Освобожденный Эдем.

1. НАУЧНО ОБОСНОВАННЫЙ КОНЕЦ СВЕТА.

Братство каменных топоров.

Представление о цивилизации появилось еще в ХVIII веке, однако по-настоящему в историческую науку его ввел Арнольд Дж. Тойнби1[1] для обозначения специфических сущностей, через которые выражает себя история.

Этот термин имеет в современном языке три значения.

Во-первых, под «цивилизацией» мы понимаем глобальную общечеловеческую цивилизацию, зародившуюся вместе с первыми социальными отношениями более миллиона лет назад и существующую по настоящее время. Единство этой цивилизации обеспечивается с одной стороны биологическим единством вида хомо сапиенс, имеющим единую генетику, физиологию, психику, а с другой — едиными, по-видимому, универсальными законами происхождения и развития материального мира.

Во-вторых, под «цивилизациями» мы понимаем исторически сложившиеся сверхкультуры, крупные этнические агломерации, обладающие ярко выраженным своеобразием и объединенные общим ментальным полем. Скажем, «китайская цивилизация», «индийская цивилизация», «российская цивилизация», «северо-американская цивилизация». В этом смысле термин «цивилизация» понимал и сам Тойнби, писавший о рождении и гибели подобных социокультурных образований1. Драматическое взаимодействие их создает сюжет мировой истории.

И, наконец, термином «цивилизация» часто обозначают совокупность материальных и технологических средств, созданных человечеством в процессе его развития. В данном случае «цивилизация», фактически — техносфера, выступает как объектная, вещественная основа существования и в таком качестве противопоставляется совокупности интеллектуальных, художественных и метафизических средств, обозначаемых, в свою очередь, как «культура».

Понятно, что последнее определение скорее метафорическое. Оно отражает вечную оппозицию материального и духовного. Что же касается глобальной человеческой цивилизации, то онтологическое единство ее проявляется уже на самых ранних этапах развития.

В частности, техносфера, «искусственная среда» глобальной цивилизации, которая тоже начала образовываться более миллиона лет назад — с того самого времени, когда архантропы, древнейшие человеческие существа, даже внешне еще не слишком похожие на современного человека, стали пользоваться первыми орудиями труда, строить жилища, — демонстрирует явную технологическую однотипность материальных культур. Те же каменные топоры, позволившие первобытному человеку перейти к активному освоению мира, хоть и возникли независимо друг от друга: в разных местах обитания древних людей, в разные, иногда отстоящие на тысячелетия хронологические периоды, однако при всех отличиях материала и, видимо, способов изготовления представляли собой один и тот же механический инструмент, предназначенный для выполнения сходных технических операций. Ничего принципиально иного человеком создано не было. Аналогичное утверждение можно сделать и в отношении первых копий, глиняной посуды, лука и стрел, меча, сохи, колеса, письменности, позволившей фиксировать опыт, накопленный предыдущими поколениями, то есть в отношении всех крупных исторических инноваций, которые, по замечанию Мераба Мамардашвили, заключали в себе последующий «горизонт возможностей»2. Они точно также возникли в разных местах земли, при разных обстоятельствах, в разное время, но при всем достаточно очевидном несходстве во второстепенных деталях, точно также являли собой единые формы глобальной материальной культуры.

Более того, история поставила уникальный эксперимент, показывающий, что едина не только материальная, но и социальная природа глобальной цивилизации.

Испанцы, высадившиеся в эпоху Великих географических открытий на побережье Южной Америки, были поражены, наткнувшись в дебрях лесов и памп на громадную империю инков, по размерам и численности превосходящую многие империи Старого Света. Причем позднейшие исследования, проведенные уже учеными ХХ века, показали, что эта империя, Тауантинсуйу (на языке кечуа — «четыре стороны света»), как будто копировала своим устройством древние цивилизации Шумера, Египта, Китая3. Во главе империи стоял Верховный Инка, которому принадлежало все — вплоть до последнего клочка земли, обрабатываемого нищим крестьянином, империя имела изощренную бюрократию в виде армады чиновников, взирающих за порядком, сложную юридическую систему, пронизывающую буквально все стороны общества, систему связи в виде специальных гонцов, передвигающихся по специальным дорогам. Там уже существовало узелковое (веревочное) письмо, вполне пригодное для счета и государственного контроля, и начинало возникать письмо иероглифическое. Даже архитектура в виде ступенчатых пирамид, амфитеатров и крепостей как будто была перенесена сюда из Месопотамии, Древнего Рима или Египта. И если учесть, что до высадки здесь европейцев в ХVI веке какие-либо значительные контакты между материками, разобщенными тысячами километров океанских просторов, были исключены, — во всяком случае, мы ничего о таких контактах не знаем, — то остается предполагать, что локальные цивилизации на Земле, даже зарождаясь изолированно, в разных точках планеты, все равно развивались по общей схеме, будто разворачивая во времени единый исторический замысел.

Вряд ли «замысел» этот имеет сугубо провиденциальный характер, представляя собой реализацию божественной воли, как это обычно трактуют мировые религии, или развертывание некой абсолютной идеи, что — уже в светских координатах — предполагает концепция Гегеля. Скорее всего, дело обстоит проще. Единство исторического развития обеспечивается материальным единством Вселенной. А материальное единство Вселенной, в свою очередь, — единством ее физического происхождения.

Если придерживаться теории «Большого Взрыва», утверждающей, что пространство и время возникли из общей (материальной) точки путем ее стремительного расширения (а такая теория с момента открытия реликтового излучения считается подтвержденной), то можно с достаточной долей уверенности полагать, что и все развитие, во всех его формах, порожденное этим «первичным толчком», осуществляется по единым законам. Они должны быть в принципе одинаковыми и для унигенеза, представляющего собой эволюцию нашей Вселенной, и для биогенеза, выраженного развитием всех живых форм на Земле, и для социогенеза — исторической трансформации социальных структур.

Законы эти, конечно, по-разному представительствуют на разных уровнях бытия, они по-разному опосредованы структурами, возникающими на разных этапах развития, и вместе с тем они пронизывают собой всю глобальную онтологию и превращают ее в единый иерархический нарратив.

Подобие локальных цивилизаций, их техногенный и социальный изоморфизм, свидетельствует о том, что такие законы реальны (имеют физический смысл) и значит могут быть сформулированы на языке точных понятий.

Время и Дао.

Однако подобие локальных цивилизаций вовсе не означает их полного конфигурационного совпадения. Локальные цивилизации различаются между собой по типам культур, которые, в свою очередь, отражают соответствующий им тип трансценденции.

Под трансценденцией мы в данном случае понимаем комплекс предельных метафизических представлений о происхождении, устройстве и назначении мира, выраженных, как правило, в религиозной форме. Распаковка трансценденции порождает начальные аксиологические координаты и тем самым создает специфику цивилизационного бытия.

На наш взгляд, можно выделить время-ориентированные и дао-ориентированные цивилизации.

Первые опираются на представление о «внешнем боге», то есть боге, существующем вечно, сотворившем наличный мир, который уже с момента возникновения устремлен к своему творцу. В таких цивилизациях рождается «сюжетное время» (К. Ясперс называл его «осевым»), то есть время, образующее не замкнутый цикл, где невозможно определить ни конца, ни начала, а последовательность событий, не имеющих исторического повтора. Таков, в частности мифологический сюжет христианства: сотворение мира — создание человека — жизнь в раю — грехопадение — земная жизнь — второе пришествие — пусть к спасению — Армагеддон — Страшный суд — Конец света, означающий слияние мира с богом. Время здесь, разумеется, все равно течет «из вечности в вечность» и тем не менее имеет очевидную векторную направленность. Это, в свою очередь, порождает представление о прогрессе — последовательном развитии, сознательном преобразовании мира. А все вместе создает так называемую внешнюю трансценденцию. Цивилизация в этом случае становится экстравертной: она непрерывно пытается выйти за пределы самой себя, что выражается, с одной стороны, в постоянной экспансии, пространственном наращивании уже имеющихся цивилизационных структур, а с другой стороны — в «вертикальном развитии», столь же постоянном стремлении выйти на более высокий техносоциальный уровень. Внешней трансценденцией обладает, например, современная западная (европейская, евро-американская) цивилизация, что и обуславливает более высокую, по сравнению с другими мировыми культурами, скорость ее развития. Заметим, что экстравертные цивилизации, как правило, обращены в будущее, а потому подвержены всем неожиданностям, которые оно приносит.

Дао-ориентированные цивилизации обладают совершенно иными качествами. Они опираются не на «внешнего бога», а на «внутреннюю истинность мира», бытующую изначально. Иными словами, — на дао, трансцендентальную сущность, не поддающуюся аналитическому определению. Бог здесь не является, творцом всего. Напротив, он сам порождается миром как воплощение этой истинности. Так был порожден Будда, первоначально являвшийся человеком и ставший богом лишь после внезапного мистического прозрения. Так были частично обожествлены Конфуций и Лао-Цзы, тоже первоначально являвшиеся обычными смертными. Время в подобных цивилизациях остается замкнутым: архаическим, «древним временем» повторяющихся сельскохозяйственных круговоротов. Цикл мог быть расширен до двенадцати или до шестидесяти лет, до двухсот, до трехсот, даже до нескольких тысячелетий, но он все равно оставался циклом, возвращающим бытие к исходной точке. Поэтому представление о развитии в этих цивилизациях выражено довольно слабо. Трансценденция тут устремлена внутрь, к истине, и почти не проявляет себя во внешней экспансии. С точки зрения постороннего наблюдателя, такие интравертные цивилизации выглядят «оцепенелыми». Они не столько осознанно следуют по пути технологического прогресса, сколько побуждаются к тому неумолимым ходом истории. Эти цивилизации обращены не в будущее, а в прошлое, и потому, как правило, не готовы к крупным цивилизационным преобразованиям.

Примером интравертных цивилизаций могут служить культуры Китая, Индии и Японии (по крайней мере до «эпохи Мэйдзи», когда Япония начала инсталлировать в национальный менталитет европейскую трансценденцию), культуры Вьетнама, Кореи, Монголии и некоторых других стран.

Причем для разделения трансценденций имеются веские основания. Разные трансценденции выражают собой разные стороны человеческого сознания. В психике человека одновременно присутствует и коллективное восприятие мира, когда человек практически не осознает своего индивидуального бытия и потому полностью включен в «коллективное бессознательное» (такой тип сознания присущ племенному, первобытному социуму), и наряду с этим — личное восприятие мира, когда человек полностью или частично осознает свое конкретное, неповторимое бытие, и тем самым выделяется из коллектива как самостоятельный индивидуум. В этом случае он уже формирует свои личные интересы, и они не всегда совпадают с коллективными интересами социума.

Расхождение обоих типов сознания, как впрочем и связанное с ними расхождение «двух времен», проявлялось, по-видимому, довольно давно, но цивилизационно начало оформляться лишь в VII–VI вв. до нашей эры, в период, который можно смело назвать «эпохой пророков», потому что тогда в разных регионах Земли практически одновременно, что уже само по себе представляет одну из величайших загадок истории, появились Конфуций и Лао-Цзы в Китае, Заратустра в Средней Азии и Будда в Индии, а правитель Древних Афин Клисфен, пришедший к власти в результате народных волнений, впервые в мире заложил основы демократического правления.

Конфуцианство, даосизм и буддизм, гармонизирующие вселенную за счет подчинения человека текущей реальности, образовали «восточную» (внутреннюю) трансценденцию, основанную на коллективном сознании, и, соответственно, привели к появлению социумов коллективистского (тотального) типа. Государственные интересы в таких социумах всегда преобладают над личными, а человек рассматривается лишь как средство для достижения незыблемой социальной гармонии.

С другой стороны, зороастризм, в котором появились первые представления о линейном времени, как впрочем и об индивидуальном человеческом выборе и личной ответственности вообще, и перешедшие оттуда в христианскую парадигму, соединившись с греческими представлениями о демократии, породил западную (внешнюю)трансценденцию, где гармонизация человека с реальностью достигалась, напротив, за счет подчинения реальности человеку. Это в последствии привело к появлению социумов индивидуалистского (либерального) типа, где права личности ставились выше прав государства, а последующая распаковка этого базисного конструкта породила и структуры демократии, и динамику свободного рынка.

Вместе с тем, экстравертные и интравертные цивилизации вовсе не представляют собой полностью разобщенные, несовпадающие друг с другом ветви эволюции общества. Европейская (западная) трансценденция вполне совместима с государством «тотального типа». Это ярко продемонстрировали мессианские империи Третьего Рейха и СССР, а также недолговечная империя Восходящего солнца, разбуженная именно европейской доктриной развития и прогресса. Локальные цивилизации, как уже говорилось, лишь социализируют разные грани единой человеческой психики, и потому все существующее ныне многообразие больших и малых культур расположено между этими двумя крайними цивилизационными состояниями.

Другое дело, что западная трансценденция социализировалась значительно быстрей, чем восточная. Представление о прогрессе, рождаемое сюжетным временем, в свою очередь порождало сопряжение технических инноваций. В результате они не оставались разрозненно-изолированными, как в восточных культурах, а непрерывно конвергировались европейским сознанием в новое цивилизационное качество.

Китайцы, как известно, изобрели компас почти на тысячу лет раньше, чем он появился в Европе, порох они использовали для устройства праздничных фейерверков задолго до открытия его в ХIV веке Бертольдом Шварцем, также очень давно овладели плавкой металлов и составлением карт, а китайские многопалубные корабли, по свидетельству некоторых историков, уже на заре нашей эры могли принимать на борт по тысяче и более человек. Фантастические показатели по сравнению с первыми европейскими морскими судами. И тем не менее, эти дополняющие друг друга технические инновации не были своевременно совмещены, и потому не китайские «клыки» и «драконы» начали географическое освоение мира, а утлые каравеллы Колумба, Магеллана, Писсаро, Васко да Гамы, несущие артиллерию, неизвестную народам Южных морей. Не Китай и не Япония проникли в Северную Америку, до которой им, кстати, плыть было нисколько не труднее, чем из Европы, а английские, французские, голландские и немецкие эмигранты приступили к освоению пустынного — с европейской точки зрения — континента. Китай не сделал попытки продвинуться даже в граничащие с ним районы Южной Сибири, оставив эти территории будущему Российскому государству.

В исторически короткий период Европа колонизировала не только Северную Америку, где ей противостояли слабые в техническом отношении, разрозненные индейские племена, но и Южную Америку, сокрушив могучие империи ацтеков и инков, большую часть Юго-Восточной Азии, включая Индию, почти всю Африку, Ближний Восток и образовала жизнеспособные поселения даже в далекой Австралии.

Эта грандиозная по своим масштабам экспансия представляла собой материализацию специфически европейского «сюжетного» времени. Именно она, выраженная технологически, вывела сначала Европу, а потом и Соединенные Штаты в число лидирующих индустриальных держав, сделала мировую историю по преимуществу европейской и обеспечила опережающее развитие всего христианского цивилизационного ареала.

Не затрагивая сейчас политического измерения данной проблемы, не касаясь ее нравственных или социальных аспектов, можно заметить, что такое опережающее развитие западной цивилизации, ее более быстрое по сравнению с цивилизациями Востока (а ныне — и Юга) прохождение по ступеням прогресса, позволяет рассматривать «западный путь» как своего рода модельный во всемирной истории, как этапы филогенеза, общие для всего человечества.

Золотые ступени.

Попытки постичь внутренние законы истории, выделить в хаосе бытия некую логику предпринимались с давних времен. Теорий исторического процесса существует неисчислимое множество. История понималась и как непрерывное нисхождение от совершенного Золотого века к нашему времени (Гесиод, Сенека, Флоренский), и как чередование циклов, которые постоянно сменяют друг друга (Платон, Аристотель, Полибий, Вико), и как линейное продвижение к будущему, основанное на достижениях науки и техники (Европейское Просвещение), и как последовательность особых общественно-экономических состояний, стремящихся к идеалу (марксизм), и как движение вверх по сужающейся спирали (Гегель), и как стягивание, конвергенция всего и вся в единую точку, которая есть бог (Тейяр де Шарден), и как «сумма цивилизаций», переживающих одни и те же стадии возникновения и упадка (Шпенглер, Тойнби), и как взрывы пассионарности, связанные с активностью Солнца (Л. Гумилев).

По сути, это все были описательные концепты, разные фенотипические отражения более глубоких закономерностей. Генетику исторического развития они не затрагивали.

Самые примерные очертания таинственного механизма начали прорисовывать лишь с середины ХХ века, когда был прояснен ряд важных моментов, легших в фундамент последующих теоретических построений.

Прежде всего был осознан векторный характер истории. В свете современных воззрений о происхождении и развитии нашей Вселенной история предстает уже не как хаос случайных событий и фактов, не как кластер пульсаций, которые спонтанно вспыхивают и угасают, не как толща наслаивающихся друг на друга однообразных повторов, а как длительный закономерный процесс, неуклонно разворачивающийся из прошлого в будущее. Собственно, о направленности времени говорил еще Ньютон, считавший, правда, этот факт данностью, не требующей доказательств. Однако лишь понимание принципиальной необратимости процессов развития позволило английскому астрофизику Стивену Хокингу, выражая проблему метафорически, написать о существовании трех «стрел времени». Во-первых, это стрела термодинамическая: направление времени, в котором возрастает беспорядок, то есть увеличивается энтропия. Во-вторых, это стрела психологическая: направление времени, в котором мы помним прошлое, а не будущее. И в-третьих, это стрела космологическая: направление времени, в котором Вселенная расширяется, а не сжимается4.

Векторность истории, впрочем, не означает возрождение «жесткого детерминизма», рассматривающего историческую механику как однозначное, последовательное сцепление причин и следствий. Это, скорее, обобщенная, суммарная векторность, выводящая за скобки «квантовые эффекты» (неопределенность) социального мира.

Векторность также не означает возрождение телеологии. Наличие у истории направления вовсе не влечет за собой обязательного признания цели. История вполне может быть направлена «в никуда», и представление о цели ее — лишь эхо «взгляда из бесконечности».

Другим опорным моментом, позволившим по-иному взглянуть на историю, стала общая теория систем, основы которой в тридцатых годах прошлого века заложил Людвиг фон Берталанфи.

Для нас здесь важны следующие акценты.

Во-первых, под системой понимается целостность, не сводимая к простой сумме ее частей. Система — это структура, дополненная взаимодействием своих элементов. Именно потому, кстати, историю (социогенез) нельзя представлять только как совокупность событий и фактов, следует учитывать и ее «невидимую» функциональную составляющую.

Во-вторых, системы иерархичны: каждая точка системы тоже может рассматриваться как система. Правда, такая система может иметь и нулевую размерность, однако это зависит уже от уровня аналитического рассмотрения.

И в третьих, законы даже очень сложных систем по существу изоморфны, они одинаковы для систем всех видов, типов и классов: химических, физических, биологических, социальных, Сколь бы ни была выражена специфика конкретной системы, онтология ее все равно вырастает из универсальных закономерностей.

Последнее утверждение имеет особенное значение. Оно позволяет, хотя бы отчасти, преодолеть давний разрыв между естественными науками и гуманитарными. Возможно, даже между «точным» (научным) знанием и знанием метафизическим, поскольку любое метафизическое построение тоже является своего рода системой.

Это имеет прямое отношение к социогенезу. Если рассматривать глобальную человеческую цивилизацию именно как систему, подчиняющуюся всем системным законам, а локальные цивилизации, исторические или современные, как условно выделенные подсистемы этой системы, то становится понятной общность, «заданность»5 основных цивилизационных форматов: первоначально она вырастает из системной общности мира, а далее, по мере развития коммуникаций, включается взаимный механизм конвергенции: цивилизации начинают сближаться, воздействуя друг на друга.

Иными словами, локальные цивилизации находятся как бы в поле глобальной (общечеловеческой) цивилизации, которое неизбежно поляризует их собственные параметры. Модельность западной цивилизации, внедрение ее паттернов по всему миру, наблюдаемое сейчас, есть просто следствие более высокого положения Запада в иерархии глобальной цивилизации. Гармонизирующая трансляция идет сверху вниз.

Далее, в развитии сложных систем, независимо от их принадлежности к системам физическим, биологическим или социальным, можно выделить два фундаментальных процесса, взаимодействующих друг с другом и определяющих судьбу каждой системы: дифференциация, то есть непрерывное возрастание внутреннего многообразия, и интеграция, то есть такое же непрерывное сведение этого многообразия в некую целостность. Причем решающее значение имеет баланс. Если преобладает интеграция, система находится в устойчивом состоянии, пусть даже, согласно воззрением синергетики, это состояние устойчивого неравновесия. Если же начинают преобладать процессы дифференциации, то с определенного момента система может утратить свою целостность.

Тогда перед ней открываются три онтологические возможности:

Система гибнет, перестает существовать вообще.

Система разделяется на несколько «дочерних» систем, которые продолжают развитие по тем же законам.

Система трансформируется в некую новую целостность, то есть переходит на более высокий структурный уровень.

Более подробно мы будет говорить об этом несколько позже, а пока заметим, что вторая и третья возможности совместимы. Трансформацию тоже можно рассматривать как образование «дочерней» системы, как такое ее разделение, при котором все версии, кроме единственной, оказываются «пустыми».

Во всяком случае, ясно, что в развитии любой сложной системы, понимаемом, напомним, как процесс векторный, разворачивающийся во времени, можно обозначить периоды целостности, когда система сохраняет свою структурную индивидуальность, и периоды трансформации, когда эта индивидуальность преобразуется. Периоды целостности могут сопровождаться количественным ростом системы, ее масштабированием, экспансией в окружающую среду, однако структурный образ системы, ее функциональный гештальт, остается одним и тем же. Периоды трансформации, напротив, сопровождаются перестройкой всех внутренних структурно-функциональных координат системы, разборкой старых структур и возникновением новых. В классической диалектике это называется переходом количества в качество.

Данный тезис хорошо иллюстрируют известные нам формы развития.

Скажем, унигенез, развитие материальной Вселенной осуществляется одновременно в двух направлениях. Во-первых, экспансия (горизонтальная составляющая): простое распространение уже существующих материальных структур во всем доступном пространстве. Вселенная в этом случае разворачивается как рулон обоев, где сколь угодно сложный рисунок в виде галактик, звезд, планетных систем, тем менее, механически повторяется. И, во-вторых, собственно развитие, (вертикальная составляющая), представляющее собой усложняющуюся и, видимо, необратимую эволюцию материальных форм: Большой взрыв — виртуальное состояние вселенских координат — антропная конфигурация их (та, которая существует сейчас) — образование межзвездного газа — образование из него звезд и галактик — образование планетных систем, спутников, астероидов.

Аналогичная картина наблюдается и в биогенезе. Всякий существующий вид, от амеб до высших приматов, стремится заполнить собой практически все пригодное для него экологическое пространство, и его экспансия, обусловленная, видимо, теми же внутренними причинами, что и экспансия неживой материи, ограничена лишь давлением экологически смежных видов. С другой стороны, вертикальная составляющая биогенеза, то есть то, что мы называем эволюцией растительного и животного мира, также образует ясные структурные фазы (рыбы — амфибии — пресмыкающиеся — птицы — млекопитающие), каждая из которых тоже представляет собой качественно иное по отношению к предыдущему структурное состояние.

Можно полагать, что сходным образом дело обстоит и в социогенезе, то есть в развитии структурно-функциональных форм глобальной человеческой цивилизации. Социомеханика — комплекс представлений об эволюции социальных систем — позволяет рассматривать историю человечества именно как последовательную смену различных цивилизационных фаз6.

Согласно наиболее популярной сейчас доктрине Э. Тоффлера, можно выделить три таких фазы, обладающих собственными параметрами: аграрная, символом которой является мотыга, промышленная, символ которой — сборочный конвейер, информационная, ее символ — компьютер7.

На наш взгляд, это слишком крупные таксономические единицы. Удобнее пользоваться теми историческими периодами, которые в свое время были выделены марксизмом — разумеется, освободив их от идеологической упаковки. Перед аграрной фазой добавить архаическую, которая характеризуется присваивающей экономикой (охота и собирательство), а от самой аграрной фазы, которая у Тоффлера чересчур велика, отделить период Средневековья, где впервые в европейской истории утверждается глобальная трансценденция (христианство).

Тогда последовательность исторических фаз будет выглядеть следующим образом: архаическая фаза (символ — каменный топор), аграрная фаза, заканчивающаяся вместе с античностью, (символы — плуг и меч), фаза средневековья (символ — икона), индустриальная фаза (символы — механизм и машина), информационная фаза, которую иначе можно назвать когнитивной (символ — компьютер).

Символика фаз, конечно, весьма условна. Она отражает лишь знаковую, эмблематическую, «внешнюю» суть каждого исторического периода: то, что является для него наиболее характерным. Однако сами фазы (онтологические периоды) в истории несомненно наличествуют и образуют собой ступени, по которым медленно, но неуклонно продвигается единая человеческая цивилизация.

Причем, поскольку фазы эти структурно несовместимы, поскольку каждая представляет собой самостоятельную функциональную целостность, то и движение между ними носит революционный, скачкообразный характер: практически все наблюдаемые параметры терпят при этом разрыв первого или второго рода — функции, которые описывают эти параметры, теряют либо непрерывность, либо дифференцируемость.

По аналогии с агрегатными превращениями вещества (твердое — жидкое — газообразное — плазменное), известными физике, такой процесс можно назвать фазовым переходом. Суть явления здесь та же самая: «историческое вещество», сохраняя свой первоначальный состав, приобретает иное агрегатное состояние.

Иными словами, фазовый переход представляет собой системную катастрофу: демонтаж практически всех старых цивилизационных структур и возникновение новых. Исторически он означает крушение прежнего социального мироустройства. В координатах обыденного человеческого сознания это как раз и воспринимается как конец света.

Восток и Запад.

Используя одно из определений культуры, можно сказать, что цивилизация есть «присущий виду hоmо внебиологический способ решения общебиологических проблем»8. В силу каких-то причин, сущность которых мы пока обсуждать не будем, вид hоmо sарiеns обрел сознание и тем самым — способность к созданию искусственной, технической и социальной, среды, которая, в свою очередь, начала опосредовать его связи с природным миром.

Так возникла цивилизация.

Ее можно определить как стратегию выживания человечества. Локальные цивилизации — это локальные стратегии, «ограниченные во времени и пространстве»8. Глобальная цивилизация — это, соответственно, стратегия планетарных масштабов, охватывающая собой все человечество.

Причем развертывание подобной стратегии должно, разумеется, подчиняться теореме К. Геделя «о неполноте знания», сформулированной еще в 1931 г. Теорема Геделя, если излагать ее в самых общих чертах, гласит, что любая достаточно сложная математико-логическая система (а такой сложной системой можно считать и цивилизацию) содержит в себе по крайней мере одно утверждение, которое не может быть ни доказано, ни опровергнуто средствами самой системы. Для решения этой проблемы необходимо введение новой аксиоматики, создание метасистемы, в рамках которой данное положение может быть доказано/опровергнуто. Но тогда неизбежно возникнет еще одно утверждение, требующее для своего доказательства системы более высокого уровня.

Фактически, теорема Геделя выражает бесконечность процесса познания, который не может быть остановлен созданием никакой самой общей теории. Применительно же к нашей теме это означает, что перед глобальной цивилизацией, на каком бы уровне развития она ни была, обязательно возникнет проблема, которую существующими средствами решить невозможно. Для преодоления трудности потребуется введение новых технологий, новых социальных идей, то есть переход цивилизации на более высокий системный уровень. Если проблема сугубо внешняя, мы получаем «проекцию Тойнби»: реакцию цивилизации по типу «Вызов — Ответ». Если проблема сугубо внутренняя — «марксистскую проекцию» (противоречие между производительными силами и производственными отношениями). В «эволюционной проекции», выросшей из дарвинизма, мы имеем сочетание обоих факторов: внешнее противоречие создает среда обитания, внутреннее — социальный мутагенез, накопление случайных, ненаправленных социогенетических изменений.

В любом случае, инновационный процесс является обязательным условием выживания цивилизации. Разные исторические периоды, разные целостности отличаются друг от друга именно инноватикой. Принципиальная новизна — это критерий, позволяющий выделять главное, оперировать сущностями истории, выстраивая универсальную механику бытия.

Кратко охарактеризуем с этой точки зрения известные нам цивилизационные статусы.[2]

В архаической фазе основными формами экономической жизни являются собирательство и охота, то есть, стратегический пищевой ресурс добывается обычными для животного мира методами и средствами. Вместе с тем, человек разумный занимает здесь уникальную экологическую нишу «дневного хищника». Это означает, что в связи с некоторыми его физиологическими особенностями, он имеет возможность охотится в светлое время суток. Тем самым он имеет преимущество перед другими крупными хищниками, ведущими в основном ночной образ жизни.

Однако механизм распределения пищи носит в архаической фазе носит уже не животный, а социальный характер. Не случайно некоторые ученые определяют человека разумного именно как единственный биологический вид, представители которого способны делиться добычей. Охотники, образовавшие к этому времени особую профессиональную группу, кормят все племя, по-видимому, без заметных привилегий для «кровных родственников». Это дает возможность не только поддерживать простое существование социума (то есть, «оплачивать» его атрибутивные функции — познание, обучение, управление), но и совершенствовать имеющиеся хозяйственные механизмы. Постепенно охота — сугубо животный способ обеспечения жизни — становится лишь вершиной общественного экономического айсберга. В распоряжение первобытных людей поступают все более и более совершенные орудия труда — с этой точки зрения «кровью» архаической присваивающей экономики являются обработанные кремни. Усложняются способы охоты и способы управления ею, деятельность охотников получает особую «магическую» поддержку. А это, в свою очередь, приводит к первичному зарождению религии и искусства.

Меняется место человека и в трофической пирамиде. Как субъект охоты он еще остается животным, подверженным всем рискам такого образа жизни, но он уже перестает быть пассивным объектом ее и это принципиально меняет его отношение к миру. Социальная система, даже в самом начальном виде «первобытного стада», реагирует на любую агрессию практически как единое целое, а такое «целое» оказывается хищникам не по зубам. В результате в архаической фазе человек выпадает почти из всех пищевых цепей: он перестает рассматриваться как значимый пищевой ресурс даже наиболее крупными хищниками. Более того, со временем эти хищники сами оказываются объектом охоты первобытных людей.

Иными словами, в этот период человек совершает восхождение на вершину трофической пирамиды. Он превращает все компоненты текущей экосистемы в свой пищевой ресурс и из «дневного хищника» превращается в «хищника абсолютного». Такие «хищники», например зоопланктон, стрекозы, плотоядные динозавры, способны «проедать» экосистему насквозь, разрушая ее или, по крайней мере, выводя из состояния равновесия9.

Демографическая статистика архаической фазы в небольших временных интервалах имеет колебательную природу, характерную в основном для видов — компонентов стабильных экосистем. Если же усреднить динамику по временам порядка нескольких тысячелетий, то обнаруживается чрезвычайно медленный, но стабильный линейный рост: в природе такие решения демографических уравнений встречаются, однако как очень редкое исключение.

Характерные скорости перемещений (людей, материальных объектов, информации) соответствуют в архаическую эпоху скорости идущего человека. То есть, они составляют около 30 км в сутки. Характерные энергии производства определяются теплотой сгорания дерева.

Архаическая трансценденция была представлена анимизмом, верой в потусторонний мир, населенный духами, управляющими всеми явлениями материального мира. Повлиять на духов можно было с помощью магии, поэтому вся реальность архаической фазы была магической: для каждого явления существовала своя причина, которая никак не соотносилась с другими. Безраздельно господствовало коллективное сознание: человек не осознавал своего индивидуального бытия; изгнание из социальной общности было хуже, чем смерть, которая воспринималась лишь как естественный переход в «мир предков». Соответственно господствовала коллективная собственность и коллективный способ распределения общественного продукта: каждый член племени имел право на свою долю уже в силу самой принадлежности к данной организованности. Выражением той же коллективной формы сознания являлся промискуитет и относительная племенная общность потомства.

Фактически, в течение всей архаической фазы человек лишь выделяется из природного мира, порождая в результате этого выделения искусственную среду, которая позже предстанет в качестве цивилизации.

В аграрной фазе развития, переход к которой можно датировать примерно 9–7 тысячелетиями до нашей эры, основные системы хозяйствования претерпевают принципиальные изменения. Здесь наряду с охотой и собирательством уже развиваются земледелие и скотоводство, то есть экономика из присваивающей становится производящей. Это переводит социум на более безопасный уровень существования и создает условия для выживания даже больных и слабых членов социального коллектива. Последнее имеет колоссальное значение для цивилизации, так как именно физически не слишком совершенные индивидуумы, видимо в порядке компенсации за это несовершенство, обеспечивают, как правило, интеллектуальный прогресс. Именно здесь зарождается вектор интеллектуализации мира, который уже в наше время приобретает глобальный, планетарный характер. Человек в аграрной фазе окончательно выпадает из трофической пирамиды: он перестает быть как пищей, так в значительной степени и охотником. И если придерживаться прежней «зоологической» терминологии, то из «абсолютного хищника» он превращается в «хищника тотального», использующего для развития и жизнеобеспечения практически всю живую и неживую природу.

Соответственно, и демографическая динамика выходит здесь на экспоненциальный участок. Очень быстро — а в рамках исторического хронометража вообще мгновенно — вид hоmо sарiеns распространяется по всем земным территориям, по всем географическим зонам, по всем континентам — за исключением лишь Антарктиды и некоторых пустынь.

Существенно увеличиваются и характерные скорости передвижения. В аграрной фазе они определяются возможностью лошади или суточным пробегом парусного корабля и достигают примерно 150 километров в сутки. Энергетика, правда, в основном остается на «дровяном» уровне, однако в металлургии (плавка металлов уже известна) достаточно широко применяется и каменный уголь.

«Кровью» мировой экономики становится зерно, которое одновременно представляет собой и основной предмет мировой торговли.

Социальные системы, находящиеся в этой фазе, становятся «теоретически и практически самодовлеющими», они вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень. Особенно хорошо это демонстрируют древнейшие цивилизации Шумера, Аккада, Египта, Месопотамии, фактически, представляющие собой «замкнутые вселенные». Социализация коллективного сознания достигает здесь крайних пределов. Государство, являющееся ее технологическим выражением, проникает во все сферы жизни. Не остается ничего частного, ничего личного. Все, что человек имеет, все, чем он живет, впрочем, как и он сам, принадлежит высшей власти.

С другой стороны, уникальная ситуация сложилась в зоне Средиземноморья, образованной пересечением трех континентальных пространств: Европейского, Азиатского и Африканского. «Огромная территория, идеально приспособленная для возникновения земледелия, городов, государств… протянулась на тысячи километров от Гибралтара до Южного Китая… Здесь ландшафтно-климатическое разнообразие, наличие относительно изолированных больших пространств и потенциальных каналов коммуникаций между этими локальными зонами создавало возможности для формирования отдельных цивилизаций — то есть задавало требуемый для развития уровень разнообразия цивилизационных стратегий. Причем, уровень изолированности этих цивилизаций был оптимальным. Они достаточно выделялись в силу действия географических и ландшафтно-климатических факторов, для того чтобы спокойно формироваться и развиваться, но не были изолированы полностью, что блокирует поступательное развитие»10.

Центром избыточного многообразия стала Древняя Греция, где наложение различных социокультурных конфигураций, конкурирующих между собой, не позволяло утвердиться ни одной из них окончательно, а потому за исторически короткий период были опробованы различные стратегии социального бытия — и в политическом плане: власть одного (монархия, тирания) — власть избранного меньшинства (аристократия, олигархия) — власть большинства (демократия) со всеми возможными их вариантами, так и в плане всех социальных статусов: раб — метек (иностранец, вольноотпущенник) — подданный — гражданин. Это, в свою очередь, привело к осознанию человека как самостоятельной личности и закреплению за ним личных прав: политических, социальных, экономических. То есть произошло разделение Востока и Запада, что мировоззренчески было закреплено христианством.

В общем, если подвести некоторые итоги, то можно сказать, что в течение аграрной фазы человек стал «менее биологичен»: вокруг него образовались оболочки цивилизации, техносфера и социосфера, искусственная среда, «вторая реальность», в которой он с этого времени и начал существовать, а кроме того среди мировых религий выделилась европейская трансценденция, сформировавшая цивилизацию нового типа, цивилизацию, устремленную не в прошлое, а в будущее, и потому начавшую быстрее других двигаться по ступеням прогресса.

Средневековая фаза развития, которая обычно укладывается историками в период от V века нашей эры (крушение Римского мира) до конца ХVI — середины ХVII вв., достаточно хорошо изучена и потому мы не будем останавливаться на ней подробно. Заметим только, что в экономических координатах она, фактически, представляет собой второе издание аграрной фазы: колонат, характерный для экономики поздней античности, мало чем отличается от феода, основной хозяйственной единицы Средневековой Европы. «Кровью» экономики по-прежнему остается зерно, а технологические параметры — скорость коммуникаций, промышленные температуры — держатся на прежнем уровне.

То есть, техносфера, как впрочем и социосфера, цивилизации меняется мало. В качестве инновации здесь можно рассматривать лишь появление средневекового города, специфической техносоциальной среды, которая в дальнейшем приобретет доминирующий характер.

