из группы безопасности Шуц и руководитель специальной комиссии «Лебах» — старший прокурор Бубак. В течение трех часов помощник каменотеса все отрицал, но потом сознался в краже пистолетов. В светлое майское утро 1967 года он, не торопясь, прошел на оружейный склад и взял 12 пистолетов. Дежурный унтер-офицер в этот момент преспокойно храпел на диване.

Скупин не считал себя героем. Он в общем-то даже не знал, что делать с оружием. Он спрятал пистолеты за своим домом, где они и были найдены. Этот факт явился решающим для специальной комиссии: Скупин участвовал в Лебахском налете! Оставалось выяснить — «с кем?», так как, бесспорно, в налете участвовали, как минимум, два преступника.

Скупин, находясь в тюрьме в полной изоляции, отрицал свое причастие к Лебахскому налету. Но «фараоны из Бонна» настаивали на своем. О, они знали, что он из себя представляет! Скупин построил дом в своем родном саарландском лесу, где часами сидел у костра, фантазировал, видя себя в мечтах то Робин Гудом, то охот-ником-звероловом, приручающим дикую лисицу, наблюдал за играми белок, стрелял из украденных пистолетов в жестяные банки и в стволы деревьев. Посчитали что этот толстый, полуинтеллигентный парень прямо-таки создан для серьезного дела — «коллективной акции с политической подоплекой». Но в конце концов полиции пришлось признать, что Скупин не имеет ничего общего с Лебахским налетом. В декабре 1969 года он предстал перед судом за кражу оружия и безрезультатное подстрекательство к налету.

Тем временем за сведения об убийцах солдат были назначены крупные вознаграждения. Министерство обороны ФР-Г выделило 50 тысяч марок, министр внутренних дел земли Саарланд — 10 тысяч, а двое частных лиц, не пожелавшие себя назвать, пожертвовали еще 8 тысяч марок. Потерпев неудачу со Скупиным, специальная комиссия решила пойти по другому пути.

Предположили, что убийцы отлично знают местность. Может быть, они когда-то служили в 261-м парашютно-десантном батальоне? Проверили всех отслуживших солдат этой части. И опять криминалистам не повезло.

Как выяснилось позднее, не все документы были в наличии, отсутствовала именно та информация, которая могла натолкнуть розыск на преступников.

«ГОРЯЧИЙ» СЛЕД.

28 января 1969 года гамбургская газета «Бильд-цайтунг» получила анонимное письмо с приложением — страницей из Лебахского караульного журнала. Десять дней спустя аналогичное послание, но уже с двумя страницами — 31-й и 32-й из «черновой тетради для посетителей» Лебахского караула — пришло в журнал «Дер Шпигель». Караульные журналы были украдены бандитами вместе с тремя ружьями, двумя пистолетами и ящиком боеприпасов. Оба письма, отпечатанные на пишущей машинке марки «Олимпия», бросили в почтовый ящик почтамта во Франкфурте-Цайле. Авторы признавались в совершении убийств, обещали прислать третье сообщение на имя Верховного прокурора Бубака. Послание гласило: «Вы имеете дело с мафией, и мы повторим в ближайшие одиннадцать недель налет с оружием на нужный нам объект».

Эта корреспонденция получила регистрационные номера 1081-13/10 в «списке улик» специальной комиссии «Лебах». А за почтовым ящиком на почтамте во Франк-фурте-Цайле день и ночь велось наблюдение с помощью передвижной телеустановки. Регистрировались все поступающие письма и проверялось их содержание. Дежурившая у телекамер группа криминалистов была готова в любой момент начать преследование вызывающих подозрение лиц.

Но значительные затраты на технику и работу многих людей себя не оправдали.

Третье письмо было отправлено не из Франкфурта-Цайле и адресовано не прокурору Бубаку. Посланное из маленького итальянского городка Ноли, оно пришло в понедельник, 17 февраля, на имя мюнхенского финансового маклера Рудольфа Мюнемана. Адресату предлагалось за гонорар в 800 тысяч марок заключить договор о ненападении. Приводился пример странной смерти промышленника Кванта, о которой писала западногерманская пресса. Оказывается, это убийство было делом рук преступников из Лебаха. Помимо Мю-иемана еще 86 известных общественных деятелей ставились перед выбором между смертью и заключением договора с шантажистами. А сам финансовый маклер из Мюнхена обязывался иметь названный гонорар в наличных деньгах к следующему воскресенью. Плюс ко всему Мюнеману вменялось в обязанность напечатать приложенное объявление в газете «Франкфуртер Аль-гемайне». Четыре страницы текста, отпечатанного на уже известной машинке «Олимпия», фотография украденного в Лебахе оружия, снятая фотоаппаратом «Полароид», и две вырезки из газеты также входили в послание.

Шеф мюнхенской полиции сразу почувствовал, что финансовый маклер Мюнеман возмущен. К нему немедленно были направлены сотрудники, специализирующиеся на делах о шантаже. А уголовная полиция поместила в газете требуемое объявление и подключила магнитофон к телефону маклера.

Вымогатели не Заставили себя долго ждать. Они звонили несколько раз. Но каждый разговор был слишком коротким для определения их местонахождения.

Вежливый, с приятным французским акцентом голос назвал определенную километровую отметку на автостраде Мюнхен — Аугсбург, где следует положить требуемую сумму. Мюнеман же настаивал на личной встрече с «партнером по договору» для передачи денег. Звонивший попросил чуточку терпения: для выяснения этого обстоятельства он должен получить согласие из Парижа. Через полчаса просьба была удовлетворена, тогда же договорились о встрече.

Но в машине Мюнемана на совещание отправился не он сам, а дублер из сотрудников мюнхенской полиции. В багажнике, оснащенном радиопередатчиком, лежал второй полицейский с автоматом. Но шантажист не появился. Уголовная полиция, забыв отозвать контрольный вертолет из района операции, спугнула преступников. Контакт с ними был прерван. Снова совершив ошибку, полиция упустила реальный шанс схватить бандитов.

Попытка шантажа Мюнемана, содержавшаяся в тайне, стала известна общественности. Однако сотрудники розыска попытались скрыть ее взаимосвязь с Лебахским налетом. Надеялись, что шантажисты объявятся вновь.

Привлеченный к сотрудничеству Интерпол должен был собрать в Ноли сведения об отправке письма. БКА послало в Италию своего сотрудника. Его поиски привели к некоему Джузеппе Катинелле, работавшему кельнером в Ноли. Он скрывал, что имеет во Франкфурте-на-Майне автомашину «Альфа Ромео». Как выяснилось, Катинелла был во Франкфурте во время отправки писем в редакцию и Мюнеману. Но полиции в Ноли не удалось арестовать Катинеллу — он исчез. Впоследствии стало известно, что этот итальянец не имеет ничего общего с делом «Лебах».

В последний день февраля шантажисты вновь дали о себе знать из Карлсруэ. Извещая Мюнемана о телефонном звонке, они отправили ему телеграмму без подписи. Сотрудник специальной комиссии сразу же выехал в Карлсруэ. И выяснилось: отправитель телеграммы — д-р Сардо, проживающий по адресу: Париж XII, улица Флобера. Служащий почты вспомнил, что только по настоятельному требованию этот человек написал свой адрес. Возраст — лет 30-35. Внешность: рост 175 см, стройный, с коротко остриженными темными волосами. Говорит на немецком языке без акцента. Однако проверка в Париже показала, что имя и адрес вымышлены. На «д-ра Сардо» и Катинеллу был объявлен международный розыск. А специальная комиссия тем временем решила подключить к расследованию передачу телевидения ФРГ «По делу XV ведется следствие» и с этой целью связалась с автором программы Б. Циммерманом.

4 марта 1969 года председатель окружного суда Меркель из Ландау доложил своему начальнику — председателю земельного суда Томасу — о неприятном инциденте. Оказывается, несколько месяцев тому назад из хранилища суда исчез вместе с соответствующими документами пистолет «Шмайсер», конфискованный 21 февраля 1968 года у винодела Густава Л иди из Франкенвайлера. Томас был страшно напуган: пропал именно «Шмайсер» — оружие, которое разыскивают все. Еще более фатальным выглядело то обстоятельство, что расстояние между Ландау и Лебахом всего 80 км. Председатель земельного суда немедленно позвонил обер-прокурору Трэгеру в Карлсруэ, которого знал лично. Через своего коллегу Бубака Трэгер послал в Ландау сотрудника специальной комиссии. Но восторга этот визит не вызвал. Прокурор оспаривал возможную взаимосвязь между пропажей оружия и убийством солдат. В конце концов, незадачливого представителя специальной комиссии попросту выставили. Он уехал из Ландау, не проверив сведений Томаса. Это был самый большой промах специальной комиссии. Таким образом, уголовная полиция не использовала наиболее перспективный шанс изловить преступников.

«Шмайсер» не был в свое время послан на экспертизу в Федеральное ведомство уголовной полиции, как это следует по предписанию в случае обнаружения огнестрельного оружия. «Да и к чему?» — рассуждали простодушные полицейские из пфальцского Ландау, экономя свои силы и деньги. А в результате их небрежность помешала раскрыть налет на склад боеприпасов в Ле-бахе уже через несколько часов после преступления. А пока в бумаги специальной комиссии председателем земельного суда Томасом была внесена 28-я улика — «Шмайсер».

8 марта в распоряжении следователей еще не было ни одного реального шанса для поимки преступников. Но вот в этот день, вечером, к дому № 15 в Ремагене подъехал голубой «Фиат спорт». Из него вышел молодой человек в элегантном темно-синем костюме с большим букетом красных тюльпанов в руках. Ни машина, ни внешность мужчины не производили особого впечатления. В глаза бросались лишь тюльпаны, ведь гадалки предпочитают получать от своих клиентов деньги, а не цветы. А здесь жила самая известная в ФРГ предсказательница Маргарете Гуссантьер, которую все называли мадам Бухела.

Ее клиенты — сливки боннского высшего общества, поэтому не удивительно, что мадам посетил адвокат принцессы Евы Эсфандиари — д-р Сардо, вежливый молодой человек. Сама же принцесса была матерью скандально известной бывшей шахини Сорейи. Д-р Сардо объяснил, что у его клиентки большие неприятности: ее легкомысленная дочь вновь попала в сети Амура, и шах может лишить Сорейю содержания. Но это было бы ужасно как для нее, так и для принцессы.

Мадам Бухела согласно кивала головой. Ей было понятно стремление принцессы Эсфандиари заглянуть в будущее ее дочери. В конце концов, такие желания давали ей средства к существованию. Но д-р Сардо сказал в заключение нечто такое, что не понравилось Ремаген-скому оракулу. Она, мадам Бухела, должна встретиться с принцессой в нейтральном, но укромном месте. Об этом не могло быть и речи. Клиентке придется все-та-ки пожаловать к ней. Недоверие ясновидящей вызвал также обещанный гонорар: дорогие меха из фамильного состояния. Никто еще не предлагал столь высокую цену за один-единственный взгляд в будущее. Мадам Бухела ответила, что охотно поможет принцессе, но встреча может состояться только в ее доме в Ремагене. Д-р Сардо пообещал передать разговор своей клиентке и сообщить ее решение.

Через несколько дней он появился снова. На этот раз его сопровождал молодой светловолосый человек, которого д-р Сардо представил как личного секретаря принцессы. Посетители преподнесли красные розы и предложили прорицательнице поехать с ними в Бад Годесберг, в иранское посольство. Это еще больше насторожило мадам Бухелу: для нее не было секретом, что это посольство находится в Кельне. Незаметно она попросила случайно присутствующего клиента записать номер автомашины посетителей. Он был: КА-А29.

Сардо и его приятель удалились, несолоно хлебавши. Но уже 2 апреля молодой адвокат явился опять. Мадам вновь записала номер того же «Фиата». На этот раз он выглядел так: LD-X733. Последовавшая беседа закончилась согласием д-ра Сардо уговорить принцессу приехать в Ремаген. Назначили и день встречи — 4 апреля, страстная пятница. Однако в назначенный срок принцесса не появилась. А мадам Бухела получила телеграмму с отказом, и с тех пор она больше не слышала о д-ре Сардо.

В пятницу, 11 апреля, по второй программе телевидения ФРГ прошла передача «По делу XV ведется следствие». В ней подробно рассказывалось о розыске по делу «Лебах», о попытке шантажа финансового маклера Мюнемана, транслировались записанные на пленку голоса вымогателей и сделанный по показаниям свидетелей словесный портрет.

Мадам Бухела видела эту передачу. На следующий день она сообщила верховному комиссару уголовной полиции Висману, которого знала лично, номера автомашины ее новых знакомых. Информация была срочно передана специальной комиссии «Лебах». Как оказалось, номер КА-А29 принадлежал украденному автомобилю, а другой — LD-X733 — был зарегистрирован на имя некоего Вольфганга Дица из Ландау. Выяснился любопытный факт: до 19 января 1969 года Диц работал судебным секретарем в суде первой инстанции в Ландау! Именно там пропал пистолет «Шмайсер».

Наконец произошло то, что должно было случиться пятью неделями раньше. Сотрудник специальной комиссии отправился во Франкенвайлер к виноделу Лиди, у которого в феврале 1968 года конфисковали пистолет «Шмайсер». Там его ожидал неприятный сюрприз.

Винодел Лиди, посмотрев телевизионную передачу, где население призывалось помочь в розыске пистолета, которым ой в свое время владел, еще в конце января напомнил полицмейстеру Шранцу из Франкенвайлера о конфискованном оружии. Но Шранц, отдавший в прошлом распоряжение об изъятии «Шмайсера» Лида, не принял это к сведению. Он успокоил винодела, сказав ему, что оружие послано на экспертизу в БКА. А это не соответствовало действительности. Тем не менее сотруднику специальной комиссии невероятно повезло. Оказалось, что винодел сохранил на память пулю от своего «Шмайсера». Ее послали на экспертизу в БКА. Полученный ответ гласил: «Пули калибра 6,35 мм, обнаруженные в караульном помещении в Лебахе, идентичны пулям Франкенвайлеровского пистолета». Стало ясно,, что 20 января в ефрейтора Райнхарда Шульца стреляли из пистолета, украденного в суде первой инстанции в Ландау. Обнаружили и вора: Вольфганг Диц, он же д-р Сардо, бывший судебный секретарь в этом суде. Полученные сведения позволили ответить на все остальные вопросы.

У Дица был друг — ровесник — банковский служащий Ганс-Юрген Фукс. В Ландау их называли «парочка». Где Диц, там и Фукс. Неразлучные приятели не изменили себе и в Лебахе. Следствие столкнулось и с еще одним неприятным сюрпризом: Ганс-Юрген Фукс служил с 1967 по 1968 годы в Лебахском парашютно-десантном батальоне. Склад боеприпасов не составлял для него секрета: Фукс сам не раз охранял его. Во время военной службы Ганса-Юргена исчез пистолет П-38, ставший одним из орудий Лебахского преступления. В свое время Фукс находился под подозрением, однако против него не было улик. Не значился Ганс-Юргон и в документах о странной пропаже оружия. Более того, имя Фукса отсутствовало в списках, которые батальон представил специальной комиссии для проверки солдат.

Да, невероятно легко удаются кражи юружия в бундесвере и других официальных учреждениях! Не меньшее удивление вызывает и чрезвычайно легкомысленное отношение к подобным фактам. Но это еще но все. Всплыла очередная сенсационная новость: пишущая машинка «Олимпия», на которой печатались письма Мюнеману и в редакции, являлась инвентарной собственностью суда первой инстанции Ландау. Либо Диц изготовил послания еще до налета на склад, либо у него был доступ к машинке уже после совершения преступления. Отсутствие имени Фукса в важных документах 261-го батальона и письма, написанные с целью шантажа, позволили предположить, что преступление было подготовлено заранее.

В поисках следов «парочки» специальная комиссия «Лебах» вышла на третьего члена преступного союза. Им оказался «фаворит» Фукса, зубной техник Гернот Венцель. Он заканчивал военную службу в лазарете в Кобленце. (Преступники не блистали моральной чистотой.) По настоянию Ганса-Юргена Дицу приходилось терпеть соперника.

Но лишь только уголовная полиция решила арестовать Дица и Фукса, бандиты исчезли. Это никого не удивило — «парочка» часто отбывала в неизвестном направлении. Поэтому, отказавшись от дорогостоящих розыскных мероприятий, стали спокойно на месте поджидать приятелей. В Ландау дополнительно послали 30 полицейских. Подъездные шоссе к маленькому городку Южном Пфальце, насчитывающем 30 тысяч жителей, находились под постоянным наблюдением.

И вот 25 апреля один из постов сообщил о прибытии Дица и Фукса. Голубой «Фиат» остановился перед квартирой Вольфганга, где обоих и арестовали. На допросах первым потерял самообладание Венцель. Он утверждал, что имел лишь смутное представление о готовящемся налете. Он же добровольно выдал тайник, где лежало украденное в Лебахе оружие.

Однако арестом трио — Фукса, Лица и Венцеля — расследование Лебахского уголовного дела об убийстве солдат отнюдь не заканчивалось. Первоначальная версия уголовной полиции о политически мотивированном насильственном преступлении была опровергнута попыткой шантажа финансового маклера Мюнемана. А вот предположение, что налет задуман как начало серии грандиозных вымогательств и как средство запугивания потенциальных жертв, — соответствовало действительности в наибольшей степени.

Так же, как и в других скандальных уголовных делах, в процессе против убийц солдат в Лебахе многое осталось неизвестным. Фуко намеревался изучать психологию, но стал банковским коммерсантом. Мечта Дица — профессия художника-модельера. Однако по настоянию родителей он занялся юриспруденцией. Они встретились еще в годы учебы — в коммерческом училище. А сдружили их общие интересы. Оба презирали лицемерие и жестокость общества. Мещанская атмосфера маленького городка выводила их из себя. Диц и Фуко вместе читали стихи, оба предпочитали классическую музыку, строили фантастические планы о морских путешествиях на яхте и о покупке фермы в Южной Америке.

Эта полная гармония дала трещину, когда Фуко летом 1963 года познакомился с близким по духу Гернотом Венцелем. Служивший тогда в бундесвере Диц, долго не мог пережить измену приятеля. Фуко стал лидером трио, а Венцель и Диц оспаривали его благосклонность. Теперь уже втроем мечтали о яхте и ферме, хотя и понимали, что осуществление их планов стоит больших денег. Моральные соображения в расчет не принимались. И в конечном счете троица пришла к преступлению.

Первый налет состоялся 8 июня 1965 года. Фуко, переодетый женщиной, совершил нападение на городскую и окружную сберегательную кассу в Ландау, где работал служащим до 1962 года. Он ударил главного кассира, но вынужден был бежать без добычи. Кассир умер. Полиция и пресса напрасно разыскивали тогда «светловолосую леди из банка». «Банковская леди» взяла реванш: у своих родителей Фуко украл 2 тысячи марок. А подделанный с помощью Венцеля чек принес еще 1500 марок. На эти деньги оба укатили в Испанию. И уже в феврале 1966 года ограбили один из мадридских музеев — похитили драгоценности и антиквариат на сумму в 40 тысяч марок. С добычей вернулись приятели в Ландау. А Диц помог им сбыть краденое.

Эта троица не раз еще предпринимала дорогостоящие путешествия. Зрели планы новых грабежей. Но Венцель оказался непригодным для такого рода акций. Кроме того, на рождество его призвали на военную службу.

Пока Венцель пломбировал солдатам зубы в лазарете. Диц вновь оказался в фаворе у Фукса. Его первым заданием было нападение на гадалку в Париже. Но парень испугался, и налет сорвался. Подобная участь постигла и другие задания такого рода.

1 апреля 1967 года Фукса также призвали на военную службу. Во время несения караула у склада с боеприпасами в Лебахе «лидер» замыслил преступление, которое и осуществил с Дицом 20 января 1969 года.

План тщательно разрабатывался. Вплоть до налета отдельные его детали неоднократно обсуждались и изменялись. В момент нападения Венцель находился в кобленцском лазарете. Заранее извещенный партнерами по телефону он мысленно желал Фуксу и Дицу удачи. Несколько часов спустя он же помог налетчикам спрятать захваченное оружие в «дупле бука» у деревни Зильц.

Однако троица не собиралась останавливаться на достигнутом, хотя и придавала лебахской операции особое значение. В дальнейшем планировалось провести целую серию вымогательств. Были избраны и первые жертвы: финансовый маклер Мюнеман из Мюнхена, торговец картинами Фридрих Кон из Штуттгарта, торговец почтовыми марками X. Ц. Швенн из Франкфурта и гадалка Бухела из Ремагена. От трех бизнесменов Фукс, Диц и Венцель намеревались получить наличные деньги. Что же касается предсказательницы, то ей была уготована иная роль. Предполагалось, что, похитив ее и вынудив сообщить пикантные подробности из личной жизни высокопоставленных лиц, бандиты смогут шантажировать сильных мира сего.

Несмотря на то, что Фукс, Диц и Венцель полностью признались в совершенных преступлениях, некоторое время спустя они попытались изменить свои показания. Однако попытка все отрицать ни к чему не привела. 7 августа суд присяжных Саарбрюхкена приговорил Фукса и Дица к пожизненному заключению. Процесс был показательным и проводился не в здании суда, а в городском Доме конгрессов перед тысячью зрителей. Поданная обвиняемыми кассационная жалоба была отклонена 28 мая 1971 года Верховным федеральным судом ФРГ.

О Фуксе, мечтавшем когда-то стать императором преступного мира, заговорили еще раз в 1974 году. Тогда, в декабре месяце, он участвовал в дискуссии об условиях заключения членов группы «Баадер — Майнхоф». Фуко заявил: «Я, как арестант с опытом длительной, тотальной и отупляющей изоляции, самым решительным образом опровергаю утверждение, что одиночное заключение по существу равносильно уничтожению личности».

А вот слова Юргена Барча из его прощального письма, адресованного стражам тюрьмы Дуйсбург-Хамборн: «Если бы я был не таким, каков есть, и однажды очутился бы среди Вас, то, поверьте мне, из меня вышел бы неплохой служащий!».

(Г. Файкс. Полиция возвращается. — М., 1983).

КАВКАЗСКИЙ ДЕТЕКТИВ, ИЛИ ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТЫ ИЗ ЖИЗНИ ЗНАМЕНИТОГО ПРЕСТУПНИКА.

В ноябре 1955 года народный суд Сухумского района за кражу двух десятков килограммов сыра приговорил 14-летнего Тараса (Дуру) Ясоновича Хурцилава к пяти годам лишения свободы, с отбыванием наказания в детской исправительно-трудовой колонии.

Председатель суда, по фамилии Габлая, при вынесении приговора учитывал принятое 4 июня 1947 года Верховным Советом СССР постановление «Об усилении защиты частной собственности советских граждан», и, естественно, за все время двухдневного (10—11 ноября) процесса совсем не думал о том, что пройдут годы и только упоминание имени (Дуру) этого юноши будет нагонять беспокойство и страх как на избранных персон преступного мира, так и на высокопоставленных чинов милиции...

И того не мог, конечно, представить себе Габлая, невольно ставший первым начертателем судьбы четырнадцатилетнего Дуру, что через несколько лет этот парень, почти в невменяемом состоянии, с ужасом будет ждать свой последний, двенадцатый приговор — высшую меру наказания, расстрел!..

Начиная с 1941 года, точнее, спустя несколько дней после того, как, родив десятого ребенка (Дуру), скончалась его жена, Ясон стал приводить в семью женщин легкого поведения, которые, конечно же, были заняты другими делами и меньше думали о том, чтобы хоть как-то позаботиться о малыше Дуру и его братьях и сестрах. Со двора Янсона часто доносились звуки ссор, побоев, слышалась ругань, крики.

Истины ради надо отметить, что маленький Дуру изначально выбирает честный путь. Например, как в том деле, когда он согласился отбатрачить на богатого соседа — перепахать его поле — получить за эту работу несколько килограммов сыра.

Позже следствие установит, что юный Дуру полностью перепахал соседское поле, но за это вместо обещанного сыра получил целый набор ругательств.

Несложно представить себе лицо уставшего от тяжелой работы в поле, выгнанного ни с чем из соседского двора, разочарованного ребенка... В те мгновения в его душе, наверное, начали прорастать корни недоверия, ненависти, мести — всего того, что впоследствии противопоставит его тем людям, которые, к несчастью, жестоко и нещадно будут наказаны рукой Дуру Хурцилава.

На этот же раз формой сведения счетов, формой мести будет выбрано юным Дуру воровство. Той же ночью из полной кладовки богатого и скупого соседа исчезнет весь запас сыра — более двух десятков килограммов...

Так в первый раз привела судьба Дуру Хурцилава к воротам Земо-Авчальской детской исправительно-трудовой колонии.

Состоялся выбор Дуру. Способствовала этому и горькая судьбина, предначертанная молодому человеку.

Был еще один фактор, который, вероятно, подтолкнул Дуру Хурцилава к такому выбору. Это его необычайные физические данные.

ЛЕГЕНДЫ О ДУРУ.

Многие эпизоды, связанные с мощью Дуру, силой его «железных» рук, схожи с легендами, и сегодня довольно трудно однозначно утверждать — реальны эти случаи или это выдумки (хотя и не совсем лишенные реальности) заинтересованных лиц, «специалистов» по распространению сенсационных сплетен.

Взять хотя бы такой случай, когда якобы Дуру выбил тяжеленную, зацементированную дверь тюремной камеры# и отнес ее начальнику изолятора, сказав при этом: «Если бы я захотел уйти, эти двери меня не удержали бы. Я нахожусь здесь, чтобы доказать свою прямоту, и на территорию тюрьмы из камеры могу выходить когда захочу и как захочу».

Вот рассказ очевидца, дежурного надзирателя изолятора: «Недавно вернувшийся с допроса Дуру Хурцилава, заложив руки за спину, беспокойный и взволнованный ходит по камере. Нечаянно он спотыкается о торчащую всего на несколько сантиметров из бетонного пола железную арматуру. Слышен нечеловеческий рев, и когда я открываю железную форточку камеры, то вижу следующее: Дуру держит в правой руке вырванный из бетонного пола кусок железной арматуры и нервно повторяет: «Только тебя мне не хватало, только тебя не хватало?».

...Разыскиваемый милицией Дуру Хурцилава прячется в лесу.

Естественно, его мучает голод. По счастью, он встречает пастухов со стадом крупного рогатого скота, преграждает им путь и требует «немного» мяса для утоления голода (известно, единственное, на что никогда не жаловался Дуру Хурцилава, это его феноменальный аппетит. Об этом говорит почти каждый, кто его знал). Пастухи отказываются: мяса у них нет, а стадо — собранные со всего села и отданные им на выпас быки и коровы — они тронуть не могут. Дуру предлагает им на спор свалить одним ударом кулака крупного быка. И как только пастухи соглашаются, Дуру моментально размахивается и как молотом бьет в лоб громадного быка, который тут же замертво валится на землю...

«Во время последнего заключения, когда Дуру ожидал присуждения расстрела, — вспоминает следователь, — заходить к нему на допрос было делом рискованным (он был настолько обозлен, что всякое мог натворить). Поэтому на допросы я ходил только в сопровождении нескольких дюжих, тренированных молодцов. «Чего ты с этими ребятами приходишь, — сказал он однажды сердито. — Знаешь ли ты, скольким таким «самбистам» я руки-ноги переломал и шею свернул?» Я посмотрел ему в глаза и понял, что он не лжет».

От восемнадцати до двадцати лет Дуру Хурцилава успевает окончательно, раз и навсегда сформироваться в т. н. особо опасного преступника.

Он вооружится (Бог весть знает откуда), окружит себя дружками — «подельниками» и больше никогда и ни от кого не будет ждать «милостей»...

Тарас Ясонович Хурцилава — уже только Дуру! Под этим именем знают его во всей Абхазии, Мингрелии и, возможно, еще дальше.

Не очень-то ласкает это имя — Дуру — слух не только владельцев переполненных кладовок, но и разбогатевших на различных махинациях «дельцов». Явно мешает их спокойному и обустроенному существованию Дуру Хурцилава. Сильно нервничая, бледные и запуганные читают они очень краткие, конкретные, предупреждающие и, конечно же, понятные послания — «Пришли мне десять тысяч рублей. Дуру».

Вот так, не нужны ни фамилия, ни адрес, так как Дуру [ 540 уже один как во всей Колхиде, так, можно сказать, и на всем белом свете. Потому-то и читают так внимательно письма Дуру, состоящие из нескольких слов и имеющие не очень глубокие и многозначные контексты, читают, понимают, в чем дело, и их (адресатов этих посланий) мужество, что тут скрывать, побеждается страхом. Разочаровывать Дуру из-за 10 или 20 тысяч рублей никому не с руки. Все усвоили это очень хорошо и, конечно, ничего не скажут об этом — даже тогда, когда работники правоохранительных органов, издерганные и озабоченные преступлениями Дуру, начнут собирать-восстанавливать уголовные преступления, многое докажут, представят для ознакомления в камеру Дуру и искренне попросят его подписаться под тем или иным протоколом допроса, следственным или обвинительным заключением.

В общем, факт остается фактом, во всем многотомном деле на Дуру Хурцилава он нигде не предстает вымогателем денег, хотя вышерассказанная история о кратких и имеющих «законную» силу посланиях выдумана не нами. Имел он свои дела только с богатыми, а с бедными, как говорят, никаких дел не имел.

4 апреля 1961 года 20-летнего Дуру Хурцилава арестовывают за кражу государственного имущества.

ДУРУ с «подельником» украл из склада магазина Гагрского курортторга товары различного наименования стоимостью 9600 рублей. При аресте (это было, наверное, не совсем легким делом) у него было найдено и изъято оружие-пистолет «Вальтер» с пятью боевыми патронами.

На этот раз перед Гагрским народным судом предстал преступник Дуру Хурцилава, избавиться от которого путем смертной казни, конечно же, не решились, хотя без зазрения совести присудили ему двенадцать лет лишения свободы, даже не попытавшись окинуть взглядом тяжелое прошлое парня, так строго наказанного в свое время за кражу сыра. А может быть, все хорошо взвесили — тяжелое детство, несчастную семью, горделивый и упрямый характер, неуемное стремление к жестокой мести... и именно поэтому присудили 12 лет за кражу из склада магазина.

А Дуру Хурцилава даже не пытается смириться, борется, пока бьется сердце, более того, старается мстить не только наказавшим его, но, к несчастью, и всем без разбора, мстить жестоко, страшно. Для него существует только мысль о мести, и нет ничего сильнее, больше этой мысли. Прибавьте к этому его болезненную гордость (мельчайшее оскорбление было для него тяжелейшим наказанием) и вы поймете, в каком болезненном состоянии находилась душа Дуру Хурцилава.

Уменьшение двенадцатилетнего срока на два года, естественно, не стало существенной уступкой для Дуру Хурцилава. Такого рода «милосердие» окончательно убедило его в том, что представители суда проявляют максимум своих возможностей, чтобы подольше удержать его за решеткой, что на воле, за стенами тюрьмы ему больше доверять не будут.

Побег Дуру осуществляет вместе со своим «подельником» 9 июля 1962 года из камеры предварительного заключения.

По этому делу и другим документам, хранящимся в архиве Сухумского народного суда выясняется, что побег был осуществлен при удивительных, невероятных и не до конца выясненные обстоятельствах. Эти «не до конца выясненные обстоятельства» и явились поводом для создания легенды, ставшей широко известной в народе. По этой легенде, Дуру, со словами: хватит нам здесь сидеть, выломал потолок камеры, выбрался со своим дружком наружу и исчез в ночной темноте.

12 октября 1962 года еще раз предстанет перед Сухумским народным судом и будет обвинен еще и по 203 статье, часть 1 уголовного кодекса, за побег из камеры предварительного заключения. Ему оставляют старый срок — 10 лет строгого режима, и он продолжает отбывать оставшиеся 9 лет.

«Вообще-то я — психически больная личность. У меня в области головы недостает костей черепа, имею старые травмы. Все это вызывает ухудшение моего здоровья...» — такие слова можно вычитать из заявлений, с которыми Дуру Хурцилава обращается в различные инстанции. Он ищет тот единственный оставшийся путь, который даст ему возможность выйти из тюрьмы.