Главное отличие средневековой фазы от предшествующей аграрной заключено в господствующей трансценденции. Христианство в эту эпоху, пройдя ряд метафизических осцилляций, когда различные его конфигурации, позже названные ересями (монофизиты, монофелиты, ариане, несториане), сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, утвердилось в ортодоксальном формате и стало единой религией европейского Средневековья. Образовался колоссальный по своим размерам Католический мир, который в соответствие с экстравертной природой христианской цивилизации начал немедленную экспансию в окружающее пространство. Крестовые походы ХI–ХIII веков охватили громадные территории тогдашнего мира. Фактически, это была первая попытка унифицировать Ойкумену по единому (христианскому) образцу и хотя политически она закончилась сокрушительной неудачей: в 1244 г. пал Иерусалим, а в 1453 г. — Константинополь, цивилизационное значение крестовых походов было огромно: они транслировали в европейское сознание мировоззренческую гетерогенность иного исторического бытия, которая позже проявила себя и в экономике, и в социальных отношений, и в религии.

Другим принципиальным отличием Средневековья стало появление европейской науки, то есть системы целенаправленного накопления знаний. Причем, помимо принципа конвергенции (сопряжения инноваций), породившего европейский прогресс, был осознан и принцип верификации — проверки знаний опытным, экспериментальным путем. Знание таким образом разделялось на «истинное» и «ложное», «научное», соответствующие «объективной действительности» и «ненаучное», мистическое, религиозное, художественное, имеющее субъективный характер. Наука стала не просто структурной (производительной) силой, непосредственно воздействующей на реальность, она переняла у религии одно из ее главных качеств — универсализм, функцию объяснения мира как целого. Мир переставал быть сакральным, он становился материалом для оперативного конструирования. Светское мировоззрение вытесняло религию из всех сфер бытия.

В общем, сформировалось то, что позже будет названо европейской или западной цивилизацией.

И, наконец, на последнем отрезке «шкалы времен», если, конечно, воспринимать ее в полном масштабе — от палеолита до наступившего третьего тысячелетия, почти у белого края, который обозначает собой неведомое грядущее, располагается современная нам индустриальная фаза.

Данный цивилизационный период следует рассмотреть отдельно.

Это сладкое слово «свобода».

Кратковременность индустриальной фазы, наша погруженность в ее смысловое пространство препятствует выделению наиболее существенных черт индустриального мира. Трудно даже определить его хронологические границы. В самом деле, что считать началом Нового времени? Эпоху крестовых походов, впервые обозначившую европейскую (евро-христианскую) общность? «Битву золотых шпор» 1302 г., продемонстрировавшую опять-таки впервые в Средневековье преимущества «народной» пехоты над тяжелой рыцарской конницей: это привело к массовому производству унифицированного (пехотного), а не индивидуального (рыцарского) вооружения и дало колоссальный толчок развитию европейской промышленности. Революцию в Нидерландах? Революцию в Англии? Великую Французскую Революцию, передавшую власть третьему (промышленному) сословию? Открытие Американского континента? Создание гелиоцентрической системы мира, возвестившей, что отныне Земля не является центром Вселенной? Или, может быть, в данной формулировке вопрос вообще лишен смысла?

Причем, заметим, что все перечисленные «реперные события» относятся исключительно к европейской истории. Означает ли это, что индустриальная фаза ограничена только одной, именно — европейской цивилизацией? Являются ли модернизированные экономики Японии, Китая, Малайзии лишь отражением западной экономики, неизменной для всех, или же эти страны (а равно — Иран, Индия, Бразилия, Пакистан) самостоятельно выходят на индустриальный уровень, создавая свои собственные, «не европейские» промышленные культуры?

Ответы на эти вопросы будут даны несколько позже. А пока заметим, что фазовый переход между двумя принципиально различными состояниями единой глобальной цивилизации не представляет собой черту, которую можно было бы провести поперек истории, но довольно длительный интервал — в десятки, сотни, а на заре человечества даже в тысячи лет, вмещающий в себя множество «поворотных» событий. И если уж говорить о знаковом рубеже нового индустриального мира, то в качестве такового, по-видимому, можно рассматривать 31 октября 1517 года, когда августинский монах Мартин Лютер прибил на воротах виттенбергской Замковой церкви свои 95 тезисов против индульгенций.

Это, на наш взгляд, вполне допустимо. Преобразование христианской трансценденции из католической в протестантскую имело колоссальное значение для европейской цивилизации. Протестантизм вывел за скобки всю католическую обрядность — унифицированный за предыдущие полторы тысячи лет способ обращения человека к богу. Отныне церковь не стояла между богом и человеком, и любой верующий мог определять сам каким образом совмещать личную экзистенцию с мистической вертикалью. Это, в свою очередь, породило пространство личной свободы, которое начало стремительно разворачиваться по всем цивилизационным осям.

Прежде всего появилась свободная, рыночная экономика. Интересно, что ранее данного феномена в истории не было. Великие деспотии Востока и Юга — Древний Шумер, Древний Египет, Древний Вавилон, Древний Китай — будучи выражением коллективной (тоталитарной) психики, самым тираническим образом регламентировали не только хозяйственную, но и бытовую деятельность своих подданных. В этих ранних цивилизациях у человека в принципе не было ничего своего: и земля, которую он обрабатывал, и результаты его труда, и его дом, и он сам принадлежали государству в лице обожествленного деспота. Подлинный рынок в глубокой древности возникнуть не мог, потому что тогда государству пришлось бы торговать самому с собой. Несколько лучше ситуация складывалась в Древней Греции, которая впрочем большого влияния на экономику Ойкумены не оказывала, и в Древнем Риме, где, однако, государственное регулирование тоже покрывало собой большую часть экономических отношений. А Средневековье с его изощренной цеховой обрядностью опять довело экономику до крайности степени формализма. Фактически, большая часть усилий вкладывалась не в производство, а в исполнение множества нелепых предписаний и ограничений.

Собственно рынок как стихийная сила, регулирующая экономику, образовался лишь после распада Католического мира — в результате религиозных войн и духовного освобождения человека.

Наиболее благоприятные условия для такого развития сложились на Северо-Американском континенте. В отличие от Европы, где даже после образования мощного Протестантского мира, человек все равно был погружен в незыблемые координаты прошлого, которые форматировали, а в сущности ограничивали его жизнедеятельность, первые поселенцы на пустынных землях Нового света оказывались людьми «без корней», людьми, фактически, «без законов», людьми в новом мире, который даже еще не был назван. Здесь все нужно было начинать с чистой страницы: устанавливать правила, по которым придется существовать, создавать и организовывать власть, строить дома, молиться, растить детей. «Много места и много свободы… край сильных, не обремененных воспоминаниями молодых людей»11.

Именно таким образом строилась и первоначальная американская экономика. Она исходила не из традиций, которые были порождены сомнительными трансцендентными смыслами, практически не переводимыми в сферу материальных благ, а из вещественной пользы, определяемой, прежде всего, земными потребностями человека. «Вырвавшись на свободу, колонизаторы не только заменили землю с корнями предков на пустынные и безымянные земли, но и поменяли… небо с сияющим Иисусом на холодный космос, который управляется прагматическим богом, приветствующим труд и здравый смысл»11. Это была поистине «новая» экономика, и темпы роста ее ограничивались лишь темпом человеческой жизни. Отсутствие накладных, «духовных» и «социальных», расходов сделало ее одной из самых производительных экономик мира, а наличие громадных неосвоенных территорий позволило ей развиваться свободно, то есть наиболее естественным образом. Вероятно, ранее ни одна экономика мира не находилась в таких благоприятных условиях, и, вероятно, более никогда история не ставила подобный эксперимент, овеществивший экономическую свободу в форме прогресса. Как будто включился мощный мотор, сразу же увеличивший скорость развития всей Западной цивилизации.

Другим завоеванием индустриальной фазы стало национальное государство. Провозглашение принципа «каждой земле — свою веру», непосредственно вытекавшего из протестантского представления о религиозной свободе, привело сначала к суверенитету культур (в ту эпоху существовавших исключительно в религиозной форме), а затем — и к суверенитету территорий, на которых эти культуры господствуют. Национальное государство стало счетной единицей Нового времени. Из кипящей динамики Средневековья, где государственные образования возникали и распадались, фактически, по воле случая, человечество перешло в относительную статику индустриального мира, где субъектность государства, а не правителя была закреплена международными соглашениями.

Причем на уровне отдельного человека тот же принцип свободы, инсталлированный Реформацией, породил западное представление о суверенитете личности — о наличии у человека врожденных, неотчуждаемых прав, которые любое государство обязано принимать во внимание. А социальная распаковка либерализма, длившаяся около двух столетий, привела к утверждению как демократии, механизма добровольного делегирования части этих прав органам управления, так и к кристаллизации их в виде соответствующих законов. Заметим, что тут же возникло и базовое противоречие социума: между правами личности и правами самого государства. Это противоречие породило множество конфликтов ХХ века и начинает обретать парадоксальное разрешение лишь сейчас, в начале третьего тысячелетия.

Тем не менее, в течение индустриальной фазы была сформирована развитая социосфера: совокупность формализованных технологий, поддерживающих в цивилизации динамическое равновесие.

Примерно такую же трансформацию претерпела и техносфера. Европейская наука, став в этот период структурной (производительной) силой, непосредственно воздействующей на реальность, резко ускорила сугубо техническое развитие. Были созданы концепции, связывающие различные области знаний, и за счет этого реализованы невозможные в природе процессы с управляемым превращением тепловой энергии в механическую. Резко возросли характерные скорости физических перемещений (до нескольких тысяч километров в сутки) и скорость передачи информации (практически мгновенно). Характерные энергии стали определяться теплотой сгорания нефти (до 40 МДж/кг), а в конце индустриальной фазы — температурами ядерных реакций. Соответственно, «кровью» экономики здесь является уже не зерно, а энергоносители: на первоначальном этапе — каменный уголь, а далее, по мере развития промышленности, — нефть и газ. Эмблемами фазы становятся не мотыга и плуг, а железные дороги и морские суда.

В исторически короткое время западная цивилизация прошла стадию механического (мануфактурного) производства и перешла в стадию производства машинного. Это привело к невиданной ранее концентрации населения и появлению сверхгородов, мегаполисов: специфической техносоциальной среды, имеющей собственную онтологическую размерность. Если в аграрной фазе общество, не способное обеспечивать себя продовольствием, как правило, было обречено, то в индустриальной фазе такое общество уже могло неограниченно долго поддерживать свое существование за счет внешней торговли. Правда, это требовало соблюдение ряда условий, в частности — наличия высокого экспортного потенциала, мощных вооруженных сил, обеспечивающих соблюдение «правил игры», и строго очерченной позиции в мировой системе торговли. Тем самым индустриальная фаза подразумевает, по крайней мере, одно глобальное измерение — возникновение общепланетной системы обмена. Это, в свою очередь, означает неизбежность появления мировой валюты (или валют), соответствующих расчетных центров и плотной коммуникационной сети.

Более того, поскольку в этой фазе зерновая зависимость индустриальных стран резко ослабевает, социальные системы их теряют непосредственную связь с текущей экологической ситуацией. Они обретают функцию пользователя глобальной природной среды. Так, Великобритания в ХIХ веке превращает свои территориальные биоценозы в свалку отходов промышленности, почти полностью обеспечивая население за счет внешней торговли: она везет хлеб и шерсть из Австралии, чайный лист — из Китая, получает мясо из Аргентины, а вина — из Франции.

В масштабах истории это означает, что человек в данной фазе становится верхним управляющим уровнем глобального биогеоценоза. Что же до локальных экосистем, которые не имеют прямой жизненной ценности, то он может либо уничтожать их, если они мешают, либо трансформировать (заново создавать) по мере необходимости. То есть происходит неизбежное онтологическое замещение: как ранее аграрный сектор по мере становления вытеснял сектор первобытный (охотничий), так теперь промышленная среда вытесняет среду аграрную. Во всяком случае, преобразует ее, ставя в зависимое, подчиненное положение.

Фактически, техносфера приобретает глобальный характер. Смыкаясь с социосферой, которая также наращивает свое бытийное измерение, она образует полностью искусственную среду, искусственную реальность, которая отделяет теперь человека от породившей его природной стихии.

Соответственно меняется и сам человек. Индустриальная фаза требует от него весьма специфических навыков: умения выживать в «человеческом муравейнике», обладающем повышенной агрессивностью, умения взаимодействовать с машинами и технологиями, зачастую чрезвычайно опасными, умения играть социальную (профессиональную) роль, заданную внешними контурами управления. Человек индустриальный, человек, с рождения и до смерти живущий исключительно в рукотворной среде, еще сохраняет, разумеется, инстинкты биологического существа, но теперь преобразует их в формы очень далекие от биологии. Это хорошо демонстрирует «индустриальная» демографическая динамика. Принято считать, что она имеет четкий экспоненциальный характер, то есть численность населения в индустриальной фазе развития должна со временем возрастать. Суммарно, в планетарном масштабе, так именно и происходит. Однако, стойкая корреляция между промышленным переворотом в той или иной стране и последующим резким снижением в ней рождаемости наталкивает на вывод, что для индустриальной фазы характерна демографическая стагнация. Видимо, в человеке ослабевает один из главных животных инстинктов — инстинкт размножения.

Таков главный итог индустриальной фазы: формирование мощной техносоциальной среды, в которой вынужден теперь обитать вид hоmо sарiеns. Человек в известной мере освободился от деспотии природы, но превратился в вассала искусственного, рукотворного мира, обладающего ничуть не меньшими деспотическими характеристиками.

Теневая изнанка индустриализма стала особенно очевидной в конце ХХ века.

Опять неолит.

Вернемся к начальным цивилизационным периодам — архаическому и аграрному. Фазовый переход между ними получил название неолитической революции. Суть ее, как уже говорилось, состояла в замещении присваивающей экономики, основанной на собирательстве и охоте, экономикой производящей, основанной на земледелии и скотоводстве.

Это вызвало действительно революционные преобразования бытия. Впервые в истории человек, по выражению Г. Чайлда, «приступил к сотрудничеству с природой»12. Экологическая ниша вида hоmо sарiеns значительно расширилась, а вместимость территорий для проживающего на них населения возросла на один, на два, а со временем даже на три порядка13.

Существенно изменилась психологическая и структурная организация социума. Чтобы поддерживать непрерывный сельскохозяйственный или скотоводческий цикл, то есть соотносить его с реальными климатическими и природными изменениями, был необходим широкий охват причинно-следственных связей, и возникновение нового социального репертуара. «Воинам» теперь стало выгоднее охранять сельскохозяйственных «производителей», изымая у них излишки продукции, чем истреблять их или сгонять с земли, а «производителям», в свою очередь, стало выгоднее пользоваться защитой «воинов», откупаясь от них частью продукции, нежели покидать свои земли или гибнуть в сражениях. Возникли формы «коллективной эксплуатации», симбиоза «воинственных» и «мирных» племен, которые постепенно вытеснили нормативный геноцид палеолита13. Теперь даже в самых жестоких войнах «физическое устранение (противника — АС) становится скорее исключением или, во всяком случае, второстепенным фактором… Тем более, когда речь идет об одинаково стойких и активным народах, которые медленно взаимопроникают при длительном давлении друг на друга»14. «Люди впервые в истории научились регулярно встречаться с незнакомцами, не пытаясь их убить»15.

Центральным процессом, цивилизационным трендом, который дал начало преобразованиям неолита, явилось изобретение «оружия дальнего действия»: сначала копий и дротиков, а затем — лука и стрел. Значение этих технологических инноваций трудно переоценить. Опять таки впервые в истории человек получил возможность добывать пищу в количествах больших, чем необходимо для покрытия ежедневных потребностей. Значит, высвобождалось время, которое можно было использовать по собственному усмотрению, и энергия этого «освобожденного времени» начала постепенно материализоваться в религию, культуру, науку.

Вместе с тем, тот же технологический тренд вызвал громадный антропогенный кризис, который поставил раннее человечество буквально на грань вымирания.

«Археологам открываются следы настоящей охотничьей вакханалии верхнего палеолита. Если природные хищники, в силу установившихся естественных балансов, способны, как правило, добывать только больных и ослабленных особей, то оснащенный охотник имел возможность (и желание) убивать самых сильных и самых красивых животных, причем в количестве, далеко превосходящем биологические потребности. Обнаружены целые «антропогенные» кладбища диких животных, большая часть мяса которых не была использована людьми… Жилища из мамонтовых костей строились с превышением конструктивной необходимости, с претензией на то, что теперь называется словом «роскошь». На строительство одного жилища расходовались кости от 30 до 40 взрослых мамонтов плюс множество черепов новорожденных мамонтят, которые использовались в качестве подпорок и, видимо, в ритуальных целях. Около жилища иногда располагались ямы-кладовые мамонтовых костей… Загонная охота приводила к ежегодному поголовному истреблению стад.

По мнению многих палеонтологов, активность человека стала решающим фактором исчезновения с лица Земли мамонтов и целого ряда других животных. Могучие охотники верхнего палеолита впервые проникли на территорию Америки, быстро распространились от Аляски до Огненной Земли, полностью истребив всех крупных животных, в том числе слонов и верблюдов — стада, никогда прежде не встречавшиеся с гоминидами и не выработавшие навыки избегания этих опаснейших хищников. Истреблением мегафауны сопровождалось и появление людей в Океании и Австралии…

Присваивающее хозяйство зашло в тупик. Природа не могла бесконечно выдерживать давление со стороны столь бесконтрольного агрессора. Неограниченная эксплуатация ресурсов привела к их истощению, разрушению биоценозов и обострению межплеменной конкуренции… Население средних широт планеты сократилось в 8 — 10 раз»13.

На языке социомеханики это означает, что возникший внутри архаической фазы цивилизационный тренд (в данном случае — появление «оружия дальнего действия») оказался несовместимым с базисными структурными принципами этой фазы («вписанностью» первобытного человека в глобальную планетную экологию), что привело к системному кризису данной фазы и структурной ее перестройке, которая обрела характер экологической катастрофы.

Разрешение базисных противоречий породило новую цивилизационную фазу. Неожиданную жизнеспособность проявили сельскохозяйственные культуры, ранее находившиеся на периферии цивилизационного бытия. Они быстро (конечно, по историческим меркам) продвинулись в освободившееся пространство, и система — глобальная человеческая цивилизация — перешла из абсолютного прошлого в абсолютное будущее.

Аналогичную картину мы наблюдаем при переходе от аграрной фазы к средневековой. Распад громадной Римской империи, охватывавшей в период расцвета практически всю европейскую Ойкумену вместе со смежными областями Азии и Северной Африки, тоже представлял собой цивилизационную катастрофу. На месте римского космоса воцарился варварский хаос, племена и народы, подхваченные ветром истории, потекли по континентальным пространствам, множество достижений античного разума было утрачено и весь процветающий регион надолго погрузился во тьму.

Напомним, что смены экономических параметров при этом не произошло. Средневековая фаза осталась аграрной — как совокупность всех тех сельскохозяйственных и ремесленных технологий, которые были известны еще поздней античности. Однако произошла смена господствующей трансценденции. Христианский монотеизм стал вытеснять избыточное языческое многобожество. Появился метафизический источник («внешний бог» христианства), который начал постепенно унифицировать мир, превращая племенное многообразие раннего Средневековья в единую европейскую цивилизацию.

Христианский тренд таким образом обозначил собой принципиальную цивилизационную новизну.

И то же самое наблюдается при переходе от Средневековья к Новому времени. Генеральным трендом, разделившим собою эпохи, в этом случае явилось возникновение протестантского религиозного мировоззрения, декларировавшего, по крайней мере на начальных своих этапах, непосредственное сопряжение человека и бога.

Протестантский тренд, разложенный на две составляющих, также оказался несовместимым со структурными принципами текущей цивилизационной фазы. В социальном плане, отвергая посредничество католической церкви, данный тренд провозглашал свободу вероисповеданий, трансформировавшуюся впоследствии в свободу личности, которая была юридически закреплена в гражданских правах, а в плане экономическом, объявляя профессиональный (личный) успех благоволением божьим, он отвергал также и складывавшуюся столетиями, средневековую «цеховую» организацию экономики. Это привело, как мы уже говорили, к свободным, рыночным отношениям и формированию экономики либерального типа.

Острый системный кризис, выразившийся в движении Реформации, также явился для Средневековой Европы катастрофой глобальных масштабов. Религиозные войны, ереси, революции, феодальные распри, городские и крестьянские мятежи, охватили большую часть европейского континента. Относительный порядок вновь сменился цивилизационным хаосом, продолжавшимся почти полтора столетия и поглотившем многие миллионы жизней. Свою лепту сюда внесли и эпидемии чумы, «черной смерти», масштабированные концентрацией населения в городах. Последствия для европейской цивилизации, возможно, были бы еще сильнее, если бы не начавшаяся примерно в тот же период эмиграция наиболее пассионарных религиозных страт в недавно открытую Северную Америку. Только это, видимо, несколько понизило социальную температуру Европы и позволило направить стихию преобразований в единое русло.

В зеркале прошлого.

Вывод напрашивается сам собой. Главным признаком, свидетельствующим о завершении определенной фазы исторического развития, о завершении периода целостности, периода устойчивости цивилизации, является возникновение мощных спонтанных трендов, принципиально несовместимых с существующими базисными структурами. Инсталляция таких трендов в реальность означает системную катастрофу: тотальную онтологическую деконструкцию, формирование нового цивилизационного состояния.

Очевидно, что все эти характеристики применимы и к нынешней ситуации.

В настоящее время можно выделить сразу два мощных тренда, которые обеспечивают переход нашей цивилизации на новый системный уровень.

Во-первых, это революция в информатике, позволяющая оперировать громадными массивами знаний и выдвигающая на подиум экономики не товарное (индустриальное), а интеллектуальное (информационное) производство. Технологии «мгновенных контактов», поддерживаемые Интернетом, вызывают к жизни, с одной стороны, такое явление как глобализация (тотальная унификация мира), а с другой стороны — возможность управлять «большими процессами» в реальном времени. Это, в свою очередь, приводит к непрерывным преобразованиям многих цивилизационных структур и «почти мгновенной», с точки зрения обыденного сознания, смене социальных и экономических конфигураций. Виртуализация мира, сопровождающая этот процесс, представляет собой основу для создания всеобщей «иллюзорной реальности».

А во-вторых, это революция в биологии, порождающая методами клонирования, культивирования и генной инженерии пластичность самого вида «человека разумного»: отрыв современного человека от некоторых присущих ему изначально биологических свойств и приобретение им ряда качеств «нечеловеческого» характера. Как следствие начинается размывание фундаментальных антропоморфных характеристик, поддерживавших до сего момента привычный цивилизационный формат. Меняется само представление о человеке. Вид hоmо sарiеns, сложившийся в кроманьонские времена, еще, разумеется, остается «sарiеns», но чем дальше, тем больше перестает быть собственно «hоmо».

Заметим, что обе лидирующие тенденции являются комплементарными: революция в биологии невозможна без прогрессивных информационных методик, позволяющих во всей полноте моделировать сверхсложные биологические процессы, а дальнейшее продвижение в области информатики, в свою очередь, оказывается затруднительным без соответствующего преобразования человека. Вид hоmо sарiеns вынужден приспосабливаться к требованиям новой «информационной среды», которая требует от него принципиально иных биологических характеристик. В противном случае инфосфера, стремительно складывающаяся в последние десятилетия, приобретет автономность, на которую она в какой-то мере претендует уже сейчас, и образует недоступные для человеческого сознания области существования.

То есть, оба тренда представляют собой, по сути, единый процесс, от развертывания которого в текущей реальности зависит будущее.

Его можно назвать когнитивным трендом.

Когнитивный тренд однозначно свидетельствует о том, что индустриальная фаза развития завершена и мы вступаем в период ее спонтанного демонтажа.

Мы вступаем в период цивилизационного хаоса.

Это проявляется на всех уровнях индустриальной реальности. Метафизический хаос обнаруживает себя как появление в современности множества экзотических течений и сект — от религиозного «Белого братства» до движения антиглобалистов. Данная ситуация соответствует множественности религиозных течений, расплавлявших католицизм в позднем Средневековье. Социальный и экономический хаос представлен, согласно определению аналитиков, «областями демодернизации»16 — целыми регионами, где современность редуцируется до архаических, родоплеменных форм хозяйствования: Афганистан, Чечня, Ирак, Нигерия, Сомали. Это тоже вполне соответствует цивилизационной редукции, которую когда-то переживала Европа — и после крушения Римской империи, и во времена Реформации. Этнический хаос можно диагностировать по громадным антропотокам, перемещающим сейчас миллионы людей с континента на континент. Аналогии здесь — миграция первобытных племен в период неолитической революции, «великое переселение народов» при переходе от античности к Средневековью, экспансия в Новый свет при трансформации средневековой фазы в индустриальную.

Нынешний фазовый переход, как в зеркале, отражает фазовые переходы прошлого.

Более того, в связи с формированием техносферы, он отягощен еще и таким явлением как технологический хаос, который проявляет себя в нарастании динамики техногенных катастроф: увеличении их частоты, масштабности, количества жертв. Технохаос, спонтанная деструкция техносферы, становится сейчас одной из главных опасностей.

Собственно, ничего нового мы не утверждаем. Представления о том, что мир (космос, целостность, упорядоченная реальность) возникает из хаоса, существовали еще в глубокой древности. Они закреплены в мифах многих народов. Уже древнекитайская космогония рассматривает вселенское бытие как чередование двух антагонистических состояний, Инь и Ян, последовательно сменяющих друг друга. Примерно о таком же чередовании говорит и древнегреческая философия (Гераклит, Платон, Эмпедокл). Причем, в каждом цикле происходит обязательное пересотворение мира: переход через хаос от одной целостности к другой. Применительно же к европейской истории идею цикличности как чередования хаоса и порядка высказывал еще Джамбаттиста Вико на рубеже ХVII–ХVIII веков, разделивший генезис наций (цивилизации) на три грандиозных эпохи: эпоха богов, эпоха героев, эпоха обычных людей. Причем каждый цикл завершался всеобщим кризисом и распадом.

Что же касается современных представлений о развитии сложных систем, то здесь хаос рассматривается как обязательная составляющая системного онтогенеза.

Это, впрочем, понятно.

Чтобы «жить», система должна время от времени «умирать».

Другое дело, когда эти отвлеченные рассуждения о «периодах трансформации», о «системных кризисах», о «прохождении через хаос» неожиданно проецируются на современность. Тогда вдруг оказывается, что выщербленные песками древнеегипетские пирамиды, развалины Акрополя и Парфенона, разглядываемые туристами, средневековые замки, сквозь камни которых прорастает трава, имеют к нам самое непосредственное отношение.

Это то настоящее, которое не задумывалось о будущем и потому навсегда превратилось в окаменевшее прошлое.

Зеркала истории, где в амальгаме тысячелетий отражены туманные знаки грядущего.

Правда, их еще надо прочесть.

За секунду до полночи.

Глобальные цивилизационные кризисы, переходящие в катастрофы, сотрясали бытие человечества, в течение всего его долгого восхождения по ступеням прогресса.

Уже крушение Римской империи воспринималось современниками как конец света. Точно также воспринималось ими крушение Византии, распад Католического единства или внезапное, будто по волшебству, исчезновение с карты мира СССР.

Личное сознание, впрочем, как и сознание коллективное, всегда рассматривает завершение определенного исторического периода в качестве конца света.

Обычно в таких случаях провозглашаются «смерть бога» и «конец истории».

Сгущается тьма. Горизонт затягивается тучами надвигающегося урагана.

Сколько времени остается нам на часах бытия? Без четверти, без десяти минут, без пяти? Может быть, без одной секунды?

Кажется, что спасения нет.

Однако бог умирает далеко не для всех, и история заканчивается лишь для того, впрочем, весьма значительного большинства современников, которые, будучи поглощены настоящим, беспомощно, точно в трясину, погружаются в прошлое.

Так, видимо, будет и в этот раз.

Индустриальный мир распадается. Он исчезает, и никакими силами невозможно продлить его дальнейшее существование.

Для нас, живущих сейчас, это, наверное, означает конец света.

Но для истории это значит, что наступает будущее.

2. О ТОМ, ЧЕГО НЕТ.

В девятнадцатом веке.

Мало кто ожидал,

Что наступит двадцатый.

Станислав Ежи Лец.

Монстр по имени «будущее».

Когда в мае 1940 года немецкие войска обошли с севера глубоко эшелонированную «линию Мажино», которая, по замыслу военных стратегов, должна была защитить Францию от нападения, и, не встречая организованного сопротивления, двинулись в глубь территории, один из офицеров французского генерального штаба в сердцах сказал, что «Франция всегда готова к предыдущей войне».

Эти слова с полным правом можно отнести и к нашей готовности встретить будущее. К прошлому мы готовы всегда. Мы прекрасно знаем, какие действия следовало бы предпринять в любую из прошедших эпох: какие решения тогда были правильные, какие — ошибочные, какие — привели к колоссальным просчетам, расплачиваться за которые пришлось всему человечеству. Мы уверены, что этих ошибок не допустили бы.

Мы также, правда уже значительно хуже, подготовлены к настоящему. Довольно часто нам удается быстро и должным образом решать возникающие в нем проблемы. Мы даже иногда впадаем в иллюзию — будто полностью контролируем существующую реальность. Настоящее — то, что принадлежит нам по праву. Однако эта иллюзия развеивается под сокрушительными ударами будущего.

К будущему мы не готовы практически никогда.

Оно как подлинный агрессор вторгается неизвестно откуда — именно в тот момент, когда его ждут меньше всего — и переворачивает нашу реальность с ног на голову.

Мы вдруг оказываемся в мире, о котором раньше даже не подозревали.

Нам чужд этот мир, нам непонятны его законы, мы боимся его, поскольку не представляем, как в нем можно существовать. И тем не менее, мы не состоянии вырваться из него, потому что иного нам не дано. Мы попали в окружение будущего, и возврат к настоящему, которое внезапно превратилось в прошлое, уже невозможен.

Самое поразительное, что мы догадываемся об этом не сразу.

Для нас будущее наступило 11 сентября 2001 года, когда под ударами террористов обрушились небоскребы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Погибли три тысячи человек.

В действительности же будущее начиналось гораздо раньше — просачиваясь в нашу реальность и незаметно создавая в нем свои опорные пункты. Оно пропитывало собой атмосферу нашего бытия и, растворяясь в крови, изменяло наше сознание.

Правда, мы этого не замечали.

Или — с достоинством страусов пряча головы в настоящем — старались не замечать.

Никому не хочется признавать, что окружающая действительность ненадежна и может быть сокрушена одним махом.

И только когда на месте двух гигантских, набитых офисами деловых зданий взметнулись к небу апокалипсические столбы дыма и пыли, когда земля дрогнула от обрушившегося на нее металла и камня, мы начали понимать, что мир стал иным.

Только тогда мы начали подозревать, что оказались в будущем.

Жаль, что это прозрение опоздало.

Оползень времени уже двинулся вниз и почва эпохи заколебалась. Мы изумленно взираем на контуры проступающего ландшафта.

Лишь одно может служить нам некоторым оправданием.

Монстр по имени «будущее», к сожалению, не укротим.

Совершенно иное.

Человечество не всегда жило в страхе перед этим ненасытным чудовищем. Большую часть своей истории оно спокойно обходилось без будущего. Первобытные люди, собиратели и охотники, кочевавшие по необъятным просторам Евразии, а потом — скотоводы и земледельцы, начавшие образовывать первые устойчивые племена, о существовании будущего даже не подозревали. Время они воспринимали как самовоспроизводящийся годовой цикл: весна, лето, осень зима, повторяющийся из века в век и не приносящий в их жизнь ничего принципиально нового. Изменения, прежде всего, конечно, в виде технического прогресса, накапливались слишком медленно, чтобы быть замеченными на протяжении одного или даже нескольких поколений.

Эхом этого непрерывного круговорота является знаменитое место в книге Екклесиаста: «Род проходит, и род приходит… Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит… Идет ветер к югу, и переходит к северу… и возвращается ветер на круги свои… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Ек I: 4, 5, 6, 9).

Философское обобщение, заключенное в этой цитате, разумеется, содержит в себе значительно больший смысл, нежели простую метафоризацию повторяемости событий. Речь здесь идет о тщетности самой жизни. И вместе с тем оно свидетельствует о том, что в древнем сознании, даже в эпоху возникновения первых трансцендентных понятий: первых богов, первых магических ритуалов, предназначенных именно для воздействие на грядущее, время воспринималось не как совокупность соприкасающихся будущего и прошлого, образующих фактуру реальности, а лишь как тотальное, непрекращающееся настоящее — не имеющее границ и простирающееся из вечности в вечность.

У будущего тогда было другое название — «неизвестность». Теснимое врагами, истощением угодий, пастбищ, земли, пригодной для сельскохозяйственного оборота, наконец — фатальным изменением климата, что в истории человечества случалось не раз, племя вынуждено было покидать обжитые несколькими поколениями территории и уходить на новые земли — часто за сотни и тысячи километров от прежних. Под новым небом его ждали новые опасности, с которыми никто еще не умел бороться, новые боги, новые демоны, требующие жертв для умиротворения. Покинутый дом, где все было привычно, представлялся в этих условиях райской обителью. Так постепенно складывались легенды о Золотом Веке. И так же постепенно, из поколения в поколение, внедрялась в подсознание человечества мысль о том, что будущее, то есть пугающая неизвестность, всегда, при всех обстоятельствах хуже, чем изученное настоящее. Этот страх перед будущим, этот «ностратический архетип» потом еще не раз обнаружит себя в философии и религии, породив концепции «нисходящей ветви развития», говоря иными словами — регресса, ужасающей деградации человечества от мифической Совершенной Эпохи к убожеству современности.

Потрясающее открытие сделали древние греки. Помимо демократического правления, опробованного Клисфеном еще в VI веке до нашей эры, помимо начатков либерализма, проклюнувшихся в реформах Солона (та же «эпоха пророков»), помимо всех видов республик и деспотий, наук, искусств, философий, ремесел, то есть всего, что в дальнейшем составило суть европейской цивилизации, они, пожалуй, впервые за многие тысячи лет обнаружили, что у человечества есть история.

Конечно, достаточно подробные Хроники Царств, повествующие о победах и поражениях, о великих деяниях и катастрофах, об образовании государств и их внезапном распаде, существовали и в Древнем Шумере, и в Древнем Египте, и в Древнем Вавилоне, и в Древнем Китае. Такая форма сохранения прошлого была у древних народов весьма популярной. Однако хроники эти (точнее — анналы, краткие записи тех или иных экстраординарных событий) еще не представляли собой целостного изложения. Они не могли охватить всю предшествовавшую пустоту. Это была лишь горсть тусклых фонариков в сумерках тысячелетий. Древние греки отважно ринулись на исследование этого океана. Они впервые начали сопоставлять факты минувшего между собой, проверять их на достоверность, заполнять имеющиеся пробелы, впервые начали связывать национальное с мировым, создавая тем самым непрерывность потока времени. Последовательность событий предполагала их взаимную обусловленность, а отсюда было уже недалеко до осознания неких закономерностей бытия. Прошлое перестало быть набором окаменелых случайностей и превратилось в движение сил, порождающих настоящее. Говоря иными словами, оно стало историей, и появление специальной музы, Клио, ей покровительствующей, засвидетельствовало это первое разделение времени.

Оставалось сделать всего один шаг. Требовалось пробить незримый «барьер настоящего», ограничивающий обзор, осознать, что время — это не только то, что «было» и «есть», но и то, чего еще нет, но что, тем не менее, возникает с пугающей неизбежностью.

Древние греки этого шага не сделали. Идея «совершенного Космоса», которая лежала в основе всего античного мировоззрения, предполагала, что мир в его главных структурных признаках уже создан, он абсолютен, и никакая его принципиальная трансформация невозможна. Те же изменения реальности, которые все-таки происходят, представляют собой лишь выявление на поверхности бытия скрытых потенций. Ничего нового к уже существующему они добавить не могут.

Такое представление о Вселенной, с одной стороны, породило мощную логику, умение делать правильное заключение на основе имеющихся предпосылок, то есть выявлять «скрытое знание», которое Лейбниц позже назовет «истинным для всех возможных миров», но с другой стороны, пресекало время уровнем «текущих событий», не имеющих направленности и поэтому исключающих наступление будущего.

Этот барьер «наличного бытия» преодолело лишь христианство. Переход от политеизма, то есть от многополюсной трансценденции, от пространства истории, где действует несколько разнонаправленных центров силы, к монотеизму, к трансценденции универсальной, к единому богу, объемлющему собой все и вся, превратило историю, по крайней мере в европейском ее восприятии, из Хаоса в Космос, из борьбы непредсказуемых и непостижимых стихий, в стройный план, развертывание которого обусловлено божественным предначертанием. История обрела не только начало, «сотворение мира», что, впрочем, не является исключительно христианским открытием, но и его завершение, «конец всех эпох», ту точку на оси времени, куда устремляется настоящее.

Провиденциализм христианства открыл человечеству будущее. Время (а вместе с ним и сам человек) перестало необратимо умирать в настоящем. Оно устремилось вперед, образовав измерение, которое тут же начало заполняться «воображаемым существованием».

Трансляция «сюжетного времени» из метафизики христианства в область естественно-научного знания, в свою очередь, породило, как мы уже говорили, представление о прогрессе, то есть о сознательном, целенаправленном переустройстве текущей реальности, а трансляция христианского идеала будущего, Царства Божьего, «где несть ни печали, ни воздыхания», в область социальных наук позволило представить грядущее в виде конкретного и, как казалось тогда, вполне достижимого образа.

Европейская онтология обрела зримый смысл.