Невероятно, но факт — суд принял это удивительное решение, — передать Тараса Хурцилава его старшему брату — Алексею Ясоновичу Хурцилава — на «воспитание»!

Начиная с этого времени, вместе с Дуру в уголовных делах, возбужденных по поводу его преступных действий, фигурирует его «воспитатель» — старший брат, а позднее появляется и второй «воспитатель» — средний брат Димитрий Хурцилава.

После первого преступления, совершенного вместе с Алексеем Хурцилава, начинается бесконечная вражда братьев Хурцилава с мафиозной группой, состоящей из представителей армянской национальности. Это противостояние в значительной мере приблизило Дуру к высшей мере наказания, расстрелу.

Дело в том, что в это время в Западной Грузии, в частности, на территории Абхазии и Мингрелии орудовали банды особо опасных преступников. В одну из таких банд были объединены армяне. Жертвами злоумышленников часто оказывались богатые евреи.

Однажды случится страшное несчастье — у одного еврея выкрадут ребенка и попросят у его отца большой выкуп за возвращение ребенка родителям. Не исключено, что испуганные евреи обратились за помощью к Дуру Хурцилава. Тот соглашается помочь, естественно, не за спасибо.

13 апреля 1968 года в селе Лата, в конторе колхоза имени «Ильича» братья Дуру и Алексей Хурцилава после долгого преследования поймают одного из лидеров вышеупомянутой банды — Нерсесяна, и страшно накажут и поиздеваются над ним (говорят, даже малую нужду справят в рот потерпевшему). Из-за того, что в процессе погони Алексей Хурцилава несколько раз стрелял в Нерсесяна из пистолета системы «ТТ» и ранил последнего в ногу, будет возбуждено уголовное дело за попытку убийства Нерсесяна. Между прочим, за похищение еврейского ребенка арестовывают одного армянского бандита.

Братья Хурцилава объявляют войну армянским бандитам, но и последние не отступаются... И однажды Алексея Хурцилава и его беременную жену находят убитыми во дворе их собственного дома. Подозреваемому в убийстве Нерсесяну почему-то не смогут доказать вину, и дело так и останется нераскрытым.

Разумом и сердцем Дуру Хурцилава с этого дня и навсегда овладевает неутоленное чувство мести. Заряженный этим чувством, он обратится к испытанному средству, чтобы не оказаться в стенах тюрьмы и иметь возможность отомстить своим врагам...

30 августа 1970 года Тараса Хурцилава вместе с его средним братом Димитрием арестовывают по обвинению в убийстве гражданина Миносяна.

Следствие представит Дуру документы, которые докажут, что летом 1970 года он в действительности находился в Батуми, где встречался с военнослужащими Ваханиа и Джалаганиа и приобрел у них огнестрельное оружие.

Так или иначе, следствие установило, что гражданин Миносян был убит именно из того оружия, которое было вынесено из военной чйсти № 58179, расположенной в Батуми. И хотя Дуру не признался ни в одном из предъявленных ему обвинений, в обвинительном заключении зафиксировано соучастие Тараса Хурцилава в убийстве вместе с его братом, Димитрием.

«На поставленный вами вопрос отвечаю: преступления, в котором меня обвиняют, я никогда не совершал, — говорит Дуру Хурцилава на допросе в здании Потийско-го следственного изолятора № 5. — Зачем мне было убивать совершенно незнакомого старика, Оганеса Петросовича Миносяна, что он мне сделал? Не враждовал я и с его детьми, и вообще, никакой связи с ними не имел.,.».

Следствие предположило, что братья Хурцилава искали в доме Миносяна своих врагов, Чепняна и Нерсесяна, которые находились той ночью в доме Миносяна. По показаниям членов семьи погибшего, в полночь послышался стук в дверь и в ответ на вопрос Оганеса Миносяна: «Кто там?» прозвучало: «Милиция». Хозяева не открыли дверь, кто-то даже крикнул: «Что здесь нужно милиции, стреляйте!». В ответ снаружи послышалась стрельба, а потом взорвалась граната.

Этой версии Дуру противопоставляет такие аргументы: «Зачем я должен был искать Чепняна и Нерсесяна в семье Миносяна, когда сами дети убитого заявляют, что не имели никаких связей с ними и что никогда эти лица не бывали в их семьях. Я не совершал убийства Миносяна и не знаю, кто его совершил... Если бы я хотел совершить преступление после убийства моего брата и невестки, то ни в коем случае не сдал бы оружия, а я сдал правительству пистолет «ТТ» в 1968 году.

Если бы я совершил убийство, то не оставил бы на месте преступления ни одной гильзы...».

Ввиду того, что братья Хурцилава не признали своей вины и на многие факты представили следствию алиби, дело очень затянулось. Братья пошли еще дальше: они внесли не один протест в различные инстанции по поводу их «незаконного ареста» и грубого нарушения прав человека по отношению к ним.

Как становится известно из неоднократно зафиксированных фактов по уголовному делу № 12028, братья Хурцилава сблизились с обслуживающим персоналом изолятора и пользовались незаконными привилегиями.

ПОБЕГ, ИЛИ НАЧАЛО КОНЦА.

Особенно близкие отношения Дуру Хурцилава имел с дежурным надзирателем В. Джаниашвили. Пользуясь этим, Дуру свободно передвигался по территории следственного изолятора, встречался с родственниками, получал посылки.

...26 сентября 1972 года, в 16 часов В. Джаниашвили, который по правилам должен был дежурить непрерывно в течение двух смен, сдал дежурство.

Приблизительно около часа ночи (уже 27 сентября) Джаниашвили вывел из изолятора Тараса Хурцилава, посадил в такси и привез в морской госпиталь, где находился его брат, Димитрий. Дуру поговорил несколько минут с братом, затем вышел и вновь сел в такси.

Что заставило работников изолятора (оба они — Джа-ниашвили и Абшилава — затем, естественно, были осуждены) сделать этот странный шаг? Страх? Уважение? Или все вместе? Во всяком случае, их действие принимает удивительную и покрытую тайной окраску.

По факту побега Министерством внутренних дел Абхазской автономной республики было возбуждено уголовное дело. Составлялся план за планом с целью его поимки, однако безрезультатно: сведения о Дуру появлялись то из Сухуми, то из Яштуха, то из Мерхеули, то из Цебельды. Но задержать его не удавалось.

«Я никогда не скрывался от вас, — скажет впоследствии на одном из судебных процессов рассерженный Дуру в адрес милиционеров, — все знали, где я бываю, но никто не пытался встретиться со мной!».

Какая-то доля правды действительно есть в этих словах. Были случаи, когда работники милиции избегали встреч с ним, т. к. знали, что Дуру просто так никому не сдастся.

9 марта 1973 года в селе Земо Пшати Гульрипшского района в 300—400 метрах от дома Гергедава был обнаружен почти полностью сожженный труп неизвестного мужчины, у которого в области головы видны два пулевых отверстия.

После медицинского обследования, кроме пулевых ранений, были обнаружены обширные повреждения в затылочной части головы, что могло быть вызвано ударами тупого предмета.

На месте происшествия (земле) были найдены две пули, которые оказались идентичными пулями, обнаруженным на месте убийства Миносяна. Установлено, что эти пули выпущены из одного и того же оружия, а именно из одного и того же пистолета марки «ТТ».

Хроматографическая экспертиза, проведенная в г. Баку, установила, что труп перед сожжением был облит бензином. Чудом уцелевшая подошва и несколько незначительных деталей позволили следствию и близким опознать труп. Выяснилось, что убитый — Амиран Ломсадзе.

Опираясь на показания свидетелей, последними видевших Амирана Ломсадзе, следствие легко вышло на след, который вел к Дуру Хурцилава. Сложилась такая версия: в машине, отвезшей Ломсадзе, Дуру Хурцилава нанес последнему удар с область головы рукояткой пистолета, и Ломсадзе потерял сознание. Затем Ломсадзе привезли на кладбище, и находящегося в бессознательном состоянии, положили на землю. Потом Хурцилава дважды выстрелил в область головы и убил его. С целью сокрытия следов преступления и для своей безопасности он заставил принять участие в сожжении и Гергедава; Приказал последнему достать из машины бензин и облить труп. Затем Дуру поджег его.

Если бы Дуру знал, какая версия была подготовлена ему следствием, конечно, он ни за что не сдался бы работникам «органов» по своей воле. Наверное, он не мог представить, что «кровавое» дело Ломсадзе когда-нибудь всплывет на поверхность. Однако он ошибся, и эта ошибка дорого ему обошлась.

В дальнейшем приговоренному к расстрелу Дуру напомнят о еще одной попытке убийства. Для характеристики Дуру эта история не менее интересна, и наверное, будет лучше, если мы сразу же расскажем и о ней.

Это произошло еще в марте 1966 года в с. Земо Пша-ти Гульрипшского района. Читатель помнит, что к Дуру для «воспитания» был представлен его брат Алексей.

Жители села Мулахи Местийского района, рабочие сухумской табачной фабрики Борис Жоржолиани и Нуг-зар Шервашидзе вместе с местным жителем Тристаном Иоселиани стоят вместе у водопроводного крана и ведут беседу. Тристан Иоселиани подставил ведро под кран и ждет, когда оно наполнится. В это время появляется Дуру, здоровается с Иоселиани (которого он, видимо, знал), выпивает воды из крана, а затем начинает мыть обувь, так, что грязная вода попадает в ведро. Хозяин ведра, зная характер Дуру, молчит, а когда это увидят его собеседники, один из них не стерпит, дернет за рукав Дуру и скажет: «Почему ведешь себя по-свински, не видишь, что ведро наполняется?».

Эти слова принадлежат Борису Жоржолиани.

— Вы, сваны, почему по двое ходите, боитесь? — сказал Дуру.

— Мы — сваны, и ничего не боимся, — отпарировал Жоржолиани.

— А я — Дуру, вот вернусь и покажу вам! — сказал Хурцилава и собрался уходить. Нугзар Шервашидзе подошел, оказывается, к Дуру и попросил помириться, расстаться по-мирному. Однако Хурцилава махнул рукой и ушел: «Он назвал меня свиньей, и я ему этого не прощу».

Когда стемнело, пришел Хурцилава и вызвал Жоржолиани из дома. Жоржолиани не выпустили друзья, вышел Шервашидзе и попросил Дуру оставить Бориса в покое и уйти.

Рука Хурцилава лежала на бедре, и он упрямо просил выйти во двор Жоржолиани. К Шервашидзе присоединился Иоселиани и попросил Дуру уйти с миром. Хурцилава начал кричать, что он, Дуру, многих убил, и что еще больше убьет, и один раз выстрелил в воздух из пистолета. На выстрел из дома высыпал народ. Хурцилава отошел назад и остановился поодаль. В это время из дома вышел Жоржолиани, он спускался по лестнице и прикуривал сигарету, когда пуля, пущенная рукой Дуру, попала ему в грудь.

«Тарас Ясонович Хурцилава открыл стрельбу в месте скопления народа, чем создал опасность для жизни находившихся там людей», — будет записано в соответствующем документе. Однако Дуру, наверное, не согласился бы с этим обвинением. Он так хорошо владел искусством стрельбы и так был уверен, что не промахнется, что даже не задумался, подвергает ли он опасности жизнь собравшихся там людей.

Жоржолиани, к счастью, остался жив, таким образом, это дело отмечено в биографии Дуру как покушение на убийство. В дальнейшем и об этом деле напомнят судье, который вынесет Дуру смертный приговор.

А пока Хурцилава находится в розыске. Сотрудники милиции, несмотря на большие старания, не могут даже на расстояние ружейного выстрела приблизиться к вооруженному Дуру.

В сохранившихся следственных документах отмечен и факт нападения Хурцилава на самих сотрудников милиции.

В один из апрельских вечеров 1973 года, когда лейтенант милиции В. Голандзиа и рядовой Ш. Каличава находились в селе Лата, в семье некоего Д. Маанагадзе, в дом неожиданно ворвался опоясанный гранатами Дуру с автоматом «Калашникова» в руках и разоружил милиционеров. Но когда они поклялись, что приехали в село Лата не за тем, чтобы поймать Хурцилава, тот, убедившись в их искренности, позволил Голандзиа и Каличава взять обратно брошенные на землю пистолеты и отпустил их с миром.

За месяц до этого случая, 20 марта 1973 года, находящийся в розыске Дуру Хурцилава гостил у ранее дважды судимого Ордена Арахамиа в селе Цебельда Гульрипшского района. Из-за того, что Дуру захотелось женской ласки, Орден Арахамиа повел гостя к одинокой женщине, Шушане Сахелашвили. Шушана была дома одна — сын служил в армии, а дочь была замужем.

Приблизительно в 24.00 ночные гости подошли к лестнице дома Сахелашвили, и Орден позвал хозяйку. Шу-шана сразу же узнала друга своего сына, односельчанина Арахамиа и так как стояла плохая погода, не задумываясь, пригласила гостей в дом. Дуру представился женщине жителем Зугдиди по фамилии Кухалеишвили, сказал, что служил в армии вместе с ее сыном и зашел сюда с вестями о нем.

Ш. Сахелашвили вынесла водку, фрукты, угостила их и забросала Дуру вопросами, на которые тот отвечал без настроения и очень кратко.

Дуру Хурцилава (по описанию Шушаны Сахелашвили) был одет в матросскую тельняшку и нейлоновую куртку, обут в высокие резиновые ботинки, а на голове у него был «кабалахи», который он снял, как только вошел в комнату. Дуру выпил совсем немного, зато Арахамиа приложился основательно, а потом собрался идти домой, но Сахелашвили не отпустила его и постелила ему постель вместе с Дуру в одной комнате. Дуру снял только ботинки и лег не раздеваясь.

На следующее утро гости ушли. Оказалось, что Дуру забыл у Сахелашвили свой «кабалахи». Шушана попросила свою дочь отнести сестре Ордена Арахима забытый головной убор «зугдидца Кухалеишвили» и, наверное, подумала, что этим и закончится ее приключение с «ночными гостями», но не тут было.

12 апреля, приблизительно в 23.00, когда Шушана Сахелашвили, которая вновь была одна в доме, уже легла в постель и собралась спать, она услышала шаги на лестнице и подумала, что это пришел ее зять. Но вдруг пришедший сорвал двери с петель и ворвался в комнату.

Ворвавшийся незнакомец оказался высокого роста, был одет в старый бушлат, на лице у него была маска, а в руках он держал автомат, — расскажет позже следственным органам Сахелашвили. И еще на одну, существенную деталь обратит внимание пострадавшая — насильник был обут в такие же высокие резиновые ботинки, какие носил гостивший в доме некоторое время назад «зугдидец Кухалеишвили». То, как в дальнейшем развивались события, зафиксировано в документах следствия:

«Ворвавшись в комнату, незванный «гость» бросился к постели и попытался силой овладеть Сахелашвили, но она активно сопротивлялась, поэтому нападавший несколько раз ударил ее дулом автомата в голову, плечо и руки. От ударов у Сахелашвили появились ушибы, ссадины, около правого уха была рассечена кожа на голове, обильно пошла кровь. Но насильник не унимался.

Истекая кровью, из последних сил Ш. Сахелашвили выскользнула из-под нападавшего, выбежала на крыльцо дома и стала громко кричать о помощи.

А незванный «гость», увидев, что на крики Шушаны в соседних домах стали зажигаться огни, и люди, выйдя их домов, направлялись к дому Сахелашвили, сбежал по лестнице во двор, выбил ногой калитку и растворился в ночной темноте».

Измазанную в собственной крови Ш. Сахелашвили соседи доставили в медпункт села Цебельда и около 3 часов ночи сообщили о случившемся в отдел уголовного розыска РОВД Гульрипшского районД, но до утра в село никто не приехал. Воспользовавшись нерасторопностью милиции, Дуру Хурцилава (а это был, конечно, он), чтобы скрыть следы преступления, взял на кухне потерпевшей восьмилитровую емкость с керосином, облил им дом и поджег его.

После этого случая органы внутренних дел значительно активизировали работу по задержанию Тараса Хурцилава.

Дважды переговоры с ним вел министр внутренних дел Абхазии Ковальчук.

В марте 1973 года состоялась еще одна встреча: на этот раз Хурцилава вместе со своим «телохранителем» предстал перед тогдашним начальником первого отдела Управления уголовного розыска МВД Грузии Бала-вадзе.

Переговоры длились 12 часов. Балавадзе предложил ДУРУ сдаться, пообещав, что его не посадят в тюрьму больше, чем на 10 лет. Этот договор был бы в силе, если бы выяснилось, что за время, пока Хурцилава находился в розыске, он не совершил не одного тяжелого преступления. Дуру долго обдумывал это предложение.

Будучи уверенным, что правоохранительным органам не многое известно о его «приключениях» в период нахождения в розыске, Хурцилава сказал Балавадзе о том, что ничего противозаконного за этот период он не совершал.

«Если это действительно так, то ни тебе, ни твоему брату никто больше 10 лет не присудит», — пообещали ему.

И он сдался...

После того как следователь прокуратуры положил перед ним «дело» с фактами, подтверждающими его участие в кровавых делах, Дуру, почувствовав приближение «высшей меры наказания», очень изменился: исчезла привычная самоуверенность, уступившая место неуправляемой агрессивности. Следователи не рисковали заходить к нему на допрос поодиночке. Дуру категорически и настойчиво отрицает все обвинения, старается убедить следствие в абсурдности этого «дела»: «Если я убил Ломсадзе, неужели я по своей воле пришел бы и сдался вам!».

Страх смерти, приближение которой, наверное, подсознательно чувствовала эта психопатическая личность, довел его до ужасно возбужденного состояния. Очевидцы рассказывают, как он пытался взять себя в руки, обуздать и успокоить себя, чтобы не натворить такого, что усугубило бы его и так очень тяжелое положение.

Не один раз видели, как Дуру, сделав себе на груди - многочисленные порезы, собственноручно сыпал туда соль. «Это меня очень успокаивает», — часто повторял он.

До того как приговоренного к расстрелу Дуру Хурцилава посадили в специально для него приготовленную (смонтированную и до половины закопанную в землю) камеру (из обычной камеры он наверняка бы сбежал), очевидцы стали свидетелями еще одного эпизода:

В кабинет к начальнику Тбилисского изолятора № 1 ворвался взъерошенный Хурцилава, бросил на стол толстую веревку и, заложив руки за спину, возбужденно прокричал: «Быстро завяжи мне руки, быстро». «В чем дело, Дуру, что с тобой?» — удивился начальник, но когда Дуру повторил свой приказ, встал и накрепко завязал ему руки. Через несколько минут, успокоившись и отдышавшись, Хурцилава сказал: «Я был в таком состоянии, что если бы мне не завязали руки, все разнес и разбил бы вдребезги».

...Судья и заседатели сами пришли к нему в тюрьму и из маленькой форточки запертых дверей зачитали ему приговор — высшая мера наказания, расстрел.

О чем думал, что вспоминал он в последние дни своей жизни, знает только Всевышний...

На расстрел его не смогли вывести, так как Дуру пригрозил задушить каждого, кто войдет в камеру.

Говорят, что запустили в камеру собак, но он задушил их. Пустили газ, но безрезультатно...

Одно, не вызывает сомнений: стреляли в него прямо в камере. Так все и закончилось...

(Г. Липартелиани, В. Джинчарадзе. Кавказский детектив, или Документальные факты из жизни известного преступника.).

«НОЧНОЙ ЦАРЬ МЕЛЕКЕССА».

На востоке Ульяновской области при впадении р. Мелекесс в Большой Черемшан (левый приток Волги) расположен современный город Димитровград. До 1972 года он носил старинное название Мелекесса.

11 декабря 1936 года в этом городе произошло убийство заслуженной учительницы Марии Владимировны Прониной, возвратившейся в родной город из Москвы с VIII Чрезвычайного съезда Советов.

М. В. Пронина учительствовала почти три десятилетия в одной из мелекесских школ. Ее знали в городе все, как говорят «от мала до велика», ее любили дети и родители, которые сами в прошлом были ее учениками. Редко кто, встретив на улице М. В. Пронину, не здоровался с ней. Тем более всех поразило, а точнее сказать ошеломило злодейское убийство всеми уважаемой учительницы.

От Куйбышева до Мелекесса в купе с Прониной ехала некая Овчинникова.

Поезд в Мелекесс прибыл в десятом часу вечера, по местным условиям это было уже позднее время. Никто Пронину не встречал и вдвоем с Овчинниковой они направились в город. Дорога, хотя и была знакомой, но проходила по темным, глухим и уже пустынным в это время улицам. Когда спутницы дошли до Больничной улицы, неожиданно из ночного мрака выплыли три мужские фигуры. Их лица в темноте разглядеть было невозможно. Овчинникова бросилась бежать, и бандиты настигли Пронину, которая несла чемодан, и стали ножом наносить ей раны. Вначале у нее еще были силы кричать, но скоро она замолкала. Всего Прониной было нанесено девять ножевых ран. При первой возможности Овчинникова попыталась позвать, кого-нибудь на помощь, и на ее стук из дома, находившегося недалеко от места происшествия, вышел учитель Тиунов, которого подняли с постели. Когда люди с зажженными фонарями пришли к месту совершения преступления, было уже поздно — Пронина скончалась.

С самого начала расследование этого убийства натолкнулось на большие трудности, так как работники местных органов следствия и уголовного розыска, во-первых, не нашли на месте преступления никаких следов и, во-вторых, им уже давно не удавалось навести порядок в городе — убийства и ранения не были редкостью в Мелекессе, а лиц, их совершавших, не находили. Бандиты чувствовали себя настолько спокойно, что не пытались скрываться.

Шла вторая неделя, но вопрос о том, кто убил Пронину, оставался открытым. Отпало предположение, что Овчинникова являлась сообщницей убийц, оказались несостоятельными и другие версии относительно лиц, прямо или косвенно причастных к убийству.

20 декабря 1936 года в Мелекесс прибыла группа квалифицированных московских криминалистов.

Прежде всего выяснилось, что следы преступления все же имеются (так как преступлений, которые не оставляют следов, вообще не существует). Прежде всего следами являлись характерные особенности ран, нанесенных Прониной. Все входные отверстия были очень узкими, но очень глубокими. Характер ран позволил составить обоснованную версию об орудии убийства. К следам, в широком их понимании, относилось и само место, избранное преступниками для нападения, находящееся вблизи вокзала и кладбища.

Повторный осмотр места убийства, к сожалению, как это бывает, не принес результатов, но он позволил мысленно воссоздать картину убийства, представить, откуда убийцы появились и куда они могли уйти. Что касается материальных следов, то если они были, то время и люди их невольно уничтожили: за истекшие с момента убийства дни любопытных людей на месте происшествия побывало немало.

Московские криминалисты отчетливо понимали, что для пользы дела необходимо произвести эксгумацию трупа т. е. извлечь его из могилы и произвести повторное вскрытие. Но этому мешало то, что на могиле Прониной был установлен своеобразный торжественный караул из представителей общественности, школьников и родственников. Эксгумацию они восприняли бы как осквернение ее памяти. Таким образом, пришлось примириться с невозможностью произвести данное следственное действие.

Встал вопрос, как вести следствие? То, что в старину называлось повальным обыском, т. е. допрос всех знавших погибшую, ничего нового дать не мог. Личность погибшей была известна достаточно хорошо. Следовательно, нужно было искать возможности для установления личности преступников. Здесь помог известный криминалистам метод — modus operandi, т. е. изучение способа совершения преступления. Оперативные работники и следователи, строя версию о возможных преступниках, рассуждали следующим образом: преступников было трое; это, очевидно, не случайная группа, а, скорее всего, группа организованная, имеющая своего главаря. Если это предположение является правильным, то правильным, вероятно, будет и то, что группа действовала, по всей видимости, не впервые и, вероятнее всего, преступники вооружены не только ножами, но и огнестрельным оружием. Поскольку в данном случае убийство совершено колющим оружием с острыми краями, необходимо изучить все те случаи, когда за последние год-два в Мелекессе были совершены убийства или ранения аналогичным способом.

В городе в те годы насчитывалось несколько десятков тысяч жителей, и поэтому решить данную задачу в о дин-два дня было невозможно. Нужно было прежде всего ознакомиться с жалобами, поступавшими в милицию, прокуратуру, в редакцию местной газеты. Затем следовало проверить записи в журналах и в историях болезней, сделанные в больницах, амбулаториях и аптеках, куда могли обращаться за помощью люди в случаях травм, повреждений и ножевых ранений. Следовало, наконец, изучить все уголовные дела подобного рода как в судах, так и в органах прокуратуры, включая приостановленные и прекращенные дела. Хотя группа работников московского уголовного розыска была большая, но и объем работы был также не малым, поэтому трудиться приходилось утром, днем, вечером, а нередко и ночью. Каждый день участники группы поздним вечером проводили оперативные совещания, на которых знакомили друг друга с итогами проделанной за день работы.

Избранный метод оказался единственно правильным. В архивах были обнаружены дела о четырех дерзких вооруженных нападениях, совершенных в ночь на 2 декабря, т. е. всего за 10 дней до убийства Прониной. Некоему Салазкину были нанесены ножевые ранения, аналогичные тем, что и Прониной, т. е. причиненные узким, колющим оружием с острыми краями. Становилось ясно, что в Мелекессе действует преступная банда. Ключ же к ее разоблачению дало изучение архивного дела об убийстве некоего Малова. Мелекесскими шерлокхолмсами онр было прекращено «за нерозыском виновного», хотя для его розыска в деле имелись достаточные данные. В нем оказался смятый листок бумаги, на котором анонимный автор сообщал о том, что Малова убил некий Розов, приревновавший его к Лизке Косой. Соучастником же убийства был «дружок» "Розова Федотов.

Выяснилось, что удары Малову, как и Прониной, были нанесены оружием, имеющим острые края и способным оставлять очень глубокие раны. Система поиска с помощью modus operandi оправдывала себя, выявляла «почерк» преступников. Необходимо было быстро и точно проверить, насколько анонимное письмо отвечает действительности. Легко сказать быстро! Нужно было — для того чтобы уверенно двигаться вперед — разыскать в Мелекессе Лизку Косую. Своего рода удачей явилось то, что ее нашли сравнительно быстро. Уже сама кличка говорила о личности Лизки. Но Лизка Косая, ни мало не смущаясь, пыталась отрицать само знакомство как с Маловым, так и с его убийцами. И все же после долгого запирательства призналась; что Малова она знала близко, что к нему ее действительно ревновал другой ее знакомый — Розов, человек очень лютый, никогда не расстававшийся с ножом^ Розов не раз грозил Малову «пришить» его, если тот не перестанет ходить к Лизке. Рассказала Косая и о дружках Розова — Федотове и Ещеркине.

После допроса Косой сразу же был произведен обыск, вначале у Федотова. Он принес результаты: на принадлежащей Федотову верхней одежде, обуви и шапке судебно-медицинский эксперт И. А. Челядко обнаружил следы крови человека. Несмотря на эти улики, Федотов отрицал какое-либо отношение к убийству Прониной. Тогда было решено применить другой тактический прием: показать ему место совершения преступления. Когда Федотова доставили ночью на Больничную улицу, он стал просить скорее увести его и обещал рассказать все, ему известное. Его рассказ позволил восстановить в подробностях сцену убийства. Федотов назвал своих соучастников: Розова и Ещеркина, описал, как они втроем выследили недалеко от вокзала двух женщин и одну из них убили, а другая убежала. С чемоданом, похищенным у убитой, они скрылись на кладбище, где попытались узнать, что им досталось, но вскрыть чемодан не удалось и они отнесли его в дом Розова. На прямой вопрос — вы убили Пронину? — Федотов заявил: нет, ее убил Розов.

О том, что убитой оказалась делегатка VIII Чрезвычайного съезда Советов, они узнали утром, на следующий день. Это заставило их принять меры предосторожности и сжечь чемодан в печке в доме Розова. Предварительно с чемодана были сняты металлические части. Их Розов куда-то выбросил или спрятал.

Подробно рассказал Федотов и о том, как они втроем ходили в Дом Советов, где стоял гроб с телом убитой, как участвовали в похоронной процессии, которая, по его словам, была «печально-торжественная».

За домом Розова уже было установлено наблюдение. Обыск в нем производился сразу же после допроса Федотова. JI. Р. Шейнин, рассказывая о расследовании убийства М. В. Прониной, приводит такие подробности этого обыска и ареста: «Когда мы ночью пришли в дом Розова, он спал на полатях. Разбуженный и недовольный, он потребовал предъявления ордера на арест, долго и придирчиво рассматривал ордер и затем, почесываясь, справился, имеется ли санкция прокурора на его задержание... Розов вел себя нагло и уверенно. Он категорически отрицал свою причастность к убийству, требуя предъявления доказательств».

Доказательства были предъявлены. При обыске в доме нашли кортик, а под крыльцом дома в куче мусора были спрятаны металлические замки и застежки от чемодана Прониной. На квартире сестры Розова Гулдевой обнаружили вещи, которые Пронина привезла из Москвы в подарок своим детям.

Но круг этих доказательств замкнулся на очных ставках с Федотовым и Ещеркиным, провести которые потребовал Розов, Но и на очной ставке с Федотовым Розов продолжал держаться нагло и злобно, называя убийцей Федотова, якобы перекладывающего свою вину на него. Лишь после того, как показания Федотова подтвердил на очной ставке Ещеркин, Розов понял, что уйти от ответственности уже нельзя, ©н признал себя виновным в убийстве Прониной и других преступлениях, совершенных бандой. Федотов и Ещеркин показали, что главарь их банды Розов любил говорить о себе: «Ночью я — хозяин в городе, я — царь Мелекесса».

С 17 по 20 января 1937 года в Мелекессе проходил судебный процесс «Царь Мелекесса». Розов, Федоров и Ещеркина были приговорены к высшей мере наказания.

(И. Ф. Крылов. Были и легенды криминалистики. — Л., 1987).

ПРЕДСМЕРТНОЕ ПИСЬМО.

26 июля 1975 года Ласлоне Бернштейн заявила сельскому участковому милиционеру, что ее муж и трехлетняя дочь Агнеш стали жертвами жестокого преступления. Трудно было понять слова плачущей женщины; единственное, что можно было уяснить: ночь она провела у своей матери и утром за ней пришел сосед и сообщил тревожную весть. Он слышал из их дома крики. Дочь обнаружили мертвой на кровати с ножевой раной в области сердца, а муж без сознания лежал на полу.

В таких случаях — прежде всего спасение жизни. Скорая помощь доставила Бернштейна в больницу в бессознательном состоянии.

Раненый был не в состоянии давать показания, а место происшествия после отправки пострадавшего в больницу существенно изменилось. В таких случаях следователям работать очень сложно.

Прежде всего необходимо было мысленно представить событие, возможные способы совершения преступления, т. е. то, что в криминалистике называется версиями. В данном случае были выдвинуты три основные версии:

1) Ласло Бернштейн и Агнеш стали жертвами ограбления и мести;

2) от Ласло Бернштейна и Агнеш хотела освободиться жена или любовник жены;

3) Ласло Бернштейн убил свою дочь и затем пытался покончить жизнь самоубийством.

За первую версию почти ничто не говорило. Из домашних вещей ничего не пропало, никто не видел, чтобы кто-то чужой входил или выходил из дому, не были обнаружены и указывающие на это следы. Никто не таил обиду на Бернштейна.

Первоначальные данные как будто говорили за вторую версию. У Ласлоне был новый ухажер, и отношения между супругами сильно ухудшились. Как раз накануне они договорились о разводе, в разговоре принимал участие и ее новый знакомый. Дальнейшая проверка данных подтвердила полное алиби как жены Бернштейна, так и ее любовника.

Таким образом, осталась только третья версия. Против нее было то обстоятельство, что Бернштейн очень любил свою дочь. Соседи слышали счастливый смех дочери в тот злополучный вечер, когда она играла со своим отцом.

Выяснить вопрос мог только эксперт-почерковед. Было обнаружено прощальное письмо в несколько строк. Если его действительно написал Бернштейн, то он и является преступником.

Экспертиза рассеяла сомнения. После выздоровления Ласло Берйштейн был привлечен к ответственности за убийство, совершенное особо жестоким спдсобом. Убийством невинного ребенка он хотел отомститй неверной жене.

(Г. Катона, И. Кертес. По следам преступления. — М., 1982).

ПУЛЯ ДЛЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.