Правда, произошло это не сразу. Потребовалось почти полторы тысячи лет, чтобы идея времени, устремленного через настоящее из прошлого в будущее, времени, материализованного сменой последовательных форм бытия, утвердилась в европейском сознании. Только после появления космологии Коперника — Галилея — Дж. Бруно, сделавшей Землю не центром Вселенной, а частью необозримого мироздания, после появления теории эволюции, точно также сделавшей человека лишь частью всеобщего биогенеза (развития жизни), после появления механики, паровых двигателей, электричества, то есть с того момента, когда наука обрела статус структурной (производительной) силы, на повестку дня встал вопрос о конструировании истории.

Собственно почти вся европейская философия с периода Просвещения и до второй половины ХХ века — это философия будущего. Прагматическая ее составляющая была необыкновенна проста. Как настоящее, согласно законам природы, вырастает из прошлого, так будущее, согласно тем же законам, вырастает из настоящего. Познав эти законы и научившись применять их на практике, используя науку и технику в качестве инструмента, воздействующего на реальность, мы можем достичь того будущего, которое станет благодеянием для всего человечества.

Под знаком этого романтического прагматизма прошел весь ХIХ век. Он вызвал к жизни не только особый класс «носителей будущего» — молодежь (эхом чего явятся «студенческие революции» 1960-х годов), но и концепцию социализма — пожалуй, первую научную технологию построения будущего. Казалось, реализуется давний призыв: «Прошлое и настоящее — наши средства, только будущее — наша цель» (Блез Паскаль).

Правда, и тогда уже раздавались голоса, предупреждавшие об опасности. В частности, Николай Бердяев еще в 1923 г. писал, что «учение о прогрессе есть, прежде всего, совершенно ложное, не оправданное ни с научной, ни с философской, ни с моральной точки зрения обоготворение будущего за счет настоящего и прошлого… Прогресс превращает каждое человеческое поколение, каждое лицо человеческое, каждую эпоху истории в средство и орудие для окончательной цели- совершенства, могущества и блаженства грядущего человечества, в котором никто из нас не будет иметь удела… Никакое грядущее совершенство не может искупить всех мучений предшествующих поколений…Прогресс оказывается не вечной жизнью, не воскресением, а вечной смертью, вечным истреблением прошлого будущим, предшествующего поколения последующим»1. Были и другие предостережения, из которых наибольшую известность приобрело пророчество О. Шпенглера о «Закате Европы». Однако по-настоящему они услышаны не были. Европейское, как впрочем и атлантическое, сознание их игнорировало. В полном соответствии с представлениями о линейном прогрессе будущее рассматривалось как закономерный идеал настоящего, как земной рай, как панацея от всех бед современности. Предполагалось, что жертвы, которых оно начало требовать уже тогда, — явление сугубо временное и обусловлено нынешним несовершенством мира. Отражением этих воззрений стал глобальный Европейский проект — постепенное распространение принципов европейского мироустройства на все человечество.

Возникала иллюзия, что будущее совсем рядом, что оно доступно и подвластно рассудку, что осуществится оно в уже известных координатах гуманизма и просвещения.

Эта иллюзия была развеяна двумя мировыми войнами первой половины ХХ века. Фактически, это была одна война, возобновившаяся после краткого перерыва. И для сознания просвещенной Европы они явилась подлинной катастрофой. Никто не мог понять, «каким образом прочный европейский мир в двадцать четыре часа взлетел на воздух и почему гуманная европейская цивилизация… оказалась карточным домиком (уж, кажется, выдумали книгопечатание и электричество, и даже радий, а настал час, — и под накрахмаленной рубашкой объявился все тот же звероподобный, волосатый человечище с дубиной)… Все разумные рассуждения тонули в океане крови, льющейся на огромной полосе в три тысячи верст, опоясавшей Европу. Никакой разум не мог объяснить, почему железом, динамитом и голодом человечество упрямо уничтожает само себя. Изливались какие-то вековые гнойники. Переживалось наследие прошлого… Так в несколько месяцев война завершила работу целого века»2.

За какие-нибудь тридцать лет, с 1914 по 1945 год, человечество опять вернулось к тому, с чего начинало. Будущее, по крайней мере в пределах западной, евро-атлантической цивилизации, из предполагаемого благоденствия вновь превратилось в проклятие, в чудовищные жернова, неумолимо перемалывающие настоящее. Страх перед грядущим усилился в период «холодной войны», когда единственной зримой версией будущего представлялась картина всеобщего ядерного уничтожения. Будущего не хотел никто. Все хотели лишь настоящего, пусть даже самого мрачного и несправедливого.

Не внес ничего нового и короткий период надежд, вызванный распадом СССР. Уже через десять лет стало ясно, что крушение мировой системы социализма (обвал социалистического проекта, конкурировавшего с демократическим проектом Европы) не привело к объединению коммунистической (коллективистской) и либеральной (индивидуалистической) страт европейской цивилизации. Более того, добившись распада биполярного мира и решения в свою пользу «векового конфликта», который, как теперь очевидно, стабилизировал послевоенное существование, победители не смогли предложить человечеству внятный сценарий прогресса. Концепция «продолженного настоящего», то есть удержания любой ценой существующей ситуации, возобладавшая ныне в странах западного ареала, накапливает энергию «отсроченных изменений» и ведет к новому цивилизационному взрыву.

Это сейчас ощущают все.

И, возможно, единственным средством преодолеть новый страх перед будущим является его сознательная демифологизация. Будущее — это не божество, несущее человечеству исключительно благоденствие, но это и не голодный демон, не монстр, не дракон, готовый пожрать цивилизацию и культуру.

Будущее — это нечто совершенно иное.

Погружение в Хаос.

Сначала обратимся к метафорам.

Будущее довольно часто сравнивают с тем местом реки, которое неумолимо приближается к водопаду. Затем колоссальная масса воды рушится вниз и после пены и бурных водоворотов, образующих современность, переходит в спокойное течение прошлого. При этом подчеркивается принципиальная разница между прошлым и будущим: прошлое мы знаем, но изменить не можем; будущее, напротив, скорее всего поддается воздействию, но зато ничего определенного о нем сказать нельзя3. Будущее также иногда сравнивают с пушкой, которая, оглушительно выстрелив в нас событием, сама — силой отдачи — откатывается назад и поэтому вечно недостижима4. Здесь следует обратить внимание именно на недостижимость будущего. Оно всегда ускользает от нас, пребывая где-то за линией горизонта. Можно также вспомнить классическую китайскую стратагему «Извлечь нечто из ничего», на наш взгляд, вполне приложимую и к нарицанию будущего.

Метафоры, как всегда, говорят одновременно и слишком много, и слишком мало. Они хорошо отражают суть будущего — его вещественную неуловимость, но они не в состоянии объяснить нам механизм этой неуловимости. Попытка же перейти от знания художественного, опирающегося на образ и эмоции, к знанию рациональному, основанному на логике и рассуждениях, приводит к общеизвестному парадоксу: будущее — это то, чего нет и чего даже в принципе быть не может. Пока будущее не наступило, оно просто не существует, представляя собой условность, не обладающую никакими реальными характеристиками. Когда же будущее наступает, что, кстати, удается зафиксировать далеко не всегда, оно мгновенно превращается в настоящее и тем самым выходит за рамки собственного определения.

Если требуется еще одно образное сравнение, то будущее — это мираж, который рассеивается, как только к нему приближаешься.

Правда, в той же логической парадигме не существует и настоящее. Оно, подобно будущему, умирает практически в самый момент своего рождения. И потому настоящее представляет собою не длительность, имеющую самостоятельное физическое значение, а лишь тот «срез» временного потока, где будущее превращается в прошлое. Настоящее одномоментно. Линейной размерности по оси времени у него нет.

То есть, мы не способны определить данные категории «в чистом виде». Это связано, вероятно, с тем, что собственно время как характеристика бытия не определимо в координатах современной науки. Оно является одной из главных онтологических аксиом, связующих мироздание, и поэтому не поддается аналитической формалистике. Мы вынуждены определять категории времени исключительно через косвенные параметры — там, где время выражено, например, в последовательных формах развития.

Здесь, правда, следует уточнить, что мы будем понимать под развитием. Под развитием мы, в полном соответствии с классическими представлениями, сложившимися к настоящему времени, будем понимать необратимое, направленное и, в целом, закономерное изменение сложной системы, выводящее ее в итоге к некоему новому состоянию. Причем, неважно, что в данном случае является источником изменений: движение материи в бесконечность, порожденное Большим взрывом, который, в свою очередь, привел к образованию нашей Вселенной, или деятельность самого человека, как это имеет место в развитии культуры и техносферы. Важно лишь то, что подобные изменения вообще происходят.

Очевидно, что для характеристики такого процесса необходимы все три указанных фактора. Обратимость изменений предполагает не развитие, а только функционирование: система, претерпев ряд трансформаций, возвращается к исходному состоянию. Без направленности изменений они не могут накапливаться, а это значит, что процесс лишается необходимой «сюжетности». Отсутствие же закономерности изменений свидетельствует об их хаотическом, случайном характере.

Очевидно также, что время — это «среда» развития, вне времени, вне регистрации изменений, осуществляемых человеком, развитие не существует, и, пытаясь выразить категории времени через формы развития, мы тем самым определяем «время через время».

Этот порочный круг может быть разорван лишь тем способом, который уже не раз использовался в гносеологии: введением первичных понятий, введением аксиом — того, что воспринимается просто как данность и не подлежит дальнейшему уточнению.

Именно такой шаг мы и делаем.

Мы определим будущее как такое структурное состояние развивающейся системы, которое принципиально, до полной несовместимости отличается от предшествующего.

Если говорить о развитии глобальной человеческой цивилизации, например, то ее индустриальная фаза, где в экономике господствует машинное производство, наглядно отличается как от сельскохозяйственной фазы, так и от фазы средневековой, производственная деятельность которых основана почти исключительно на ручном труде. Они соотносятся между собой как абсолютное будущее и абсолютное прошлое; структурные (социально-экономические) параметры их несовместимы. Квантовая физика, построившая в ХХ веке принципиально иную картину мира, основанную не на «конечных», а на вероятностных локализациях (и состояниях) микрочастиц, является, в свою очередь, будущим по отношению к классической физике, основанной на законах Ньютона. Это пример будущего в науке. А, скажем, абстрактная живопись, отказавшаяся от конкретных зрительных форм, представляет собой будущее по сравнению с живописью предметной.

Причем, мы вовсе не даем какую-либо оценку этих явлений. Мы не пытаемся выяснить, что лучше — «золотая античность» или «железный» ХIХ век. Что нам ближе — пленэры импрессионизма или хаотичные, бессмысленные, на первый взгляд, мазки и пятна В. В. Кандинского. Мы просто говорим, о том, что эти системные состояния — в истории или в живописи — принципиально отличаются друг от друга.

Тогда настоящее, в свою очередь, мы можем определить как такое состояние развивающейся системы, при котором принципиальных структурных изменений не происходит. Настоящее в этом случае будет представлять собой интервал, куда входят и близкое будущее, и недавнее прошлое. Все это в совокупности можно рассматривать в качестве продолженного настоящего, и теперь оно обретает физическую размерность на оси времени.

И вот здесь сразу же проступает одна из главных футурологических характеристик, о которой мы уже говорили. Переход от настоящего к будущему всегда является глубоким структурным преобразованием. Он всегда представляет собой системную катастрофу, и масштаб такой катастрофы зависит только от масштаба самой системы.

Мы говорим о наступлении личного будущего, если принципиальные изменения ограничены жизнью отдельного человека. Смерть человека, несомненно, является катастрофой для него самого, но на жизнь государства и общества влияния, как правило, не оказывает.

Мы говорим об историческом будущем, если структурные изменения, даже очень существенные, все-таки ограничены отдельным социумом или государством. Октябрьская революция 1917 г., например, несомненно была абсолютным будущим для России, но она не привела к каким-либо трансформациям тогдашнего цивилизационного статуса.

И, наконец, глобальным будущим, которое интересует нас в первую очередь, мы называем будущее, принципиально меняющее основы всего существования человечества. Таким будущим, например, стала производящая экономика (земледелие и скотоводство) аграрной фазы развития по сравнению с присваивающей экономикой (собирательство и охота) более ранней архаической фазы.

Подчеркнем еще раз: глубокие структурные преобразования при наступлении будущего — это, вероятно, универсальный закон любого развития. Он проявляет себя на всех онтологических уровнях мироздания и выражает, по-видимому, фундаментальную общность нашего бытия. Об этом мы тоже уже говорили в предыдущей главе. Законы, истинные для Вселенной, должны быть истинными и для человека. Тем более они должны быть истинными для динамики социально-экономических фаз, последовательность которых образует историю.

Подчеркнем также, что, конечно, не каждая историческая катастрофа обязательно является сменой цивилизационных фаз. Она может быть вызвана и другими причинами. Однако каждая смена фаз, то есть наступление глобального будущего, непременно является катастрофой. Во всяком случае, именно так происходило на протяжении тысячелетий. Тоффлер насчитывает в истории человечества три таких катастрофы, другие исследователи, в частности Назаретян, — несколько больше5, но неизбежность, повторяемость катастроф признается практически всеми.

Иными словами, будущее вырастает из хаоса.

Собственно, осознано это было очень давно. Уже древние космогонии рассматривали становление Мира как преодоление Хаоса. «Орфей говорит, что сначала был вечный, беспредельный, нерожденный Хаос, из которого возникло все. Этот Хаос, по его словам, не тьма и не свет, не влажное и не сухое, не теплое и не холодное, но все вместе смешанное; он был вечно, единый и бесформенный»6. То есть, «Хаос — то первичное состояние мира, которое предшествовало упорядочению, созданию Космоса. Хаос темен и ужасен, он всегда враждебен богам и людям… Подвиг героя, создателя Космоса, — в победе над Хаосом. Так, в древнейшей космогонии месопотамского мира «Энума Элиш» («Когда наверху») порядок представляет верховный вавилонский бог Мардук, побеждающий чудовище праокеана Тиамат и создающий мир из смешения его останков. В древнееврейском мифе бог Яхве создал Вселенную победив первое чудовище Рахав. В древнем Египте фараон приравнивался к богу Ра — победителю мифического дракона Апопа, в то время как его враги идентифицировались с тем драконом… Однако ужасающий Хаос не исчезает совершенно в этой борьбе. Он остается в виде хтонического мрака, царства смерти и выступает, в частности, в античной мифологии в образах Тартара, Аида, Стикса, Леты. Подземный мир заселен существами, не выходившими из «утробного» мира, которые не смогли преодолеть своей хтонической эмбриональности, хотя и развились в некие «протоформы», которые окостенели в промежуточном состоянии… И поскольку всякая мироструктура когда-то возникла (была сотворена), она уже поэтому содержит в себе элемент нестабильности (Хаоса), т. е. имеет тенденцию к распаду и поэтому должна поддерживаться и, когда это необходимо пересотворяться, по выражению Мирча Элиаде. Таким образом, победа над Хаосом — процесс не окончательный, но на время «отложенный»… Путь такого «пересотворения» — возвращение к первоначальному состоянию хаоса через ритуал, который строго контролирует и регламентирует соприкосновение с деструктивными элементами мироздания. Такое возвращение осуществляется, в частности, через ритуальную оргию как процесс временной (но не произвольной!) дезинтеграции социальных структур во имя возобновления мирового цикла, циркулирования священной космической энергии. Празднование Нового года у всех народов мира и регулярные карнавалы есть ежегодное повторение космогоний»7.

То есть, древним сознанием Хаос воспринимался как, возможно, зловещая, но необходимая часть мироздания, которая присутствует в нем изначально и не может быть полностью устранена. Несколько позже, уже в период античности, возникает представление о двойственной (диалектической) природе Хаоса: Хаос не только все нивелирует, поглощает, являясь хранилищем смерти (небытия), но одновременно все раскрывает, освобождает, и предстает как источник жизнетворения. Более того, периодическое погружение в Хаос имеет и позитивную сторону. Оно способствует обновлению (пересотворению) мира, пробуждению в нем творческих, созидательных сил7. Мир возникает как результат борьбы Хаоса и Порядка.

Европейское Просвещение нарушило этот экзистенциальный баланс. «Детский период» научного творчества, базирующийся в основном на механике Ньютона, привел к тому, что мир стал рассматриваться как очень сложный, но все-таки конечный в своей сложности механизм, нечто вроде механизма часов, который вполне доступен настройке и регулированию. В подходе к закономерностям бытия возобладал линейный детерминизм, построенный в логике «если… то…». Если мы совершаем такие-то действия, то неизбежно получаем такой-то результат. Это породило иллюзию тотальной проектности, иллюзию управляемости развитием, которое может быть осуществлено в рамках простого арифметического конструирования. Считалось, что просчитать (предусмотреть) можно все, отклонения, аномалии, сбои объяснялись лишь недостаточной глубиной расчета. В таком мире, разумеется, не было места хаосу. Он был объявлен патологией социального бытия и вытеснялся из жизни всеми возможными методами.

«Кризис аналитичности» разразился в ХХ веке. Сначала квантовая революция присоединила к удобному и простому миру ньютоновских законов онтологическую неопределенность мира микрочастиц, и оказалось, что многие «аномалии», считавшиеся явлением временным, вырастают оттуда, то есть они принципиально не устранимы, затем Вторая мировая война продемонстрировала преимущества «логики хаоса», логики «опрокинутых ситуаций» над позиционной, медленной логикой строго аналитического планирования8, и, наконец, крушение гигантского социалистического проекта, пытавшегося выстроить полностью регламентированную реальность, то есть уничтожить хаос как факт, убедительно доказало, что подобная реальность нежизнеспособна.

Права хаоса начала восстанавливать синергетика9. Опираясь на теорию неравновесных систем, разработанную нобелевским лауреатом Ильей Пригожиным, синергетика утверждает, что хаос — это не патология, а норма развития, он присутствует в любой развивающейся системе и как раз накопление хаоса (неопределенности) переводит ее в неравновесное состояние. Далее следует структурная трансформация и переход системы на новый онтологический уровень. То есть то, о чем мы говорили в предыдущей главе. В этих координатах история представляет собой чередование порядка и хаоса, периодов целостности и периодов цивилизационной деструкции. Погружение в хаос есть закономерный этап развития.

Более того, синергетика утверждает, что трансформация предыдущей целостности в последующую не есть процесс произвольный. Поскольку исходная целостность обладает определенной структурой, то и преобразовываться она способна лишь в определенный набор состояний. Такие состояния синергетика называет аттракторами. Одни аттракторы имеют большую вероятность реализации, другие — меньшую, но в совокупности они составляют будущее системы. Будущее таким образом оказывается множественным. А если еще учесть, что траектория перехода к тому или иному аттрактору, согласно синергетическим представлениям, зависит от случайных причин, то будущее расплывается в неопределенности, где невозможно установить никакие координаты.

Вывод напрашивается неутешительный. Если мы действительно находимся в периоде завершения индустриальной фазы, а целый ряд типологических признаков свидетельствуют, что это именно так, если начинается новый фазовый переход, который затронет, по-видимому, всю существующую цивилизацию, то погружение в хаос, в данном случае исторически неизбежное, может приобрести глобальный характер.

Мы подошли к самому краю времени, которое называется «настоящее». Дальше распахивается неизвестность, носящее имя «будущее». Оно накатывается на нас, как цунами, вырастая от мелкой, почти незаметной волны до гигантского гребня, скрывающего половину неба.

Можно ли заглянуть в сердце бури? Можно ли различить хоть что-нибудь за надвигающейся пеленой неизвестности? Можно ли, наконец, хоть что-нибудь предпринять, чтобы последствия апокалипсического урагана были менее сокрушительными?

От ответа на эти вопросы зависит сейчас очень многое.

Великое икс.

Из определения будущего как фазы развития, принципиально отличающейся от предшествующей, следует одно важное качество этого состояния времени, которое отсекает от него сразу целую область умозрительных спекуляций. Сформулировать его можно так: будущее предсказать нельзя. Идея будущего — это идея, абсолютно противоречащая настоящему. Это «безумная идея», если вспомнить известное высказывание Гейзенберга. Будущее — это некая принципиальная новизна. Оно всегда не такое, как мы его себе представляем. Если будущее предсказать возможно, если удается сделать подробный и точный прогноз каких-либо предстоящих событий, значит мы имеем дело не с будущим, а с продолженным настоящим, само же будущее от прогностического обобщения ускользнуло, оно осталось вне поля нашего зрения и вскоре проявит себя самым неожиданным образом.

Собственно, об этом свидетельствует вся история человечества. Вряд ли первобытные люди, охотники и собиратели плодов и корней, могли представить себе, что будут когда-нибудь вскапывать землю, бросать в нее семена растений, скопленных с громадным трудом, а потом много месяцев ждать, чтобы собрать урожай. Это показалось бы им неимоверной глупостью. Зачем закапывать в землю то, что можно съесть прямо сейчас? Сельское хозяйство, ныне кажущееся обыденным, пришло к нам из будущего. Точно также древние римляне, несмотря на высочайший для той эпохи уровень развития науки и техники, не могли даже вообразить, что основную физическую работу будут когда-нибудь осуществлять не рабы, «говорящие орудия производства», а железные механизмы, дышащие огнем и дымом, хотя шар Герона, прообраз паровой машины, был изобретен еще в I веке нашей эры.

Средневековье не могло представить себе промышленного электричества, девятнадцатый век — авиации и транспорта с двигателями внутреннего сгорания, а зачинатели вычислительной техники в середине двадцатого века даже не догадывались о том, что порождают «компьютерную революцию», «экономику знаний», «всемирную паутину», «информационное общество».

В свое время один из российских фантастов сформулировал эту проблему так. Существуют три вида будущего: будущее, в котором хочется жить (здесь речь, конечно, идет об утопиях, хотя стоит ли жить в утопиях — вопрос достаточно спорный), будущее, в котором жить не хочется (здесь имеются в виду уже антиутопии), и будущее, о котором мы ничего не знаем. Так вот, если первые два вида будущего представляют собой типичное «продолженное настоящее»: они образуются экстраполяцией, «переносом вперед» главных проблем (надежд) современности, то третий вид будущего, «о котором мы ничего не знаем», это и есть реальное будущее, новый непостижимый мир, непрерывно вторгающийся в настоящее и преобразующий его в нечто совершенно иное.

Теперь определим, что мы понимаем под предсказанием. Под предсказанием мы, исходя из наших представлений о механике бытия, понимаем вовсе не любое высказывание о будущем, пусть даже сделанное в самой яркой литературной форме, а лишь такое, которое соответствует определенным параметрам. Как в классической трагедии для соответствия жанру необходимо было соблюдение «трех единств»: единства времени, единства места и единства действия, так и предсказание будущего может рассматриваться в качестве такового, только если оно отвечает на три вопроса: что именно произойдет, как это произойдет и когда это произойдет.

Очевидно, что под данное определения прежде всего не попадают пророчества. Классические пророчества, из которых в европейской культуре наиболее известны Апокалипсис Иоанна Богослова и книга «Центурии» Нострадамуса, строго говоря, вообще не обладают каким-либо прогностическим содержанием. Это скорее специфический философский вокабулярий: набор метафор, образов, сюжетов, языковых конструкций, предназначенный для мистического истолкование текущей реальности. Метафора, которая лежит в основе любого пророчества, позволяет применить его также почти к любому историческому периоду. Выходящую из дыма «железную саранчу», упоминаемую в Апокалипсисе, можно уподобить и тяжелой пехоте, опустошавшей Европу во времена религиозных войн, и авиации, появившейся на четыре столетия позже, и даже межконтинентальным ракетам, принятым на вооружение в период «холодной войны». А если возникнут когда-нибудь боевые роботы, показанные в фильмах о «Терминаторе» (что, впрочем, кажется маловероятным уже сейчас), то и это будет полностью соответствовать видениям Иоанна из Патмоса.

Единственное назначение всех пророчеств — напоминать человечеству о хрупкости земного существования, о том, что технологическое могущество цивилизации обманчиво и что человек по-прежнему беспомощен перед законами вселенского бытия.

Фактически, пророчества, кем бы и когда бы они ни были созданы, возвещают о том, о чем пытаемся, правда на другом языке, сказать и мы: будущее для нас — это пугающая неизвестность, и наступление его, как правило, оборачивается неисчислимыми бедствиями.

Кстати, когда Мишель Нострадамус, пожалуй, самый известный пророк в европейской истории, попытался от метафорических иносказаний перейти в конкретной прогностике, то результаты этого шага оказались весьма плачевными. Ничем не ознаменовался 1580 год, в котором Нострадамусом было предсказано начало «странного времени»; в 1607 году, опять-таки вопреки предсказанному, не начались гонения на астрологов; в том же 1607 году ничего трагическому не случилось с королем Марокко; и, главное, в 1609 году Папа Римский не умер, как Нострадамус ему предрекал, и послы европейских держав напрасно держали наготове коней, чтобы сообщить своим правительствам эту скорбную весть10.

Так же из сферы подлинных предсказаний следует исключить совпадения или «предсказания задним числом». Механика подобных предсказаний проста. Ежегодно только в Соединенных Штатах Америки, не считая Европы, Китая, Японии и России, выпускается около 900 книг в жанре фантастики. Причем, здесь учитываются лишь новые произведения, не считая весьма обширного спектра переизданий. В значительной части этого материала высказываются различные версии будущего, и если какое-либо знаменательное событие в дальнейшем произойдет, ему не так уж трудно будет подобрать литературное соответствие.

В качестве классического примера тут можно привести строки Андрея Белого, написанные еще в 1921 году: «Мир — рвался в опытах Кюри / Атомной, лопнувшею бомбой / На электронные струи / Невоплощенной гекатомбой»11. Нет никаких сомнений, что в момент создания они представляли собой сугубо поэтическую метафору и прогностическое содержание обрели только после возникновения в середине сороковых годов прошлого века ядерного оружия.

Следует, правда, признать, что именно с литературными предвидениями грядущего, которые в силу особенностей беллетристики, как правило, оказываются на виду, дело обстоит не так просто.

Конечно, «технологические предсказания» будущего, содержащиеся в произведениях знаменитых фантастов, на которые обычно ссылаются, говоря о прогностических функциях литературы, как, по-видимому, уже понятно, настоящими предсказаниями не являются. Они представляют собой все то же «вечное настоящее» — механическое продолжение в завтра имеющихся тенденций развития. Ничего нового они в картину мира не вносят. Если существует артиллерия, а во времена Жюль Верна она уже играла в военном деле первостепенную роль, значит можно построить гигантскую пушку и отправить из нее людей на Луну. Если существуют аэростаты, а в эпоху Уэллса этот способ воздухоплавания переживал короткий период расцвета, значит скоро появятся гигантские управляемые дирижабли, и как раз они превратятся в основной транспорт будущего. Если человек вышел в космос, значит заселение планет Солнечной системы — дело ближайших десятилетий. При этом ортогональных, «перпендикулярных» решений проблем современности фантасты, как правило, не замечают. Жюль Верн не догадывался о перспективах ракетного движения, ставшего главным средством в последующем освоении космического пространства, Уэллс предрекал развитие дирижаблей всего за несколько лет до появления авиации — летательных аппаратов тяжелее воздуха, а фантастам 1950–1980 годов в голову не приходило, что экспансия человечества будет направлена не в космос, а в виртуал.

Никто так не промахивается с предсказаниями грядущего, как авторы научной фантастики.

Аналогичную судьбу имеют и литературные пророчества. Не осуществились ни мрачные картины антиутопий, описанные в романах «Мы», «Прекрасный новый мир», «1984», «Времена негодяев», «451 градус по Фаренгейту», ни картины «светлого будущего», созданные советскими фантастами, в том числе Аркадием и Борисом Стругацкими. Причем несовпадение литературного будущего с будущим реальным оказалось настолько разительным, что один из знаменитых фантастов вынужден был заявить: «Мы не предсказываем будущее, мы предотвращаем его», имея в виду, что написанное на бумаге никогда не станет реальностью.

Однако история литературы знает и другие примеры. В 1898 году американский писатель Морган Робертсон в романе с показательным названием «Тщетность», кстати в момент публикации оставшемся практически незамеченным, описал гибель гигантского корабля «Титан», в первом же своем рейсе через океан столкнувшегося с айсбергом. А в 1912 году точно так же, в первом же своем рабочем рейсе через Атлантику столкнулся с айсбергом и затонул реальный «Титаник». Повторилось все, вплоть до деталей: имена кораблей, их гигантские по тому времени размеры, невероятная шумиха в прессе, поднятая перед спуском на воду, присутствие на борту множества знаменитостей, нехватка спасательных средств, и так далее.

Более того, в марте 1944 года, в разгар Второй мировой войны, другой американский писатель Клив Картмилл напечатал в журнале «Эстаундинг» рассказ «Линия смерти», повествовавший о том, что в глубокой тайне, в секретных лабораториях США создается невиданная доселе бомба, разрушительная сила которой основывается на распаде атомного ядра. Аналогии с реальными сверхсекретными разработками, проводившимися в то время в Лос Аламосе, где действительно создавалось американское ядерное оружие, были настолько прозрачными (упоминались, в частности, цепная реакция и уран-235), что ФБР заподозрило утечку стратегической информации. Автору произведения пришлось доказывать, что никакого отношения к «атомному проекту» он не имеет, а все события, в том числе и подробности научных открытий, — плод творческого воображения.

И примерно в эти же годы в нацистской Германии был снят с проката фильм гения немого кино Фрица Ланга «Женщина на Луне». Причем, причиной запрета здесь послужило то, что в Третьем Рейхе в ту пору «полным ходом шли работы над сверхсекретным «оружием возмездия» — управляемыми реактивными снарядами «фау». А макеты ракет в фильме Ланга, по убеждению Вернера фон Брауна, слишком напоминали реальные очертания того, что создавалось под его руководством на полигоне в Пенемюнде…»12.

Простым совпадением (предсказанием задним числом) подобные факты не объяснить. Остается предположить, что будущее в каком-то виде «уже существует» и что есть люди, способные прозревать если и не целостную картину грядущего, то по крайней мере некоторые ее реалии.

В известной степени это так. Правда, не в том обывательском смысле, который обычно вкладывается в предсказания будущего. Просто существует логика исторического развития, логика развития техносферы, то есть сцепленного появления разного рода технических инноваций, логика функционирования социума, логика отношений людей, логика поведения их в тех или иных ситуациях. Интегрирование всего этого материала, иными словами, сведение его в единый сценарный вектор, обладающий потенциалом развития, может породить картину будущего, имеющую весьма высокую вероятность осуществления. В рамках классической аналитики подобная задача неразрешима: перебор параметров средствами двузначной «компьютерной логики» потребовал бы времени большего, чем время существования всей нашей Вселенной. Однако такое интегрирование возможно осуществить методами эвристики, главным из которых является «творческое прозрение». И вот здесь писатели, умеющие производить «сценирование реальности», то есть интуитивно сводить бесчисленные ее параметры в единый сюжет, оказываются в более выгодном положении, чем аналитики.

Литературное предвидение — это, вероятно, единственный метод, способный в какой-то мере прозревать будущее. Это своего рода «гадание на аттракторах», которыми оперирует синергетика. Ведь аттракторы, по сути представляющие собой «вероятное будущее», тоже являются интеграторами текущей реальности. Художественный прогноз обретает таким образом научный фундамент.

Правда, у данного метода имеется существенный недостаток. В момент предсказания, находясь «внутри настоящего», невозможно определить, какое высказывание о будущем является истинным, а какое ложным, какое осуществится, а какое так и останется фантазией автора. Это становится ясным лишь в момент реализации предсказания, то есть тогда, когда его прогностическое значение равно нулю.

Литературные предвидения поэтому могут служить лишь самыми общими реперами потока времени.

Что же касается профессиональных «предсказателей будущего»: астрологов, ясновидящих, магов, прорицателей, экстрасенсов, то следует констатировать, что несмотря на обилие исторических доказательств удачных пророчеств (скажем, волхвов князю Олегу: «И примешь ты смерть от коня своего»), статистика однозначно свидетельствует против них.

Даже если взять короткий период с середины ХХ века до наших дней, то, например, конец света за это время предсказывался великое множество раз: 20 декабря 1954 г. (Ч. Лаугхед), 14 июля 1960 г. в 13 час. 45 мин. (Э. Бланко), 2 февраля 1962 г. между 12.05 и 12.15 час. (индийские астрологи), 25 декабря 1967 г. (Д. Йенсен), 31 декабря 1970 г. в 24.00 (церковь Истинного Света), 1975 г. (Ч. Рассел), 2 октября 1978 г. (Д. Стронг), 29 апреля 1980 г. (бахаистская секта), 2 октября 1982 г. (Ч. Рассел), 11–13 сентября 1988 г. (Э. Визенант), 31 декабря 1989 г. (Э. Клэр), 1992 г. (В. Мегре, Анастасия), 28 октября 1992 г. (Л. Лим), 14–24 ноября 1993 г. (Белое братство), 17 декабря 1996 г. (Шелдон Нидл), 1997 г. (гуру Джан Аватара Муни), сентябрь — октябрь 1998 г. (Э. Бикташев), 19 июля 1999 г. (А. Прийма), август 1999 г. (Х. Чен), 6 августа 1999 г. (С. Проскуряков), 11 августа 1999 г. в 11.11 час. (Н. Баринов), сентябрь 1999 г. (С. Полас), сентябрь 1999 г. (Секу Асахара), 6 декабря 1999 г. около 18 час. вечера (южнокорейцы Че и Пак), 2000 г. (более трехсот предсказаний), начало 2000 г. (В. Соболев), середина 2000 г. (С. Ковалевский), 2002 г. (индейцы-приадаматы), 2002 г. (Аватара Муни), 2002 г. (Ридер), 7 июля 2002 г. в 03.00 ночи (А. Прийма)13

Кто-нибудь заметил этот гигантский катаклизм? Кто-нибудь обратил внимание на занавес вселенской трагедии? Или все же прав был польский афорист Станислав Ежи Лец, в свое время предупреждавший: «Только не ждите слишком многого от конца света»?

Научные предвидения, впрочем, не лучше. Если «короткие прогнозы» в пределах своей специальности ученые делают достаточно хорошо, то в области «фундаментальной прогностики» промахиваются не реже, чем астрологи и экстрасенсы. Согласно таблице прогнозов, опубликованной в 1960-х гг. и основывавшейся на самых точных расчетах, уже в 1988 году все домашние работы должны были выполняться роботами, к 1990 году должны были быть синтезированы пищевые белки в объемах достаточных, чтобы накормить шесть миллиардов людей, еще в 1970 г. мы должны были получить полный контроль над погодой, в 1975 г. — ракету с ядерным двигателем, в 1985 г. — высадиться на Марсе, а к 1990 г. — организовать на Луне промышленное производство. Это не считая анабиоза (2006 г.) и трансляции необходимой человеку информации прямо в мозг (1998 г.)14.

Опять-таки спросим: где все эти необыкновенные чудеса?

Следует, вероятно, согласиться с С. Франком, который как-то сказал: «Мы не знаем о будущем решительно ничего. Будущее есть всегда великое х нашей жизни — неведомая, непроницаемая тайна»15.

Таковым в значительной мере оно пребывает и в настоящее время.

Из настоящего.

Другим фундаментальным свойством будущего, характеризующим внутреннюю механику смены эпох, является неравномерность его появления в настоящем. Будущее никогда не наступает сразу. Оно не образует границу, перейдя которую мы могли бы сказать, что очутились в будущем. Напротив, первоначально оно проявляет себя в виде весьма компактных инновационных образований, которые лишь постепенно преобразуются в принципиально иную историческую реальность. Эти образования можно назвать локусами будущего. Именно локусы (качественные инновации), а не простое количественное накопление уже существующих материальных и знаковых форм, считающихся обязательными для данной фазы цивилизации, являются двигателями преобразований и трансформируют настоящее в будущее.

Каждому локусу, в свою очередь, соответствует теоретически ожидаемый образ будущего, могущий при определенных условиях воплотиться в реальность. Подобное развитие локуса не может, разумеется, происходить в «чистом виде», само по себе, при игнорировании всех остальных внутрисистемных взаимодействий, и потому действительное воплощение каждого локуса отличается от теоретически ожидаемого. Так Венгерская революция 1956 года, «Пражская весна» в 1968 году и события в Польше — забастовочное движение начала 1980-х годов, являвшиеся локусами распада мировой системы социализма, действительно были реализованы, хотя и не совсем в той форме, как ожидалось. С другой стороны, Карибский кризис 1962 года, начавшийся с попытки СССР ввести ракеты на Кубу и представлявший собой локус третьей (ракетно-ядерной) мировой войны, не был реализован вовсе, соответствующий ему образ будущего не возник. Также не был реализован локус Февральской революции в России, который мог бы, по-видимому, привести к образованию демократического государства европейского типа.

Вот примеры еще некоторых локусов, известных истории. Эопил Герона Александрийского как локус паровых турбин и машинной цивилизации вообще. Махолет Леонардо да Винчи как локус будущей авиации. Борьба за инвеституру (право назначения духовных лиц) как локус Реформации и протестантизма. Балканские войны 1912–1913 гг. как локус Первой мировой войны. ЭНИАК (электронно-вычислительная машина, сконструированная в 1946 г.) как локус персональных компьютеров и компьютерной революции.

Вообще, локусов можно назвать неисчислимое множество. Они образуются непрерывно, представляя собой материальную фактуру развития. Конечно, не все локусы обретают немедленное воплощение, однако само их наличие неуклонно расслаивает, «разрыхляет» действительность.

А отсюда следует важный вывод. Настоящее — та реальность, в которой мы пребываем — неоднородно. В нем всегда присутствуют три «слоя времени», существенно отличающихся друг от друга.