Утром 11 мая 1993 года выстрелом из иностранного карабина с оптическим прицелом был убит генеральный директор концерна «Коминвест» Александр Лисничук.

Для белорусов, всеми силами пытавшихся удержать «добрые старые времена», где не было места мафиозным разборкам, автоматным перестрелкам средь бела дня, бандитизму и прочим «прелестям капитализма», смерть Александра Владимировича действительно была шоком, первым, очевидно, заказным физическим устранением «крутого» бизнесмена с очень «крутыми» связями в верхах.

Будет ли когда-нибудь написана история создания капитала А. Лисничука и его фирмы? И не на тех ли «неведомых дорожках» надо искать следы заказавших пулю с «оболочкой», которая вошла сверху вниз (убийца стрелял со второго этажа кафе «Реченька», что на проспекте Машерова) у лацкана пиджака и, разорвала легкое, вылетела около лопатки? Автор в свое время встречался с людьми, помнившими покойного еще молодым партийно-советским функционером, потом — председателем Заславского горисполкома... Что тут сказать? О мертвых — или хорошо, или ничего, предупреждали древние.

Александр Владимирович в свое время легко открывал двери очень «высоких» кабинетов, был завсегдатаем многих солидных застолий, где за «рюмкой чая» решались вопросы государственно-экономического уровня. Наверное, он был счастливым (если применимо к нему это определение после 11 мая 1993-го...) обладателем делового таланта, который с легкостью мог извлекать пользу как из конспектирования Марксова «Капитала», так и из его практического применения. Я прекрасно помню трехлетней давности утро 12-го мая — в редакционный кабинет ввалился крупный коммивояжер, знавший всю изнанку минского бизнеса, и таинственным шепотом-фальцетом сообщил: «коммунисты-подпольщики» создали спецподразделение убийц из числа разогнанных после ГКЧП чекистов, которые будут уничтожать всех, у кого партбилет в сейфе завален долларами...

Было потом много всяких версий. И, конечно, основной были ДЕНЬГИ. Очень большие деньги — применительно к маленькой, патриархальной республике, не претендующей ни на тяжесть банковских засовов Швейцарии, ни на «черное золото» Кувейта. Кстати, нефтедоллары, насколько известно автору, были и остаются единственно убедительным следом, ниточкой к разгадке кровавой истории. Лисничук ведь возглавлял не только ассоциацию «Коммунальник», впоследствии переросшую в концерн, — был первым человеком и в правлении «Белбизнесбанка».

«...Из раны на груди ударила струя крови. Упав, Александр Владимирович нашел в себе силы вскочить. Охранник (он был рядом, стоял у машины, собирались в незапланированную командировку в Вильнюс) подхватил его, оттащил за дерево. Истекающего кровью председателя отвезли в больницу. Врачи, казалось, сделали все возможное и невозможное, но...» — так писали газеты три года назад.

У Лисничука, конечно, были большие планы: любой динамично развивающийся бизнес требует новых и новых сфер приложения капитала. Обороты были миллиардные — это на те, полузабытые уже деньги 93-го года. Затевал мебельное производство, хотел организовать службу безопасности (как чувствовал?!), построить автобазу, банк, типографию, ипподром, аэродром... Такие, как покойный Лисничук, всегда многолики: для одних они «эксплуататоры трудового народа», «акулы империализма», для других — «локомотивы истории», «генераторы производства». Отчасти правы все, на 100% — никто. Не судите, да не судимы будете. Посмотрим лучше, кто же ПАЛАЧ?

Следствие шло со скрипом, как немазанная телега, — долгое время никак не могли установить убийцу. Помог московский кровавый инцидент 6 октября 1994 года: на Петровско-Разумовском рынке двое нанятых бандитами киллеров, доставленных в комнату милиции, в нелепой бойне-перестрелке убили троих милиционеров и одного сотрудника местной охранной фирмы. Обычная «ментовская» лопоухость: при задержании преступников не обыскали, а у них прямо под небрежно наброшенными на руку плащами были «стволы», да еще какие!..

Одного киллера, пытавшегося бежать вслед за более удачливым дружком, все же достали из «Макарова». Оказалось — Александр Солоник, 34-летний житель Кургана, бывший сержант милиции, находится в федеральном розыске по подозрению в ликвидации нескольких уголовных «авторитетов»: «Глобуса» (в миру — Валерий Длугач), Бобона (Владислав Виннер), лидера ишимской группировки Гричинина и даже Отари Квантришвили, председателя фонда соцзащиты спортсменов имени Л. Яшина...

На допросе Солоник заявил: именно он убил Лисничука. Следователи Прокуратуры Беларуси установили, что карабины, из которых убили Лисничука и Квантришвили, изготовлены в Германии, откуда через Финляндию были переправлены в Эстонию, где некоторое время находились на вооружении местной службы охраны края. Почерк во всех случаях профессиональный и очень похожий... Суперкиллер Солоник, похоже, и был недостающим звеном для выхода на истинных авторов проекта минского убийства.

Впрочем, высказывались и другие мнения: Солоник якобы умышленно оговаривает себя, за убийство милиционера ему «светит вышка», — потому-то и берет он на душу чужие грехи, чтобы затянуть следствие, отсрочить день расстрела или скрыть истинного убий-ДУ-

Как бы там ни было, следователи заметно повеселели. Оклемавшийся в 20-й тюремной больнице Москвы, Солоник был переведен в СИЗО-1 «Матросская тишина». Провели обыски на всех его квартирах, изъяли 7 единиц первоклассного стрелкового оружия, в том числе подствольный гранатомет «Калашникова», импортную «мелкашку» с глушителем, винчестер, пистолеты «ТТ», «Таурус», «Глок»... Солоник на допросе признался, что в среднем получал за каждое убийство 50 тысяч долларов. Жил «красиво»: подруге подарил «джип Гранд-Чероки», себе купил «Мерседес-500», «Форд Бронко», несколько новеньких «БМВ». Любил дорогие рестораны, хорошо одевался, содержал несколько любовниц.

Кстати, женщины были его единственной слабостью:

Он не пил, не курил, не «кололся» — отличный спортсмен, Александр ценил ясную голову и тренированное тело.

Конечно, за преступником такого класса стоят очень серьезные люди — следователи понимали это. И делали все, чтобы Александра: а) не убили в СИЗО дружки его жертв (считалось, что до суда он не доживет); б) не помогли бежать из «Тишины» покровители и заказчики.

Первое удалось. Второе — нет. За месяц до его перевода в «Тишину» здесь появился новый сотрудник Сергей Меншиков... В 1.20 ночи 5 июня 1995-го года коллеги не обнаружили Сергея на посту. А из «одиночки» исчез Солоник. Взломав дверь, сообщники прошли на прогулочную площадку, с помощью альпинистского снаряжения поднялись на стену, по 25-метровому тросу спустились на улицу и — гуд бай, май лав, гуд бай...

Специалисты считают, что помогал киллеру кто-то более солидный, нежели младший сержант Меншиков. Ведь СИЗО-1 напичкан спецсистемами охраны, электронными средствами — и все это оборудование «молчало» больше часа.

После побега говорили так: Солоника вывезли за бугор, сделали пластическую операцию, дали хорошенько отдохнуть, снабдили документами — и обратно в СНГ. Здесь у него очень много работы...

За его поимку назначили крупные деньги. Они пока не Е 572 востребованы. Видимо, денег гораздо больше у того, кто гордо именуется ЗАКАЗЧИК.

Надеюсь, когда-нибудь расскажем и о нем.

(А. Жихарев. // Уголовное дело. — 1996, № 6).

«ПАПА» ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

Девятнадцатого марта 1994 года на шоссе возле подмосковного Пушкино автоматы изрешетили «Жигули» Александра Малова — телохранителя известного отечественного мафиози Акопа Юзбашева (по кличке Папа). По дороге в больницу бандит успел перед смертью сказать: «Это мне за Незнайку!» (друга конкурентов Юзбашева — братьев Соколовых, убитого Маловым весной прошлого года).

А еще до того, что случилось с Маловым, глава ивантеевской группировки Жора Жаворонков по кличке Сапог в компании своих заявил: «Сейчас будет море крови...» — и отбыл с ближайшим окружением куда-то на юг. Вроде бы в Ялту.

Исчезновение Жоры, почти год хозяйничавшего в зоне влияния Акопа Юзбашева, подавшегося в бега в июне прошлого года в связи с визитом спецназа к нему на виллу, многие связывают с фактической легализацией Акопа, расследование дел которого умело торпедировано областной прокуратурой. Папа вернулся — и заместитель уже не нужен.

Сразу после отъезда Жоры начались выстрелы.

21 марта в Балашихе убит Султан — глава одной из влиятельных «кавказских» группировок. В тот же день в Чертаново в подъезде дома, куда он въехал всего две недели назад, всадили восемь пуль в Сергея Соколова — самого непримиримого конкурента Акопа. На следующий день в Подольске получил две пули в лоб лидер тамошней группировки. Еще через день в поселке Правда, Пушкинского района, одному из ближайших друзей Соколова всадили в спину целый автоматный рожок.

Обращает на себя внимание то, что убирают юзбашевских конкурентов. И Балашиха, и Правда, и Подольск — давние сферы влияния «самородка» из Гянджи, за неполный десяток лет ставшего владыкой Подмосковья.

17 июня прошлого года спецназ МВД сорвал Юзбашеву заманчивую операцию. Акоп, которому уже надоела Россия, хотел поменяться местами и домами с Давидом Шустером, мафиози из Нью-Джерси, которому ФБР перекрыло кислород в США. Додик перенял у Акопа все необходимые связи, и пятиэтажный дворец в поселке Лесном отделывался для него под «американский стандарт»... Но тут очень некстати ФБР прислало МВД России запрос на Додика, делавшего миллионы в офисе на Кутузовском проспекте, совершенно не опасаясь того, что в США ему грозят 420 лет тюрьмы. И одновременно со спецназом, постучавшимся в ворота акопов-ского дворца, на Кутузовский приехала бригада оперативников с конвоем спецагентов ФБР. Прокуратура ворчала, что «менты подмахивают Америке», но выдворение успешно состоялось.

ГВАРДИЯ «ПАПЫ» СНОВА В БОЮ.

Сейчас в трех штатах идет судебное разбирательство преступлений Шустера, совершенных против США. А вот дойдет ли когда-нибудь очередь дО «подвигов» Акопа Юзбашева? Уж больно много заступников на всех этажах власти.

В те самые часы, когда взволнованная Москва жила в основном гаданиями — выпустят из Лефортова «героев Октября» или нет, без ненужной шумихи произошло не менее значительное событие, тесно связанное с ними. Егорьевский райсуд Московской области освободил под подписку о невыезде Александра Малова — охранника Акопа Юзбашева. Того самого Юзбашева, которого Руцкой; в своей легендарной речи в парламенте 25 апреля прошлого года назвал «своим лучшим другом». Малов, арестованный в день штурма акоповского дворца и обвинявшийся в хулиганстве, незаконном хранении огнестрельного оружия и убийстве, сел в тюрьму Сергиева Посада.

Следствие завершилось. И сотрудник Пушкинской райпрокуратуры Игорь Чернышев отправился в тюрьму, чтобы напоследок побеседовать со своим подопечным. Но Малова там уже не было. Оказывается, его перевели в Егорьевск по распоряжению областного управления по исполнению наказаний «в целях обеспечения личной безопасности подследственного».

Чертыхнувшись, следователь помчался на другой конец области. И подоспел как раз к открытию дверей суда, из которых вышел Малов, встреченный сияющим Генрихом Юзбашевым, братом Акопа.

Операция «Освобождение» была проведена безупречно, несмотря на сплошную цепь беззаконий. Тюремная служба, подчиненная главе областного ГУВД, не имела права «заботиться» о Малове без ведома следователя. Зато судья в Егорьевске оказался много сговорчивее своих сергиевопосадских коллег. Но то, что перевод в егорьевскую тюрьму и судебный вердикт сделаны не за «красивые глазки», надо еще доказывать. Кто же этим будет сейчас заниматься?! Руцкой уже на свободе, а значит, и его «лучший друг» Юзбашев вот-вот появится.

Во время визита спецназа МВД на дачу Юзбашева уголовное дело светило лишь его охранникам, подозревавшимся в вымогательствах, убийствах, похищениях людей, незаконном хранении огнестрельного оружия. Но он тем не менее скрылся... Его жена исчезла следом за ним. С борта самолета, державшего курс на Нью-Йорк, оперативникам сообщили, что, кроме мадам Юзбашевой, на борту еще четыре сверхнормативных груза — ее багаж. Пройти таможню, неоднократно пропускавшую все и всех, кто нужен Акопу, труда не составило. Пока разбирались с двумя десятками задержанных на «даче» и отправляли в Нью-Йорк в наручниках Додика Шустера, жена Акопа успокоилась. И, навестив Москву, забрала в следственном комитете МВД те вещи, что не успела увезти в момент своего поспешного бегства.

В областной правоохранительной системе у Юзбашева было «все схвачено». Но для того чтобы развалить уголовное дело при очевидных фактах бандитизма, требовалось время.

Лишь через четыре месяца заместитель начальника следственного управления областного ГУВД Константин Котов решился свести на очной ставке Генриха Юзбашева и бармена Устинова, у которого тот вымогал деньги. И у бармена душа ушла в пятки от одного вида Гоши, избивавшего и пытавшего электрошоком даже тех, кто давно платил ему отступного. Так сказать, для профилактики... Столкнувшись нос к носу с Гошей и поняв, что у следователя защиты не сыскать, бармен отказался от всех своих показаний. И сразу после допроса подался в бега. Гошу тут же выпустили «вчистую», а вскоре бар Устинова, расположенный на первом этаже дома отдыха у платформы «Зеленоградская», сгорел. Кто-то ночью разбил окно, вылил канистру бензина и поджег. Поджигателей, как водится, «не нашли».

А еще через пару месяцев Гоша смог заняться вызволением из тюрьмы братьев Маловых. С Александром все прошло гладко. И Владимиру обвинение переквалифицировали на более мягкую статью. Но когда дворик райсуда на Бутырском валу, где должен был решаться вопрос об освобождении Владимира Малова из Бутырки, до отказа забили «лица кавказской национальности», судье пришлось долго оправдываться перед Гошей. Он-де и рад бы все сделать, да МВД выразило протест суду, попытавшемуся выпустить под подписку о невыезде подозреваемых в убийствах и взятых с оружием в руках.

А еще раньше из центральной картотеки МВД вдруг «исчезли» данные о былых судимостях Акопа Юзбашева. Хотя многие помнят, что в коммерцию и «коридоры власти» он пришел из лагерных стукачей.

Едва выйдя из тюрьмы, Гоша Юзбашев в отделении милиции поселка Правда нанял трех охранников. И вместе с ними начал последовательно обходить злачные места и коммерческие магазины, прежде приносившие ему изрядную дань. И никого из властей почему-то не заинтересовал тот «поход по местам боевой славы»... Нанес Гоша визит и жене одного из арестованных телохранителей своего брата:

— Как видишь, я «отмылся». И остальных скоро вытянем. А если твой не перестанет откровенничать с ментами, как бы чего с ним не случилось...

Не пустое предупреждение. Летом в камере тюрьмы Сергиева Посада обнаружили повешенного юзбашев-ского охранника, давшего не в меру чистосердечные признания. Еще один если и выйдет на свободу, то инвалидом. Все остальные сразу замолкли.

Арестованный вместе с Гошей, Маловыми и еще десятком мордоворотов заместитель Юзбашева по строительству Владимиров, у которого хранился основной арсенал банды, и приговоренный гуманным Пушкинским райсудом к году тюрьмы, большую часть времени проводит не в камере, а у себя на вилле, в Лесном — «в отпуске». При сергиевопосадском СИЗО он организовал бойко действующий кооператив. А на все вопросы о бесследно канувших деньгах фирмы «ЮВИД» («Юзбашев, Владимиров и другие») утверждает, что никаких хищений не было, мол, гнусные бандиты братья Соколовы вымогали у него деньги аж с 1989 года.

Тем временем заместитель начальника следственного управления облГУВД Константин Котов, при более чем странных обстоятельствах «вчистую» освободивший Гошу Юзбашева, представлен своим начальством к очередному званию. А подполковника Владимира Перкина, начальника Пушкинского РУВД, по некоторым сведениям, планируют переместить на должность заместителя начальника ГАИ России. Это перемещение гарантирует Перкину генеральское звание. А пока он сетует репортерам «Щита и меча», что, мол, его борьбе с преступностью мешают судьи-либералы, отпускающие под залог на свободу бандитов вроде братьев Соколовых.

Его знакомство с Юзбашевым началось в 1977 году, когда тот создал по соседству с районным ГАИ, возглавляемым Перкиным, свою авторемонтную мастерскую.

Проведенная МВД проверка этой дружбы окончилась для Перкина благополучно. По поводу того, каким образом в архиве великого мафиози оказалась фотография его, млеющего в гостиной юзбашевского дворца за самоваром, шеф РУВД написал: «Фотомонтаж»! Хотя фото «поляроида» смонтировать невозможно.

Жизнь подполковника была бы совсем безмятежной, если бы родной племянник, бедный ребенок, не залетел в обвиняемые по статье 148 УК РФ («вымогательство»), его не миновали дурные увлечения молодежи.

Постоянное мелькание Акопа среди «первых лиц столицы», получавших кто платье жене, кто мебельный гарнитур, кто дачу «по очень смешным ценам», позволяло «экономить в большом и малом». Скажем, дипломатический паспорт обошелся ему всего в тысячу баксов, в то время как на черном рынке в Москве он стоил по меньшей мере десять тысяч. Устроивший этот паспорт деятель так написал в собственноручном объяснении оперативникам отдела по борьбе с бандитизмом МВД РФ: «Когда в стране бардак и каждая валютная проститутка имеет диппаспорт, я полагал — не принесу большого ущерба государству, если окажу небольшую услугу уважаемому человеку, другу руководителей страны, которому тягостно каждый раз стоять в очереди на таможенный досмотр во время частных деловых поездок за рубеж...».

Не считалась грехом и закупка Акопом в Германии пистолетов 9-миллиметрового калибра. Вся «семья» сразу оказалась «при пушках».

Когда МВД с помощью комитета по экономике областной администрации в очередной раз остановило производство на водочном заводе невдалеке от резиденции Акопа в Лесном, районные власти добились-таки разрешения областных на продолжение разлива фальшивой водки. Якобы «в противном случае район ощутит острую нехватку отчислений на социальные нужды». Хотя в Лесном водку продают лишь за наличные доллары. И в районный бюджет в принципе попасть ничего не могло.

Но вникать в дела могущественного главы райпотребсоюза Геннадия Ашотовича Акопова, без ресторанов, кафе и баров которого вряд ли был бы возможен масштабный водочный бизнес Юзбашева, никто не хочет.

Итак, «лучший друг» Акопа уже вышел из Лефортова и первым делом посетил «Манхэттен-клуб», где с «группой товарищей» поиграл в рулетку. В ближайшие дни можно ожидать и легализации Юзбашева.

Вице-президент фонда «Возрождение» (фирма «Торола продакшн», занимающаяся фальшивой водкой, — лишь одно из многих его детищ) совершенно правильно рассудил, что районное звено власти в этой стране, прямо на глазах превращающейся в Союз Суверенных областей, самое прочное. И оно его не подвело.

«ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО» НЕ ТАК УЖ ПРОСТО СКУШАТЬ!..

Почти сразу же после отстрела конкурентов Юзбашева в телепрограмме «Итоги» выступил с весьма пространным монологом глава регионального управления по борьбе с организованной преступностью при облГУДЦ генерал Александр Карташов. Он едва ли не с нежностью поведал о том, какая мощная в столичной области сложилась сеть преступных группировок. И почти ни слова о том, как эту сеть разрушить... Не посвященный в подробности обыватель мог чего доброго предположить, будто генерал и его люди — просто еще одна из группировок, мирно соседствующая с прочими.

Всенародная слава, которую Юзбашев обрел после визита к нему на дачу спецназа МВД, естественным образом поставила вопрос о характере отношений Акопа и Карташова. Сейчас, когда все прежние устои рухнули, уже мало кто верит в негласный моральный кодекс, будто бы существующий у милицейских генералов: «У черных не брать!..».

И на Карташова пала тень от популярности Юзбашева. Вместо того чтобы подать в суд на обидчиков, генерал не нашел ничего умнее, как ввязаться в затяжную газетную войну, напевая доверчивым репортерам всевозможные небылицы про «гонителей выдающегося бизнесмена Юзбашева».

Правда, когда к нему подскочил репортер российского радио и попросил развить эту мысль поподробней, Карташов вздрогнул: «Акоп уголовник, и нечего меня к нему припутывать!..» Эти слова как-то уж очень здорово расходились с неизменными ссылками «Комсомольской правды» на Карташова, что-де «у следствия никаких претензий к Юзбашеву нет»!

А тем временем в домах пушкинских бизнесменов, в разное время по вине Юзбашева потерявших изрядные деньги, раздаются телефонные звонки «доброжелателей». Мол, «Акоп посулил за твою голову 200 тысяч долларов». Почти сразу же за звонком являются непрошеные «друзья», предлагающие за солидный гонорар в СКВ указать конспиративную квартиру облГУВД, где будто бы скрывается Юзбашев.

— Вы верите в возможность такого укрытия для Юзбашева? — спросил я Анатолия Соколова, возглавляющего транспортный отдел кооператива «Мозаика», гоняющего «Икарусы» с пассажирами по маршруту Москва — Тула.

— Верю!.. Более того — убежден, что найти эту квартиру не слишком сложно, но еще и неплохо понимаю, что господам офицерам ужасно хочется, чтобы «зверя» убил кто-нибудь из тех, над кем он издевался и обкладывал данью. Тогда у случившегося будут убедительные мотивы и Акопа можно будет забыть, как страшный сон... И забыть о видеобиблиотеке, зафиксировавшей, как офицеры областных спецслужб в квартире на проспекте Мира резвились с телками, «снятыми» для них в ресторане Дома кино. Кинооператор по заказу Акопа день за днем через отверстие в стене фиксировал, как потерявшие самоконтроль правоохранители предаются, радостям секса. И не всегда классическим способом!..

— Так кто же тут в конце концов дичь?

— Думаю, что самая крупная дичь — генерал Карташов. Раз в Пушкино и окрестностях словно по команде начались пересуды о генерале — наверняка готовится какая-то акция. А говорят, будто Акоп в присутствии 35 бугаев (20 — его собственная домашняя армия и 15 лбов ивантеевского Сапога) похвалялся: мол, генерал у него «с руки кушает». И у меня есть серьезные основания думать, что смертельно уставший прятаться Юзбашев взамен на легализацию готов дать показания на человека, которому никогда не платил. Сегодня просто позарез нужен конкретный виновник чересчур долгого пребывания Акопа на свободе. И тот, кого ищут и якобы «не могут найти», прекрасно понимает, что по давней традиции наших спецслужб ему скостят ответственность за его «подвиги» в обмен на «сообщника в погонах».

Однако до того апрельского дня, когда по просьбе Акопа областная милиция без каких-либо оснований арестовала моего брата Сергея, генерал с Акопом никогда не встречался. Во время очной ставки он сказал одному из офицеров: «Позови этого зверя!» И затем прилюдно поливал робко стоявшего в углу Юзбашева таким отборным матом, что не оставалось ни малейших сомнений ни в его оценке личности Юзбашева, ни в абсолютной невозможности сколько-нибудь дружественных отношений между ними. Одно дело закрывать глаза на «шалости» своих подчиненных в апартаментах акоповской «малины», и совсем другое — самому опуститься до того же... Однако кто ж когда-либо любил начальника, сторонящегося «общедоступных» и «общепринятых» радостей?! О его устранении многие мечтают!

— Какие у вас основания утверждать, что развитие событий пойдет непременно таким образом?

— Да те же самые, по которым из Акопа старательно делают мелкого самогонщика, сводя всю его противоправную деятельность почти исключительно к цеху фальшивой водки, что в двух шагах от его пятиэтажной «имперской канцелярии» в Лесном. Занятно, что этот цех продолжает действовать даже после двух визитов спецназа МВД.

«За рамками» следствия остались и контрабанда оружия, имеющегося лишь у спецчастей НАТО, и масштабные операции с нефтью, с «красной ртутью». Совершенно забыты и отрезанная голова начальника угрозыска его родной Гянджи, и участковый милиционер, убитый в Подольске, где Акоп начинал свое «завоевание России». Между прочим, исполнитель «мокрухи» запечатлен в классическом уже фильме «Калина красная». Вы помните кадры, гда выходящие на свободу зэки поют «Вечерний звон»? Там в массовке, тщательно отобранной оперчастью «элитной» зоны в Крюково, единственный кавказец с характерной внешностью... Генрих Юзбашев, брат Акопа.

Выйдя на свободу и не имея паспорта, он быстро оброс недвижимостью в Москве и области. Стал хозяином нескольких фирм. Но рядом со старшим братом все же и он — щенок!

И я не понимаю, что значит «невозможно доказать вину» Юзбашева при море вещдоков — от документов и видеозаписей до склада оружия и монументальных особняков, выросших в ту пору, когда он был вице-президентом фонда «Возрождение». Одни только маршруты, по которым развозилась продукция цеха уникальной мебели, что на Коровинском шоссе, могли бы дать тома увлекательнейших уголовных дел по взяткам. Но получателей гарнитуров милиция тронуть боится!..

Все смешалось в демократической России. Если телефонный перехват позволяет утверждать, что ивантеевским преступным «авторитетом» некоему полковнику милиции вручены тридцать тысяч долларов, — кто тут на кого работает: «авторитет» на полковника или полковник на «авторитета»?!

Сапог из Ивантеевки известен тем, что «авторитеты» уже года два не берут у него ни рубля на «общак». Постоянно напоминая про погоны, которые он когда-то носил, про квартиры трудяг, что грабил со своей бандой, получив от обычно не столь снисходительного правосудия за сотню квартир всего лишь три года «химии». К тому же у него в команде бывший тюремный конвоир — что делает всех людей Сапога изгоями среди блатных.

Недавно в Ивантеевке хоронили некоего Гену, 24-лет-него самородка, с юных лет кормившегося исключительно рэкетом. И перебравшего наркотиков!

На похоронах совершенно открыто присутствовали несколько «авторитетов», официально пребывающих в розыске (некоторые утверждали, что видели там и Акопа). Но десятки милиционеров, в том числе из ведомства Карташова, наблюдая за ритуалом, и не подумали даже пальцем кого-нибудь тронуть. Может быть, по той же причине, по которой Сапога, вместе с группой гастролеров из Костромы задержанного в Химках костромскими оперативниками, быстро выпустили из-под ареста. Задержавший его опер, узнав об этом, в гневе бросил своему начальству в лицо служебное удостоверение: «Чего ради я подставлял лоб под пулю?!».

Зато два дня спустя на окраине Мытищ, где возводят шесть домов для хозяев, частью уже убитых, «органы» решили продемонстрировать свою активность.

Но лишь продемонстрировать! Иначе пришлось бы брать Сапога.

Пока сотрудники регионального управления во главе с заместителем генерала Карташова господином Бочиным бегом одолевали дистанцию в пятьсот метров, группа «авторитетов» любовалась милицейским забегом. А затем они неторопливо отбросили в сторону несколько пистолетов и автомат. И на оружии, конечно же, не нашлось ничьих отпечатков пальцев.

Забрали лишь одного, разыскиваемого за разбой. И гордо удалились поведать Александру Константиновичу о своем грандиозном успехе в борьбе с преступностью.

История Сапога заставляет думать, что и с Акопом у милиции столь же теплые отношения, основанные на свободном обмене информации на денежные знаки.

Пока что этих предположений никто не опроверг. Традиционная формулировка «факты не подтвердились» сегодня убеждает еще меньше, чем при прежнем режиме. Если «не подтвердились» — объясните, в чем именно!

P. S. Перед тем, как отдать этот текст в редакцию, я узнал, что Акоп звонил из Израиля обозревателю «Литгазеты» Юрию Щекочихину, предлагая оплатить полет до Средиземного моря и обратно и купание в обмен на очерк о честнейшем бизнесмене, оклеветанном злодеями. Сделка вроде бы не состоялась!

(М. Казаков. // Совершенно секретно. — 1994, № 6).

«ХИРУРГ» ИЗ НОВОЙ ГУТЫ.

Иванова выглянула в окно и замерла от удивления. Молодой человек я синей болоньевой куртке с черным дипломатом свернул к их дому. Она живет здесь второй десяток лет и хорошо знает всех жильцов. А незнакомец тем временем уверенно вошел в подъезд. Кто же это такой? Любопытство разгорелось еще больше, когда парень поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Коло диной. Неужели пенсионерка завела шуры-муры с этим молоденьким повесой? Ведь он наведывается к ней уже не первый раз.

Увы, разгоревшееся любопытство через минут десять сменилось чувством ужаса. Колодина не своим голосом орала: «Спасите, помогите!». Соседи, преодолевая страх, столпились у дверей квартиры несчастной женщины. Но на стук и звонки никто не открыл. Некоторые выбежали на улицу, пытаясь через окна разглядеть происходящее в квартире. Иванова оцепенела, когда увидела, что все тот же незнакомец в синей куртке выбирается из окна квартиры Колодиной. Кто-то уже вызвал милицию, позвонил в «скорую помощь». Поэтому люди подняли такой шум, что незнакомец предпочел скрыться в квартире. Воспользовавшись тем, что все выбежали на улицу, он попытался выскользнуть из подъезда. Но мужики схватили беглеца и передали прибывшему наряду милиции.

Сержант Овечкин бегло обыскал незнакомца. В кармане пиджака обнаружил куски веревки. Но не придал им значения, сунул их обратно. Когда незнакомца доставили в райотдел, веревок при нем не оказалось. Он выбросил их в машине. В дипломате нашли мокрые медицинские перчатки, металлический предмет, похожий на шило. Медики называют его троакар.

— Что, Казора, за старое взялся? — спросик задержанного пожилой майор милиции, который сразу узнал в незнакомце насильника, арестованного в 1988 году. Тогда майор был еще капитаном и хорошо помнит, как Казора написал явку с повинной, в которой признал спою вину в убийстве трех женщин. Однако потом от своих показаний отказался. Долго тянулось следствие, через год Гомельский облсуд приговорил Казору к семи годам лишения свободы, но обвинение в убийстве трех женщин Верховный суд снял с него за недоказанностью. Ныне трудно судить, кто в этом виноват. То ли коллеги следствие вели из рук вон плохо, то ли у Казор^ы появился «опытный» консультант, который своими «советами» сумел развалить всю систему доказательств. Так или иначе, но Казору осудили лишь за изнасилование, угрозу убийством и использование поддельного студенческого билета. Семь лет лишения свободы за содеянное трудно назвать суровым наказанием, но и оно для Казоры сократилось, благодаря амнистии, которую объявили в 1991 году. И хотя он имел 8 нарушений режима содержания, в том числе дважды водворялся в карцер, неотбытый срок наказания ему сократили наполовину. В августе 1993 года Казора оказался на свободе.

Капитан за это время стал майором, из уголовного розыска перешел в оперативные дежурные. Служба не менее хлопотная, но дающая хоть какой-то отдых от убийств, грабежей, краж, которые буквально захлестывают розыск и следствие уголовными делами. Появилась возможность поразмышлять над природой преступления, эффективностью наказания.

Майор был далек от мысли, что сократившийся срок наказания каким-то образом повлиял на Казору. Это нормальный человек благодарил бы судьбы и за версту обходил бы ситуации, которые могли бросить тень на его репутацию. А Казору словно какая-то неведомая сила вновь тянула на преступную стезю. Вначале жил в деревне у родителей. Она хоть и называется Новая Гута, но образ жизни в ней все тот же, что и много веков назад. Нескончаемый тяжелый труд: посадили картофель — коси сено; заготовили сено — пора картофель копать. А еще надо заготовить дрова, ежедневно ухаживать за скотиной... Не выдержал Александр Ка-зора, уехал в Гомель к брату, устроился в медучилище рабочим по ремонту и обслуживанию здания.