Во-первых, это близкое прошлое, то есть прошлое, непосредственно примыкающее к настоящему. Оно образует «теневую реальность», имеющую тенденцию к возрождению и обладающую потому собственной творческой силой. В частности, для современной России такой «теневой реальностью» является социализм. Вероятность его возрождения, на наш взгляд, не слишком значительна, но все-таки она достаточно высока, чтобы обнаруживаться в текущей реальности и оказывать на нее влияние.

Во-вторых, это собственно настоящее, представляющее собой компромисс между прошлым и будущим. Компромисс между тем, что необратимо уходит, и тем, что грядет. Настоящее как реальность существует в состоянии устойчивого неравновесия и все время балансирует на грани созидания/разрушения.

И, в-третьих, это будущее, которое присутствует в настоящем в виде инновационных локусов. Выражены они в разной степени и имеют, конечно, разный цивилизационный потенциал, но от меры реализации их зависит конкретная картина грядущего.

Прошлое пытается законсервировать текущую реальность, придав ей статус абсолютной незыблемости, будущее пытается реальность преобразовать, настоящее с большим или меньшим успехом пытается согласовать эти разнонаправленные тенденции.

Говоря иными словами, мир каждое мгновение возникает, меняя облик, и каждое мгновение распадается, чтобы возникнуть заново. Баланс «трех времен», баланс «технологий существования» обеспечивает необходимую непрерывность реальности. Суть конструкционного подхода к истории заключается в том, чтобы, влияя на развитие локусов с помощью методов, которые зачастую сами являются локусными инновациями, воздействовать таким образом и на будущее, создавая определенные его конформации.

Собственно, на бессознательном, социально-рефлекторном уровне этот метод используется в истории уже давно.

Подавление Католической церковью в период Средневековья различных ересей: богомилов, вальденсов, катаров и многих других, которые являлись локусами будущей Реформации, точно так же, как подавление уже в советское время локусов генетики, кибернетики и социальных наук представляли собой именно попытки управления будущим. Выражались они, в соответствие с идеологиями этих эпох, исключительно в репрессивной реакции социума на угрожающие ему изменения, но тем не менее достигли определенных успехов: и в том, и в другом случае трансмутация социальных структур была задержана на достаточно долгое время.

Заметим в этой связи, что энергия «отсроченных изменений», накопленная в обоих случаях, тем не менее, освободилась, но — уже в форме глобального катаклизма. Сначала был «изнутри» разрушен Католический мир, впрочем частично выживший, а затем, аналогичным путем, — мир советского социализма.

Нарушение «баланса времен» всегда приводит к тотальному распаду реальности.

Сложность же операционной работы с локусами точно такая, как и с предсказаниями будущего. Пока, к сожалению, не существует методов гарантированного их выявления. Не существует способа, наподобие, скажем, «решетки Пеннета» для простых чисел, который позволил бы отделять от истинных локусов, еще не раскрывших свой цивилизационный потенциал, с одной стороны — простые «технические модификации», не имеющие значимой новизны, а с другой — «фантомную инноватику», особенно развитую сейчас, обладающую новизной формы, но не новизной содержания.

Это — вечная проблема. Будущее действительно появляется в настоящем сначала лишь в виде слабых, почти незаметных ростков, заслоненных, как правило, кипучими событиями повседневности. Мы его просто не замечаем. Мы можем определить будущее только задним числом, при ретроспективном анализе, когда для нас оно уже давно превратилось в прошлое.

Кто бы мог, например, при виде пророка, въезжающего на ослике в Иерусалим, одного из десятков, а, возможно, и сотен пророк, бродивших в то время по Иудее, предугадать, что начинается великая христианская эра, которая преобразует весь мир и просуществует более двух тысяч лет — до настоящего времени?

Для традиционного еврейского общества Иисус был только еретиком, разрушающим привычные устои существования.

Реакция социума была однозначной.

Возможно, что и сейчас, в эпоху истощения мистической традиции христианства, среди множества экзотических сект (само их количество, кстати, свидетельствует о трансцендентном распаде) уже существует такая, которая представляет собой локус новой глобальной религии. Однако ни выделить ее среди тысяч и тысяч разнообразных «версий», ни хотя бы определить ее характерологические особенности мы пока не способны. Мы можем только предполагать, что «новая трансценденция» будет так же принципиально отличаться от христианства, как само христианство, бывшее когда-то тоже экзотической сектой, отличалось от «местных» религий античного времени.

Уместно здесь будет вспомнить и легенду о том, как к Наполеону, обдумывавшему планы вторжения в Англию, пришел Роберт Фултон, считающийся изобретателем парохода, и предложил осуществить десантную операцию через Ла-Манш с помощью парового флота. Наполеон отверг идею как сумасшедшую. Вторжение в Англию не состоялось.

Это, разумеется, только легенда. Хотя Фултон действительно в 1803 г. демонстрировал в Париже на Сене первое паровое судно, которое двигалось со скоростью около 7.5 километров в час. И тем не менее, эта легенда высвечивает характерную черту многих локусов. Они возникают в таком обличье, что распознать под ним будущее не в состоянии даже гений. В данном случае — Наполеон. Будущее слишком необычно и потому в момент своего зарождения выглядит абсурдным и неосуществимым.

Назовем ряд локусов (инновационных образований), которые, на наш взгляд, уже присутствуют в настоящем.

Чернобыльская катастрофа, как, впрочем, и нарастание динамики катастроф вообще, свидетельствует о том, что современная цивилизация обременена избыточной сложностью. Многие процессы сейчас становятся неуправляемыми, и мы приближаемся к рубежу, за которым может начаться необратимый техногенный распад.

Появление многочисленных сетевых структур, чрезвычайно лабильных и не признающих никаких международных границ, предвещает кризис «стационарного государства». В свою очередь, появление структурированных мировых диаспор: еврейской, китайской, польской, русской, армянской свидетельствует о начале образования государств совершенно нового типа — представляющих собой не совокупность территорий, а совокупность граждан. Такие «государства-вселенные», «государства-миры», по-видимому, являются зарождением «фрактальных империй» будущего.

С другой стороны, появление мощных негосударственных образований, глобальных структур, заметно влияющих на мировую политику и экономику: транснациональных корпораций и банков, Международного валютного фонда, Азиатско-Тихоокеанского форума, а также организаций типа «Гринпис», «Врачи без границ» и многих других также свидетельствует о зарождении социумов нового цивилизационного статуса — основанных не на национальной, а на корпоративной общности.

Эволюция компьютерных игр, непрерывно совершенствующихся в параметрах изобразительной достоверности, скорее всего, приведет к тому, что возникнет так называемый «мир высокой виртуальности», то есть искусственная реальность, которую ни по каким критериям нельзя будет отличить от «объективной реальности». Это повлечет за собой изменение самых фундаментальных представлений о бытии.

Появление элитных воинских подразделений: «альфа», «бета», «гамма», «морских котиков», «львов», «черных», «зеленых», «крапчатых» и других «беретов», становящихся главной ударной силой современных боевых операций, свидетельствует о возникновении в скором будущем особых команд, личный состав которых будет обладать уже сугубо «нечеловеческими» характеристиками: способностью действовать в ином режиме времени, существовать в условиях, для обычного человека смертельных, считывать в окружающем мире параметры, не воспринимаемые нормальной физиологией. Фактически, речь идет о возникновении нового «технологического» вида людей.

И, наконец, легализация «гендерных маргиналов» (различных сексуальных меньшинств), получающих сейчас статус гражданства во многих странах, свидетельствует о проявлении в нашей реальности, по крайней мере, двух принципиально новых цивилизационных культур: «чисто маскулинной» (мужской) и «чисто феминной» (женской). Современному «натуральному» человечеству придется научиться сосуществовать наравне с отличающимися от него «голубыми» и «розовыми» цивилизациями.

Подчеркнем еще раз: все перечисленные локусы будущего, впрочем, как и некоторые другие, которые мы пока оставляем за скобками, ныне уже действительно существуют и одним фактом своего бытия воздействуют на реальность.

Правда, воздействие это весьма специфическое. Локусы вовсе не связуют собой будущее с настоящим, прокладывая мостики перехода «отсюда — туда»; они уже сами, как таковые, являются будущим, и существующая реальность для них — только гумус, питательная среда, способствующая развитию.

Их воздействие на настоящее, как правило, деструктивно.

В свою очередь, локусы или группы локусов, выросшие до статуса атрибутивных признаков и тем самым приобретшие потенциал самодвижения, порождают цивилизационные тренды — генеральные (историообразующие) тенденции данной структурной фазы. Тренды обозначают лидирующий в данный момент цивилизационный процесс и обобщают развитие. Причем, являясь, подобно локусам, будущим-в-настоящем, тренды, как мы уже говорили, принципиально несовместимы с базисными основами старой цивилизации. Именно наличие мощных трендов, «ортогональных» к архитектонике современности, свидетельствует о завершении определенного исторического периода, и именно тренды, разламывая собой всю прежнюю социально-экономическую арматуру, порождают цивилизационные катастрофы.

В предыдущей главе мы обозначили два таких тренда: революция в биологии, представленная здесь локусами «элитных частей» и «гендерных маргиналов» (а также, добавим, локусами новейших биотехнологических достижений: генной инженерии, клонирования и т. д.) и революция в информатике, представленная локусами различных компьютерных технологий: электронными играми, моделированием, сетью мгновенных коммуникаций.

Обобщение другой группы локусов позволяет нам выделить еще два направления: катастрофический тренд, вырастающий из локусов техногенных и социальных сбоев, и фрактальный тренд, вырастающий из локусов сетевых структур.

Причем, если первые два тренда носят интеграционный характер: именно они образуют собой ландшафт нового мира, то катастрофический и фрактальный тренды, напротив, ответственны за деконструкцию: это механизмы демонтажа старой реальности.

Фактически, это и есть тот «монстр», который готов пожрать настоящее. И все наше дальнейшее существование, все наши надежды и перспективы определяются сейчас лишь одним: сумеем ли мы обуздать его стихийную силу.

О прогнозах и инсталляциях.

Метод управления будущим путем тотального подавления инноваций, господствовавший в глобальной цивилизации, по крайней мере, несколько тысяч лет, в конце концов обнаружил свою полную бесперспективность. Не удалось «удержать настоящее» ни закрытым средневековым обществам Японии и Китая, где даже контакты с иностранцами были запрещены, дабы они не привносили в умы граждан ненужную смуту, ни военизированной Спарте, где неудачливых инноваторов просто казнили, ни европейскому католическому Средневековью, несмотря на интенсивно работавший механизм инквизиции, ни — столетиями позже — СССР, ни другим тоталитарным режимам. Никакие репрессии не помогали. Инновации (точней — флуктуации, случайные отклонения, предусмотреть которые невозможно) все равно постепенно накапливались и приводили к неизбежному рассогласованию социума. Система разваливалась, как только масштабы дисфункций достигали критической величины.

Осознание к ХХ веку этого репрессивного тупика заставило европейскую цивилизацию перейти к активному управлению будущим.

Исторически здесь выделились два крупных метода, которые поглощают собой все остальные.

Прежде всего — это метод нормативного прогнозирования. Суть его, если свести воедино различные вариации, заключается в следующем. Выявляются кризисные проблемы, существующие в текущей реальности, далее эти проблемы экстраполируются на несколько лет вперед — как правило, с увеличением масштаба каждой проблемы, — затем они анализируются, вместе или раздельно, и в результате предлагаются способы оптимального их решения.

Легко заметить, что данный метод практически совпадает с «технологическими предсказаниями», которые уже давно делаются научной фантастикой. Только в одном случае включается механизм математико-логического анализа (настолько, насколько он вообще применим к «нечеткой логике» экономических и социальных процессов), а в другом случае — механизм «художественного прозрения», в известном смысле, наверное, даже более эффективный, чем инструментарий «точного знания».

Элементарный пример подобного прогнозирования выглядит так: продовольствия на Земле сейчас катастрофически не хватает, численность же населения, особенно в восточных и южных регионах планеты, быстро растет, значит в будущем нас ожидает всемирный голод — следует, поэтому, резко интенсифицировать сельскохозяйственное производство.

Именно таким образом осуществляется государственное и геополитическое планирование в большинстве современных стран и, несмотря на некоторую карикатурность примера, который мы привели, на этом пути уже были достигнуты весьма впечатляющие результаты. В частности, несмотря на засекреченность целого ряда материалов, можно догадываться, что именно аналитические разработки фирмы «РЭНД-корпорейшн» (интеллектуального центра, образованного еще во Вторую мировую войну), и имевшие, кстати, символическое название «Мир в 2000-м году», позволили Соединенным Штатам достичь практически всех целей, которые к этому рубежу были намечены, включая и мировое лидерство, и распад СССР.

Более известны работы Римского клуба, созданного в конце 1960 гг. итальянским промышленником Аурелио Печчеи, сумевшим объединить западный интеллектуализм с возможностями политики и экономики. Теория «пределов роста», выдвинутая Дж. Форрестером и супругами Медоузами16, оказала колоссальное влияние на развитие индустриальных западных стран, и расширила либеральный рынок за счет экологических и ресурсосберегающих технологий.

Успех этих аналитических разработок повлек за собой образование аналогичных центров по всему миру. Метод нормативного прогнозирования был дополнен и углублен современными техниками исследований: проблемно-целевым поиском (техникой целеполагания), «дельфийской техникой» (многоуровневым опросом экспертов), техникой «логирования», «веерным методом» и некоторыми другими. Ни одна страна мира не обходится ныне без обращения к материалам такого рода.

Вместе с тем, нормативное прогнозирование при всех своих явных достоинствах, пренебрегать которыми не имеет смысла, при всей своей внешней логичности и простоте имеет один существенный недостаток. Оно не принимает в расчет фундаментального свойства будущего — его принципиальную новизну. Будущее — это не то, что наличествует, а то, чего нет, и глобальные проблемы, действительно время от времени возникающие перед человечеством, решаются, как правило, не за счет уже существующих технологий, которые по отношения к ним являются технологиями «вчерашнего дня», а путем перехода цивилизации на новый системный уровень, где такие проблемы либо оказываются второстепенными, либо снимаются вообще.

Слабость нормативного прогнозирования можно пояснить простым примером. Сто лет назад английские ученые сделали вполне реальный прогноз: к середине двадцатого века весь Лондон будет покрыт стометровым слоем навоза. Этот прогноз опирался на вполне солидные научные данные: Лондон был тогда центром Британской империи, стремительно развивался, рос, так же стремительно развивался и транспорт, который в то время был исключительно гужевым; количество лошадей в городе увеличивалось с каждым годом, достаточно было построить соответствующие графики и диаграммы, чтобы получить впечатляющую, на первый взгляд, картину будущего. Альтернативы, казалось, не было. Однако всего через какие-то 10–15 лет возник бензиновый транспорт, чего в научной среде того времени никто предвидеть не мог, и проблема была не то чтобы решена, а просто отброшена за ненадобностью.

Правда, немедленно возникла иная проблема — проблема пробок на улицах, не приспособленным к колоссальным потокам машин, проблема дорожно-транспортных происшествий, ежегодно уносящих из жизни миллионы людей, проблема загрязнения атмосферы больших городов выхлопными газами. Уже сейчас очевидно, что традиционными методами эту проблему не снять. Решение здесь также должно быть ортогональным. Например, замена части физических перемещений перемещениями виртуальными, что, конечно, позволит разгрузить «вещественный мир».

Другим примером, показывающим слабость нормативного прогнозирования, является теория английского экономиста Томаса Мальтуса об избыточном народонаселении. Мальтус полагал (и в его эпоху для этого были все основания), что поскольку рост численности людей происходит в геометрической прогрессии (путем умножения), а рост средств производства, обеспечивающих существование — только в арифметической (путем сложения), то в скором будущем человечество ожидает демографическая катастрофа. В современной терминологии — не хватит ресурсов. Необходимо будет вводить строгие ограничения рождаемости. Частично Мальтус оказался прав. Западная цивилизация действительно находится сейчас в состоянии острого демографического кризиса. Только кризис этот связан не избытком населения, что сквозь «оптику» ХIХ столетия казалось вполне очевидным, а, напротив, с нарастающим его дефицитом. Рождаемость в индустриально развитых странах упала до уровня, недостаточного даже для простого воспроизводства, и Европе приходится ныне импортировать рабочую силу из стран Востока и Юга.

Кстати, та же ошибка содержится и в прогнозах Римского клуба. Согласно его расчетам, человечество также уже должно было находиться на грани гибели. Знаменитый доклад 1972 года предостерегал, что к 1981 г. истощатся мировые запасы золота, к 1985 г. — меркурия, к 1987 г. — олова. В 1992 г. мы должны были остаться без цинка и нефти, а в 1993 г. — без меди, свинца и газа. И что? Сейчас эти сроки отодвинуты, по крайней мере, на тридцать лет.

Собственно все провалы государственного планирования, все ошибки его и следующие из них социально-экономические тупики, а таких провалов и тупиков за последние десятилетия накопилось великое множество, свидетельствуют о недостаточности данного метода. Нормативное прогнозирование имеет дело не с будущим в истинном его воплощении, оно имеет дело опять-таки с «продолженным настоящим». Оно просто обречено на стратегические неудачи и, по сути, бессильно перед теми вопросами, которые подлинное будущее задает текущей реальности.

Более перспективен поэтому метод, идущий не столько «от материала», то есть от потенцирования реальности, сколько «от результата», который задается «поверх» материального мира — метод конструирования утопий, основанный на парадоксальной формуле: «чтобы получить икс, надо иметь немного этого икс». Данный метод предполагает сначала создание определенного «образа будущего» и лишь затем — инсталляцию этого образа в конкретную историческую действительность.

Надо сказать, конструирование утопий возникло вместе с осознанием истории как процесса. Одним из первых образов будущего было уже идеализированное государство Платона, управляемое, по мысли автора, не политиками, почти всегда преследующими сиюминутную цель, а философами, прозревающими онтологическую ценность «высоких смыслов». Громадный христианский проект, начавший возникать на рубеже нашей эры, предложил свой образ будущего в виде Царства Божьего, основанного на справедливости и любви — разумеется, в том виде, как их представляла себе европейская теософия. А последующие проекты, как правило, генетически связанные с христианским: «Утопия» Томаса Мора, «Город солнца» Томмазо Кампанеллы, «Христианополис» Иоахима Флорского и более поздние, детализировали этот на первых порах довольно схоластический образ и породили многочисленные попытки инсталлирования его в реальности: фаланстеры, общины, коммуны, религиозные секты, которые можно рассматривать как неосуществленные локусы подобного будущего.

Здесь любопытно то, что, едва зародившись, утопия сразу же властно потребовала воплощения в жизнь. Уже Платон (как, впрочем, и Сен-Симон через две тысячи лет после него) пытался заинтересовать своими идеями тогдашних правителей. Тени грядущего начали будоражить умы. В этом, кстати, и проявляется одно из главных достоинств метода конструирования. Сам образ будущего, каким бы далеким и умозрительным он на первый взгляд ни казался, уже несомненно воздействует на реальность и обладает поэтому громадной созидающей силой. Образ будущего открывает психологически внятную социальную перспективу, устраняет атавистический страх человека и общества перед неизвестностью, создает «точку схождения» спонтанных векторов настоящего и тем самым конвергирует разнонаправленную активность эпохи. «Коллективное бессознательное» не пребывает отныне в разрушительной смысловой пустоте; напротив, оно устремлено ко вполне очевидному и привлекательному горизонту.

Тусклая повседневность, как правило, замкнутая в себе, вдруг озаряется трансцендентными смыслами.

Однако, здесь же обнаруживает себя и главный технологический дефект конструирования. Образ будущего в этом случае действительно представляет собой некий общественный идеал: возгонку реальности, произведенную температурой мысли или художественного прозрения. Это — марево, эманация бытия, и как всякая эманация он абсолютно неуловим. Он не может быть воплощен в вещественных формах. Говоря проще, будущее, нарисованное утопистами, с реальностью совместить нельзя.

Поэтому социальные инсталляции живут очень недолго. Фаланстеры и коммуны, создаваемые последователями Сен-Симона, Оуэна, Фурье, распадались почти сразу же после своего образования. Фашизм, несмотря на первоначальные головокружительные успехи, продержался немногим более десяти лет. Социализм (советского типа) — 74 года. А либерализм западного формата, если считать моментом его инсталляции возникновение в Европе и США гражданского общества в начале 1970-х годов, пока — еще меньше. Механика возникновения будущего неумолима. Все, что не соответствует внутренним законам истории, будет ими деформировано или уничтожено. Образ будущего не может быть схоластическим, произвольным, выдуманным «из головы»; он должен находиться «внутри» определенных цивилизационных параметров.

Только тогда конструирование будущего станет возможным.

Посмотри в глаза чудовищ.

Итак, реальное будущее возникает как инсталляция крупных цивилизационных трендов, которые, переустраивая настоящее, образуют собой новый ландшафт истории. Однако мощный цивилизационный тренд — это процесс всегда многоуровневый, многозначный, вариативный, овеществление его в настоящем может происходить самыми разными способами и потому реальное будущее, которое он создает, существует не в одном-единственном варианте, как иногда кажется при взгляде «отсюда», а в виде нескольких более-менее равноправных между собою версий.

Каждая такая версия будущего лежит, разумеется, внутри новых цивилизационных параметров, создаваемых трендами, и вместе с тем эти версии (аттракторы на языке синергетики) достаточно сильно отличаются друг от друга. По субъективной ориентации здесь можно выделить благоприятную версию — тот образ будущего, который нас устраивает больше всего, и, соответственно, неблагоприятную версию — будущее, которого мы не хотели бы ни при каких обстоятельствах. Примерами здесь могут послужить шведский социализм — благоприятная версия сознательного социалистического мироустройства, и социализм советский — неблагоприятная версия того же самого будущего. Как видим, версии могут расходиться очень существенно.

Вместе с тем, отличаясь друг от друга различными характеристиками, все версии будущего одновременно имеют и некое общее содержание. Это так называемое неизбежное будущее — та часть будущего, которая объективизирована самим ходом истории. Неизбежное будущее составляет, вероятно, значительный объем любой версии и возникает независимо от нашего желания или нежелания. А благоприятная или неблагоприятная версии будущего «сдвинуты» относительно неизбежного будущего на те решения, которые будут приняты в настоящем. Этим современный подход отличается как от известной схемы классического марксизма, где неизбежное и реальное будущее всегда совпадают, так и от подхода к истории как к спонтанному, ничем не регулируемому процессу, многократно проходящему через «воронки», в которых реальное будущее также редуцируется до неизбежного.

Разницу между неизбежной составляющей будущего и той его версией, которая в итоге будет осуществлена, можно пояснить следующим примером. Атомная бомба представляла собой в истории человечества технологический абсолют. Появление ее было предопределено всей логикой развития техносферы. Если уж открыта ядерная реакция, освобождающая колоссальную энергию вещества, значит рано или поздно она будет приспособлена для военных целей. С этим ничего нельзя было сделать. Однако атомная война, то есть глобальный конфликт с применением ядерного оружия, представляла собой лишь возможную версию катастрофического грядущего и осуществлена не была, пусть человечество и балансировало некоторое время на грани. Реальное будущее — то настоящее, в котором мы сейчас пребываем, — удалось сдвинуть в благоприятную для нас область цивилизационного диапазона.

Точно также и элементы социализма, понимаемого не как догма, а как социальное воплощение справедливости, неизбежно присутствуют в самых либеральных режимах. Без «механики справедливости», пусть даже чисто формальной, не может обойтись сейчас ни одно государство.

Конечно, это пока лишь очень приблизительная картина возникновения будущего. Необходим специальный инструментарий, который позволил бы нам влиять на метаморфоз текущей реальности. Необходима связная совокупность действий по перестройке нынешних структур бытия в принципиально иные. Тем более, что, согласно синергетическим представлениям о развитии, переход к конкретной версии будущего (к новому аттрактору, новой исторической целостности) в момент ветвления (бифуркации) не является изначально заданным. Он зависит от множества случайных факторов. К тому же мы не в состоянии гарантировать полноту базиса, образованного локусами. И еще меньше — линейную зависимость их проявления. То есть, один и тот же локус (компьютерная сеть, например) может быть связан сразу с несколькими цивилизационными трендами и наоборот — один тренд может рассматриваться как продукт целого набора локусов.

Принцип аспектной неопределенности указывает, что будущее системы неоднозначно.

Однако социомеханика, лежащая в основе данного метода (механика локусов, трендов, версий будущего, цивилизационных фаз и фазовых переходов) дает надежду на то, что теперь этот процесс удастся, хотя бы частично, технологизировать. Есть надежда на то, что его удастся в какой-то мере взять под контроль и от мистических социальных прозрений, как правило деструктивных, перейти к реальному управлению будущим. Во всяком случае, избавиться от примитивного детерминизма, от фатализма и волюнтаризма, присущих нашему представлению о грядущем.

Пока эти надежды не слишком оправдываются. «Человеческая цивилизация похожа на корабль, построенный без плана. Постройка удалась на диво. Цивилизация создала мощные двигатели и освоила недра своего корабля — неравномерно, правда, но это-то поправимо. Однако у корабля нет кормчего. Цивилизации недостает знания, которое позволило бы выбрать определенный курс… вместо того чтобы дрейфовать в потоках случайных открытий… По всей вероятности, мы просто осуществляем то, что возможно уже сейчас. Наука впутана в игру с Природой, и хотя она выигрывает одну партию за другой, но до такой степени позволяет втянуть себя в последствия выигрышей, так эксплуатирует каждый из них, что вместо стратегии применяет тактику… Парадокс состоит в том, что чем больше будет в грядущем этих успехов, этих выигрышей, тем затруднительней станет ситуация, поскольку — как мы уже показали — не всегда можно будет эксплуатировать все, что мы приобретаем… Речь идет о том, чтобы цивилизация обрела свободу стратегического маневрирования в своем развитии, чтобы она могла определять свои пути»17.

Слова, сказанные полвека назад, верны и сейчас.

Добавить к ним можно лишь следующее.

До сих пор в европейском сознании боролись два взгляда на будущее. Согласно первому, будущее — это прекрасно, это новый счастливый мир, где будут решены все проблемы. Приход будущего надо приветствовать. Согласно второму, будущее — это ужасно, это мир кошмарный, безжалостный, где человечество будет истерзано жестокими чудесами. Прихода будущего следует опасаться.

Правильным оказалось и то, и другое.

И, вероятно, настало время отказаться от крайностей. Не стоит возлагать на будущее слишком много надежд, которые все равно не оправдываются, но и не стоит, подобно детям, шарахаться от теней, блуждающих в тумане неопределенности.

Следует, наконец, безбоязненно «посмотреть в глаза чудовищ».

Возможно, в их желтых неподвижных зрачках мы увидим будущее.

3. ВРЕМЯ ВНЕ ВРЕМЕН.

История полна войн, про которые.

Было совершенно точно известно,

Что они никогда не начнутся.

Энох Пауэлл.

На «Титанике».

Трагедии мирового масштаба разворачиваются по-разному. Нередко они начинаются с малозначительных, практически незаметных событий, на которые обыденное сознание просто не обращает внимания. И только позже, когда будущие историки, роясь в архивах, проводят анализ причин, вызвавших глобальную катастрофу, становится ясным, что эти малозначительные события и послужили источником всех последующих пертурбаций.

Когда с генуэзского корабля, вернувшегося в 1347 году в Италию из зараженной чумой крымской Каффы (нынешняя Феодосия), сбежали на берег несколько корабельных крыс — явление совершенно обычное даже для наших дней — никто, разумеется, и представить себе не мог, что вместе с ними в Италию пришла «черная смерть» и что уже в ближайшие годы она снимет жатву со всей Европы. Около 25 миллионов жизней, почти половину тогдашнего населения, унесет эта внезапная эпидемия, добравшаяся на севере до Англии и Норвегии, на западе — до Португалии и Испании, откуда полутора веками позже двинутся первые корабли на завоевание мира, а на востоке — до самого центра Московского государства. Великие города Италии будут стоять пустыми, в Лондоне за короткий срок погибнет более половины его жителей, а по Риму будут бродить толпы босых, полуголых, кающихся грешников, «флагеллантов», стегающих себя кожаными плетьми и взывающих к Господу и Святой Деве об избавлении.

Точно также, в октябре 1917 года, когда одна из множества политических партий тогдашней революционной России вооруженным путем захватила власть в Петрограде, никто даже не подозревал, к каким последствиям приведет этот, как многим тогда казалось, незначительный эпизод. Предполагалось, что большевики продержатся всего несколько дней, несколько недель, в крайнем случае — несколько месяцев, после чего неизбежно уйдут и в стране восстановятся закон и порядок. Однако вопреки всем прогнозам, сделанным, кстати, людьми весьма умными и образованными, советская власть просуществовала почти три четверти века, победив сначала в опустошительной гражданской войне, пылавшей от Пскова до Владивостока, а затем осуществив грандиозный социальный эксперимент, приведший к возникновению «империи» СССР, появлению административно-государственной экономики, и сознательному уничтожению в лагерях миллионов людей.

Однако история предлагает нам и другие примеры — когда признаки надвигающейся катастрофы заметны буквально каждому, когда они очевидны настолько, что о них невозможно не знать, и когда, тем не менее, мировая трагедия разворачивается с какой-то дьявольской неотвратимостью.

Более восьми месяцев длилась «странная война» между Англией и Францией, с одной стороны, и фашистской Германией, рвущейся к мировому господству, — с другой. К тому времени были уже захвачены Чехословакия, Польша, Дания и Норвегия, уже Генеральным штабом Третьего рейха замысливалась операция «Морской лев», предполагающая вторжение в Великобританию, гарь мировой войны уже застилала небо Европы, а между тем солдаты французской армии и британских экспедиционных сил на линии Мажино пили шампанское, доставляемое им из тыла, слушали пластинки на патефонах, как будто даже не задумываясь о том, что их ждет. Они считали себя в безопасности. Иллюзия закончилась в мае 1940 года. Немецкие войска нанесли удар в обход линии Мажино — через Бельгию, Голландию, Люксембург, 14 июня без боя был сдан Париж, а 22 июня — знаменательная для Россия дата — на небольшой поляне в Компьенском лесу было подписано соглашение о капитуляции Франции.

Нынешняя ситуация в мире напоминает именно об этом катастрофическом поражении. После 11 сентября 2001 года евро-американская «линия Мажино» (технологическая мощь Европы и Соединенных Штатов, высокоточное оружие нового поколения, войска быстрого реагирования, готовые действовать в любой точке земного шара), за которой Европа и США после крушения СССР чувствовали себя в безопасности, оказалась не то чтобы прорванной стремительной лобовой атакой, но — обойденной оттуда, откуда нападения просто не ждали. Выяснилось, что она вовсе не прикрывает Западную цивилизацию несокрушимой стеной, и удар террористов по зданиям Всемирного торгового центра в Нью-Йорке продемонстрировал это со всей очевидностью.

Мир вступил в новую фазу глобального противостояния. Сейчас, за порогом третьего тысячелетия, начинает разворачиваться трагедия, которая по масштабам своим может превзойти все до сих пор известное человечеству. Признаки ее уже налицо. Дым от пожаров в Нью-Йорке застилает не только Европу и США, но и самые отдаленные регионы планеты. Вероятно, ни одна страна в мире не может считать себя в стороне от разгорающегося конфликта, и никакое правительство, насколько бы оно ни было озабочено своими внутренними проблемами, не может строить политику, в том числе и экономическую, без учета этой новой реальности.

И вместе с тем, если судить по интегральной реакции мирового сообщества, возникает странное ощущение танцев на поверхности оползня. Никто как будто даже не подозревает об истинных размерах надвигающейся катастрофы. Никто как будто не видит, что сроки мирового обвала уже близки.

Это — слепота пассажиров гибнущего «Титаника», и она может иметь те же самые роковые последствия.

Напомним некоторые общеизвестные факты.

Первая мировая война, длившаяся четыре с небольшим года, закончилась поражением Тройственного союза (стран Австро-Германского блока, стремившегося к переделу Европы), крушением Российской империи, Австро-Венгерской империи, Османской империи и установлением неравновесного мира, который несмотря на все усилия Лиги наций, продержался немногим более двадцати лет. Эта война охватила около 40 стран и привела к гибели 9,5 миллионов людей.

Вторая мировая война, длившаяся ровно шесть лет, закончилась поражением стран фашистской оси, крушением Британской империи, Японской империи, империи «тысячелетнего» Рейха, и практически без перерыва перешла в следующую фазу мирового противостояния. Она охватила уже 61 государство и привела к гибели только в результате прямых военных потерь 27 миллионов людей.

Третья мировая война, начатая Фултонской речью Черчилля 5 марта 1946 года, длилась примерно сорок пять лет и закончилась распадом «империи» СССР и крушением мировой системы социализма. Эта война не случайно получила название «холодной»: она велась, большей частью, на территории третьих стран — в форме ограниченных военных конфликтов. Тем или иным образом в ней участвовали почти все страны мира, а количество жертв, в том числе и от применения биологического оружия, еще требует беспристрастной оценки.

Теперь, всего лишь после десятилетнего перерыва, разгорается новый глобальный конфликт, и его с полным основанием можно квалифицировать как Четвертую мировую войну. В эту войну вовлечены с одной стороны громадный Исламский мир, объединяющий более 40 стран с населением в 700–800 млн. человек, а с другой — индустриально «продвинутое» ядро христианского мира: по крайней мере, 10–15 высоко развитых стран с населением в 650–700 млн. Конечно, трудно пока предсказать все перипетии этого только еще разворачивающегося сюжета, однако, если следовать формальной исторической логике, высвеченной предыдущей эпохой, он должен привести к распаду Западной цивилизации — новой «империи зла» в глазах подавляющего большинства стран и народов.

Войны являются мощными движителями истории. Каждая большая война неизбежно порождала реальность, принципиально отличающуюся от довоенной. Фактически, она порождала будущее. Четвертая мировая война, видимо, не составит здесь исключения. Она тоже породит новое бытие, контуры которого уже немного просматриваются.

Матрица и реальность.

Итак, существующий мир, скорее всего, универсален. Это означает, что независимо от способа его происхождения — актом божественного творения, вызвавшим «нечто» из «ничего», или в результате Большого взрыва, приведшего к возникновению нашей Вселенной, — он обладает единством, что выражается во всеобщих законах, которые представительствуют на всех онтологических уровнях.

В отношении глобальной человеческой цивилизации этот универсализм проявляется и в единстве всего живого: способ генетического кодирования белковой жизни одинаков как для амеб, так и для высших приматов, и в биологическом единстве самого человечества, о чем свидетельствует скрещиваемость всех народов, всех наций, всех рас, и в единстве техносферы (совокупности материальных признаков цивилизации): различия в способах получения пищи, строительства жилья, производства товаров имеют по большей части декоративный характер, и в единстве исторического развития: различные этносы, даже изолированные друг от друга, с поразительным упорством образуют сходные социальные и экономические структуры.

Вместе с тем, глобальная человеческая цивилизация — это понятие, скорее, теоретическое, чем реальное. В действительности человечество уже многие тысячелетия разделено на вполне самостоятельные локальные цивилизации, которые с той или иной степенью остроты противостоят друг другу.

Современный американский исследователь Самюэль Хантингтон полагает, что сейчас таких цивилизаций примерно восемь. Это: 1). Западная цивилизация, объединяющая ныне Европу и США, 2). Конфуцианская (китайская) цивилизация, вероятно, наиболее древняя из существующих, 3). Японская цивилизация, территориально самая маленькая, 4). Исламская цивилизация, объемлющая собой мусульманский мир, 5). Индуистская цивилизация, несколько выходящая за границы собственно Индии, 6). Славяно-православная цивилизация, куда, помимо России, включены Сербия и Болгария, 7). Латино-американская цивилизация, занимающая практически весь соответствующий континент, и, возможно, 8). Африканская цивилизации, которая в подлинную цивилизацию, по его мнению, еще не превратилась1.

Английский историк Арнольд Дж. Тойнби в более ранней работе доводил число локальных цивилизаций до тринадцати, а по всему масштабу истории насчитывал более двадцати2.

Противоречий здесь нет: цивилизации возникают и распадаются, вырастают из потока истории и снова уходят в небытие. Это не столь уж принципиально. Принципиально здесь то, что различия между цивилизациями действительно существуют и что именно это служит источником большинства конфликтов в истории.

Вся история человечества представляет собой «столкновение цивилизаций».

Так же принципиально здесь следующее. Расхождение цивилизаций порождается не их «физическими реальностями», которые, как мы указывали, представляют собой онтологическое единство, а «реальностями метафизическими», обусловленными той трансценденцией, которая эту «метафизику» образует.

Иными словами, оно обусловлено матрицами цивилизаций.

Под матрицей мы, в свою очередь, понимаем всю совокупность мистических, научных и социальных представлений о мире, которая для данной цивилизации является абсолютной. Матрица обычно имеет религиозный характер: христианство, иудаизм, буддизм, даосизм, ислам — это именно матрицы, определяющие параметры различных цивилизаций. Они служат для цивилизаций источниками идентичностей. Однако матрица может иметь и светскую форму: социализм, фашизм, либерализм — тоже матрицы, образующие собственные реальности. Их можно считать чисто социальными матрицами, хотя заметим, что в каждой присутствует и обязательная мистическая составляющая.

Фактически, матрица есть сопряжение материального с трансцендентным, наличного «фактурного» бытия с идеализированным представлением о нем. Актуализируя трансцендентную неопределенность существования, то, что, пользуясь известной метафорой, можно назвать «вызовом слепого ничто», матрица переводит ее в конкретную философию и культуру, в мировоззрение, в идеологию, в государственные законы, в господствующую бытовую мораль и порождает те поведенческие стереотипы, те особенности, те «правила жизни», которые обычно определяют как «национальный характер».

Так возникают разные цивилизационные универсумы: «китайская реальность», «русская реальность», «исламская реальность», «европейская реальность»…

Это, пожалуй, главное противоречие бытия: единство «физической реальности» мира и разобщенность множества «национальных реальностей». Единство глобальной цивилизации и разобщенность множества цивилизационных матриц.

Собственно, это противоречие между онтологией и гносеологией, противоречие между «абсолютной реальностью» и относительностью наших представлений о ней.

Такое противоречие даже в принципе неразрешимо.

И тем не менее, спецификой нынешнего исторического состояния является мощный процесс, пытающийся согласовать различные матрицы, трансформировать их, найти области совмещений, и если уж не сплавить в итоге в нечто универсальное, то по крайней мере привести к единому знаменателю.

Этот процесс называется глобализацией.

По дороге глобализации.

Глобализация, если говорить коротко, это тотальная унификация мира, введение единых форматов экономического и социального бытия. И прежде всего, это образование единой мировой экономики, функционирующей, соответственно, по единым для всего мира правилам.

Собственно, возник этот вектор очень давно. Уже древние деспотии Шумера, Египта, Китая, Ассирии, Вавилона, а также государства инков, ацтеков были по-своему глобализованными. Это выражалось в регламентации всей их социальной и экономической жизни, подчиненной единым законам, обязательным для исполнения. И беднейший крестьянин, возделывающий клочок земли, и чиновник высокого ранга, управляющий целой провинцией, были включены в одну и ту же механику бытия и неукоснительно соблюдали все ее ритуалы. Правда, глобализация здесь была «местной»: она заканчивалась на границах данной цивилизации.

Далее наблюдаются попытки «имперского глобализма», провоцируемые большей частью прогрессом в военном деле. Мир пытались унифицировать в македонской версии (имеется в виду империя Александра), в версии Римской империи, вобравшей в себя почти все европейские земли, в версии Средневековой Европы (периода крестовых походов), в монгольской версии, в версии Тамерлана, в версии Наполеона. Затем последовали — нацистская версия, советская версия. Все эти глобалистские устремления оказались бесплодными. Мощности тогдашних коммуникаций не доставало для связывания больших мировых пространств. Управляющие сигналы опаздывали, деформировались, ослабевали, империя разваливалась, как только достигала предела коммуникативной целостности.

Особую роль в процессе глобализации сыграли колониальные империи Нового времени. Метрополия не только подстраивала местную экономику под свою, но и непрерывно транслировала в колонии европейские эталоны существования.

Обе мировые войны, разразившиеся в ХХ веке, это тоже — попытки глобализовать европейский рынок. Борьба здесь шла лишь за руководство данным процессом: англо французская версия боролась против австро-германской. В итоге победила версия Соединенных Штатов.

Однако по-настоящему глобализация начала обнаруживаться только с повышением коммуникативной связности мира. Когда, с одной стороны, появилось надежное транспортное, морское и железнодорожное, сообщение, а с другой — средства связи стали обеспечивать все более и более быстрый информационный контакт. Сюжет глобализации пошел в нарастающим ускорением. Основные его этапы можно представить так.

1650 г. Начало массовой работорговли, организованной европейцами. В мировой обиход входит понятие «экспорта дешевой рабочей силы».

1776 и 1789 гг. Революции в Америке и во Франции. Сокрушены традиционные институты власти. Появляется понятие «общечеловеческих ценностей».

1840 г. Изобретен телеграф. Через 20 лет проложен первый трансатлантический кабель. Это приводит к образованию фондовых рынков.

1850 гг. Возникают крупнейшие агентства, работающие с информацией: Наvаs, Wоlff, Rеutеrs. Образование самостоятельного информационного рынка.

1860–1870 гг. Созданы первые международные организации, устанавливающие единые правила для всех государств-участников: Международный Телеграфный Союз, Всемирный Почтовый Союз. В декларации последнего сказано, что весь мир рассматривается как «общая почтовая территория».

1876 г. Изобретен телефон.

1895 г. Изобретено радио.

1923 г. Изобретено телевидение. Средства массовой информации порождают массовую культуру.

1929 г. «Великая Депрессия» в США, первая «кризисная» демонстрация единства мировой экономики.

1944 г. На конференции в Бреттон Вудсе возникает прообраз единой валюты — американский доллар. Созданы первые транснациональные финансовые структуры: Всемирный Банк и Международный Валютный Фонд. Начало современного этапа глобализации.

1945 г. Создана Организация Объединенных Наций.

1947 г. Подписано Генеральное соглашение о тарифах и торговле. Позже на его основе будет создана Всемирная Торговая Организация.

1952 г. Бельгия, Франция, ФРГ, Италия, Нидерланды и Люксембург создают Европейский союз угля и стали.

1957 г. Запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли. Начало глобальных спутниковых коммуникаций.

1958 г. Создано Европейское Экономическое Сообщество.

1963 г. Создана Организация Африканского Единства.

1969 г. Министерство обороны США создает первую компьютерную сеть АRРАNЕТ.

1970 г. Компания Intеl создает первый компьютерный чип.

1977 г. Компания Аррlе начинает массовое производство персональных компьютеров.

1973 г. Мировой энергетический кризис. Осознание зависимости мировой экономики от энергоносителей.

1979 г. Избран Европейский Парламент. Изобретен сотовый телефон.

1970-е гг. В широкое обращение входит термин «глобализация».

1982 г. Рождение Интернета.

1985 г. Объем мирового экспорта достиг 1,9 трлн. долларов.

1989 г. Подписано соглашение о создании общеевропейской денежной единицы.

1991 г. Начало (телекомпанией СNN) прямых трансляций из кризисных точек.

1991 г. Интернет действует более чем в 30 странах мира, доступ к сети имеют около 4 млн. пользователей.

1993 г. Создан общеевропейский рынок. Начинает действовать Глобальная Система Позиционирования.

1995 г. Создана Всемирная Торговая Организация. Объем прямых международных инвестиций достиг 331 млрд. долларов.

1998 г. Первые массовые выступления антиглобалистов.

1998 г. Создана общедоступная система спутниковой телефонии.

2000 г. Объем прямых международных инвестиций достиг 1,3 трлн. долларов. В мире действует 63 тыс. транснациональных компаний.

2002 г. Число пользователей Интернета приближается к 80 млн.

2002 г. Введена в обращение общеевропейская денежная единица «евро».

2002 г. Интернет связывает 689 млн. людей.

2003 г. В мире насчитывается более 3 млрд. Интернет-сайтов.

2003 г. В состав ВТО входят 146 государств3.

Сейчас глобализация, по-видимому, выходит на максимум. Поскольку трансляция координирующего сигнала стала занимать уже не месяцы, недели и дни, как в предшествующие эпохи, а часы и минуты, что обеспечивает Интернет, производство товаров начало постепенно утрачивать чисто национальную, государственную локализацию и распределяться по тем экономическим зонам, где какая-либо промежуточная операция оказывается дешевле. Теперь управляющая фирма может находиться в одном месте, проектирующая организация — совсем в другом, производство исходных деталей — в третьем, четвертом, пятом, сборка и отладка изделия — в шестом и седьмом, дизайн — разрабатывается в восьмом месте, а продажа готовой продукции осуществляется — в десятом, четырнадцатом, двадцать первом… Западные технологии, западные способы производства начинают стремительно распространяться по миру.

С другой стороны, демографический спад в странах Запада и все возрастающая их потребность в низко квалифицированной рабочей силе вынуждает и Европу, и США к импорту трудовых ресурсов с «краев гауссианы». То есть из беднейших, но богатых людскими резервами стран Третьего мира. За период с 1950 по 1998 годы Западная Европа приняла более 20 млн. иммигрантов, а США, Канада и государства Латинской Америки около 34 млн3.

По «дороге глобализации» таким образом идут два встречных потока: вестернизация — внедрение западных паттернов (эталонов жизни и деятельности) на Юг и Восток, и ориентализация — внедрение в Западную цивилизацию паттернов Востока и Юга.

Символом глобализации стала сеть ресторанов Макдоналдс. Ныне она имеет 30 тысяч своих представительств более чем в 120 странах мира. Правда, точно таким же символом глобальных процессов стали сети китайских, корейских, японских ресторанов, распространившихся по всему Западу.

В результате происходит непрерывное перемешивание «национальных реальностей». Мир вместо привычных этнокультурных разграничений приобретает черты фрактальности: между любыми двумя его точками, относящимися к одному множеству (одной экономике, одной культуре), всегда можно поместить третью, относящуюся к другому множеству (другой экономике, другой культуре). Метафорически это может быть выражено цитатой, которую, иллюстрируя процессы глобализации, любят приводить журналисты: «Во Франции английская принцесса с арабским бой-френдом на немецком автомобиле, управляемым испанским шофером, напившимся шотландского виски, разбилась в окружении итальянских папарацци, о чем тут же сообщили российские средства массовой информации».[3]

Таковы основные черты процесса глобализации.

То есть, глобализация — это не своеволие Запада, стремящегося переустроить мир по своему образцу, не прихоть «новых магнатов», мечтающих о власти над человечеством. Глобализация — это закономерный «сквозной» вектор истории, и его не удастся ни «погасить», ни, вероятно, даже сколько-нибудь существенно трансформировать.

Глобализация все равно будет идти.

Другое дело, что, как и всякий исторический вектор, данный процесс является сильно поляризованным. Он по-разному проявляет себя в истоках — там, где подлинная унификация мира только еще зарождается — и в своем высшем развитии, где она уже сейчас переходит в принципиально новую сущность.

Логос, номос, империя.

Подчеркнем еще раз отличие западной, ныне евро-атлантической цивилизации, включающей в себя Европу и США, от цивилизаций восточных, прежде всего — Китая и Индии. Любая универсальная матрица, представлена ли она светской формой, такой как фашизм и социализм, или формой религиозной, такой как христианство, буддизм, ислам, должна, тем не менее, исполнять несколько базовых функций. Во-первых это когнитивная функция — создание холистической (целостной) картины мира, внутреннее согласованной и понятной каждому человеку. «Земля плоская и покоится на трех китах, которые плавают в Мировом океане». Во-вторых, это функция аксиологическая — создание и освящение, то есть абсолютизация, системы нравственных ценностей, которые в свою очередь определяют все поведенческие стереотипы. «Соединенное богом человек да не разлучит». «Не делай другому того, чего не желаешь себе». Распаковка матричной аксиологии рождает государственные законы. И в-третьих, это психотерапевтическая функция — согласование человека и мира, поскольку личное представление о реальности у конкретного человека, как правило, не совпадает с тем, что он наблюдает в действительности.

Однако главной, хотя и не всегда четко осознаваемой функцией любой матрицы является преодоление «страха смерти», присутствующего в сознании, разрешения известного противоречия между краткостью (ограниченностью) отдельной человеческой жизни и необозримой длительностью (неограниченностью) существования всего человечества. Продолжение в той или иной форме «личного бытия», обретение бессмертия, в каком бы виде оно человеку ни было явлено, — пожалуй, самый мощный аттрактор, обеспечивающий историческое существование каждой матрицы.

И вот здесь проходит граница между Западом и Востоком. «Механизм спасения», который предлагают восточные трансценденции: реинкарнация (переход с одного уровня бытия на другой), слияние с Дао или приближение к «совершенномудрым» персонам древности требует от человека исключительно личного совершенствования; он не предполагает никакой светской деятельности и предпочитает оставить мир в «естественном состоянии». Восток ориентирован не на деятельность, а на деяние, не на лучшее будущее, а на идеальное прошлое. В то же время западная трансценденция, будучи устремленной вовне, предполагает деятельность человека в миру как почти обязательный элемент «спасения». Это совершение «благочестивых поступков» в католической версии или «профессиональный успех» в версии протестантской. То есть Восток не требует улучшения мира, он требует только улучшения человека. Запад же, напротив, — именно улучшения мира, вместе с которым будет совершенствоваться и человек. Христианство таким образом является «деятельностной религией», что вместе с «сюжетным временем», которое оно порождает, оказывается мощным катализатором технологического развития.

«Цивилизации Логоса», то есть культуры, целенаправленно преобразующие реальность, идут по дороге истории гораздо быстрее, чем «цивилизации Номоса», рассматривающие бытие как неизменную данность. В координатах прогресса это различие означает, что европейская (евро-атлантическая) цивилизация намного быстрее прошла не только начальный период индустриальной фазы развития, но и ее конечный этап, который называется модернизацией.

Между двумя этими периодами есть принципиальная разница.

«Начальный индустриализм» (мануфактурное и фабричное производство), хотя и стал сразу же мощным движителем экономики Нового времени, однако на первых порах вовсе не являлся «сплошным»: индустриализация охватила лишь сравнительно узкий, собственно промышленный, сектор и почти не затронула другие области социума. Население даже в передовых европейских странах большей частью еще оставалось аграрным, а организация общества и в идеологии, и в социальных структурах сохраняла в значительной мере прежний, «традиционный» характер. Это проявляло себя, и в жесткой регламентации социума, особенно по политической вертикали, и в ориентации мысли не на новизну, а исключительно на традицию, не подлежащую критическому осмыслению, и в восприятии человека не как личности, обладающей определенной свободой, а как части незыблемой социальной общности — семьи, поселения, профессии, церкви.

Модернизация, которая привела к появлению крупных промышленных агломератов, полностью изменила лицо европейской цивилизации. Прежде всего индустриализация стала сплошной: ей подверглось и сельскохозяйственное производство, где в результате вторжения промышленных технологий освободились миллионы и десятки миллионов людей, и культура, сразу же породившая «коммерческие», то есть унифицированные виды искусства, и наука, превратившаяся в структурную (производительную) силу общества, и политика, начавшая охватывать собой многомиллионные массы. Кроме того, она вызвала к жизни такую новую социальную составляющую как молодежь — страту людей, главной целью которых являлось приобретение знаний. Основным инструментом социализации стала теперь не семья, где закреплялись традиции, а начальная школа, завод, фирма, колледж, университет, производство. Это повлекло за собой тотальное плавление идентичностей: человек, вырванный из традиционной парадигматики, ранее упорядочивавшей бытие, переставал понимать — кто он, где он, откуда, зачем он живет? Нарастала социальная энтропия, рвущая привычные связи, хаос «великого перемешивания» увеличивал температуру общества, и освобожденная энергия, которая не могла быть поглощена собственно индустриализацией, начала структурироваться в идеи пассионарного типа.

Этот процесс уже подробно описан в литературе4.

Модернизация Франции, начатая реформами Тюрго, привела сначала к Французской революции (1789 г.), выступавшей, кстати, под лозунгами типичного универсализма: «свобода», «равенство», «братство», а затем к империи Наполеона, пытавшегося унифицировать всю Европу на основе единого гражданского законодательства.

Модернизация Германии, начавшаяся чуть позже и, как полагают, именно под воздействием наполеоновской оккупации, привела на первом этапе к образованию Германской империи, сразу же проявившей громадный экспансионистский потенциал, а затем — к империи Третьего Рейха, также пытавшейся распространить свою «национальную матрицу» на всю Европу и даже на все человечество.

Россия с модернизацией экономики несколько опоздала, запустив ее обороты лишь незадолго до Первой мировой войны, зато «энергия отсроченных изменений», накопленная в консервативных структурах, была так велика, что ее последующая консолидация породила громадную унифицированную реальность — империю советского типа, простершуюся от середины Европы до Тихого океана.

Несколько менее интенсивными были модернизации в Италии или Турции: обе эти страны на уровень настоящих имперских держав так и не вышли. Хотя Италия все же пыталась осуществить «имперское расширение» в Африке и даже в Европе, а в Турции на какое-то время возобладала имперская идеология пантюркизма. Зато пример Японии, по трансценденции — типично восточной культуры, которая, подключившись к модернизации в «эпоху Мэйдзи» (1868 г.), немедленно вслед за этим образовала империю Восходящего солнца, показывает, что данный процесс есть действительно «сквозной» исторический вектор. Локальные цивилизации находятся в поле глобальной цивилизационной динамики, и потому подвержены сходным социоэкономическим трансформациям.

Это помогает понять некоторые специфические черты современности.

Пламя и пустота.

Нарастающая пассионарность стран Третьего мира, которую США и Европа пытаются сейчас сдерживать экономическим и военным путем, есть прямое следствие процессов модернизации, начавшихся недавно в прежде отсталых, периферических регионах. Как и в случае Запада, модернизация связана здесь с необратимым распадом традиционной реальности и все ускоряющимся переходом к обществу «высокого индустриализма».

Освобождающаяся при этом социальная и психологическая энергия, энергия «матричного распада» структурируется в разных странах по-разному. Индия, обладающая типичной «внутренней трансценденцией», утилизует ее в мелких и средних технологических инновациях, реализуя тем самым концепцию «медленного развития», главной целью которой является «цивилизационное выживание». Ни на что большее она пока, по-видимому, не рассчитывает. Индонезия и Малайзия, бурно развивающиеся сейчас страны Тихоокеанского региона, в основном мусульманские и потому имеющие «внешнюю трансценденцию», овеществляют ее в ультрасовременных западных технологиях, пытаясь таким образом преодолеть свою этническую гетерогенность. Главной проблемой здесь также является выживание этих цивилизационных культур. С другой стороны, Китай, перед которым подобные трудности не встают, напротив структурирует свою избыточную пассионарность в «диаспоральной экспансии». Китайские диаспоры, разбросанные по всему миру, — это очень сплоченные, организованные, тесно связанные с метрополией этнические образования; почти 60 % всех инвестиций, идущих ныне в Китай, — это деньги именно «зарубежных», в том числе «американских» китайцев. Китай создает империю безо всяких территориальных захватов.

Однако, всплеск пассионарной энергии, конечно, наиболее ощутим в мире ислама. Это выражается и в военных конфликтах исламских стран друг с другом, примером чему является недавняя ожесточенная война между Ираком и Ираном, и в тотальном террористическом противостоянии подпольных исламских организаций фундаменталистского толка, типа Аль-Каиды, всему Западу, прежде всего — Соединенным Штатам, и в периодическом обострении «исламского фактора», то в одном, то в другом регионе планеты. «Повсюду сегодня легко заметить признаки возрождения ислама. На Филиппинах действуют исламские сепаратисты. В Индонезии мусульманские войска сражаются с сепаратистами-христианами. От Палестины до Пакистана толпы людей на улицах рукоплескали разрушению Пентагона и уничтожению Всемирного торгового центра. Талибский Афганистан на протяжении многих лет служил убежищем для Усамы Бен Ладена… Организация «Хезболлах» вытесняет Израиль из Ливана и подстрекает… палестинцев на продолжение интифады… В Турции и Алжире выборы 1990-х годов привели к власти исламские режимы, которые удалось сместить методами, далекими от демократических. В Египте мусульманские экстремисты возобновили преследования и казни христиан-коптов. В десяти северных провинциях Нигерии ныне действует «закон Корана»… Мы наблюдаем самый настоящий «исламский прилив». В 2000 году впервые в истории человечества мусульмане превзошли численностью католиков»5.

Данное явление вполне объяснимо. «Исламская матрица», несомненно, имеет свои особенности, выделяющие ее среди других. В частности, в исламе осуждается ростовщичество, «неправедный капитал», говоря современным языком, кредитные банковские операции, что, конечно, тормозит развитие экономики в мире ислама. Кроме того, шариат (свод религиозных законов) излишне регламентирует в государствах ислама светскую жизнь. Это тоже является сдерживающим цивилизационным фактором. И, наконец, мировоззренческая «фатальность» ислама, приверженность мусульманина не личной деятельности, а «судьбе», которая в значительной мере предопределена, также не способствует ускоренному развитию. Не случайно страны ислама, которые в течение Средних веков находились примерно на таком же технологическом уровне, что и Европа, (может быть, даже в чем-то превосходили ее), постепенно, уже в Новое время, начали отставать и в конце концов были оттеснены на цивилизационную периферию.

Однако, с другой стороны, исламская трансценденция представляет собою, по сути, продолжение трансценденции европейской. Это — религия принципиально того же типа, основанная на «внешнем боге», «сюжетном времени» и, следовательно, на представлении о прогрессе. Разница между ними в основном хронологическая. Ислам как религия сложился почти на семьсот лет позже, чем христианство. «Внутреннее время» ислама, по-видимому, соответствует сейчас периоду «крестовых походов», когда Европа в противостоянии с Югом впервые начала ощущать себя отдельной цивилизацией. К тому же исламский мир, как и Европа в аналогичный период, чрезвычайно неоднороден. Там есть богатые страны, заинтересованные в сохранении «статус кво», есть страны, пытающиеся «вестернизироваться», как, например, Египет и та же Турция (хотя, по-видимому, этот процесс легко обратим), и есть страны, придерживающиеся радикальной ориентации, которые подпитывают и прикрывают стратегии терроризма. Единого цивилизационного лидера мир ислама пока не выделил6. Более того, пока еще не произошла реформация исламской религии, подобная той, что была в свое время осуществлена христианством. Ислам до сих пор слишком скован фундаментальной догматикой. И вместе с тем именно исламская цивилизация сейчас является центром противостояния Западу. Поляризация вектора глобальных преобразований идет прежде всего в этих координатах.

Наиболее интересно здесь следующее обстоятельство. Если в реальности сугубо физической, в реальности военных и промышленных технологий, западная цивилизация имеет значительное превосходство над миром ислама, о чем свидетельствуют, например, военные операции США в Ираке и Афганистане, а также отступление Ливии и Ирана перед требованиями мирового сообщества, то в реальности метафизической, в реальности матричной, которая социализирует «предельные» ценности, Запад чем дальше, тем больше обнаруживает свою фатальную слабость.

Завершив модернизацию экономики, длившуюся почти столетие, и начав в конце ХХ века переход из индустриальной фазы развития в когнитивную, западная цивилизация неожиданно оказалась в колоссальной смысловой пустоте, и последствия этого могут быть разрушительнее, чем любое военное поражение.

Фактически, возникает вопрос о самом существовании западной цивилизации.

Тотальная деконструкция.

Смысловая пустота Запада образовалась не сама по себе. Она также является результатом довольно долгого исторического процесса, который начался около двух тысячелетий назад и завершается, по-видимому, только в нынешнюю эпоху.

Речь идет о тотальной деконструкции бытия.

Современный человек, как впрочем и человек прошлого, живет не в реальности, какой бы самодовлеющей она ни была, он живет в ее отражении, которое создается культурой. Говоря иными словами, человек существует в определенном бытийном тексте. Этот «текст» (матричная реальность) может в значительной мере не совпадать с текущей реальностью, что на практике не такая уж редкость, может, напротив, почти полностью с ней совпадать, может совпадать лишь частично, в каких-то основных опорных моментах, однако несомненно одно: при несовпадении «текста» с реальностью, побеждает, как правило, «текст».

Показательным примером здесь является «текст» советского социализма. Подавляющее большинство граждан СССР было твердо убеждено, что, несмотря на отдельные трудности, испытываемые «здесь и сейчас», оно живет в лучшей стране мира, за которой — историческое будущее. Факты, свидетельствующие об обратном: более высокий уровень жизни на Западе, наличие там социальной защиты и гражданских свобод, более мощная экономика и более высокие темпы развития, факты, которые, кстати, легко просачивались сквозь любую цензуру, общественным сознание просто не воспринимались. В советском мире «текст» преобладал над реальностью.

Приведем более близкий пример. Как известно, оружие массового поражения в Ираке найдено не было. Оно не было найдено даже тогда, когда поисками его занялись подразделения американских оккупационных частей, прямо заинтересованных в том, чтобы его обнаружить. Видимо, ядерным арсеналом Ирак все-таки не обладал. И тем не менее, согласно социологическим наблюдениям, проведенным в конце 2003 года, около трети американцев были твердо убеждены, что оружие массового поражения в Ираке все же имеется. Неизвестно, откуда эти сведения были ими получены, предполагается, что из прессы — газет, радио, телевидения, которые, разумеется, ни о чем подобном не сообщали, но убежденность в них была почти абсолютной и как следствие почти абсолютной была убежденность в оправданности агрессии против Ирака. «Текст», откуда бы он ни возник, победил реальность.

Причем «текст», в котором человек существует, имеет определенную внутреннюю структуру. В каждую историческую эпоху в нем можно выделить некий источник, или, как его называют некоторые аналитики, центральный текст, обладающий одним важным свойством: он абсолютно законен, и законность его ни у кого сомнений не вызывает. Все же остальные «тексты» эпохи, точно так же как и все социальные практики, рожденные ими (то есть то, что в итоге образует матричную реальность), обретают законность только в соотнесении с этим «центральным текстом».

Для христианской эпохи таким «текстом», конечно, являлась, Библия. Все научные, художественные или мистические концепты, развернутые в этой эпохе, все типы власти и все способы организации общества, все образы жизни и все эталоны социального поведения имели большую или меньшую легитимность лишь в соотнесении с ней. Христианское бытие было строго центрировано, и в центре онтологической иерархии находился бог.

В последовавшей затем эпохе европейского Просвещения, эпохе модерна, начатой периодом Возрождения еще в Средних веках, аналогичным «центральным текстом» являлась, как это ни удивительно, та же Библия, только Библия, воспринимаемая теперь уже принципиально иначе, Библия, усилиями просветителей переведенная в чисто светский формат, где стремление к Царству божьему истолковывалось как прогресс, само Царство Божие — как разумная (рациональная) организация мира, личное спасение — как успех в профессиональной деятельности и так далее. Эта десакрализация матрицы имела исключительно большое значение, так как, лишая христианский контент мистической неприкосновенности, позволяла создавать на основе его сюжеты целенаправленного развития. Так возникло, в частности, социальное проектирование, которое во многом определило ход европейской истории. То есть, бытие эпохи модерна было также центрировано, однако онтологическим центром ее, «мерой всех вещей» стал человек.

Эпоха же постмодернизма, в которой мы сейчас пребываем, третья смысловая эпоха, начавшая проступать в реальности со второй половины ХХ века, произвела одно любопытное действие. Постмодернизм этот «центральный текст» полностью размонтировал. Исчезла не только сакральность «предельных смыслов», образованных трансценденцией, но и вся согласованная через них понятийная иерархия. Причем понятно, почему это было сделано. С точки зрения постмодерна, «центральный текст», в какой бы форме, светской или религиозной, он в данный исторический период ни существовал, это «текст» абсолютно тоталитарный, «текст», который всегда выстраивает культуру и общество «под себя». Все, что не совпадает с «центральным текстом», обычно им репрессируется. Все, что противоречит матрице, считается ложным или, по крайней мере, сомнительным. То есть, постмодернизм боролся прежде всего против тотальности. В этом смысле демонтаж матрицы был явлением прогрессивным: признавались равными все этносы, все нации, все культуры, все языки, все религии, все традиции, все мировоззрения, все образы жизни. Просвещенческий концепт равенства получил здесь предельное выражение. Однако тут же обнаружила себя и негативная сторона «философии завершения». Признавая одинаково значимыми все наличествующие в текущей реальности смысловые дискурсы, что нашло идеологическое воплощение в доктрине мультикультурализма, она просто вынуждена была включить в их число и социальные патологии. С точки зрения постмодерна, нет особой разницы между гуманистическими практиками и практиками насилия, между практиками разрушения и практиками созидания. Постмодерн, по крайней мере в теории, считает их все имеющими право на существование.

В результате образовалась полностью размонтированная среда, ризома (термин, который, правда в несколько ином смысле, ввели в 1970-х годах Делез и Гаттари), среда без какой-либо матричной иерархии, естественно децентрированная, среда «тотальной равнозначности».

В гносеологическом отношении это повлекло за собой важное следствие. Для пользователя, за исключением некоторых специальных случаев, такая среда превращается в какофонию. Она превращается в набор равнозначных сигналов — и одинаково важных, и одинаково не имеющих никакого значения. Поскольку нет «текста», нет «центра», нет «абсолютного эталона», то контент, содержание, информацию не с чем соотнести.

А это, в свою очередь, означает, что главной проблемой современного мира становится проблема истинности.

В мире маятников и фантомов.

Подойдем к этой же теме с несколько иной стороны. Посмотрим как вообще эволюционирует наше представление о реальности, какой тип знания наиболее характерен для нашей эпохи.

Основное направление здесь, вероятно, выглядит так.

Существуют три парадигмы знания, которые появлялись в европейской истории одна за другой.

Во-первых, классическая парадигма: знание объективно и соответствует реальной действительности. Эта парадигма возникла еще во времена Просвещения. На ней строится классическая наука, классическое образование и классическое (традиционное) представление о реальности.

Во-вторых, неклассическая парадигма: знание субъективизировано наблюдателем. Эта парадигма пришла к нам из квантовой физики, когда выяснилось, что даже простое наблюдение за явлениями микромира уже влияет на их параметры. То есть, наблюдение здесь зависит от наблюдателя. И если в физическом макромире этими эффектами можно пренебрегать, они слишком ничтожны и не сдвигают существующего баланса закономерностей, то в мире метафизическом (в мире «второй реальности») они несомненно работают. Это уже давно было замечено в социологии: «каков вопрос — таков и ответ». Само исследование, независимо от инструментария, накладывает отпечаток на получаемые результаты.

И, наконец, постнеклассическая или модельная парадигма, характерная, прежде всего, для настоящего времени. Она принципиально отличается от двух предыдущих. Здесь мы вообще не задаемся вопросом, насколько данная совокупность знаний соответствует реальной действительности. Нам достаточно, что такая модель работает.

Примером модельного знания может послужить история, произошедшая несколько лет назад. Осенью 2003 года президенту России была подана докладная записка одного российского аналитика, которая сигнализировала о существовании заговора в государственных силовых структурах. Образовалась утечка в прессу, и разразился грандиозный скандал, ныне, что характерно, уже совершенно забытый. Однако, самое интересное случилось потом. Буквально через несколько дней, а, может быть, и часов, другим аналитиком была подана президенту другая аналитическая записка, где на основании этого же фактурного материала делался точно такой же вывод о существовании заговора. Только уже не среди силовых структур, а среди олигархов. Понятно, что ни та, ни другая модель никакого отношения к действительности не имели. При желании на том же материале можно было построить, к примеру, модель «заговора банкиров», или модель «заговора отраслевых менеджеров», стремящихся утвердить сырьевой диктат, или модель «заговора высших чиновников президентской администрации». Все они оказались бы равнозначными — в том смысле хотя бы, что не поддавались бы никакой проверке.

В ризоме, в размонтированной среде, преобладает именно модельное знание. Модели плывут, как пузыри по воде — лопаются и не оставляют следов. Критерием истинности здесь является лишь эффективность. Если такой фантом позволяет увеличить «личный ресурс» (иными словами — приносит ощутимую прибыль), значит он является истинным — по крайней мере с точки зрения автора.

Еще одним примером модельного знания является образ все того же Ирака, созданный перед последней войной. Ирак, как легко установить по западной прессе, был представлен тогда в качестве новой «империи зла», в качестве сильного агрессивного государства, обладающего мощной армией и спецслужбами, развертывающего в нарушение всех законов оружие массового поражения и, главное, готового это оружие применить. Сейчас уже ясно, что большинство обвинений действительности не соответствовало: данные спецслужб, представивших эти сведения, были, как сейчас принято выражаться, «заточены под заказчика» — в данном случае под желания правительств Соединенных Штатов и Англии, в связи с чем несколько позже также разразился грандиозный скандал. Дело, однако, уже было сделано. На основе именно этой «модели» было принято решение о войне, повлекшее за собой большие геополитические последствия. Причем «модель» продемонстрировала хорошую эффективность: США формально достигли тех целей, которые они тогда перед собой ставили.

Собственно, механизм возникновения информационных фантомов описал еще Умберто Эко в романе «Маятник Фуко». Там на основании действительных исторических фактов была создана впечатляющая картина криптоистории, грандиозного заговора, протянувшегося от Средневековья к нашему времени. Модель также оказалась высоко эффективной — приведя сначала к возникновению секретной организации, а потом — к смерти одного из ее участников.

Бесспорно фантомным (модельным) знанием являются также и «исследования» по всемирной истории академика А. Т. Фоменко с коллегами.

То есть, в эпоху постмодернизма знание утратило универсальность. Оно утратило целостность, которая обеспечивалась существованием матрицы. Произошла его вторичная «медиевизация». В Средние века знание, как известно, было в значительной степени индивидуальным: химия существовала в виде алхимии, то есть результат исследований во многом зависел от автора. Новое время сделало знание универсальным: алхимия стала химией, и результат исследований перестал быть авторизованным; теперь его мог воспроизвести любой человек — разумеется, обладающий определенной квалификацией. Сейчас, в ризоме, в демонтированной среде, вновь доминирует индивидуальное знание: химия, во всяком случае «социальная химия», снова превратилась в алхимию, критерии объективности (универсализма) исчезли, и результат, каков бы он ни был, опять стал зависеть от автора.

Это, в свою очередь, означает, что мы вернулись в магическому восприятию мира. Магическое сознание, которое Л. Леви-Брюль называл «первобытным»7, не видит в мире объективных законов (универсалий), продуцирующих независимо от человека связную механику бытия. Напротив, оно полагает, что для каждого события или явления, для каждого случая или факта существует свой конкретный источник, лежащий на пределами нашей реальности: «воля духов», «воля местных богов», перетекание «астральных энергий» и тому подобное. Воздействуя на такой источник с помощью заклинания, произведя обряд, мы можем получить соответствующие результаты. В древности этим занимались жрецы, шаманы, колдуны, маги, знахари. Теперь этим занимаются астрологи, экстрасенсы, провидцы, специалисты по оккультным наукам. Иногда, правда, они называют себя «политтехнологами» или «советниками по стратегическому планированию». Суть от этого не меняется. «Новое средневековье», по выражению того же Умберто Эко8, вступает в свои права.

От пустоты до ризомы.

Онтологические характеристики постмодерна пока не слишком понятны. Однако уже сейчас становится очевидным, что эта мировоззренческая формация не представляет собой универсальный механизм демонтажа любой парадигмальной реальности. Конечно, переход от одной крупной исторической фазы к другой — это всегда системная катастрофа: происходит полная деконструкция всех социальных, экономических и понятийных структур, прежняя картина мира прекращает существование, но до сих пор здесь наблюдалась одна железная закономерность: сквозь хаос распадающейся реальности немедленно проступала новая универсальная матрица. Так христианство начало структурировать метафизику бытия почти за четыре столетия до физического распада Римской империи, а протестантская матрица в виде множества еретических сект стала прорастать сквозь Католическое единство задолго до собственно Реформации.

Сходным образом обстояло дело и на более низких системных уровнях. В физике, например, квантовая картина мира начала возникать, когда еще господствовала классическая механика Ньютона, эволюционная теория Дарвина пробивалась сквозь тотальную убежденность в неизменности всего живого.

Общего распада реальности при этом не происходило. Ризома как состояние полностью редуцированного бытия, по-видимому, не образовывалась. Это — нечто принципиально новое, вероятно, впервые появившиеся в истории человечества.

Здесь можно опять-таки провести аналогию с агрегатными состояниями вещества. Первые три из них — жидкое, твердое и газообразное — были осознаны еще в древнегреческой философии (правда, назывались они тогда совсем иначе), а вот четвертое состояние — плазма, в котором, как полагают, находится большая часть вещества нашей Вселенной, было открыто только в 1923 году Ленгмюром и Тонксом. Для ее описания потребовалось проникновение в те сферы физического строения материи, о которых классическая наука даже не подозревала.

Правда, есть и принципиальная разница. Плазма как особое состояние вещества всегда наличествовала в физике мира. Лишь несовершенство способов наблюдения не позволяло ее обнаружить, выявить ее феноменологические характеристики. Ризома же не является имманентным (изначально присутствующим) качеством «второй реальности», она возникла только как результат ее последовательного развития.

В связи с этим эволюцию «второй (отраженной) реальности» можно, видимо, разделить на несколько крупных периодов:

Пустота или «ничто» — «второй реальности» еще не существует.

Дао или «нечто» — существует что-то, о чем мы не можем сказать ничего конкретного. (Согласно классической формулировке, «Дао, которое можно выразить словами, не есть Дао»).

Хаос — «чистая жизненность», энтелехия, жизнь, еще не обретшая форму. В древнегреческой философии хаосу соответствует дионисийство.

Космос — «структурное бытие», жизнь, обретшая конкретные бытийные формы. В античном мышлении, ставшем потом европейским, — это аполлоническая, эстетизированная реальность.

Хтонос — «структурность, лишенная жизненности», вследствие чего она приобретает монструозный характер. Примером хтонического состояния бытия является, на наш взгляд, «период развитого социализма» в СССР.

Ризома — «вырожденное бытие», полный распад, реальность, утратившая не только жизненность, но и структурность.

Не следует, как нам кажется, опасаться эклектичности подобной «сборки», где представления первобытных народов совмещены с древнекитайской и древнегреческой философией, а она, в свою очередь, — с новейшими воззрениями синергетики о связи хаоса и структурности. Это эклектика — мнимая. Она вызвана ограниченностью частных цивилизационных матриц. Как сюжет гигантской мозаики становится обозримым лишь после укладки в его основу множества смальт, кстати отличающихся друг от друга по цвету, по размеру, по химическому составу, так и глобальную трансценденцию, видимо, единую для всего человечества, можно реконструировать, лишь совмещая различные гносеологические конструкты. Только тогда проступает в движении бытия некий сюжет, только тогда удается заметить в нем некие закономерности.