Казалось, ныне устроить личную жизнь — не проблема. Объявлений — полным полно в каждой газете. Но Казора познакомился с пенсионеркой: ему — почти тридцать, ей — почти шестьдесят. Уж какие планы строил — никто ни узнает. Но в апреле 1994 года затеяли они ремонт в квартире Колодиной. В тот роковой день пришел к ней, как потом заявил на следствии, чтобы отказаться от участия в ремонте. Возникла перебранка. Он хотел уйти, но женщина попыталась удержать. Схватил на полочке какой-то предмет, ударил Колодину. Что было дальше — не помнит.

Да, поднаторел Казора в таких делах. «Не помню» — и все тут.

— А кроме тебя, кто еще был в квартире?

— Никого.

— Выходит, никто, кроме тебя, убить ее не мог.

— Выходит, так, но ничего не помню...

Это хорошо, что соседи не остались безучастными, считай, на месте преступления задержали Казору, а так вновь пришлось бы доказывать, что именно он буквально изрешетил бедную женщину. Эксперты потом насчитали шестьдесят три удара на теле убитой.

На суде Казора преминул воспользоваться версией: кто-то другой убил Колодину, только не он. Он ничего не помнит. Одним словом, если и лишил жизни пенсионерку, то лишь в состоянии патологического аффекта, при отсутствии контроля над собой. Но этот «непомнящий» и «неконтролирующий себя» на стук соседей дверь не открыл, попытался удрать из квартиры через окно. Увидев внизу людей, не бросился на мостовую, а вернулся в комнату. Не забыл забрать дипломат. Прежде чем выйти из квартиры, убедился, что в подъезде никого нет. При задержании говорил, что не был в квартире Колодиной, четко ориентировался в обстановке, хорошо понимал обоснованность применения наручников.

Жила женщина-труженица. 24 года отдала фабрике «8 Марта».

Последнее время работала санитаркой. Надеялась встретить старость в спокойствии и достатке, а пришлось принять такую жестокую смерть. За что, за какие прегрешения? Словно застыл немой вопрос в ее глазах.

Казора возомнил, что ему позволено вершить чужие судьбы, но никак не мог смириться, когда судьи стали определять его судьбу. Он считал, что в «беспамятстве» нашел удобную лазейку, чтобы уйти от ответственности. Но не учел, что общество ограждает себя от нелюдей, которые «не помнят, что творят».

23 декабря 1994 года областной суд признал Казору виновным в умышленном убийстве с особой жестокостью и приговорил к исключительной мере наказания — расстрелу.

«Меня считают опасным для общества, — написал Казора в ходатайстве о помиловании на имя президента республики, — но ведь я жил и работал среди людей и никто не считал, что я опасен.:.».

Колодина тоже считала его нормальным человеком, а он оказался убийцей, поднял руку на беззащитную женщину, которая ему в матери годится. Это не судьи — он сам себе подписал смертный приговор. Троакар в руках хирурга — средство исцеления. В руках Казоры он стал средством убийства. И никто не может дать гарантии, что, сохранив жизнь Казоры, мы не отнимем ее у невинного человека, который, не дай Бог, встанет у него на пути. Президент не взял на себя такую ответственность, в помиловании Казоре отказал. Приговор приведен в исполнение.

(М. Тимофеев. // Уголовное дело. — 1996, № 9).

ПУЛЯ из тьмы.

Они представляли собой службу безопасности фирмы, генеральный директор которой был четырежды судим. И устроенный ими кровавый пир стал законным продолжением их существования. Такие сюжеты стали типичными для полукриминального российского бизнеса.

Ночь была тихой. И теплой. Они сняли бронежилеты, возвращаясь с вызова. Пустынные улицы. Неподвижная листва. Второй час ночи. Да, конечно, они рано сняли бронежилеты, но случилось все это в Сочи, где темные ночи не всегда приносят прохладу, поэтому их можно понять — старшину Мурада Менглебаева и водителя милицейской «Нивы» Юрия Трудова.

Вызов был ложным — тревогу на пульте дал сбой в сигнализации, они тут же выехали. Юра водил машину быстро — армейский опыт, отличная реакция. Убедились: проникновения нет. Возвращались, привычно объезжая объекты, за которые отвечала их охранная служба, — магазины, кафе, банки. Тишина. Безлюдье. И только за вокзалом, в переулке, примыкающем к лесопарковой полосе, торчал одинокий «Жигуль». Открылись дверцы. Двое вытащили из автомобиля женщину. Она не стояла на ногах. «Жигуль» ушел. Женщину потащили в лес. Волоком.

У Менглебаева и Трунова был выбор: вызвать по рации патруль, потому что их дело — неприкосновенность объектов, а не соблюдение порядка на улицах. Да и в самом эпизоде пока не было ничего исключительного — мало ли как проводят ночное время экстравагантные отдыхающие. Только одно выбивалось из схемы: как-то странно тащили они эту женщину, словно торопились избавиться. И «Нива» притормозила.

— Стойте! — крикнул на всякий случай Менглебаев. — Милиция!

Двое женщину бросили, кинулись в лес. Менглебаев с Труновым подбежали к ней — живая. Но мертвецки пьяная.

И сейчас еще можно было лишь сообщить по раций о происшедшем, вызвав вместе с патрулем «скорую». Но те двое могли уйти. Их внезапный рывок был молниеносным, так убегают только тренированные и сильные. Конечно, они успеют скрыться. И Менглебаев с Труновым кинулись в автомобиль. Рассчитали правильно: у беглецов был один путь — по лесопарковой полосе и пешеходному мосту через железнодорожные пути к вокзалу, где всегда можно смешаться с толпой или взять такси. Поэтому милицейская «Нива» пронеслась по тротуару вдоль балюстрады и остановилась у моста. Менглебаев с Труновым выскочили, демонстративно хлопнув дверцами. Они опередили бежавших, но не учли одного: мост и тротуар были хорошо освещены, а скрытые от них листвой люди не остановятся ни перед чем.

Старшина Менглебаев был старше Грунова. И опытнее. Он крикнул: «Юра, ложись!» — почувствовав кожей, ЧТО сейчае случится. Но выстрелы уже прогремели. Юра не лег, а упал, прошитый пулями. Менглебаева тоже задело — освещенные, оба были отличными мишенями. Упав, они оказались в тени балюстрады, йо пули из густой лиственной тьмы, ложились рядом, рикошетя от тротуара.

Теперь у двух милиционеров-охранников выбора не было, и они стали стрелять. Менглебаев из автомата. Трунов — из пистолета. Мурад целился туда, где время от времени шевелилась листва. Услышал вскрик — пуля попала в цель. И голос: «Не стреляйте, выходим». Трунов, смертельно раненный, к этому моменту сделал восемь выстрелов. Он чувствовал, как сочится из него кровь, силы уходили. И он пополз к машине, пятная тротуар кровью. Юрий сообщил по рации всем постам: «Вооруженное сопротивление...» — и потерял сознание.. Потом выяснится — из восьми его выстрелов два попали в цель.

Менглебаев прислушивался, но те, скрытые листвой, крикнули, чтобы выиграть время. Сами же бросились вверх по склону — слышны были их тяжелые шаги, шумное дыхание. Мурад снова выстрелил наугад и услышал стон: попал. Но не остановил.

А по мосту, от вокзала, уже бежали милиционеры-«линейщики».

— Бросай оружие! — кричали они Менглебаеву, не сразу разглядев в нем своего.

Мурад,, положив автомат на тротуар, сказал:

— Быстрее! Бандиты же уходят! — И добавил: — Встать не могу, ранен... Мой напарник тоже — там, у машины... И женщина — в переулке...

Их всех увезли. Уже без них лесопарковая полоса и прилегающие к ней улицы были оцеплены омоновцами, линейной милицией, работниками угрозыска, руоповцами и даже пограничниками. Все те, кто мог и должен был охранять покой города Сочи, осматривали сейчас каждый куст, камень, впадину, зная: кто-то из тех двоих серьезно ранен и уйти далеко не мог.

Подобранную в переулке женщину пытались привести в чувство. Это удалось не сразу. На ее теле обнаружили характерные ожоги от сигарет, подкожные вздутия. А вскоре в лесу, там, где валялись отстрелянные гильзы, нашли полиэтиленовый пакет, в нем — шприц, наполненный водкой, початая бутылка. Те двое вводили ей водку в вену.. По мнению врачей, доза уже была смертельной, женщину удалось спасти чудом.

Она смогла заговорить только к концу следующего дня. Ее показания старший следователь прокуратуры Центрального района Сочи Вячеслав Климов, первым допросивший пострадавшую, назвал историей притупленного чувства опасности.

...Несколько лет назад Веру Ликину (некоторые имена в интересах следствия изменены. — И. Г.) наняли в только что открытый сочинский филиал новокузнецкой фирмы «СИТ» реализатором деревообрабатывающих станков. Она была женщиной бойкой, легко увлекающейся. Работа ей нравилась, хотя станки шли плохо — чаще брали в долг, отдавали медленно, по частям, обесцененными рублями. Но зато филиал арендовал целый дом. Сюда в теплое время года приезжали из далекого Новокузнецка руководители фирмы. Чаще всего — Владимир Сидоров, генеральный директор, тридцатисемилетний низкорослый крепыш с молоденькой женой и двумя телохранителями.

Ликина принимала гостей, готовила им еду, поражаясь их богатству и щедрости. Деловая хватка Сидорова, его воля восхищали ее. Фирма «СИТ» не только посредничала в продаже станков, в Новокузнецке сферой ее интересов были ремонт и строительство производственных зданий. Немногочисленный штат фирмы ухитрялся нанимать по контракту большие строительные бригады, арендовать технику, доставать дефицитные стройматериалы. Потом Вера Ликина узнала, что своими успехами фирма обязана не столько Сидорову, сколько коммерческому директору и тем людям, которых тот взял на работу, что сам Сидоров четырежды судим, а ближайший его соратник и друг Домников — дважды, что телохранители им обоим нужны отнюдь не только для защиты от криминального мира. Но все это казалось Ликиной несущественным, и когда ей предложили стать генеральным директором сочинского филиала, немедленно согласилась.

Правда, начальственная должность лишь громко звучала — в подчинении у нее были всего два реализатора, вскоре уволившихся, она по-прежнему делала все сама. Затем до нее дошли слухи о каких-то неприятностях у Сидорова в Новокузнецке, из-за которых он уехал в Москву. А вскоре в Сочи появился Домников с телохранителями Сидорова — Ахаевым и Поляковым. Остановились почему-то не в офисе, как бывало, сняли квартиру в пригороде Сочи, на Мамайке, где именно — не сказали. О Сидорове говорили неохотно: «Остался в Москве, дела». — «Почему без Ахаева и Полякова?» — «В Москве можно без них...».

Но и эти туманные ответы не насторожили ее. Даже после того как она узнала о странной смерти бывшего своего реализатора М. Н-ва, будто бы покончившего с собой (включил газ и задохнулся), Ликина не задумалась, как это могло произойти с бодрым жизнелюбом, затевавшим собственное дело. Чувство опасности проснулось в Ликиной с катастрофически большим опозданием, в застольную минуту, когда приехавшие к ней Ахаев и Поляков потребовали выдать им 40 миллионов рублей.

Сумма вызвала у нее нервный смех: «Ребята, в филиале никогда не было таких денег... Станки дешевые, продаю в долг...» Но ей не поверили. Заперев дверь, обыскали офис. Ничего. Значит, спрятала на стороне. Где именно? Ее стали пытать. Прижигали окурками. Били. Требовали назвать место тайника. Она назвала бы, но тайника у нее не было. Нет, не верили. Налили стакан водки, заставили выпить, думали, хоть так язык развяжется. Не развязался. Налили еще. Она отказывалась пить. Положили на стол пистолет: «Не выпьешь, пристрелим». Не выпила. «Знаешь, как умер твой бывший реализатор? —/Сказали они. — Мы надели ему на голову полиэтиленовый пакет, а когда он задохнулся, включили газ... Хочешь, чтоб и с тобой так же было?» Она не хотела, но сказать ничего не могла. Тогда они вытащили прихваченный с собой шприц, стали вводить водку в вену. Ликина дергалась, вена ускользала, водка вздыбливала бугром кожу. Пыталась кричать от боли — ей заткнули рот кляпом. Наконец поняли: бесполезно. Денег у нее, видимо, и в самом деле нет. Но теперь она слишком много знала, и нужно было заставить ее замолчать. Навсегда.

Шел второй час ночи. Они наняли частное такси и повезли Ликину в завокзальный район, в лесопарк, где намеревались вколоть последнюю порцию водки. Расчет был точным: даже если бы ее обнаружили утром, то лишь констатировали бы смерть от алкогольной интоксикации. Но им помешали.

КРОВАВЫЙ СЛЕД.

Оба знали: на них объявлен розыск. Поэтому побежали. Выйти из лесопарка к вокзалу — пара пустяков, так им казалось. И когда «Нива» появилась у мостика, обозлились. Акаев, до того как стать телохранителем Сидорова, служил в спецназе, его рука, привычная к пистолету, целясь в Трунова, не дрогнула.

Еще они думали — уложить этих двоих, возникших на их пути, дело минутное. Но менты оказались живучими. Лежа в крови, отстреливались, и их пули, летевшие наугад попадали в цель: Ахаев был ранен четырежды. Но надо было уходить, и они ринулись вверх по склону, вышли на пустынную улицу, и только тут Ахаев сказал Полякову: «Все. Больше не могу».

Ближайший дом — шагах в пятидесяти, по ступенькам вверх. Поляков подтащил Ахаева к веранде и, распахнув незапертую дверь, приказал: «Всем уйти!» Спавшие там люди шарахнулись вон, увидев в его руках пистолет. Изорвав простыни, Поляков перевязал Ахаева и снова спустился по ступенькам на улицу. Но такси удалось поймать не сразу. Поляков метался по ночному Сочи — вначале на квартиру к женщине, преданной Ахаеву, затем с ней — обратно, с йодом и грудой бинтов, к дому с верандой. Они уже были недалеко, когда их остановил пост ГАИ. Все дороги к лесопарковой полосе у вокзала были перекрыты. Поляков вернулся, а женщина пошла дальше пешком одна. Поднялась по ступенькам, миновав еще один пост — омоновский.

В доме шел обыск. Всех — хозяев дома и их жильцов — выводили на улицу с поднятыми на затылок руками. Ахаева вынесли на носилках. Женщина кинулась было к нему, но, увидев наручники, остановилась. Ее порыв заметили, предложили пройти в машину. А затем — в кабинет следователя Вячеслава Климова. И еще через полчаса группа захвата ворвалась в ее квартиру: там, на диване, не раздеваясь, спал Поляков.

...Труднее всего было, по признанию Климова, допрашивать Ахаева. Он лежал в охраняемой палате, пристегнутый к кровати наручниками (перевязку ему делали только в присутствии омоновцев), на вопросы отвечал кратко: «Не я стрелял». — «А кто?» — «Домников» — «Где он?» — «Не знаю». — «Где Сидоров?» — «В Москве». — «Как его там найти?» — «Не знаю». Затем внимательно прочитывал протоколы допросов. Климов вкладывал ему в растопыренные пальцы ручку и он, звеня наручниками, выводил:

«С моих слов записано правильно. Ахаев».

Он продолжал повторять свои показания и тогда, когда следствие выяснило: те, при ком они с Поляковым числились телохранителями, были убиты ими. Сидоров — в Москве, Домников — в Сочи.

...Началось все в Новокузнецке с посещения полуподпольного бара, куда приходили только свои и только по звонку. Там было тесновато, но уютно, работала сауна, звучала музыка. Гендиректору «СИТа» это заведение приглянулось, и он решил включить бар в сферу своего влияния. Но бармен заупрямился. Нужно было его проучить, и однажды у него пропал автомобиль. Следователь Кемеровской облпрокуратуры Любовь Орлина, приезжавшая из Новокузнецка в Сочи по этому делу, рассказывала мне, удивляясь: преуспевающая фирма, громадные доходы, казалось бы, чего еще?! Нет, понадобился бар. Знал ведь: бар опекает фирма «Четерс», вложившая в него деньги, но это только распалило амбиции Сидорова.