Очевидно, например, что говорить о матричной (структурированной, парадигмальной) реальности, той реальности, которая объединяет личный смысл с социальным и далее — с трансцендентным, можно только начиная со стадии Космоса, хотя какие-то протоматричные структуры в виде верований, доктрин, конфессий, индивидуальных прозрений, зарождаются еще в онтологии, образованной Хаосом. Другое дело, что утвердившаяся затем универсальная матрица может в процессе развития переплавить их до полной неузнаваемости. Как, например, христианство, соответствующим образом трансформировав, включило в себя многие языческие обряды.

И также вполне очевидно, что в каждом последующем онтологическом состоянии присутствуют все предыдущие. В ризоме присутствуют и Пустота, и Дао, и Хаос, и Космос, правда в таких количествах, которые зачастую трудно идентифицировать. Это нечто вроде реликтового излучения, оставшегося в мире со времени образования нашей Вселенной. Наиболее отчетливо здесь, разумеется, представлен Хтонос — бывшая матрица, «теневая реальность», являющаяся, тем не менее, для многих истинным бытием. Жизнь без жизни — характерный признак ризомы. Не случайно Папа Римский Иоанн Павел II назвал современную западную цивилизацию «цивилизацией мертвых».

В такой ситуации трудно сделать какое-либо прогностическое обобщение. Ризома, «безматричная реальность» — действительно новое состояние бытия, с которым человечество раньше не сталкивалось. Если трансмутация «отраженной реальности» представляет собой некий Вселенский цикл, повторяющийся раз за разом в течение нескольких тысячелетий, значит впереди у нас — Пустота, определить которую сейчас невозможно, а затем, видимо, новое восхождение по ступеням Дао, Хаоса и Структурного Космоса. Причем, учитывая накопленный человечеством экзистенциальный опыт, можно полагать, что это будут «другие» Дао, Хаос и Космос.

Если же трансмутация — процесс векторный, то есть необратимый, имеющий определенное направление, значит через какое-то время может возникнуть новая универсальная матрица, новое воплощение трансценденции, которая интегрирует собой совокупность «частных реальностей». Тогда «время вне времен» завершится, мир вновь обретет некую целостность. Правда, что это будет за целостность, мы пока представить не в состоянии. Возможно, это будет нечто такое, что абсолютно противоречит нашим сегодняшним представлениям.

Однако также вполне вероятно, что ризома — это надолго. Процесс деконструкции прежней, индустриальной реальности еще не закончен. Об этом свидетельствует и агрессивный характер нынешнего постмодернизма, который демонтирует практически все, имеющее хоть какую-то целостность. Это, кстати, любопытное противоречие. Равенство, провозглашенное «деконструкторами», вводится насильственными, тоталитарными средствами. Оно само становится тоталитарным. Так, дойдя до максимума, смыкаются две экзистенциальные крайности.

Наконец, возможно, что ризома — это просто форма существования когнитива. Это его онтологическая среда, даже в принципе не приемлющая никакой интеграции.

Это действительно новый, парадоксальный статус реальности.

И теперь он приобретает всеобщий характер.

Запад после Христа.

Переход в состояние «вырожденного бытия» означает для западной цивилизации полную деконструкцию христианской матрицы. К началу третьего тысячелетия христианство утратило два таких своих фундаментальных качества, как универсальность и трансценденция.

Любая мировая религия, помимо механизма спасения — мистического, выраженного в слиянии души с богом, или даже физического, через множество последовательных воплощений, — привлекает миллионы сторонников еще и тем, что предлагает им абсолютную идентичность, заведомо более действенную, чем идентичность семейная, родовая, национальная, расовая или государственная. В христианском «тексте» это выражено известной формулой «несть ни еллина, ни иудея», которая подразумевает, что принадлежность к данному вероучению важней всего остального. Предполагалось, что единство во Христе, безоговорочно доступное каждому, преодолеет все те различия, которые до сих пор порождали большинство конфликтов в истории, сделает людей равными, поскольку при общении с богом социальный статус значения не имеет, превратит человечество в общность, руководствующуюся законами справедливости.

Сейчас понятно, что эти надежды не оправдались. Единства мира на основе заповедей, провозглашенных две тысячи лет назад, не возникло. Более того, его нет и среди самих христиан. Ведь даже поднимая вопрос о существовании всей христианской цивилизации, скажем, в сфере ее противостояния мощным цивилизациям ислама и конфуцианства, западное сознание подразумевает под ней, как правило, лишь США (в основном довольно «позднюю» протестантскую версию христианства) и Европу (специфически модернизированное протестантско-католическое сообщество). При этом остаются за скобками вся Латинская Америка, где исторически преобладает «чистый» католицизм, и Россия, где основной религией является православие. Хотя и та, и другая конфессия стояли у истоков христианского мировоззрения. К той же области относятся бомбежки Соединенными Штатами Югославии (христиане вершат насилие над христианами) или отсутствие в Конституции объединенной Европы каких-либо упоминаний о ее христианском формате. То есть, обнаруживает себя принципиальный фактор: цивилизационные различия, накопленные крупными этносами за предшествующие столетия, — различия в культуре, социальных структурах, национальности, обыденной жизни и языке — являются для них более актуальными, чем мистическая религиозная общность. При решении острых международных проблем никому и в голову не приходит апеллировать к христианским принципам. Очевидно, что христианство, несмотря на формальную принадлежность к нему примерно миллиарда людей, перестало быть универсальной доктриной даже для своих приверженцев.

Это, вероятно, еще один «сквозной» исторический вектор. Глобальная трансценденция, что бы под этим в разных культурах ни понималось, сначала была разделена мировыми религиями — иудаизмом, буддизмом, конфуцианством, христианством, исламом, затем сегментирована конфессиями, в случае христианства это — православие, католицизм, протестантизм со всеми его ответвлениями, далее национализирована государствами в виде конкретных национальных церквей и, наконец, по крайней мере на Западе, полностью приватизирована, став личным делом каждого отдельно взятого человека. Частное вновь начало преобладать над общим. Принадлежность к партии, этносу, государству стала для человека важнее, чем принадлежность к единому вероучению. Формально христианство еще сохраняет черты мировой религии, но по сути оно уже давно трансформировалось в конгломерат самостоятельных сект.

С другой стороны, исчезает и само божественное (чудотворное) содержание христианства. Почти вся его сверхъестественная атрибутика, до недавнего времени рассматривавшаяся исключительно как прерогатива господа бога, ныне полностью технологизирована и сведена к набору вполне обыденных, бытовых операций. Получение огня, первоначально «дара богов», превратилось, после изобретения спичек и зажигалки, в привычное повседневное действие. Прежнего мистического изумления оно больше не вызывает. Всеприсутствие, тоже качество, долгое время считавшееся божественным, сейчас, благодаря Интернету, вошло в реальную жизнь. Пользователь Всемирной Сети может, если не физически, то виртуально, присутствовать почти в любой точке земного шара. При желании даже — в нескольких точках одновременно. Всемогущество, понимаемое прежде всего как возможность уничтожения целых стран и народов, перешло к современным армиям, которые могут справляться с этим вполне успешно. А кодификаты морали, выраженные первоначально в Десяти заповедях Моисея и Нагорной проповеди Иисуса Христа, переведены сейчас в Декларацию прав человека и сугубо светское государственное законодательство. Даже спасение души более не связано с верой. В основных протестантских конфессиях, как мы уже говорили, оно осуществляется через профессиональную деятельность: собственно вера здесь от человека не требуется, а решения Второго Ватиканского собора (1965 г.), постановившего, что спасение возможно даже для атеистов, если, конечно, они ведут праведный образ жизни, что уже само по себе является признаком благоволения божьего, свидетельствует о том, что спасение без веры возможно теперь и в католицизме.

Христианская трансценденция таким образом почти полностью утилизирована. Западная цивилизация овеществила ее в конкретных технологических и социальных конструктах. Это, конечно, еще далеко не Царство Божие, составлявшее общественный идеал Европы в течение многих веков, но мистическая перспектива, которую христианство ранее перед человечеством открывало, ныне, по завершению индустриальной фазы развития, оказалась безнадежно исчерпанной. Западное сознание утратило мистическую вертикаль. Вечность превратилась во время, лишенное метафизической перспективы.

Без будущего.

Истощение трансцендентного измерения породило на Западе жестокий кризис футурологии. Фактически, западная цивилизация не имеет сейчас целостной концепции будущего и при стратегировании развития, переводимого затем в конкретные геополитические решения, опирается на доктринальные прозрения Ф. Фукуямы, Э. Тоффлера и С. Хантингтона. Эти доктрины не сводимы пока в единый концептуальный сюжет, но как палеонтологи по разрозненным костям, найденным при раскопках, более-менее достоверно восстанавливают облик древних рептилий, так по базисным дискурсам ведущих западных футурологов можно реконструировать нынешнюю прогностическую направленность евро-атлантической цивилизации.

Френсис Фукуяма, американец японского происхождения, повторяет вслед за Гегелем мысль о «конце истории». По мнению Фукуямы, после крушения фашизма и коммунизма у либерального (западного) мировоззрения нет больше стратегических конкурентов: российский (советский) экспансионизм, скорее всего, уже не возродится, китайский (коммунистический) экспансионизм тоже безвозвратно исчез, теократические или националистические государства бесперспективны, поскольку представляют собой прошлое, а не будущее. Мы присутствуем при завершении идеологической эволюции человечества, при торжестве западной демократии как окончательной формы правления. В результате основной коллизией современности Фукуяма считает конфликт между странами, уже принадлежащими к «постистории» (то есть, собственно Западом и его союзниками — АС), и теми странами, которые по-прежнему пребывают «в истории» (то есть, развивающимися государствами Третьего мира — АС)9.

Позже, однако, наблюдая подъем коммунистического Китая, взлет «восточных тигров»: Южной Кореи, Тайваня, Малайзии, Сингапура, возрастающую пассионарность Мира ислама, отвергающего западное представление о либерализме, Фукуяма несколько скорректировал свои выводы, назвав главной трудностью Запада уже не конфликт двух времен — истории и постистории — а эпоху разрыва, определяющую собой все остальное, то есть переход от индустриальной цивилизации к информационной, за который, как он считает, человечеству придется заплатить огромную цену10.

Примерно то же, хотя и в более общих координатах, утверждает концепция Тоффлера. Придерживаясь разработанной им крупномасштабной схемы истории, Элвин Тоффлер, приобретший известность еще в 1970-х годах книгой «Футурошок», также считает, что основной конфликт нашей эпохи — это не конфликт «Запад — Юг» или «Запад — Восток», а конфликт трех миров, существующих одновременно: аграрного, промышленного и информационного. Причем, по мысли Тоффлера, информационное общество, которое сейчас возникает, станет обществом по-настоящему творческим (креативным), главным его ресурсом будут не капиталы, а знания, в связи с чем власть от демократии большинства перейдет к транснациональному меньшинству. Утвердится своего рода «постиндустриализм для избранных». Этим новое общество будет принципиально отличаться от предыдущих форм человеческой цивилизации11.

Однако наибольшее прикладное значение имеет, на наш взгляд, концепция С. Хантингтона о конфликте цивилизаций. Профессор Гарвардского университета Самюэль Хантингтон значительно конкретнее других авторов. Он прямо утверждает, что период господства одной (западной) цивилизации завершается, мир вступает в эпоху мультицивилизационного взаимодействия: модернизация экономики привела к росту могущества незападных цивилизаций, и культурное разнообразие Востока и Юга ныне бросает вызов западному универсализму. Войны наций, характерные для ХIХ века, и войны идеологий, преобладавшие в веке ХХ, сменяются войнами цивилизаций с расстановкой сил по принципу «Запад и все остальные». Этот процесс, с одной стороны, обостряется глобализацией, которая, делая мир «тесным», способствует возрастанию числа межцивилизационных контактов (предъявлению идентичностей), а с другой стороны, провоцируется и самим Западом, фактически силой навязывающим Третьему миру свою систему ценностных приоритетов12.

Значимость концепции Хантингтона — в ее конкретных геополитических рекомендациях. Хантингтон полагает, что Западу необходимо принять ряд мер, которые обеспечили бы его цивилизационное выживание. Это, во-первых, включение в «Запад» нескольких регионов, имеющих с ним значительную цивилизационную общность, прежде всего — стран Восточной Европы и Латинской Америки. Во-вторых, это — сохранение военного превосходства Запада, а значит ограничения для Третьего мира в новейших стратегических вооружениях. Отсюда — последовательная борьба западных государств за нераспространение оружия массового поражения. В-третьих, это — провоцирование трудностей в исламско-конфуцианских отношениях, поскольку именно две эти цивилизации (мусульманскую и китайскую) Хантингтон считает наиболее опасными соперниками для Запада. Далее это — поддержка групп прозападной ориентации во всех странах и усиление роли тех международных организаций, которые отражают политические и экономические интересы Запада12.

Нетрудно заметить, что нынешняя геополитика лидирующих индустриальных держав в своих основных чертах исходит именно из концепции Хантингтона. Действия Соединенных Штатов и их союзников в Югославии, Ираке и Афганистане, занесения ряда стран (Северной Кореи, Ирана, Ливии) в «список изгоев», против которых может быть применена военная сила, поспешное расползание НАТО по Восточной Европе с одновременным проникновением самих США в Грузию, Азербайджан и Среднюю Азию, почти насильственное «вскрытие» (либерализация) экономики государств Третьего мира с помощью ключей-кредитов, предоставляемых лишь на определенных условиях — все это слишком хорошо вписывается в концепцию Хантингтона, чтобы быть простым совпадением.

Запад, то есть Европа и США, действительно втягиваются сейчас в войну цивилизаций и рассчитывают ее выиграть, используя свое нынешнее военное и экономическое превосходство.

Это стратегия «продолженного настоящего», стратегия удержания распадающейся реальности. Подлинного будущего, будущего, имеющего перспективу, она не создает.

Рим и варвары.

Современный исследователь задает вопрос: О какой стране идет речь, если учитывать следующие ее характеристики? «Форма политического правления — республика; каждый полноправный гражданин участвует в выборах местных и центральных властей. Международное положение — доминирующее; в мире нет военной силы, которая могла бы тягаться с данной страной. Главные черты исторического развития за предшествующие 200 лет — безостановочное расширение границ и возрастание численности населения. Этнический состав — конгломерат многих национальностей при господстве одного официального языка. Состояние экономики — уверенный рост общенационального богатства на основе развитых рыночных отношений13».

Ответ кажется очевидным: Соединенные Штаты Америки конца ХХ — начала ХХI века. Однако, если назвать Древний Рим конца II века до нашей эры, ошибки тоже не будет.

Сходство действительно необыкновенное. Древний Рим периода своего расцвета тоже, как представлялось, не имел реальных стратегических конкурентов. Влияние его простиралось фактически на всю европейскую Ойкумену, захватывая Северную Африку и Среднюю Азию. Казалось, что так будет всегда. Весь мир будет устроен по римскому образцу. Чем это закончилось мы знаем. Об этом в центре итальянской столицы свидетельствуют развалины Колизея.

Конечно, исторические аналогии — вещь рискованная. Всегда можно сказать, что на дворе — совсем другая эпоха. Тогда была конная эстафета, теперь — Интернет. Тогда были луки, копья, мечи, теперь — танки, ракеты и сверхзвуковая авиация. И все же просто отмахнуться от аналогий тоже нельзя. В аналогиях отражаются внутренние механизмы истории. Они проявляют себя в любой эпохе, и «Римский проект», который сейчас пытаются осуществить Соединенные Штаты, подвержен тем же закономерностям, что и проект эпохи Цезаря или Домициана.

Если отбросить частности, заслоняющие суть идущих сейчас глобальных процессов, то западная версия бытия выглядит следующим образом.

Существует когнитивное общество: Соединенные Штаты, Европа и примыкающие к ним «родственные государства» — мир завтрашних технологий, мир высокого уровня жизни. Этот мир опирается на «экономику знаний» («штабную экономику», экономику, управляющую мировой экономикой) и концентрирует в своем ареале практически весь духовный и материальный потенциал человечества. И существует аграрно-индустриальное общество — мир низкого уровня жизни, промышленная зона западных стран, источник сырья, кадров, источник дешевой рабочей силы.

Экономическими посредниками, регулирующими отношения двух разных миров, являются мощные негосударственные организации, возникшие за последние десятилетия: транснациональные корпорации, Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация и другие. Они извлекают прибыль из разницы между дешевым производством в аграрно-индустриальном мире и высокой ценой конечного продукта на Западе, продаваемого большей частью опять-таки в индустриальный мир, и направлять эту прибыль на поддержание и развитие «когнитивного общества».

Гарантом же подобного мироустройства являются, в свою очередь, военные силы Запада, готовые «навести порядок» в любой точке земного шара.

Фактически, это концепция «золотого» и «черного» миллиардов, концепция «новой буржуазии» и «нового пролетариата». Меньшая часть человечества будет пребывать в будущем, пользуясь всеми благами, которые накопила к этому времени цивилизация: патрицианский уровень жизни и демократия, социальное страхование и личная медицина, свобода перемещений и мгновенный доступ к любой информации, а большая часть человечества останется в «диком» прошлом, где будут царствовать реальная нищета, неграмотность, эпидемии, диктаторские режимы, конфликты на этнической или религиозной почве.

Такая «версия бытия» вряд ли по-настоящему осуществима. Она соотносится с конкретной реальностью так же, как теория коммунизма с практикой построения социализма в СССР, как первоначальные представления о Царстве Божьем с крестовыми походами, инквизицией и нынешними кровавыми религиозными распрями.

Можно указать по крайней мере на три фактора, свидетельствующих о том, что западная цивилизация приближается к катастрофе.

Во-первых, это «вечное желание варваров сокрушить Рим». На языке социопсихологии это называется «стремлением к справедливости». Неравноправность экономических отношений Запада с Третьим миром вполне очевидна: одни только Соединенные Штаты потребляют сейчас около 40–45 % всех мировых ресурсов, это при том, что население их составляет менее 5 % общей численности человечества. Колоссальное количество ресурсов поглощает Европа. Что-то приходится на долю Японии и «близких Западу стран». В результате Третьему миру остаются такие крохи, которых не хватает даже на поддержание чисто биологического существования. Иллюстрацией здесь может служить пример Индии, где несмотря на интенсивно осуществляемую модернизацию производства, сотни тысяч людей в крупных промышленных центрах вынуждены обитать прямо на тротуарах, не имея представления о том, что такое собственное жилье. За каждой семьей закреплен свой участок, который переходит «по наследству» из поколения в поколение.

Причем, в рамках индустриальной фазы данное противоречие неразрешимо. Никакая политическая риторика насчет того, что либерализм, то есть свободный рынок, автоматически принесет процветание в отсталые страны, не может заслонить вполне очевидного факта: ресурсов на всех не хватит, и при существующем экономическом мироустройстве большая часть человечества обречена на постоянную нищету.

Это осознают и некоторые западные экономисты. В частности, Джордж Сорос, человек в области мировых финансов достаточно компетентный, считает, что глобализация, по крайней мере в ее современном формате, создает явный экономический перекос в пользу развитых стран: богатые становятся еще богаче, а бедные — еще беднее, и предлагает даже специальный механизм (особый налог) по перераспределению мировых доходов14. Предложение, надо сказать, утопическое. Чтобы реально изменить удручающую ситуацию в Третьем мире, Западу надо расстаться с такой долей своих нынешних прибылей, которая сразу же скажется и на его развитии, и на уровне жизни. На это западная цивилизация не пойдет никогда, а значит конфликт «Запад и остальные» будет приобретать все более острую форму.

Вторым же фактором, на наш взгляд, является «преобразованное» соотношение сил. Глобализация, которые первоначально привела западную цивилизацию к процветанию, в данном случае начинает работать против нее. «Штабная» западная экономика все больше виртуализируется. Это значит, что основную прибыль она получает уже не из реального (физического) производства товаров, а из тех операций, которые целиком лежат в непроизводительной сфере: информационный бизнес, реклама, сфера услуг, «имиджевый капитал», управление, игра на курсах валют и акций. В США, например, реальное производство дает сейчас только 20 % внутреннего валового продукта, остальные 80 % образуются там, где никаких товаров не производится15. Вытеснение «грязной» индустриальной экономики в Третий мир сделало Запад зависимым от него в товарном и сырьевом отношении. Это продемонстрировал еще энергетический кризис 1973 г., буквально потрясший всю западную систему. «Впервые Юг диктовал свою волю индустриальному Западу, и Запад отступал, бросая оружие и пленных. (Были) выброшены из истории сверхзвуковые авиалайнеры. Сданы на слом пассажирские трансатлантики. Поставлены на прикол танкеры. Пошли на свалку автомобили. Остановлены почти все космические программы»16. Нет сомнений, что в кризисной ситуации этот удар может быть повторен.

И, наконец, глобальные связи, делающие государственные границы прозрачными, размывают не только этнические особенности Третьего мира, подвергающегося вестернизации, но и цивилизационную общность самого Запада. Вынужденный, вследствие острого демографического кризиса, импортировать рабочую силу из бедных стран, Запад становится все менее «европейским» и «американским». «Арабизация» Франции, «тюркизация» Германии, «албанизация» Италии, «латинизация» Соединенных Штатов — процесс, который, вероятно, уже не остановить. Причем, если раньше иммигранты достаточно быстро ассимилировались в среде Запада, пополняя уже в первом, в крайнем случае, во втором поколении число его лояльных, законопослушных граждан, то теперь они образуют изолированные анклавы, целые регионы, сохраняющие свой язык, культуру, свои обычаи. «В Европе христианские конгрегации вымирают, церкви пустеют, зато мечети заполняются все активнее. В одной только Франции сегодня проживает пять миллионов мусульман, а на территории Европейского союза в целом — от двенадцати до пятнадцати миллионов. В Германии насчитывается пятнадцать тысяч мечетей… Ислам вытеснил иудейство с позиции второй по распространенности религии в Европе»5. Не лучше, впрочем, положение и в Соединенных Штатах. Число граждан США мексиканского происхождения составляет сейчас более 20 миллионов. Считается, что еще 6 миллионов находятся там нелегально. «(Они) не испытывают ни малейшего желания учить английский… их дом Мексика, а не Америка… они кичатся тем, что по-прежнему остаются мексиканцами… Они имеют собственное радиовещание и телевидение, собственные газеты, фильмы и журналы; ныне мексиканские американцы создают в США испаноязычную культуру, отличную от американской. То есть, фактически становятся нацией внутри нации»17.

Запад необратимо утрачивает внутреннее единство, и, возможно, завоевание этого цивилизационного ареала произойдет вовсе не военным путем, требующим колоссальных жертв, а вполне обыденным мирным. Как раньше Запад, используя свое технологическое превосходство, колонизировал Юг и Восток, так теперь Юг и Восток, используя свое демографическое превосходство, постепенно, за счет «ползучей миграции», колонизируют Запад.

Впрочем, призрак военного столкновения тоже вполне реален. Не следует обольщаться громадным технологическим превосходством западным стран, действительно побеждавших последнее время почти во всех локальных конфликтах. Юг и Восток уже выработали собственную стратегическую инициативу. У них уже давно есть ответ, способный поставить под сомнение все западное могущество.

Сумерки богов.

Культурологи, занимающиеся проблемами будущего, не случайно пишут о начинающемся в наше время «конфликте цивилизаций». Именно цивилизационные, исторические особенности мировых культур начинают сейчас играть все большую роль в глобальном противостоянии. И конкретная экономическая конфигурация какого-либо крупного государственного образования, и его политика, и его военная мощь представляют собой лишь технологическое выражение особенностей данной культуры. Победы и поражения зарождаются вовсе не на заводах, выпускающих, пушки, танки и самолеты, они зарождаются, прежде всего, в культурном самосознании нации.

В этом смысле индустриальные страны Запада имеют колоссальную слабость перед странами Востока и Юга: в западной культуре традиционно высока ценность человеческой жизни. Это связано с тем, что основные очаги западной цивилизации исторически развивались в умеренных и высоких широтах, где суровые по сравнению с южными странами климатические условия останавливали демографические показатели на достаточно низком уровне. Северные народы всегда были заметно малочисленнее, чем южные. Здесь отсутствовало классическое рабовладение, обезличивающее и обесценивающее человека, и даже в самые жестокие времена средневековых конфликтов, военные действия велись таким образом, чтобы избегать слишком больших потерь среди гражданского населения. В Европе не было ни опустошительных войн «степного» типа, которые практиковали кочевники, ни истребления целых народов, как это было принято в некоторых азиатских завоеваниях.

Такое отношение к человеку сохранилось в западной цивилизации и поныне. Точнее, оно даже усилилось, поскольку стоимость жизни в обществе культивируемого индивидуализма существенно возросла, а спад рождаемости, затронувший почти все развитые индустриальные страны, сделал жизнь каждого человека поистине уникальной.

Страны Запада при осуществлении военных действий панически боятся людских потерь и стараются избегать их всеми возможными способами. Гибель одного-единственного солдата при проведении какой-нибудь «миротворческой» операции вызывает целый шквал общественного негодования, ветеранам «Бури в пустыне» каждое недомогание до сих пор компенсируется громадным количеством весьма дорогих государственных льгот: еще бы, они пострадали в «битве за демократию», а за судьбой нескольких рядовых, случайно попавших во время Косовского конфликта на территорию Югославии, с напряженным вниманием следила чуть ли не вся Америка.

Напомним, что миротворческие подразделения США покинули Сомали после того, как 18 солдат угодили в засаду и были убиты. А когда президент Клинтон приказал бомбить Сербию, он одновременно распорядился, чтобы самолеты не опускались ниже 15 тысяч футов — нельзя рисковать жизнями американских пилотов18.

В рамках классической «европейской войны» эта специфическая слабость Запада использована быть не может: здесь, в основном, происходит столкновение техники, а не людей. Зато она вполне успешно может быть использована в русле тех новых военных стратегий, которые современный Запад называет «террористическими».

Президент той же Югославии, Слободан Милошевич, например, мог если и не выиграть необъявленную войну против стран НАТО, то по крайней мере нанести им удар такой силы, от которого общественное сознание Запада оправилось бы очень не скоро. Для этого ему нужно было только собрать старую сельскохозяйственную авиацию, которой у Югославии вполне достаточно, загрузить ее бомбами средней мощности, что для югославских военных также проблемы не составляло, и в хаотическом порядке, ночью направить через Адриатику. Полетное время до итальянской границы примерно сорок минут, цели, движущиеся на малой высоте и с низкой скоростью, обнаруживаются радарами плохо, ночное время ограничило бы возможность использования истребителей с американских авианосцев, а противовоздушная оборона Италии, по сообщениям самих же итальянских газет, в случае нападения продержалась бы всего две-три минуты.

Южная Италия в тот момент была забита складами горючего, смазочных материалов, техники и боеприпасов для войск НАТО. Огненный ад, который бы там возник, похоронил бы все надежды стран Запада на бескровное умиротворение.

Конечно, на подобный беспрецедентный шаг еще нужно было решиться, и президент Милошевич как политик, принадлежащий именно к европейскому типу сознания, осуществить такую акцию просто-напросто не осмелился, но ведь в том-то и заключается специфика восточной и южной цивилизационных культур: жизнь человека имеет здесь совершенно иное ценностное измерение, использование смертников для достижения цели представляется вполне естественным.

В христианской религии человек устремлен к богу, наивысший смысл жизни — соединиться с создателем, однако при этом за человеком все-таки остается свобода выбора и конкретный путь к спасению души он выбирает самостоятельно. В исламе же человек богу — принадлежит, жизнь его предначертана и заранее определена божественной волей, человек не имеет права уклониться от исполнения долга и, если бог во имя высоких целей требует жизнь, то человек ее безропотно отдает.

Эта разница трансценденций обеих культур определяет разницу мировоззрений, образов жизни, социальных устройств, политики, экономики.

Она же определяет и разницу «естественных» технологий войны, используемых обоими гигантскими суперэтносами.

«Камикадзе», священным ветром, назвали японцы ураган невероятной силы, разметавший в 1281 году флот монгольского хана Хубилая, посланный для завоевания Японии.

В конце второй мировой войны, находясь уже в преддверии тотального поражения, японцы даже сформировали особые части летчиков-камикадзе, которые загружали свои самолеты бомбами и взрывчаткой, взлетали — иногда без шасси, чтобы исключить возвращение — и затем таранили американские корабли. Решающего ущерба флоту США камикадзе не нанесли, фатальный для Японии ход войны переломить таким способом не удалось, но идея профессиональных смертников, ради победы жертвующих собой, была впервые воплощена в жизнь.

Сейчас, с появлением новых технологических средств, она обрела необыкновенную силу.

Западный мир беззащитен перед стратегиями «неограниченного террора». Он ничего, по крайней мере в данный момент, не сможет противопоставить тому, что сотни и тысячи смертников начнут просачиваться на его территории — подрывать себя в магазинах и государственных учреждениях, на вокзалах, в автобусах, в самолетах, в офисах крупных фирм. Даже несколько согласованных акций подобного рода, как показывает недавний опыт, способны вызвать панику, охватывающую целые города, а если счет действий террора возрастет, например, на порядок, государственная система Запада просто утонет в хаосе.

Еще большие потрясения может вызвать применение биологического оружия. Дело здесь, конечно, не в письмах с таинственным порошком, посланных в свое время в Государственный департамент Соединенных Штатов и якобы содержащих споры сибирской язвы. Эта акция, скорее всего, имела целью лишь психологическое устрашение. Письма, в конце концов, можно перехватить. Однако достаточно нескольким десяткам людей, скажем, подросткам или даже женщинам с грудными детьми, получившим инъекции остро заразного боевого вируса, потолкаться в течение часа в крупнейших аэропортах Европы и США, откуда пассажирские рейсы уходят буквально каждые десять минут, и грандиозная эпидемия, сравнимая разве что со средневековой чумой, охватит весь Западный ареал.

Конечно, в координатах европейского гуманистического сознания подобные акции выглядят просто чудовищно. Однако, не следует забывать, что с точки зрения восточных и южных цивилизаций индустриальные страны Запада также ведут против них игру без правил. Силовые операции НАТО, проводимые односторонне, без учета мнения мирового сообщества, безусловно разламывают существующий международный порядок, и, следовательно, в противостоянии им, которое Юг и Восток рассматривают исключительно как оборону, также можно не считаться ни с какими правилами и законами.

Кстати, Наполеон, вторгшийся когда-то в Россию, тоже жаловался на то, что русские воюют против него не по правилам: партизанскими отрядами разрушают коммуникации войск, нападают с тыла, захватывают обозы с продовольствием и боеприпасами. Тогда как, согласно главенствующим воззрениям той эпохи, гражданское население во время военных действий должно было сидеть по домам и после исхода кампании безропотно перейти под управление победителя.

Причем, не слишком вероятно, что стороны смогут договориться между собой. Слишком велики уступки, на которые потребуется пойти в данном случае участникам конфронтации. Исламский мир должен будет отказаться от религиозной экспансии, которая все чаще приобретает экстремистский характер, а, в свою очередь, Запад — от экспансии экономической, извлекающей прибыли из неравноправных торговых и производственных отношений. Издержки здесь предвидятся колоссальные. Для Востока это будет означать размывание его религиозной культуры светской, прагматической, индустриальной культурой Запада, а для стран евро-американского ареала — замедление темпов развития и существенное снижение уровня жизни.

К тому же Соединенные Штаты сейчас чисто психологически не способны к переговорам. Считая себя, и не без оснований, победителями в Третьей мировой (холодной) войне, результатом которой было исчезновение с мировой арены их главного стратегического оппонента СССР, они настолько свыклись за последнее десятилетие с ролью мирового диктатора, что переход к более скромному состоянию будет означать для них национальное унижение.

Головокружение на вершине могущества, «звездная болезнь» в переоценке своих возможностей — это, пожалуй, самая распространенная психопатология государств имперского типа. Такое головокружение испытывала Германия накануне и первой, и второй мировой войны, которые закончились для нее сокрушительным поражением, такое головокружение испытывала Россия, начав «маленькую победоносную войну» с Японией, которая также привела к поражению и революции 1905 года, аналогичное головокружение испытал Советский Союз, вторгшийся в Афганистан и увязший там в бесплодных сражениях на целое десятилетие.

Исторический опыт показывает, что стремление к широкомасштабной экспансии, желание провести «маленькую войну», которая увенчала бы победителя эффектными лаврами, — верный признак будущего крушения государства.

Правда, тот же исторический опыт свидетельствует, что еще ни одна страна в мире, ни одна нация, ни одно правительство, какие бы благородные намерения они не провозглашали, никогда не отказывались добровольно от своего лидирующего положения — пусть даже обременительного, истощающего стратегические ресурсы.

Смысловой тупик в данном случае неизбежен.

И все-таки версия глобального апокалипсиса вряд ли осуществится. Инстинкт самосохранения присутствует не только у отдельных людей, но и в целом у государств. Никто не захочет броситься в пламя всепожирающего катаклизма. Гораздо более вероятным поэтому представляется «средний» сценарий: длительное военное противостояние, прерываемое формальными и, в общем, безрезультатными переговорами. Выработка определенного соглашения, вольное или невольное его нарушение одной из сторон, удар другой стороны, как следствие — ответный удар, выработка нового соглашения — весь цикл повторяется, как это было уже в истории более чем полувекового арабо-израильского конфликта.

Это «промежуточное» развертывание событий также окажется не в пользу Соединенных Штатов. Единственное, что может утвердить их могущество и авторитет — быстрая и решительная победа над своими цивилизационными оппонентами. А поскольку такая победа исключена, поражение США становится только вопросом времени. Изматывающий военный конфликт будет постепенно сокращать зону доллара как основной мировой валюты, из-под влияния Запада начнут ускользать страны, которые еще недавно следовали в фарватере евро-американской политики, трудности в экономике США опять-таки приведут к снижению уровня жизни, и наконец произойдет то, что ранее было нелепо даже предполагать: отделение части штатов (с преобладанием испано-язычного населения) и образование из них самостоятельного американского государства.

Признаки такого распада уже очевидны. Закон о необязательности преподавания в школах английского языка, принятый недавно Конгрессом Соединенных Штатов, по-видимому, как образец политкорректности и утверждения прав национальных меньшинств, уже в ближайшие годы приведет к возникновению внутри американской империи мощного «латинского» очага, который и станет центром кристаллизации нового государственного образования.

США перестанут существовать в качестве мировой сверхдержавы. Френсис Фукуяма внезапно окажется прав. История действительно завершится — по крайней мере в той ее части, которая до сих пор была исключительно европейской.

За пеленой.

Более пяти столетий — с эпохи Великих географических открытий и до начала ХХI века — господствовала в мировой истории европейская (западная) цивилизация. Перейдя, благодаря христианству, быстрее других к векторному, «сюжетному» времени и овеществив его в согласованных социальных и технологических инновациях, западная цивилизация, фактически, стала ретранслятором будущего в настоящее. Были созданы громадные колониальные империи, раскинувшиеся по всему миру, которые начали реально глобализовать экономику. Была осознана проектность развития, и началось воплощение в жизнь разнообразных социальных доктрин. Человек освободился от диктатуры коллективной реальности и превратился в личность, обладающую неотъемлемыми онтологическими правами. Энергия освобожденной личности, в свою очередь, инвестировалась в развитие.

Это сделало мировую историю по преимуществу европейской. Почти пять веков судьбы мира вершились исключительно внутри западного цивилизационного ареала. Евро-американская цивилизация, в силу явного технологического превосходства над остальными народами, фактически навязала им свое представление об эталонном образе существования. Никакие национальные или культурные особенности в расчет при этом не принимались. Христианские ценности считались единственно достойными для организации всего мирового сообщества. Демократия, понимаемая как приоритет личности над государством, являлась сутью социального мироустройства, а индустриальная (товарная, рыночная) экономика — способом достижения всеобщего благополучия.

История действительно приобрела европейский формат. Даже Организация Объединенных Наций, созданная как раз для урегулирования спорных вопросов межнационального бытия, была выстроена именно по евро-американской цивилизационной модели — как прообраз будущего мирового правительства, могущего реализовать западные мировоззренческие идеалы в планетарном масштабе.

Теперь происходит крушение этого христианского универсума. Незаметно, заслоненные длительным противостоянием идеологических сверхдержав, США и СССР, выдвинулись в авангард истории гигантские этносы Востока и Юга, заявившие о своих цивилизационных правах. У них имеются собственные представления о приоритетных ценностях бытия, и они не собираются от этих представлений отказываться.

В координатах социомеханики можно диагностировать наличие в современности сразу двух фазовых переходов, каждый из которых создает новую геополитическую реальность.

С одной стороны, это переход от традиционной реальности к индустриальной, осуществляемый сейчас Востоком и Югом. Избыточная пассионарность овеществляется здесь в религиозной и товарной экспансии. Юг и Восток все больше теснят Запад и в ментальной, и в экономической, и в демографической сферах. С другой стороны, это переход от индустриальной реальности к когнитивной, осуществляемый Западом. Здесь избыток социальной энергии, рожденный плавлением идентичностей, утилизуется, во-первых, объединительным проектом Европы, а, во-вторых, имперской (талассократической) экспансией США.

Технологическая разобщенность обоих процессов, то есть «истощение настоящего», через которое они должны быть сопряжены, делает современный мир крайне противоречивым и неустойчивым.

«Время вне времен» всегда соткано из сумеречных теней.

Впрочем, надолго такая ситуация не сохранится. Пелена настоящего, застилающая перспективу, уже развеивается. Мы, хоть и с трудом, но можем различить сквозь нее странные очертания будущего.

4. ПАСЫНКИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ.

Бремя великих побед.

В начале мая 2004 года средства массовой информации сообщили, что в Запорожской области Украины неподалеку от г. Мелитополь загорелись и начали взрываться склады 275-й базы хранения артиллерийских боеприпасов Южного оперативного командования сухопутных войск. На складах хранились реактивные снаряды для систем залпового огня «Ураган», «Смерч» и «Град». Охваченная беспорядочными взрывами площадь составила десятки гектаров. Столб огня над ней достигал 300 метров высоты. Осколки снарядов разлетались на 15–16 километров вокруг. Были разрушены близлежащая железнодорожная станция и соседние села. Более пяти тысяч человек были срочно эвакуированы. Украинские медики заявили о 3–4 тысячах пострадавших, нуждающихся во врачебной помощи. Пожарные не могли подойти к месту возгорания из-за взрывов ракет. Впрочем, как заявил тогдашний министр обороны Украины Евгений Марчук, такие пожары не тушатся вообще, они локализуются при помощи специальных технологий и оборудования. Огонь был остановлен лишь проливным дождем, который длился всю ночь. Видимо, это и была та «специальная технология», на которую уповал министр. По его же словам, причиной возгорания стал «человеческий фактор», однако узнать звание, должность и фамилию этого «фактора» не удалось.

Впрочем, объективности ради заметим, что аналогичные случаи происходили и в России. В июле 2003 года взорвались снаряды на артиллерийских складах Тихоокеанского флота в районе поселка Таежный. Пострадали 27 человек. В августе того же года прогремели взрывы на военных складах примерно в 100 километрах юго-западнее Биробиджана. Согласно официальным данным, пострадали 7 человек. Пожар был ликвидирован по той же «спецтехнологии» — то есть ливневым дождем, хлынувшим среди ночи. А еще годом ранее, в июле 2002-го, громыхнул склад Главного ракетно-артиллерийского управления Министерства обороны России, расположенный в четырех километрах от Сызрани. Тогда пострадали около 100 человек.

Антропогенные катастрофы, то есть бедствия, вызванные деятельностью человека, известны с давних времен. Собственно, возникать они стали, как только цивилизаторская активность древнего человечества достигла таких масштабов, которые начали нарушать естественное природное равновесие. Первые кризисы были исключительно экологического характера: истощение пастбищных, охотничьих, посевных земель, вызванное, как правило, их чрезмерной эксплуатацией, заставляло племена и народы покидать обжитые места и мигрировать, часто в ожесточенных схватках с соседями, за сотни и тысячи километров от прежней территории обитания. Рушились государства и целые цивилизации. Менялась геополитическая карта тогдашнего мира.

В частности, считается, что так образовалась Сахара. Сотни и тысячи лет кочевали по этой местности скотоводческие племена. Громадные стада, пересекая ее из конца в конец, не только поедали траву, но и перемалывали копытами дерн, который со временем перестал сдерживать песок. Вместо плодородной равнины, кормившей жирафов и буйволов, слонов страусов и антилоп, возникла одна из величайших пустынь планеты1.

Однако с повышением качества сельскохозяйственных технологий кризисы этого типа, хоть и продолжали напоминать о себе периодическим голодом и недородами вплоть до середины ХХ века (а для некоторых регионов планеты, для Африки например, они актуальны и в настоящее время), тем не менее отодвинулись на второй план. Во всяком случае, с появлением трансгенных версий базисных зерновых культур: риса, кукурузы, пшеницы, культур повышенной продуктивности, устойчивых к колебаниям климата и вредителям, стало очевидным, что данная проблема в принципе разрешима и окончательному снятию ее с повестки дня препятствуют не столько сложности технологий, сколько политики.

Кошмар Великого Голода, тысячелетиями нависавший над человечеством, ныне рассеялся. Мир обрел в этой сфере уверенность, какой никогда прежде не знал. Зато, будто демон, дожидавшийся своего часа, выросла другая проблема, не менее грозная и масштабная.

На эту особенность развития нашей цивилизации следовало бы обратить внимание: сами средства преодоления какой-либо трудности неизбежно порождают другую трудность, в рамках прежних технологий непреодолимую. Так успехи медицины, особенно связанные с выживанием ослабленного потомства, породили проблему «летальных мутаций», груз которых теперь существенно ослабляет коллективный иммунитет человечества. Возникает риск стремительной эпидемии, остановить которую будет не просто. В свою очередь, победа либерализма, то есть утверждение в международных реалиях основных прав и свобод, в том числе права людей на свободное перемещение, породила «трансгосударственную преступность», прежде всего терроризм, справиться с которым международное сообщество не в состоянии. Терроризм, как ранее чума, оспа, холера, стал платой за цивилизационные достижения.

Так же обстоит дело и с преодолением антропогенных кризисов. За относительную независимость от природы, за победу над древними демонами голода и стихий человечество заплатило тем, что пробудило нового монстра, силы которого кажутся неисчислимыми.

Имя ему — техногенные катастрофы.

На суше и на море.

Видимо, первым по-настоящему задокументированным происшествием такого рода стала гибель фрегата «Ваза» королевского военно-морского флота Швеции.

Этот корабль был последним достижением конструкторской мысли: четырехпалубное судно сорока восьми метров в длину, с тремя мачтами, с 64 пушками, которые в три ряда располагались по каждому борту. Главное, он должен был обладать невиданной для своего времени скоростью — обгонять любые другие военные корабли. На фрегат возлагались большие надежды. Швеция должна была стать владычицей океанов. Однако, торжественно спущенный на воду 10 августа 1628 года, он после первого же парадного залпа из бортовых орудий накренился, завалился на бок и на глазах тысяч зрителей исчез под водой. Из команды спаслись лишь несколько человек.

Причины трагедии выяснились только через три с половиной века, когда фрегат был поднят со дна. Обнаружился фатальный просчет конструирования: в жертву скорости были принесены поперечные размеры судна. Корабль получился слишком «узким» и не имел устойчивости.

Вот наиболее известные техногенные катастрофы послевоенного времени.

1952 год — промышленный туман над Лондоном; считается, что он стал причиной смерти от 4 до 12 тысяч человек. 1955 год — взрыв на линкоре «Новороссийск», погибли 607 человек экипажа. Конец 1950 годов — загрязнение токсичными отходами залива Минамата (Япония), пострадали местные рыбаки. 1957 год — взрыв на химкомбинате «Маяк» под Челябинском, производившим оружейный плутоний, Восточно-Уральский радиоактивный след накрыл территорию с населением в 270 тысяч человек. 1963 год — прорыв плотины Вайонт (Италия), в громадном потоке воды погибли более двух тысяч местных жителей. 1963 год — гибель в Атлантическом океане американской подводной лодки «Трешер», могилу в пучине вод нашли 129 членов экипажа. 1967 год — катастрофа с нефтеналивным танкером «Торри Каньон», в море вылилось около 100 тысяч тонн нефти, была отравлена вся береговая линия Корнуолла (Англия). 1977 год — столкновение при взлете двух «боингов» в аэропорте Санта-Крус (Канарские острова), погибли 582 человека. 1978 год — катастрофа с супертанкером «Амоко Кадис» в Бискайском заливе, в море вылилось 223 тысячи тонн нефти, пострадало все побережье Бретани. 1984 год — трагедия на химическом заводе в Бхопале (Индия), погибли 20 тысяч человек, пострадало около 500 тысяч. 1986 год — взрыв американского космического корабля «Челленджер», погибли семь астронавтов. 1986 год — взрыв на третьем энергоблоке Чернобыльской атомной станции, от последствий аварии пострадали миллионы людей. 1986 год — столкновение в Цемесской бухте теплохода «Адмирал Нахимов» и сухогруза «Петр Васев», погибли 423 человека. 1988 год — столкновение самолетов на авиационном празднике в Рамштайне (Германия), результат — 70 погибших, более 300 раненых. 1989 год — гибель в Северном море подводной лодки «Комсомолец», вместе с ней на дно ушли 42 члена команды. 1994 год — гибель в Балтийском море парома «Эстония», количество жертв — 900 человек1.

А вот некоторые, взятые наугад, катастрофы последнего времени.

Гибель подводной лодки «Курск» в Баренцевом море: погибли 118 членов команды. Столкновение двух самолетов над Боденским озером, разделяющим Швейцарию и Германию: погибли оба экипажа и все пассажиры. Столкновение поездов со взрывчатыми веществами в Ренчхоне (Северная Корея): примерно 160 человек погибли, 1300 — ранены. Взрыв газа при утечке из магистрального газопровода в бельгийском городе Ат: погибли 14 человек, ранены 200. Автобус и два автомобиля рухнули в реку из-за обвала моста в Португалии: погибли более 70 человек2.

Сообщения такого рода мы слышим в новостях практически каждый день. Конечно, при оценке их следует делать скидку на стремление средств массовой информации к повышенной сенсационности. Акцентируются прежде всего плохие новости. Но даже при этом понятно, что все наше существование протекает в условиях непрекращающегося сражения. Личная безопасность давно стала иллюзией. Снаряды падают совсем рядом, разрывы все ближе, нет никаких гарантий, что следующим ударом не накроет тебя.

Особенно впечатляет статистика дорожно-транспортных происшествий. В конце ХХ века автокатастрофы ежегодно уносили примерно 250 тысяч жизней. Еще почти миллион человек получал травмы. По осторожным прогнозам экспертов, в первой четверти ХХI века на дорогах погибнет, по крайней мере, миллион человек, в десять раз больше людей в той или иной степени пострадают.

На безопасность нельзя рассчитывать даже у себя дома. Взрывы при утечках бытового газа, обрушения перекрытий, возгорания от неисправной электропроводки давно стали повседневной реальностью.

Никакие меры предосторожности не помогают. Техника, призванная защищать человека, оборачивается его злейшим врагом. Техносфера, то есть совокупность всех технических признаков цивилизации, требует от человечества все новых и новых жертв. На суше, на море, в воздухе, под землей. На улице, на производстве, в квартире, в офисе, в поезде, в самолете. Где бы человек ни находился, чем бы ни занимался он, хоть простым перекладыванием бумаг, у него всегда есть шанс пойти на заклание.

И, что самое тревожное, процесс этот обретает все большую интенсивность.

Молох из огня и стали.

Сразу укажем на тот вид техногенных опасностей, с которыми человечество справляться более-менее научилось. Это — пожары. Конечно, пожары вспыхивает и сейчас. Более того, иногда они приобретают характер национальной трагедии. Памятен гигантский пожар в универмаге г. Асунсьон (2004 г.), где из-за идиотского распоряжения администрации, приказавшей заблокировать выходы, чтобы избежать мародерства, погибли более трехсот человек. Памятен пожар 1991-го года в гостинице «Санкт-Петербург», когда выяснилось, что лестницы, имеющиеся у пожарных, не достают даже до середины здания. Памятны недавние пожары в российских школах и интернатах. Памятен пожар 2004-го года в здании Манежа в Москве, где огонь с невероятной скоростью распространился на площади две тысячи квадратных метров…

И все же таких пожаров, в которых, как прежде, выгорали бы целые города больше нет. Остались в прошлом Великий пожар Лондона (1666 г.), уничтоживший более 13 тысяч домов, колоссальный Московский пожар (1812 г.), о котором Наполеон писал, что «это было огненное море, небо и тучи казались пылающими», знаменитые пожары, охватившие в мае 1862 г. тот же Санкт-Петербург, гигантский пожар в Чикаго 1871-го года, оставивший без крова около 100 тысяч жителей.

Правда, складывается впечатление, что несмотря на все меры защиты, целенаправленно отрабатываемые в течение, по крайней мере, последних ста лет, несмотря на всю противопожарную технику и все службы слежения, мы едва-едва удерживаем эту линию обороны, и при сочетании неблагоприятных условий, которые рано или поздно возникнут, очередная случайная искра, ничтожный пробой может разрастись до настоящего огненного катаклизма.

Мы, к сожалению, еще будем свидетелями таких трагедий.

Что же касается опасностей другого рода, то, как видно из приведенных примеров, фронт здесь давно трещит по всем швам. Видимо, недалек тот час, когда он рухнет совсем.

Безнадежен вал предписаний, которым мы пытаемся отгородиться от этого чудовищного давления. В России свыше полутора миллионов ведомственных инструкций — будет их кто-нибудь исполнять? Даже если взять сравнительно безопасную сферу малого бизнеса, то милиция требует одного (поставить на окна решетки), пожарная инспекция — противоположного (решетки снять), санитарная инспекция — третьего, служба газа — четвертого, электрики — пятого. В результате не выполняется ничего. Ответственности никто не несет. Точнее, она размыта среди такого количества служб, что становится ирреальной.

Примерно так же обстоит дело и в областях повышенных технологических рисков. Даже в тех, которые касаются атомных станций. Удовлетворить всем правилам и требованиям невозможно. «Ни одна АЭС не выполняет до конца технический регламент. Практика эксплуатации вносит свои коррективы»3. Представляется символичным то, что спусковым механизмом чернобыльской катастрофы послужило включение аварийной защиты реактора: «убило то, что должно было защитить»3.

Инструкции — это вообще особый вид бюрократических игр. Во многих случаях они пишутся не для того, чтобы обеспечить реальную безопасность работника (производства), а преследуют совершенно иные цели: в случае аварии оправдаться перед судом или вышестоящими инстанциями.

Причем интересно, что почти в каждом конкретном случае, почти в каждом трагическом происшествии можно обнаружить причину техногенного сбоя. Можно даже предложить комплекс мер, предотвращающих аналогичные сбои в будущем. И тем не менее к улучшению ситуации это не приводит. Динамика катастроф нарастает. Нарастают их масштабность и частота. Не случайно специалисты по безопасности на транспорте и производстве полагают, что самое бесполезное тут — искать «стрелочника». За исключением, разумеется, случаев явного разгильдяйства. Это ничего не дает, только заслоняет истинные причины трагедии. Тем более, что единственной причины, как считают те же специалисты, у аварии не бывает. «Слесарь не законтрил гайку, потому что у него голова болела: вот уже две причины. Третья — проспал контролер ОТК. На Дмитровском шоссе (в Москве — АС) к разлитому бензину добавилась искра проезжающего троллейбуса. На «Зыряновской» (шахта, где произошел взрыв — АС) к непроветренному метану — искра «самоспасателя». Таким образом, сбывается классический афоризм: «Случайность — это пересечение закономерностей»4.

В свою очередь, заметим, что колоссальной силы взрыв газопровода в Башкирии в 1989 году произошел именно в тот момент, когда в район утечки «влетели» на полной скорости сразу два пассажирских поезда. Считается, что катастрофу вызвала искра от одного из них. Тогда погибли более 500 человек.

Очевидно, что «случайности» техногенных сбоев — вовсе не так случайны, как может показаться на первый взгляд. Они действительно представляют собой проявления скрытой закономерности, мощного процесса, развивающегося в недрах нашей цивилизации.

Посмотрим, в чем его суть.

Очевидное — невероятное.

Механика здесь, в общем, проста. Вполне понятно, что техносфера как совокупность всех материальных признаков цивилизации обладает собственным потенциалом развития. Это значит, что любая техническая инновация, от мельничного колеса до компьютера, от спичек до космических кораблей, конечно, осуществляется человеком, однако не произвольно, а строго в логике существующего технологического горизонта. Нельзя построить двигатель внутреннего сгорания раньше, чем будет открыта плавка металлов, возгонка нефти с выделением из нее фракций бензина или керосина, пока не будет изобретена система механических передач, пока не станут известны принципы промышленного конструирования. Инновационный процесс вырастает на этой почве и в момент своего проявления определяется только ей. Автор изобретения не может выйти за обозначенные пределы. А потому почти каждая крупная техническая инновация первоначально неудобна для человека. Она более сформатирована «для себя», нежели для него. Более подчинена необходимости, чем комфорту. Вспомним первые велосипеды, автомобили, паровозы, телевизоры, самолеты — крайне громоздкие и ненадежные в эксплуатации. Каждый экземпляр имел свой «характер». Управление ими было сродни искусству.

Далее происходит процесс приспособления техники к человеку, процесс делания ее удобной и предсказуемой. Инновация при этом утрачивает уникальность и превращается в серию. Управление ею сводится от искусства к рутинному комплексу навыков. Вся эта последовательность называется гуманизацией техносферы, и идет она непрерывно, уже тысячи лет — с тех пор, как появились на Земле первые каменные орудия.

Разумеется, одновременно идет и встречный процесс — технологизация человека, сцепленного с материальной средой: непрерывное приспособление человеческого существа к различным техническим новшествам. Этот процесс осуществляется как за счет общего образования («умения нажимать кнопки»), так и за счет специальных тренингов, то есть профессионального обучения.

Итак, с одной стороны — гуманизация техносферы, с другой — технологизация человека. Смыкаясь в точке баланса, они обеспечивают устойчивость «машинной цивилизации».

Причем оба процесса имеют существенные ограничения. Технику нельзя сделать абсолютно «биологичной». Ее нельзя упрощать без предела: рамки гуманизации, приспособления, управляемости ставит сама конструкция. С другой стороны, технологизация человека тоже не бесконечна: она не может выйти за грани его физиологических характеристик.

Вот, в чем тут дело. Статистика катастроф, как лавина, нарастающая в последние десятилетия, дает все основания полагать, что сейчас этот второй ресурс, ресурс адаптации человека, уже исчерпан. Техносфера, опирающаяся ныне на сетевые методы управления, достигла, по-видимому, такого уровня сложности и быстродействия, который требует реакций, лежащих за пределами биологии. Они превышают физиологические возможности человека, и никакие профессиональные тренинги, никакие дополнительные регуляторы, никакие меры по безопасности не в силах компенсировать это трагическое отставание.

Изменилось само качество катастроф: ранее они были связаны с несовершенством техники, теперь ведущим является человеческий фактор.

Почему столкнулись самолеты над Боденским озером? Был отключен радар автоматического оповещения, отсутствовал на рабочем месте напарник авиадиспетчера, были отданы неправильные команды. Почему произошла трагедия в Цемесской бухте? Капитан сухогруза решил «на глазок», что успеет проскочить раньше встречного парохода. Взрыв артиллерийского склада на Украине случился, потому что курили в неположенном месте. Взрыв артиллерийского склада под Биробиджаном — потому что в неположенном месте сливали бензин. В Киншасе (1996 г.) самолет рухнул на рынок, потому что перегрузился и в результате не хватило тяги на взлете. В Мозамбике (1986 г.) самолет врезался в вершину горы, потому что экипаж не обращал внимания на настойчивые, продолжительностью более 30 секунд, сигналы предупреждающей системы «Вектор». Впрочем, о чем можно еще говорить, если выясняется, что вертолет МИ-4 одного из гражданских авиаотрядов на Камчатке упал сразу же после взлета, потому что баки его, оказывается, заправили не бензином, а водопроводной водой4. Причем, это не диверсия, это — халатность.

По оценкам экспертов, человеческие ошибки обуславливают сейчас 45 % экстремальных ситуаций на атомных станциях, 80 % авиакатастроф и более 80 % катастроф на море. Еще выше этот показатель для автодорожных аварий, в том числе при перевозке опасных грузов5.

Считается, что для новой техники, то есть техники, условно исправной на 100 %, среднее время между двумя поломками в 4 раза больше, чем среднее время между двумя ошибками человека. Иными словами, техника виновата в 4 раза реже, чем человек6.

Это — глобальный процесс. Согласно данным Брюссельского исследовательского центра по эпидемиологическим катастрофам, если в 1960-х годах от бедствий природного и техногенного характера в среднем за год пострадал 1 человек из 62 проживающих на Земле, то в 1990-х — уже 1 из 295. Повышение, как мы видим, более чем в два раза.

В России же данная ситуация обостряется предельной изношенностью оборудования, которое во многих случаях не обновлялось уже несколько десятилетий. Здесь риск оказаться среди пострадавших намного выше, чем в развитых странах мира. В России число погибших от катаклизмов разного рода ежегодно повышается в среднем на 4 %, материальный ущерб возрастает в среднем на 10 %. Причем, если количество стихийных бедствий остается примерно на том же уровне, то количество аварий и катастроф только в период с 1991–1996 гг. возросло более чем в пять раз7. Еще немного и они сольются в один технологический катаклизм, непрерывный Армагеддон, затрагивающий всех и каждого. Жить придется в условиях ни на секунду не прекращающейся катастрофы.

Это не просто слова. В России сейчас, вероятно, несколько десятков тысяч «объектов риска». «И это не только ядерные реакторы… но и кондитерские фабрики, и пивзаводы, и хладокомбинаты. На любой овощебазе может быть запас в 150 тонн аммиака, а на станции водоподготовки от 100 до 400 тонн хлора. Стоит ли напоминать, что в Первой мировой войне хлор использовался… как химическое оружие?… Трансформаторы могут служить 25 лет, а уже до четверти из них свой ресурс выработали. Более 32 % котлов изношены полностью, заменять их нечем… Износ фондов в нефтегазовой промышленности около 65 %, а основные газопроводы страны эксплуатируются уже свыше 30 лет… Между тем подсчитано: взрыв километра газопровода по ударным последствиям аналогичен взрыву атомной бомбы»8.

Впрочем, достаточно будет сказать, что, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, Россия занимает первое место в мире по числу жертв дорожно-транспортных происшествий. Ежегодно в них гибнет более 30 тысяч человек9. Хорошо бы помнить об этом, выходя из дома на улицу или садясь за руль. Быть может, до «мира иного» остались считанные мгновения.

Разумеется, одновременно с возрастанием плотности техносферы совершенствовались и методы ее регулирования. Теперь возможные техногенные сбои просчитываются заранее, разрабатываются специальные программы, позволяющие их избегать.

Однако здесь обозначился принципиальный тупик.

В сверхсложных процессах, каковыми стали сейчас процессы индустриального взаимодействия, при той плотности технологических «пересечений», которая уже существует, нельзя предусмотреть каждый шаг. Всегда остается некая «зона неопределенности», некий зазор, который и порождает наибольшее количество рисков.

Говоря иными словами, если вероятность несчастного случая меньше одной миллионной, никому и в голову не придет проводить дорогостоящие превентивные мероприятия. Вместе с тем, если на Земле находится миллион атомных станций и для каждой из них вероятность аварии тоже одна миллионная, то существует очень значительный шанс (практически — единица), что в ближайшие 10–15 лет хотя бы одна из них даст катастрофический выброс.

Конечно, миллиона атомных станций у нас пока нет. Однако и имеющихся достаточно, чтобы жить в напряженном состоянии стресса.

Чернобыль мы уже наблюдали.

Где громыхнет в следующий раз?

Показательна в этом смысле крупнейшая в истории авиации катастрофа в аэропорту Санта-Крус. К ней привел длинный сюжет, изобилующий самыми невероятными «пересечениями». В аэропорту Лас-Пальмас была взорвана бомба, власти его закрыли, и множеству рейсов пришлось использовать маленький аэродром острова Тенерифе. Свою роль сыграли туман, стоявший именно в этот день, плохая связь, отсутствие на полосах светофоров, регулирующих движение, желание экипажей улететь как можно скорее, профсоюзные нормы, ужесточившиеся как раз в это время. Короче — сочетание обстоятельств, каждое из которых имело очень малую вероятность. А в результате столкнулись два самолета, ведомые опытными пилотами, погибли 582 человека.

Это и есть тупик. Мир стал настолько сложен, что катастрофы, им порождаемые, невозможно предотвратить именно по причине их абсолютной невероятности.

Их невозможно даже предположить.

Если военная авиация регулярно проводит тренировочные учения, значит когда-нибудь истребитель столкнется с фуникулером, как это несколько лет назад произошло в Италии. Если в океанах плавают подводные лодки, значит рано или поздно одна их них протаранит рыболовное судно (случай 2001 года с японским траулером и американской субмариной «Гринвиль»). Обратим внимание на взрыв газопровода в Башкирии: пассажирские поезда, которые «влетели» в скопление газа, что и вызвало взрыв, не только не должны были пересечься между собой, но и вообще находиться здесь в это время. Один задержался в пути из-за технических неполадок, второй — из-за того, что пришлось высаживать беременную пассажирку. Сочетание двух-трех не слишком вероятных событий, результат — гибель более пятисот людей.

Видимо, следует признать очевидный факт. Техносфера, достигнув определенных структурных пределов, выходит из-под контроля. Дальнейшее рассогласование ее с человеком чревато катастрофами планетарных масштабов.

Причем, ничего хорошего нас не ждет. Сложность индустриальных взаимодействий будет увеличиваться с каждым годом, будут постоянно нарастать их множественность и быстрота. Адаптивные реакции и защита будут все больше опаздывать. Недалек, вероятно, тот час, когда они отстанут настолько, что уже не удастся вывернуться из-под шипов накатывающейся Колесницы.

Недостатки, как известно, это продолжение наших достоинств.

Техногенные достоинства нашей цивилизации ныне непомерно тягостны для нее самой.

В джунглях на ощупь.

Впрочем, избыточная сложность техносферы, громоздящая катастрофу на катастрофу, это лишь одна сторона современной реальности. Существует и другая ее сторона, менее эффектная, менее бросающаяся в глаза, однако порождающая в перспективе даже большие риски, чем первая.

Мы имеем в виду чрезмерную усложненность социума.

Собственно, однотипность этих явлений закономерна. Социосфера представляет собой такую же сложную развивающуюся систему, как и совокупность материально-технических средств, и ее трансформация (структурно-функциональная дифференциация) также осуществляется в русле определенного системного горизонта. Инновационный процесс здесь тоже заметно объективизирован. В итоге формализованный социум, например государство, обретает свои онтологические интересы, далеко не всегда совпадающие с интересами человека.

Примеров можно привести великое множество. Наиболее показательны, на наш взгляд, визы в зарубежные страны. Сейчас трудно себе представить, но всего сто лет назад, в начале ХХ века, для поездки за рубеж требовались только деньги. Мир был и в самом деле открыт, ни о каких разрешениях, приглашениях, правилах, которые к тому же постоянно меняются, ни о каких анкетах, заявлениях, декларациях и прочих формальностях тогда слыхом не слыхивали. Паспорта для граждан имела единственная страна — Россия, да и то все удивлялись зачем это нужно? В паспортах усматривали проявление деспотии. Интересно, что бы тогдашние наивные европейцы сказали о современной процедуре контроля в аэропортах, где пассажира пропускают сквозь «рамку», просвечивают его багаж, даже заставляют снимать обувь?

Размежевание интересов здесь очевидно. Государству визы необходимы — они служат регуляторами перемещений. Однако собственно человеку визы вовсе не требуются. Человеку не нужны — визы, границы, досмотры, таможни — вся эта «нечеловеческая» структурность, неумолимо наращиваемая социумом. Гуманизация здесь идет по пути упрощения данных структур — процесс сложный, длительный, но, тем не менее, приносящий определенные результаты; можно вспомнить хотя бы «зеленые коридоры» с редуцированной процедурой перехода границы или полностью безвизовое перемещение в «Шенгенской зоне» Европы.

И точно так же идет встречный процесс — процесс непрерывной социализации человека, процесс обучения его внутренней социальной механике, процесс вписывания человека в правила конкретного общества. Этим занимаются семья, школа, различные воспитательные программы.

Невооруженным глазом заметно, что динамического баланса здесь нет: оба процесса ощутимо не дотягиваются до точки пересечения. Между ними наличествует функциональный разрыв, заполняемый уродливыми структурными скрепами. Преодолеть эти джунгли практически невозможно. Опрос, проведенный несколько лет назад интернетовской службой «Моутли фул» в Великобритании, показал, например, что большинству англичан проще отказаться от выгодного предложения своего банка, где размещен их индивидуальный сберегательный счет, чем вникать в суть сложных банковских формулировок. Впрочем, бог с ними, с банками. Трудности вызывает даже инструкция по пользованию обыкновенной стиральной машиной. Требуется незаурядная сообразительность, чтоб догадаться, чем отличается один режим от другого и почему по окончанию стирки надо сначала перейти на программу «Специальная обработка», если она в данный момент не нужна, и лишь затем выключать машину, «нажав на ручку командоаппарата». Однако, как «закрепить шпиндельный язычок в просечке углового тангенц-держателя» (инструкция по подвешиванию шкафчика в ванной), понять уже невозможно.

Картография технико-социальных джунглей поражает бессмысленностью. Она создается не для пользователя, не для человека, а только для обеспечения внутренних функциональных потребностей. И потому авиабилет, особенно в зарубежные страны, где, по идее, должны быть указаны лишь номер рейса, место и время вылета, превращается в целую книжечку, не помещающуюся, кстати, ни в один стандартный карман, которую можно изучать часами. Правда, без малейшей надежды извлечь оттуда что-либо полезное для себя. Никто, вероятно, и не пытается. Точно так же, как никто никогда, если он, конечно, в здравом рассудке, не пытается изучать «Правила пользования метрополитеном», отпечатанные мелким шрифтом бог знает на скольких типографских страницах и вывешенные в каждом вагоне метро. А потому никогда не узнает, что в нашем метро, например, запрещено кататься на роликовых коньках, снимать резиновые поручни с эскалатора, проникать в отверстия вентиляционных шахт, ездить на мотоциклах и других транспортных средствах. Это, видимо, очень важное предупреждение, поскольку создано оно министерством и утверждено Комитетом по транспорту администрации города.

Идиотские предупреждения — вообще особая тема. Упаковка снотворного предупреждает, что это лекарство «может вызвать сонливость», инструкция к фену для сушки волос рекомендует не включать его во время сна, пакетик с лососем обращает внимание на то, что «этот продукт содержит рыбу», а инструкция на упаковке с арахисом, раздаваемым на некоторых американских авиалиниях, советует предпринять следующие, видимо, не очевидные действия: «1). Откройте пакетик», 2). Ешьте орехи».

Конечно, многие такие предупреждения делаются не от хорошей жизни. После того, как некая американка, ошпарившаяся горячим кофе из пластмассового стаканчика, выиграла процесс против компании «Макдоналдс», которая должна была выплатить ей в качестве компенсации за ущерб более двух с половиной миллионов долларов, некоторые компании стали писать на стаканчиках с горячим кофе: «Осторожно, горячий кофе!». А после того, как некий предприимчивый американец, перетаскивавший холодильник и повредивший при этом спину, тоже выиграл процесс против компании-изготовителя, отсудив себе изрядную компенсацию, в инструкциях по пользованию холодильниками появилось строгое предостережение: «Носить на спине не рекомендуется!». Дошло до того, что фирмы, производящие утюги, снабжают их напоминанием о том, что не следует гладить одежду прямо на теле, фирмы, занятые выпуском стиральных машин, строго запрещают стирать в них кошек и других домашних животных, а на баночках с некоторыми деликатесами теперь красуется надпись: «Не переворачивайте открытую баночку вверх дном!». Правда, помещена эта надпись как раз на дне баночки10.

Не будем касаться такого явления как бюрократия. На эту тему написаны тысячи серьезных исследований. Бюрократия стала грозой нашей цивилизации, вероятно, более разорительной, чем все ураганы и землетрясения. Исчезает в безвестности гуманитарная помощь, направленная в районы бедствий, растворяются в небытии транши, займы, кредиты, переведенные в отстающие страны. Любой вопрос, даже самый элементарный, ковыляет по административным инстанциям со скоростью муравья, охромевшего сразу на все конечности. Это общеизвестно. Обратим внимание лишь на такой, не самый выдающийся факт: рядовой комитет Конгресса Соединенных Штатов Америки, кстати, вместе с обслуживающим персоналом достигающий численности в 400 человек, производит за год примерно 10 000 страниц отчетной документации. Кто-нибудь может это освоить? Кто-нибудь в состоянии понять смысл этого бюрократического извержения? Неизвестно, сколько бумаг производит за год Государственная Дума России, но, вероятно, достаточно, чтобы загрузить ими небольшой эшелон. Причем, можно с уверенностью утверждать, что 90 % этих документов никто никогда не читает. Никто к ним даже не прикасается. Тогда зачем их производить?

Вопрос, разумеется, риторический.

Хуже другое. Ни один человек ни в одной стране мира представления не имеет о законах того государства, гражданином которого он является. Кто-нибудь из нас может процитировать Конституцию? Кто-нибудь знает, на что он имеет право хотя бы в том простом случае, если его на улице вдруг задержит милиционер? Кто-либо из пенсионеров способен проверить правильность начисляемой ему пенсии? Кто-либо из молодежи в состоянии оценить договор, подписываемый при поступлении на работу? В идеальном государстве Платона было всего три категории граждан: правители, воины и работники. Великий философ считал, что этого будет вполне достаточно. А теперь, чтобы просто перечислить набор профессий с краткой их расшифровкой, требуется толстенный справочник. Государственно-социальные отношения превратились в такие джунгли, сквозь которые можно продраться, только имея опытного проводника.

Как решить проблему? Обратиться к специалисту. Это то, на чем держится современный мир. И вот мы имеем специалистов по уголовному законодательству, специалистов по гражданскому законодательству, специалистов по бракоразводным процессам, у нас есть специалисты по продаже квартир, по продаже земельных участков, по работе с местными органами администрации, специалисты по здравоохранению, по страхованию, по социальному обеспечению. Миллионы людей создают необходимые законы и правила, миллионы людей следят за их неукоснительным исполнением, миллионы людей участвуют в коллизии интересов на той или другой стороне. Сюда же следует прибавить громоздкую систему судов, ведущих дорогостоящие, часто очень длительные процессы. Это громадные непроизводительные расходы, которые тяжелым бременем ложатся на цивилизацию. Их может позволить себе только очень богатое государство.

Вот почему, заметим, развитое гражданское общество в России построено никогда не будет. Соединенные Штаты потребляют сейчас, как мы уже говорили, 40–45 % всех мировых ресурсов. Объединенная Европа — примерно столько же. Два этих колосса могут содержать многочисленные «паразитические сословия». У нас таких денег нет.

Бессмертная тень.

Следует честно признать: социальная сфера современного государства настолько переусложнена, что функционировать в нормальном режиме она уже не способна. Сами законы ее существования оборачиваются против нее. Как пишет петербургский историк и социолог Сергей Переслегин: «В иерархической системе скрупулезное соблюдение законов, правил, инструкций, установлений — лозунг правового государства в действии — приводит к параличу управления и недееспособности социума»11. Парадоксальной иллюстрацией этого служат так называемые «итальянские забастовки»: когда сотрудники какого-либо учреждения/предприятия в знак протеста начинают работать исключительно по инструкциям — соблюдая все правила, весь регламент, установленный законодательством. В итоге деятельность учреждения/предприятия оказывается парализованной.

Впрочем, «итальянские забастовки» — лишь показатель. Сейчас уже любое социальное действие обросло таким количеством регулирующих нормативов, что его законное исполнение практически невозможно. Чтобы избежать ступора, чтобы жизнь не превратилась в бюрократический ад, человек вынужден выходить из легального социума, создавая каналы существования, которые государству не подотчетны. Говоря иными словами, социум криминализуется. Жизнь «по понятиям» оказывается проще и эффективнее, чем жизнь «по закону». Возникают устойчиво работающие «теневые структуры», которые в значительной мере дублируют структуры легальные. Это опять увеличивает накладные расходы. Если в одной только Москве сейчас около 800 тысяч охранников, бдительно присматривающих за фирмами, фирмочками, магазинами, офисами, рынками, базами, учреждениями, то можно себе представить во что обходится нам содержание собственной «тени». Сколько таких молодых, здоровых людей, не занимающихся общественно полезным трудом, по всей стране? Вероятно, не менее 2–3 миллионов. Целая трудовая армия. Фактически, вторая милиция. А мы еще удивляемся низкому уровню жизни. Невольно вспоминается анекдот советских времен: «Почему в СССР невозможна многопартийность? Потому что вторую партию народ не прокормит». Причем скандалы с фирмами «Локхид» и «Энрон» в США, с партийной кассой в Германии, по поводу чего был вынужден оправдываться сам Гельмут Коль, с бывшим президентом Италии, уличенном в связях с мафиозными кланами, свидетельствуют о том, что «теневой социум» стал явлением универсальным. Просто на Западе, в отличие от России, «тень» более цивилизована: без стрельбы и подпольных съемок «человека, похожего на генерального прокурора».

Собственно, о чем говорить, если многоуровневый маркетинг, считающийся одним из самых эффективных методов современной торговли (он, в частности, применялся при распространении известного «гербалайфа»), первоначально был разработан в среде наркодилеров и лишь потом перекочевал оттуда в легальную сферу.

Криминал намного динамичнее громоздких официальных структур. Он стремительно развивается, предлагая гражданину все новые и новые виды услуг. Например, в полном соответствии с законами рынка, согласно которым предложение определяется спросом, в России уже появились особые фирмы, специализирующиеся именно на передаче взяток. Такая фирма сама находит чиновника, могущего «решить» данный вопрос, сама договаривается с ним о сумме и обеспечивает прохождение денег, а в случае осложнений с законом (всего ведь не предусмотришь), берет ответственность на себя.

Приходится делать шокирующий вывод: «криминальный социум» — межличностные связи, не подчиняющиеся нормативным актам, — вовсе не аномалия. Это нормальная реакция нормальных людей на чрезмерную усложненность современного общества. На усложнение любого социума вообще. Криминал — это показатель избыточной социальной структурности, он обходит «мертвые зоны» коммуникационных заторов, парализующих государственную механику. Поэтому криминал как явление неистребим. Тем более, если он существует в виде коррупции. Здесь бессмысленно говорить о нравственности. До тех пор пока перед гражданином будет стоять выбор: заплатить (дать взятку, обратиться в фирму, которая «решает» такие проблемы) или, тратя время и силы, продираться через чудовищные бюрократические препоны, причем без всякой гарантии на успех, он будет выбирать первый путь.