Наказанный бармен намек понял. Попросил прислать «крышу». Молодые, бритые наголо качки из службы безопасности «Четерса» обошлись с пришедшим в гости гендиректором «СИТа» и его свитой очень нелюбезно — избив, вышвырнули. Месть не задержалась: на трех автомобилях группа Сидорова с телохранителями подъехала к офису «Четерса», открыла стрельбу. Средь бела дня! Люди, проходившие мимо, кинулись врассыпную, прячась за стоявшие на улице «КамАЗы». Число раненых осталось неизвестным — не все заявили, страшась расправы. Известно лишь, что убитых трое — двое мужчин и одна женщина. Показалось мало: ворвавшись в офис, подожгли все, что горело, затем, развернувшись, помчались к бару. Там их встретили автоматным огнем, пришлось уехать — вообще из Новокузнецка.

На другой день Сидоров снял со счета своей фирмы в банке многомиллионную сумму, вместе с Домниковым и двумя телохранителями тайно отбыл в Москву. Он бежал от сыщиков угрозыска и от людей из охраны «Че-терса», не подозревая, что смерть свою везет с собой. Проявленный им беспредел разбудил дремавшие амбиции телохранителей: «Если он с миллионами, почему мы без них?» В Москве они снимали роскошную квартиру (как выяснилось, у бывшего работника ЦК КПСС). Занимались тайным бизнесом — у них давно действовал канал перепродажи оружия из Приднестровья. Торговали автоматами, гранатометами, даже реактивными снарядами. Пистолеты Макарова, например, идут на черном рынке по тысяче и более долларов. Жили, однако, в столице скромно, зная: телетайпы и факсы органов внутренних дел разнесли по всей России информацию о них вместе с их изображением. В особо людных местах не светились. Заказали фальшивые документы, отвалив крупную сумму, — готовились отбыть в ближнее зарубежье. Беглый гендиректор вдруг стал прижимист — все меньше выдавал денег, все больше ворчал: миллионы на исходе. Но его соратники знали: врет. И заподозрили: а не подумывает ли он об «автономном плавании»?

Это стало толчком к давно созревшей идее: если он, Сидоров, хотел силой взять бар, то почему они не могут силой взять у него миллионы? И однажды, повалив гендиректора на пол, выпустили ему в голову три пули. Через подушку. Так тише. С трупом пришлось помучиться: тело, завернув в полиэтилен, увезли в подмосковный лесок, забросали ветками, а вот голову, облив бензином, пытались сжечь в кастрюле.

Тут выяснилось: с документами не выходит. Решили рвануть в Сочи — там вытрясут деньги из филиала «СИТа», да и Абхазия рядом, можно затеряться в ее разношерстном воинстве беб документов. А в дороге два молодых телохранителя (Ахаеву 29 лет, Полякову — 22) стали поглядывать на Домникова (43 года), дружка Сидорова еще по зоне, с сомнением: да нужен ли он им? В Сочи решили — не нужен.

Ахаев, утверждая на допросах: «Стрелял Владимир Домников», не знал, что следствие уже установило: тот убит до ночной перестрелки. И на видеопленку сняты показания свидетелей, место захоронения, вагончик, в котором они жили. Хозяйка, сдавшая им это жилье, не верила до последнего. У нее, женщины одинокой, завязался роман с Домниковым, почти месяц она твердо верила в его возвращение, а он все это время лежал неподалеку, в каменной выемке, заваленный землей и ветками. Она, как и Ликина, не понимала, с кем связалась. И как же была потрясена, когда, приглашенная на опознание, увидела наконец то, что осталось от Домникова.

ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ НИЧЕГО НЕ СТОИТ.

Самоистребление банды, по мнению Климова, закономерно. Службы безопасности при фирмах превращаются сейчас в такие банды довольно часто: начинают с выбивания долгов, увлекаясь, идут на побочный промысел — вооруженный грабеж, становятся профессиональными убийцами. Из них рекрутируются килеры и бомбисты, сделавшие теракты обыденностью нашей жизни.

Вот почти фантастический эпизод: недавно в Москве милицией была схвачена группа вооруженных до зубов боевиков, рвавшихся в здание на улице Правды, где располагаются редакции нескольких крупных газет. Стали выяснять, кто есть кто. Обнаружили: боевики из службы охраны под лихим названием «Беркут». По заданию одной фирмы они приехали «выбивать» долги у другой, чей офис расположен в этом здании. Среди боевиков под чужой фамилией оказался некий Шинтель, давно разыскиваемый милицией уголовник, на чьем счету несколько трупов.

В МВД я интересовался: кто должен контролировать работу таких служб? Оказалось: милиция. Но ей бы отладить контроль за своими перерожденцами и оборотнями, на других сил не хватает. А службы безопасности при коммерческих структурах тем временем разрастаются. Туда идут профессионалы из той же милиции (нагрузка раз в десять меньше, во столько же раз зарплата больше).

Мне рассказывали: при одной крупной московской фирме (штат — 800 человек) в службе безопасности работают две с половиной тысячи специалистов — по охране имущества и жизни сотрудников, по контрразведке и засылке агентов в конкурирующие фирмы, по технике прослушивания телефонных разговоров... Свой КГБ плюс МВД! Но должен кто-то отсеивать зерна от плевел, действительно охранную службу от почти легально организованного бандитизма. Кто именно? МВД? ФСК? Прокуратура? «Пока мы — статисты, выезжаем, когда лежат трупы, — сказал мне следователь Климов. — Останавливать организацию преступных групп не умеем...».

Но необходимо научиться!.. Иного выбора нет. В столице уже палят из гранатомета по балкону известной певицы, и сыщики, сбиваясь с ног, не могут найти стрелявшего. Все больше без вести пропавших. Все чаще в окрестностях городов из-под снега возникают расчлененные трупы, не поддающиеся опознанию. Страна сползла в уголовный беспредел. В руки же правосудия чаще всего попадают агонизирующие бандитские группы вроде ахаевско-сидоровской. Да и неясно: получат ли они то, что заслужили.

— У нас уже заканчивается следствие по нескольким лидерам преступных группировок, — сказал мне прокурор Центрального района Сочи Александр Казимиров. — Но как суд отнесется к этим делам? Обвиняемые в бандитизме задерживались по Указу Президента о борьбе с бандитизмом на 30 суток. По формальным мотивам суды должны отвергнуть все доказательства, добытые в нарушение УПК, УК и Конституции, и значит — выпустить бандитов на улицу... Но ясно же, по лидерам преступных группировок за три дня доказательств не добудешь, главари чаще всего сами в преступлениях не участвуют. Сажать «шестерок»? Бесполезно. Лидеры наберут новых... Патовая ситуация!

Сложилась она, убежден Казимиров, из-за медлительности законодателей. Госдума в первую очередь должна была принять закон о борьбе с организованной преступностью, внести в устаревший Уголовный кодекс необходимые поправки. Депутаты же не торопятся. Почему? По мнению Казимирова, среди новых парламентариев немало тех, кто был в прежние годы судим. Не за политические убеждения, нет! За взяточничество и коррупцию. Став депутатами на популистской волне (было несложно выдать себя за страдальца от прежнего режима), они тормозят принятие новых законов. Результат? Не только разгул преступности, нераскрытые убийства, взорванные автомобили и офисы. А еще — повальное бегство следователей из прокуратуры и милиции. Невозможно работать, когда преступники смеются на допросах: «Не суетись, начальник, ты арестовал, судья выпустит».

— В США по сто человек дышат в спину каждому полицейскому, готовые занять его место, так высок там их престиж, — говорит начальник следственного отдела УВД Сочи Тайгиб Тайгибов. — А у нас лучшие профессионалы уходят, не выдерживая унижения: около 200 тысяч зарплата, когда захудалый лоточник получает в месяц по 1,5 миллиона чистыми.

— У одной трети наших работников, — объясняет начальник Центрального РУВД Василий Корецкий, — стаж меньше года. Неопытная молодежь! Недокомплект штата — 68 человек. Вакантны должности семи следователей.

— Пока Госдума решает, какие законы применимы к нынешним преступникам, — продолжает Тайгибов, — судьи выпускают их по подписке о невыезде.

— В результате с конца прошлого года, — подтверждает Корецкий, — у нас на 66 уголовников объявлен всероссийский розыск.

По каким маршрутам следуют они сейчас? В каких городах жируют? В кого целятся, затаившись во тьме?

...Да ведь в нас с вами, привыкающих к уличным перестрелкам.

В нас, живущих с притупленным чувством опасности.

(И. Гамаюнов. //Совершенно секретно. — 1994, № 11).

Оглавление.

Особо опасные преступники: Преступления, которые потрясли мир. ПОЧЕМУ ЛЮДИ СТАНОВЯТСЯ УБИЙЦАМИ? ВРОЖДЕННЫЕ ПОРОКИ, ДУРНАЯ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ. ПЛОХИЕ СОЦИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ, В КОТОРЫХ ВЫРОС ИЛИ НАХОДИЛСЯ ПРЕСТУПНИК. ОСОБОЕ, ВНЕЗАПНО ВОЗНИКШЕЕ «ПОГРАНИЧНОЕ» СОСТОЯНИЕ ПСИХИКИ, КОГДА ЧЕЛОВЕК ДЕЙСТВУЕТ В СОСТОЯНИИ АФФЕКТА И НЕ ОТДАЕТ СЕБЕ ОТЧЕТ В СОВЕРШАЕМОМ. ДЛИТЕЛЬНОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ РАССТРОЙСТВО (СУМАСШЕСТВИЕ). ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ «ВЛЕЧЕНИЯ», СУБЛИМАЦИЯ СЕКСУАЛЬНЫХ ЖЕЛАНИЙ, РЕАЛИЗУЕМЫХ В СФЕРЕ РАЗВИТИЯ АГРЕССИИ, НАСИЛЬСТВЕННЫХ СКЛОННОСТЕЙ. СМЕЩЕНИЕ НРАВСТВЕННОЙ ПАРАДИГМЫ, ПРОИЗОШЕДШЕЕ ИЗ-ЗА ВНЕШНЕГО ВНУШЕНИЯ. АЛКОГОЛЬНОЕ ИЛИ НАРКОТИЧЕСКОЕ ОПЬЯНЕНИЕ, СНИМАЮЩЕЕ КОНТРОЛЬ ЗА ПОСТУПКАМИ И СТИМУЛИРУЮЩЕЕ АГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ. УБИЙЦА ОТ БОГА? ЧАСТЬ I. МАССОВЫЕ УБИЙЦЫ. РАВАШОЛЬ. ТАЛААТ-ПАША: «...АРМЯНСКОГО ВОПРОСА БОЛЬШЕ НЕТ». ТЕЛЕГРАММЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ. «Я УБИЛ, НО НЕ ЯВЛЯЮСЬ УБИЙЦЕЙ». БЕЗУМНЫЙ ИЗБАВИТЕЛЬ. «САДИСТ, НУЖДАЮЩИЙСЯ В МАССОВОЙ БОЙНЕ...». ДЕЛО ПИТЕРА МЕНТЕНА. СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ. СЛУЧАЙ С САМОЛЕТОМ DC-3. «ЖЕНЩИНА, НА КОТОРУЮ НИКТО НЕ ОБЕРНЕТСЯ...». «УБИЙСТВЕННАЯ» СТРАСТЬ. Я ГЕНРИХ ГИММЛЕР... УСТАШСКИЙ МИНИСТР СМЕРТИ. БЕГСТВО. ПО СЛЕДАМ ПРЕСТУПНИКА. ПОЛЕТ БЕЗ ПРИЗЕМЛЕНИЯ. ДРАМА, КОТОРАЯ ПОТРЯСЛА МИР. БАНДИТЫ И ЗАЛОЖНИКИ. БАНДА ЯШКИЯНЦА. «В АВТОБУСЕ ЗАЛОЖНИКИ... ДЕТИ...». «ЯШКИЯНЦ НЕ ДУРАК...». ОПЕРАЦИЯ «ГРОМ». ДЕТИ НА ВЫНОС. Свидетельства. Технология. Заказчики. Мотивы. Спасательный круг. Правоохранительные метания. Заказ на уничтожение. ЧАСТЬ II. УГОЛОВНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ. УСТРИЦА, ВСКРЫТАЯ ТЕСАКОМ, ИЛИ ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ГЕНРИ МОРГАНА. ДОМИНИК КАРТУШ — «НЕПОБЕДИМЫЙ». МАЛАЙСКИЙ «ПРИНЦ ПИРАТОВ». КАК ДОБЫВАЕТСЯ НАСЛЕДСТВО. «СИМОРСКИЙ КАРНАВАЛ ПРЕСТУПЛЕНИЙ». ДЕЛО БРАТЬЕВ РЕНО. НЕД КЕЛЛИ И ЕГО ШАЙКА. ЧЕЛОВЕК-САТАНА. БИЛЛ ЛОНГЛИ — «УБИЙЦА НЕГРОВ». «ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ ЗАКОННОГО ПОВЕШЕНИЯ В ОКРУГЕ ЛИ...». БРИТВА СРЕДИ УЛИК. СОНЬКА ЗОЛОТАЯ РУЧКА. «ВЕТОШНЫЙ КУРАЖ». СТРАШНАЯ ДРАМА В ЛИГОВЕ. БЛУД НА КРОВИ. СТРИХНИН для.. КРОВАВАЯ РАЗВЯЗКА. СЪЕДЕН НА САХАЛИНЕ. «О, ЛЮСИ!..». «Я ТАК ЖЕ НЕВИНОВЕН, КАК ХРИСТОС...». САДИСТ. СКАЛЬПЫ. САШКА-СЕМИНАРИСТ. КОШЕЛЕК ЛЕНИНА. ЛЕНЬКА ПАНТЕЛЕЕВ — ГЛАВАРЬ БАНДЫ ГРАБИТЕЛЕЙ И УБИЙЦ. ЧУДОВИЩНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПЕТРОВА (КОМАРОВА). УБИЙСТВО МАЛЕНЬКОЙ ВЕРЫ ПЭЙДЖ. ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО В «ЭРМИТАЖЕ». ПОСЕЩЕНИЕ «ЭРМИТАЖА» ПОЛИЦИЕЙ. НОВЫЕ ЖЕРТВЫ И НЕПРЕДВИДЕННАЯ РАЗВЯЗКА. ЛУИС БУХАЛТЕР: «„.МАМА МНЕ ГОВОРИЛА: «ТЫ МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЛЕПКЕЛЕ». ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВАРЬ «КОРПОРАЦИИ УБИЙСТВ». КУРТ ВАННОВ. ПРИСВОЕНИЕ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ. «ЯСНОВИДЯЩИЙ» ХАНУССЕН. ТРЕВОГА В НОЧЬ СО 2 НА 3 НОЯБРЯ 1940 ГОДА. 28-ЛЕТНИЙ ИРЛАНДСКИЙ СОЛДАТ ИЗ «СИФОРТСКИХ КАЗАРМ». ДЕЛО ЯПОНСКИХ визиток. УБИЙЦА С ЛИЦОМ РЕБЕНКА. СМЕРТЬ ПРИШЛА ПО ПОЧТЕ. «ГРАФ» ФОН ГАЛАЦ. ЧЕРЕЗ 10 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ. ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ НА СТАКАНЕ. АЛЬ-КАПОНЕ ИЗ ПФАЛЬЦА. НОВЫЙ ГОД ПО-ГАНГСТЕРСКИ. ОПЕРАЦИЯ, НЕ УКРАСИВШАЯ ИСТОРИЮ УГОЛОВНОЙ ПОЛИЦИИ. УБИЙСТВА СЕКСУАЛЬНОГО МАНЬЯКА. ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ СОЛДАТ В ЛЕБАХЕ. «ГОРЯЧИЙ» СЛЕД. КАВКАЗСКИЙ ДЕТЕКТИВ, ИЛИ ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТЫ ИЗ ЖИЗНИ ЗНАМЕНИТОГО ПРЕСТУПНИКА. ЛЕГЕНДЫ О ДУРУ. ПОБЕГ, ИЛИ НАЧАЛО КОНЦА. «НОЧНОЙ ЦАРЬ МЕЛЕКЕССА». ПРЕДСМЕРТНОЕ ПИСЬМО. ПУЛЯ ДЛЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ. «ПАПА» ВОЗВРАЩАЕТСЯ. ГВАРДИЯ «ПАПЫ» СНОВА В БОЮ. «ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО» НЕ ТАК УЖ ПРОСТО СКУШАТЬ!.. «ХИРУРГ» ИЗ НОВОЙ ГУТЫ. ПУЛЯ из тьмы. КРОВАВЫЙ СЛЕД. ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ НИЧЕГО НЕ СТОИТ.