В результате «тень» падает практически на все общество. Мы становимся заложниками ситуации, которую сами же и сконструировали. Жить, хотя бы слегка не нарушая законов нельзя, а значит формально каждый из нас — немного преступник. К ответственности можно привлечь любого. Компромат, чуть больше или чуть меньше, найдется всегда. Прав был Ф. Дюрренматт, как-то сказавший, что если мужчину тридцати лет, внешне — законопослушного гражданина, не объясняя причин, посадить в тюрьму, то он будет знать — за что.

Отчуждение человека от государства хорошо иллюстрирует тот факт, что даже в такой либерально активной стране как Соединенные Штаты количество граждан, участвующих в выборах, снизилось за последнее время почти на четверть и на 40 % сократилось участие американцев в политических и гражданских организациях. Профессор Гарвардского университета Роберт Патнем, проводивший соответствующие исследования, полагает, что «между серединой семидесятых и девяностых годов ХХ века более трети гражданской инфраструктуры США просто испарилось»12. Человек больше не рассчитывает на государство или на общество. Он предпочитает справляться со своими проблемами с помощью «частных» социальных структур, которые работают значительно эффективнее.

С другой стороны, государство, по-видимому, ощущая свою социальную недееспособность, само уходит из некоторых сфер жизни. Обнажаются зоны общественной саморегуляции, осуществляемой, большей частью, все по тем же «понятиям». Так на одном полюсе общества возникают, как правило нищие, «черные», «желтые», «арабские» и другие кварталы, где полиция предпочитает не появляться и где жизнь регулируется исключительно внутренними нормативами, а на другом полюсе — охраняемые поселки, места обитания граждан с высоким доходом, имеющие собственные службы правопорядка, собственные законы и даже собственные частные тюрьмы.

Кстати, состояние современного государства можно реконструировать по феномену, обнаруживающему себя последние 10–15 лет: в средних американских боевиках герой, чтобы достичь справедливости, вынужден нарушать закон. Он, конечно, делает это не по собственному желанию. Более того, герой, как правило, декларирует свое искреннее стремление к правопорядку. Просто жизнь убеждает его: если следовать исключительно букве и духу закона, то восторжествует зло.

Это весьма показательно. Согласно европейским воззрениям, законы должны являться юридическим выражением справедливости. По крайней мере, тех представлений о ней, которыми обладает данное общество. И если гражданин, чтобы добиться справедливости, вынужден закон преступать, значит законы выражают не справедливость, а нечто иное. Нечто такое, что простирается за границы собственно человеческих отношений.

Помимо всего, это влечет еще и серьезный психологический сдвиг. Вынужденный жить в мире, который слишком сложен для восприятия, человек начинает испытывать ощущение «когнитивного диссонанса». Непредсказуемость социальной реальности, ее «нечеловеческие» интересы, невозможность следовать «простым правилам бытия» рождает беспомощность и неуверенность в своих силах. Это, в свою очередь, приводит к депрессии, возникающей вроде бы безо всяких причин, к синдрому хронической усталости, который ныне, как эпидемия, распространяется по западным странам, к уходу в «маленькие реальности» — виртуальные, корпоративные, магические, религиозные, где законы, в отличие от большого мира, просты и понятны.

Само количество психоаналитиков, ставших избранной кастой современного общества, все возрастающее число различных «психотерапевтических групп», «групп поддержки», «тренингов», «групп социального обучения» лучше всех других показателей свидетельствует о том, что связь человека и мира уже невозможна без специального медицинского сопровождения. Мы создали среду, жить в которой нельзя. Избыточная структурность социума, по-видимому, достигла предела. Картина складывается удручающая. Люди бездеятельные не могут разобраться в нарастающих сложностях и плывут по течению, отдаваясь на волю случая. Люди активные тратят жизнь на преодоление искусственных трудностей. Люди пассионарные (или просто с повышенным биологическим тонусом) образуют «теневые структуры», фактически управляющие социумом из «зазеркалья».

Сколько еще подобная ситуация будет существовать — неизвестно. Судя по частоте и масштабности катастроф, времени у нас уже почти не осталось. Баланс между человеком и «второй (цивилизационной) реальностью» настолько смещен, что глобальный обвал, технологический или социальный, может вызвать любой, даже самый слабый толчок.

Угроза насморка.

Говоря о слабом толчке, который может обрушить всю нашу цивилизацию, мы нисколько не преувеличиваем. Возникающие сейчас концепты социогенеза, включающие в себя синергетику, теорию неравновесных систем, математическую теорию катастроф и некоторые другие новые дисциплины, предполагают, что в любой сложной системе по мере ее развития усиливается неравновесность. То есть, вместе с дифференциацией нарастает динамика: система неизбежно переходит из более устойчивого состояния в менее устойчивое. Усиление неравновесности, в свою очередь, связано с накоплением флуктуаций — случайных микроскопических изменений, которые постепенно рассогласовывают процессы и структуры внутри системы. В биосфере такие флуктуации проявляют себя как генетические мутации, в техносфере — как «случайные» ошибки и отклонения, не имеющие четко выраженных причин, в социосфере, в развитии общества, — как мутации социальные, связанные с наличием у человека свободы воли, с его способностью совершать нелогичные, нерациональные, «невыгодные» поступки.

Источник флуктуаций — случайности микромира: принципиальная «неопределенность» процессов, идущих на квантовом уровне. Это имманентное свойство природы, непрерывно транслируемое в макромир. Его нельзя устранить. Именно потому, заметим, невозможна тотальная регламентация сложных процессов — ни в экономике, что пыталось осуществить социалистическое хозяйство, планировавшее буквально все, вплоть до производства последней гайки, ни в социальной сфере, о чем свидетельствует недолговечность тоталитарных режимов. Накопление флуктуаций, случайностей, которые невозможно предугадать, приводит в «жестких» структурах к колоссальным дисфункциям и диспропорциям; экономически — к дефициту товаров, к провалам в научных и производственных отраслях, политически — к появлению внесистемных оппозиционных течений: подпольных, партизанских, террористических, разламывающих арматуру власти.

Однако даже в случае грамотного «динамического» управления, опирающегося на обратные связи, гибко реагирующего на изменения внутренней и внешней среды, постепенное накопление флуктуаций все равно происходит. Рано или поздно система приобретает высокую степень неравновесности, характеризующуюся в первую очередь тем, что любое ничтожное отклонение теперь приводит к ее тотальному преобразованию. С точки зрения самой системы — это ароморфоз, переход на качественно иной уровень структурного бытия, а с точки зрения «включенного наблюдателя» (скажем, гражданина конкретной страны), — это системная катастрофа: острый экономический кризис, война, революция, социальные потрясения.

Существует классический пример, поясняющий сказанное. Представим себе, как в советское время, длинную очередь за товаром. Если товара достаточно, значит напряжение невелико, никто не нервничает, система находится в состоянии устойчивого равновесия. Поддерживается порядок: любые попытки пройти без очереди (флуктуации) незамедлительно пресекаются. Вдруг объявляют, что товара на всех не хватит. Причем неясно: закончится ли он сразу же, или на середине очереди, или ближе к ее концу. И ситуация резко меняется. Система при сохранении той же структурности переходит в состояние высокого неравновесия. Возникает неопределенность. Внутреннее напряжение нарастает. Теперь стоит кому-нибудь попытаться пройти без очереди, как это может сыграть роль спускового крючка: вся очередь разрушается, прежняя упорядоченность мгновенно превращается в хаос13.

Сверхчувствительность системы, находящейся в состоянии неравновесия, к самым малым, самым ничтожным отклонениям (флуктуациям) делает невозможным прогнозирование катастрофы. Причиной ее действительно может послужить все что угодно. Даже такие, на первый взгляд, эфемерные колебания, которые при других обстоятельствах не имели бы никакого значения. Пылинка вдруг сдвигает чаши весов. В этом отношении обретает смысл известный исторический анекдот о том, что Наполеон проиграл битву при Ватерлоо исключительно из-за насморка. Если бы не эта ничтожная флуктуация в резко неравновесной ситуации военного столкновения, история Европы была бы другой.

Применительно к нашей теме очень иллюстративен финансовый кризис 1997–1998 гг. в Юго-Восточной Азии. Начался он, как позже отмечали обозреватели, буквально на ровном месте. Зашатавшаяся по каким-то причинам экономика Таиланда подтолкнула Малайзию, Индонезию и Филиппины. Это ударило по Тайваню, где как раз были местные трудности, и спровоцировало кризис национальной валюты в Гонконге. «Поехала» экономика Южной Кореи — начали «осыпаться» рынки всего Юго-Востока. Инвесторы стали в панике изымать капиталы — рухнула спекулятивная пирамида (государственные краткосрочные обязательства), выстроенная российским правительством. Деньги еще быстрее побежали из развивающихся стран — развалился громадный бразильский рынок. Лихорадочные колебания бирж охватили тогда весь мир. Специалисты считают, что удержать от падения экономику США удалось лишь ценой колоссальных усилий14. А ведь все началось в Таиланде — не самом мощном и далеко не самом развитом государстве.

Причем, существенный вклад в динамику неравновесности вносит глобализация. Если раньше, в докомпьютерную эпоху, опасные флуктуации гасились либо государственными границами, либо физическим расстоянием, которое создавало достаточный временной лаг, чтобы принять необходимые меры, то сейчас, в среде «мгновенных коммуникаций», они распространяются со скоростью лесного пожара. Независимо от своего характера, будь то птичий грипп, компьютерный вирус, терроризм, финансовый кризис, они порождают волну, идущую по всему миру. Слабое потрясение где-нибудь на краю Ойкумены оборачивается гигантским обвалом в центре мощной цивилизации.

Та же механика, на наш взгляд, проявляет себя и в череде природных бедствий, участившихся в последние десятилетия. Разумеется, высказывание о том, что антропогенный фактор, технологическая деятельность человека влияет на биосферу Земли, давно стало банальностью. Оно уже интереса не вызывает. Однако, привыкнув к этой банальности, как правило, забывают, что в сильно неравновесных системах, каковой, несомненно, является ныне геодинамика климата, следствие может оказаться намного масштабней причины. Мы, разумеется, не можем выделить исходные «детонирующие» подвижки, приводящие к снегопадам в Европе, которые парализуют движение на дорогах, к засухам и наводнениям, вызывающим голод в слабо развитых регионах мира, к гигантским цунами, вроде того, что недавно обрушилось на берега Таиланда и Индонезии. Вполне возможно, что определить их нельзя даже в принципе. Но мы можем с достаточной уверенностью утверждать, что атмосфера Земли, включая сюда сопряженные с ней гидросферу и литосферу, в настоящее время также сильно разбалансирована, а потому частота и масштабность естественных аномалий имеют тенденцию к возрастанию. Вовсе не исключено внезапное слияние их в единую планетарную экологическую катастрофу.

Это чувствуют даже на благополучном Западе. В частности, английская «Гардиан» пишет: «Официальный Вашингтон словно в рот воды набрал, чтобы, не дай бог, не выдать неприглядную тайну: «Катрина» и «Рита» (разрушительные ураганы, пронесшиеся над территорией США, — АС) — это счет, который предъявляет нам планета за рост выбросов углекислого газа и глобальное потепление. Американцы своими руками создали эти чудовищные штормы! 52 % автомобилей в США — это настоящие «фабрики смерти», выбрасывающие в атмосферу рекордное количество двуокиси углерода. Америка, чье население составляет менее 5 % жителей планеты, потребляет четверть добываемого в мире ископаемого топлива. Почему американская общественность так упорно не желает, чтобы страна подписала Киотский договор?»15.

Вопрос, разумеется, тоже риторический. Вряд ли в рамках индустриализма удастся выстроить надежную защиту против его же отрицательных качеств. Во-первых, как мы уже говорили, любая защита будет ограничена биологическими характеристиками человека, его способностью принимать/исполнять решения, которая в экстремальных ситуациях безнадежно опаздывает. Во-вторых, плотность коммуникативных пересечений в эпоху глобализации столь велика, что возникают самые неожиданные их сочетания. Защиту здесь невозможно создать именно в силу «невероятности» многих серьезных рисков. Эта ситуация описана в повести Станислава Лема «Насморк» (опять-таки — насморк), где сопряжение нескольких разнородных факторов, внешне абсолютно случайных, но неизбежно суммирующихся при определенной линии поведения, приводят человека к трагическому финалу. И в-третьих, при выстраивании сложной многослойной защиты, могущей, по мысли конструкторов, «предусмотреть почти все», флуктуации, случайные отклонения начинают образовываться уже внутри нее самой. Здесь можно снова вспомнить Чернобыль, где катастрофу вызвало именно срабатывание защитных систем, или тот показательный факт, что количество болезней, вызванных применением современных лекарств, уже начинает быть понемногу сопоставимым с количеством болезней природных. То есть, опять — «убивает то, что должно защищать». Выстраивая же «защиту против защиты», то есть громоздя на старый фундамент все новые технологические этажи, мы получаем коллизию, описанную в рассказе уже другого фантаста, Роберта Шекли. Там «страж-птицы», роботы, созданные для предотвращения преступлений, начинают убивать ни в чем не повинных людей, а «страж-птицы» нового поколения, призванные истребить первых «страж-птиц», со своей задачей, конечно, справляются, но попутно принимаются уничтожать и все человечество.

Пасынки Средневековья.

Очевидно, что ждать осталось недолго. Нельзя жить в мире, который непрерывно колеблется под ногами. Нельзя год за годом балансировать на лезвии бритвы. Глобальный технологический обвал неминуем. Первые признаки его уже налицо. Недавно в мирном и спокойном Стокгольме, в уравновешенной Скандинавии, где, как считается, даже в принципе ничего случиться не может, прошла своеобразная репетиция конца света. Из-за пожара в туннеле, несущем электрокабель, десятки тысяч квартир и офисов погрузились во мрак. Подключить к другому источнику питания сеть густонаселенных районов (в общей сложности — около шестидесяти тысяч людей) оказалось технически невозможным. Жители центра провели ночь при свете свечей и масляных ламп. Особенно тяжело пришлось тем, в чьих домах были установлены электроплиты или системы отопления, работающие от электричества. Эти люди оказались начисто оторванными от цивилизации. Причем в первые же часы аварии вслед за отключением света перестали работать также водопровод и стационарная телефонная сеть. А немного спустя, не выдержав резко увеличившейся нагрузки, отрубилась сеть сотовой связи. Несмотря на отчаянные усилия служб спасения, целый ряд предприятий был вынужден объявить следующий день выходным. Была закрыта корпорация «Эрикссон», где работали одиннадцать тысяч служащих, а также все типографии, печатающие выпуски крупнейших шведских газет: «Дагенс Нюхетер», «Свенска Дагбладет», «Афтонбладет», «Экспрессен». Полиция организовала усиленное патрулирование на улицах. Однако криминальные группировки среагировали быстрее. Только в ночь с воскресенья на понедельник и только лишь в благополучной Чисте (один из фешенебельных районов Стокгольма) было зарегистрировано сорок восемь попыток ограбления магазинов и офисов. Член специальной комиссии, занимающейся вопросами обороны страны, Хокан Юльхольт заявил, что ныне вся Швеция может быть выведена из строя самыми разными методами. В том числе — теми, которые раньше во внимание не принимались16.

Это заявление симптоматично. Западный человек, привыкший бездумно пользоваться достижениями прогресса, даже не подозревает, насколько хрупка технологическая оболочка современной цивилизации. Ведь достаточно отключить электричество, чтобы она практически перестала существовать. А то, что такое возможно, показывают недавние крупномасштабные инциденты на энерголиниях США и Канады. Началось, как всегда, с пустяка. Полагают, что во время заурядной грозы молния попала в Ниагарскую электростанцию. Правда, сразу же возникает вопрос, почему не сработали громоотводы?. Однако в результате аварийной ее остановки произошла частотная рассинхронизация всей энергосистемы Восточного побережья Америки: начали срабатывать системы защиты на других станциях — отключая там блок за блоком, останавливая турбины. За короткий период из строя выбыло более двух десятков электростанций17. Как считает глава РАО ЕЭС Анатолий Чубайс, были выведены из обращения гигантские мощности, примерно 62 тысячи мегаватт. Это был, вероятно, крупнейший сбой в истории мировой энергетики. Более суток оставались без света такие мегаполисы, как Нью-Йорк, Детройт, Монреаль, Оттава. Всего авария затронула около 50 миллионов граждан обеих стран. Останавливались поезда в метро, гасли светофоры на перекрестках, переставала работать вся бытовая техника, прекращалась подача воды18… Перед ошеломленными американцами вырастал призрак первобытного существования.

А буквально через две недели аналогичный сбой произошел по другую сторону океана. Частично, по не слишком понятным причинам, отключились энергосети Лондона. И тоже — остановилось метро, пассажиров пришлось эвакуировать из тоннелей, нарушилось движение пригородных поездов, погасли светофоры на 270 лондонских перекрестках, пожарная служба получила около 400 вызовов (главным образом чтобы вызволить людей из застрявших лифтов)… К счастью, сбой длился всего 34 минуты, жертв не было, но он затронул, как полагают, около 250 тысяч человек19.

Вот еще пара характерных примеров. Почти двое суток технические службы одного из крупнейших банков мира «Ситибэнк» не могли наладить работу вышедшей из строя общеамериканской сети банкоматов, включающей в себя почти две тысячи расчетных точек. По словам представителя службы, сбой произошел в их программном обеспечении и был связан с резким увеличением числа обращений клиентов перед близким праздниками. Заметим, что «Ситибэнк» обслуживает более двух миллионов семей на территории США20. И также, почти двое суток, теперь уже французские специалисты тщетно пытались восстановить работу общенациональной электронной системы продажи железнодорожных билетов, в результате сбоя которой перестали функционировать кассы на всей территории Франции. Ситуация осложнилась тем, что авария пришлась на период летних отпусков, миллионы французов не могли взять билеты21.

Необходимо учесть: в случае глобального технологического катаклизма развалятся прежде всего системы электронного управления, без которых современная цивилизация существовать не может. Последует немедленный паралич банковской системы, уже давно использующей для расчетов электронные деньги, паралич производств, головные (управляющие) фирмы которых оторваны от промышленных площадей, паралич сферы услуг, где сейчас заняты сотни миллионов европейцев и американцев. Это, в свою очередь, означает быструю смерть мегаполисов, смерть многомиллионных человеческих муравейников, концентрирующих в себе именно эти функции. Мегаполисы не смогут выжить даже чисто физически: невозможно сколько-нибудь долго существовать на десятом, тем более на двадцатом — сороковом этажах, без электричества, без отопления, без воды, без систематического обеспечения продовольствием.

Впрочем, немногим лучше будет положение и в сельской местности. Сельское хозяйство западных стран также уже давно представляет собой сложное технологическое производство, основанное на генной инженерии, предварительной селекции семенных сортов, многоуровневой защите от вредителей, сбалансированных удобрениях, точном «компьютерном» соблюдении всех элементов, образующих биологический цикл. Как только эта цепочка, сшитая программным обеспечением, разорвется, эффективность сельскохозяйственного производства в Европе и США упадет в разы: оно будет не в состоянии обеспечивать «паразитические» городские сословия — тем более, не получая от них равноценной жизнеобеспечивающей продукции.

Не стоит тешить себя иллюзиями «простой сельской жизни». Не стоит предаваться усладительному мифу о том, что горожанин, будучи более «продвинутым» в цивилизационном смысле, нежели деревенский житель, будучи более образованным, более мобильным, более адаптивным, с легкостью освоит «примитивную» механику сельскохозяйственного производства. Это только иллюзии. Это всего лишь успокоительный миф. Птица, выпущенная на свободу из клетки, как правило, погибает. Животное, выросшее в неволе, оказывается уже не способным жить в условиях дикой природы. Оно не обладает для этого необходимыми навыками. Современная западная цивилизация настолько вписала человека в городскую технологическую среду, настолько специализировала его для существования именно в этой весьма искусственной экологической нише, что перейти к другому способу бытия ему уже затруднительно. Разумеется, любой горожанин знает, что булки не растут на деревьях, что за колбасой не надо охотится с ружьем или силками и что корова — это такое животное, с хвостом, с четырьмя ногами, которое ест траву и перерабатывает ее в молоко. Однако этим его познания и ограничиваются. Пахать, сеять, окучивать, прореживать, поливать, вносить удобрения, отбирать семена, хранить урожай он просто не сможет. Никакое книжное знание, сколь бы подробно оно изложено ни было, не восполнит навыков, даваемых воздухом детства, той деревенской культурой, с которой горожанин практически не пересекается. В сельской местности западный «экономический человек» будет ощущать себя рыбой, выдернутой из воды. Выжить в атмосфере иррациональной природной стихии ему не удастся.

К тому же немедленно проявит себя мощный эпидемический фактор. Эпидемии (по отношению к животному миру — эпизоотии) играют в природе чрезвычайно важную роль: они ограничивают безудержную экспансию вида, не позволяя экологическим колебаниям перерасти в экологическую катастрофу. Успехи медицины, достигнутые человечеством, позволили отодвинуть этот фактор на периферию. Освободившись от регулирующей тирании природы, вид hоmо sарiеns стал «абсолютным хищником», заняв господствующее положение в биосфере. Сейчас он заполняет собой практически все возможные места обитания. Однако, как только прекратится медицинская поддержка этой экспансии, как только распадется фармакологическое производство и санитарно-гигиеническое обеспечение, образующее вокруг нас невидимую броню, природа возьмет свое, вернув популяцию человека к ее «естественной численности».

Результат здесь будет тем более сокрушительным, что, по всей видимости, произойдет резонанс с «грузом мутаций», накопленным человечеством за два предшествующих столетия. Причем, наибольший риск, на наш взгляд, представляют не классические эпидемии чумы и холеры, справляться с которыми мы уже научились, а стремительные модификации гриппа, каждый год «проверяющие» человека на биологическую устойчивость. Достаточно вспомнить, что пандемия «испанки», глобальная эпидемия гриппа, вспыхнувшая в 1918 г., унесла жизней больше, чем Первая мировая война.

Сейчас трудно оценить степень демонтажа, которому может подвергнуться нынешняя индустриальная страта. Исходя из самых общих соображений, можно предполагать, что ситуация стабилизируется на уровне относительно примитивных промышленно-сельскохозяйственных кластеров: компактные городские поселения, не превышающие по численности десятков тысяч людей, будут производить необходимую техническую (ремесленную) продукцию, а окружающая сельская местность — обеспечивать их продовольствием.

Причем в отличие от ХVI–ХIХ веков такие кластеры вряд ли будут стремиться к имперской или этнической государственности. Это скорее будет второе издание Средневековья: феодально-демократическая формация с элементами «трофейного» индустриализма. Ведь бумага горит не только по Фаренгейту. Она также горит и по Цельсию, и по Реомюру. А компактные диски, на которых записаны целые библиотеки, превратятся без электричества в обременительный хлам.

Если же из глобальных координат перейти на уровень локальных цивилизаций, то можно с уверенностью сказать, что риски для Запада в случае социотехнологического обвала гораздо выше, чем для Востока и Юга. Экономика этих двух регионов в значительной мере держится на традиционном хозяйствовании. В ней до сих пор сохраняется древний аграрный комплекс, обладающий природной устойчивостью. Малазийский крестьянин как шел за своим буйволом по борозде, так и будет идти, попросту не заметив исчезновения спутников и компьютерной техники, а крестьянин китайский (таиландский, вьетнамский) так же, как и тысячи лет назад, будет засевать рисом свою делянку, несмотря на отсутствия в мире трансфертов, хеджирования и электронных кредитных карточек.

Напрашивается очевидный вывод. В стремлении к комфорту и безопасности западная цивилизация пересекла допустимую грань. Недостатки — это продолжение наших достоинств. Гипертрофия любого отдельного качества приводит к ущербности остальных. Как в борьбе кун-фу вес и сила неопытного бойца оборачиваются против него самого, так технологическая мощь Запада начинает сейчас оползать под вызовами нового времени. Возможно, что спасения уже нет — знаки судьбы начертаны на стене огненными письменами. Все пути пройдены, все традиционные резервы исчерпаны. «Золотой миллиард», европейцы и американцы, не догадывающиеся пока о наползающей тени, могут скоро превратится в пасынков Нового Средневековья. Они рискуют оказаться в мире, где нет места жалости, и уже на себе испытать все то, что приходится на долю бедствующих и отверженных.

Перед барьером.

Суммируем сказанное. Как любая сложная развивающаяся система с высокой степенью связности, обеспечивающей ее структурно-функциональную целостность, нынешняя индустриальная цивилизация порождает собственные «технологические» интересы, которые не всегда совпадают с «технологическими» интересами человека. Реализация этих «нечеловеческих» интересов, выраженная структурно, приводит к накоплению избыточной сложности, как в материальной оболочке цивилизации (техносфере), так и в ее демпферной оболочке (социосфере). В первом случае это проявляется как биологическое несоответствие человека изменяющемуся технологическому пейзажу, что приводит к отчуждению техносферы и нарастанию в ней числа техногенных сбоев. Во втором случае мы имеем дело с когнитивным несоответствием человека переусложненным формам социокультурного бытия, что, в свою очередь, приводит к отчуждение социума, к прорастанию в нем множества «мертвых» бюрократических зон.

Неустойчивость ситуации усиливается непрерывным накоплением флуктуаций — социальных и техногенных мутаций, транслирующих состояние хаоса из микромира на макроуровень.

Результатом является рассогласование всей цивилизационной механики.

Адаптивные свойства культуры, представленные гуманитарными технологиями, технологиями управления, которые в обычных условиях обеспечивают реальности функциональную связность, оказываются уже недостаточными, и социотехническая периферия цивилизации постепенно выходит из-под контроля.

Это, вероятно, универсальный процесс. Можно сказать, что всякий «исторический» период развития: «фаза», «страта», «формация», «общественный строй» имеет четко выраженную технологическую границу — предел сложности — за которой его существование становится невозможным. Пересечение «предела сложности» приводит к спонтанной деконструкции прежней цивилизационной структуры: старая целостность распадается и перестает работать вообще. Происходит тотальное упрощение мира: переход его на более низкий системный уровень.

Причем, каким бы ни был конкретный спусковой механизм деконструкции, сам процесс, один раз запущенный, скорее всего, приобретает необратимо лавинный характер. Он развивается согласно известному «принципу домино», когда первая повалившаяся костяшка, влечет за собой падение остальных. А поскольку не существует амортизационных ступеней, способных его погасить, то лавина «разборки» может остановиться лишь дойдя до неких первичных, устойчивых, натуральных форм бытия, обладающих самодостаточностью и обеспечивающих только элементарное выживание.

Именно таким образом был в свое время размонтирован Римский мир, утративший цивилизационную связность и подвергшийся прогрессивной варваризации. И именно так избыточно усложненный католицизмом, сословным регламентом и цеховой экономикой мир позднего Средневековья был обрушен мощным протестантским движением, предложившим более внятные и простые формы существования.

Применительно к нынешним координатам это означает следующее. Переход цивилизации от одной структурной формации к принципиально иной требует глубокого демонтажа всех старых структур и создания новых с одновременной отладкой соответствующих функциональных связей. Социальная энергия, необходимая для такой трансмутации, указывает на величину фазового барьера, который цивилизация должна в этом случае преодолеть.

Римский мир распался, потому что не сумел преодолеть индустриальный барьер, хотя все технические предпосылки для этого существовали: уже были известны плавка и обработка металлов, возгонка нефти (необходимая для производства высокооктанового горючего), принципы технического конструирования, навыки работы со сложными механизмами — баллистами, катапультами, ирригационными сооружениями и так далее. Был даже создан прообраз парового двигателя: эопил Герона, преобразующий тепловую энергию в механическую. Однако эти предпосылки остались разрозненными. Соответствующая гуманитарная технология, конвергирующая инновации, то есть идея прогресса, основанная в свою очередь на христианском «сюжетном времени», возникла на тысячу лет позже, и лишь тогда начался переход к машинному производству.

Индустриальный барьер был пробит только поздним Средневековьем. Однако пробит он был опять-таки ценой исторической катастрофы, за счет глобальной деконструкции тогдашнего католического универсума. Новая гуманитарная технология, управляющая реальностью, Просвещение, отдавшая приоритет научному (рациональному) знанию, утверждалась в непрерывной череде войн и конфликтов, охвативших практически всю Европу.

Напомним, что лишь в Германии в течение Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.) погибло по разным данным от 6 до 10 млн. человек. А были еще религиозные войны во Франции, буржуазная революция и гражданская война в Англии.

Современная западная цивилизация должна преодолеть когнитивный (постиндустриальный) барьер, за которым лежит принципиально иная форма цивилизационного бытия. Характерные признаки, свидетельствующие о приближении к катастрофическому пределу, уже очевидны. Мы указывали на них в предыдущих главах. Это матричный распад реальности — появление вместо единой картины мира множества альтернативных, не сводимых друг к другу мировоззренческих версий, что выражается, в частности, принятой в Европе и США доктриной мультикультурализма. Это спонтанное образование локусов демодернизации, «областей хаоса», «инволютивных пространств», где происходит стремительный демонтаж высших цивилизационных структур. Это громадные антропотоки, «людские течения», непрерывно перемешивающие этносы и культуры: албанизация Италии, тюркизация Германии, арабизация Франции, испанизация Соединенных Штатов, заселение указанных стран выходцами из Юго-Восточной Азии.

Все эти явления имели место и в предшествующие фазовые переходы: от Античного мира к Средневековью, от Средневековья к Новому времени. Типологическое сходство картин несомненно.

Причем, следует учитывать еще одно обстоятельство. Согласно представлениям синергетики, подкрепленным расчетами уже упоминавшейся математической теории катастроф, по мере приближения системы к катастрофическому аттрактору, увеличиваются как осцилляции, спонтанные колебания внутри системы, так и сама скорость движения. В конце концов система начинает как бы «притягиваться» к такому аттрактору, и с определенного момента ее переход в состояние хаоса является неизбежным.

Судя по частоте социальных и технологических колебаний, масштаб которых непрерывно растет, нынешняя индустриальная страта притягивается сейчас именно к катастрофическому аттрактору. А учитывая сквозную коммуникативную связность современного мира, где «все зависят от всех», предстоящий его демонтаж, скорее всего, приобретет глобальный характер.

Вот один из возможных сценариев Апокалипсиса. «Представим себе такую картину: однажды в Соединенных Штатах из-за автомобильной пробки и аварии на железной дороге сменный персонал аэропорта не попадет к месту работы. К диспетчерам не придет замена, их переутомление приведет к стрессу, и по их вине произойдет столкновение двух реактивных лайнеров, которые упадут на высоковольтную линию передач; вследствие этого усилится напряжение на других и без того перегруженных линиях, произойдет полное выключение электроэнергии, подобное тому, которое имело место в Нью-Йорке несколько лет назад. Только на этот раз авария будет значительнее и продлится несколько дней. Поскольку погода снежная, а дороги остаются нерасчищенными, образуются чудовищные скопления автомобилей; в офисах для обогрева жгут костры, и от этого вспыхивают пожары, до которых пожарные не могут добраться, а значит, не могут и погасить. Под натиском пятидесяти миллионов разъяренных людей, которые пытаются… дозвониться друг до друга, выходит из строя телефонная сеть. Вдоль дорог начинают двигаться пешие процессии, оставляя за собой на снегу мертвых… Лишенные каких бы то ни было средств к существованию, путники пытаются захватить чужое жилье и продукты питания; десятки миллионов единиц огнестрельного оружия, проданные в Америке, начинают стрелять, вооруженные силы захватывают власть, но и сами становятся жертвами всеобщего паралича. Супермаркеты грабят, в домах кончаются запасы свечей, растет число умирающих в больницах от холода, голода, истощения. Когда через несколько недель будет с трудом восстановлен нормальный порядок, миллионы трупов в городах и сельской местности станут источником эпидемии, принеся бедствия, равные по масштабам эпидемии черной чумы, унесшей в ХIV веке две трети населения Европы. Снова появятся психозы «распространителя заразы», утвердится новый маккартизм, еще более жестокий, чем раньше. Наступит кризис политического устройства, которое распадется на несколько автономных подсистем, независимых от центральной власти, с собственными наемными войсками и автономным судопроизводством. Кризис будет становиться все более и более обширным; преодолевать его будет легче жителям неразвитых областей, подготовленным к жизни и конкуренции в примитивных условиях… Когда сила закона не будет более признаваться, а все документы будут уничтожены, собственность будет опираться только на «право обычая». С другой стороны, быстрый упадок приведет к тому, что города будут состоять вперемешку из развалин и годных для жилья домов, где поселятся те, кто сумеет их захватить; местные власти… смогут сохранить хоть какое-то подобие управления, лишь построив крепостные стены и укрепления. Тогда мы окажемся в полностью феодальной системе»22.

Ситуация выглядит тупиковой. Мы не можем по примеру американских амишей, переселенцев из Германии, Голландии и Швейцарии, законсервировавших свой быт на уровне ХVII–ХVIII веков, отказаться от технологической структуры цивилизации — от радио, телевидения, телефона, от электричества вообще, от транспорта, от водоснабжения, от компьютеров, от медицинской поддержки, от контрацепции, от витаминов. Без всего этого человечество уже не может существовать. Возврат к «безмятежному детству» немыслим. «Счастливый дикарь» — это фикция, придуманная буколическими философами. Достаточно представить себе, как начнут болеть зубы при отсутствие стоматологии, чтобы понять: рая в прошлом нет, не было и не будет.

С другой стороны, избыточные напластования цивилизации, тяжесть которых увеличивается буквально с каждым десятилетием, неумолимо смещаются, теряют устойчивость, грозят обрушением всей технологической кровли.

Зазор безопасного бытия истончается.

В известном смысле чем раньше произойдет цивилизационная катастрофа, тем лучше. Иначе «энергия отсроченных изменений» может оказаться так велика, что перекроет собой потенциал выживания всего человечества.

Да здравствует революция!

Нельзя сказать, что данная опасность не осознается. Еще в середине 1980-х гг. немецкий философ Ульрих Бек выпустил книгу «Общество риска», где обозначил эту проблему в координатах социософии23. Согласно Беку, индустриальное общество столкнулось сейчас с последствиями своего развития: экспертное знание, «знание из вторых рук», которое раньше предоставляла наука, перестало быть достоверным, «фоновое исполнение» социальных обязанностей более не гарантирует безопасности, в мир пришли новые риски, невидимые и неуловимые, всеобщим знаменателем общества становится неуверенность: страх перед тотальной угрозой, который делает незначительным все остальное.

Примерно о том же, рисуя картину технологического Апокалипсиса, десятилетием раньше предупреждал и Роберто Вакка22. Причем, оба автора, в общем, не видят выхода из сложившейся ситуации. Бек, переходя к позитиву, говорит о неких «транснациональных форумах», которые могли бы способствовать ненасильственному разрешению мировых конфликтов, а Вакка, писавший еще в докомпьютерную эпоху, рассматривал версию особых «научных общин», что-то вроде монастырей, которые поддерживали бы и передавали бы знания, необходимые для возрождения.

Вместе с тем, положение, на наш взгляд, вовсе не безнадежно.

Катастрофический демонтаж реальности, к которому мы стремительно приближаемся, можно охарактеризовать как первичное упрощение. Это спонтанная, чисто механическая реакция развивающейся системы на собственную избыточную структурность. Она имеет глубокий онтологический смысл. Разламывая устоявшуюся матричную реальность, взрыхляя дерн бытия, уплотняющийся до корки, катастрофическое упрощение освобождает «энергию неопределенности». Оно вскрывает потенциал инноваций, требующихся для установления нового цивилизационного статуса. В результате преодолевается структурная монотонность, препятствующая развитию; механическая пролиферация, экспансия однотипных структур переводится в вертикальный прогресс.

Подчеркнем еще раз: это — фундаментальные характеристики. Развитие, понимаемое как необратимое накопление изменений, неизбежно проходит периоды «порядка» и «хаоса», периоды «структурности» и «деконструкции», периоды «устойчивости» и «нестабильности». Глобальная человеческая цивилизация, западная в том числе, вовсе не является исключением. То, что субъективно мы воспринимаем как катастрофу, в действительности представляет собой естественный, вырастающий из законов развития этап социогенеза. Обойти его, по-видимому, невозможно. Чтобы «жить», надо и в самом деле время от времени «умирать».

С другой стороны, с возникновением «второй реальности», с возникновением искусственной цивилизационной среды в ней обозначил себя и иной процесс, который можно охарактеризовать как вторичное упрощение.

Этот концепт предложил в свое время Константин Леонтьев, чтобы обозначит стадию деградации и упадка общества, следующую за периодом «цветущей сложности»24. Позже его использовал Е. А. Седов, формулируя «закон иерархических компенсаций»25 (баланс гетерогенности и унификации разных системных уровней).

Мы вкладываем в данное определение несколько иной смысл.

По нашему мнению, суть обоих процессов единая, однако механика у них разная.

Первичное упрощение осуществляет структурную переналадку системы путем ее катастрофического демонтажа. Тем самым система отбрасывается в абсолютное смысловое прошлое. Новая функциональная связность, новая целостность возникает на более низком системном уровне. В противоположность этому вторичное упрощение предполагает упрощение «формы» при сохранении «содержания». Потери системных смыслов при этом не происходит, новая связность, новый функциональный порядок возникает на более высоком уровне динамического равновесия.

Исторически, самым наглядным примером вторичного упрощения является терминологизация знаний: стягивание громадной смысловой области в единую точку, которая служит опорой для следующего гносеологического продвижения. Причем, термин при необходимости можно «распаковать», то есть извлечь из него внутренние, «скрытые», не очевидные смыслы, а затем снова компактифицировать, поместив его в иные парадигмальные отношения.

На этом простом механизме, фактически, зиждется все познание.

Если же обратиться к структурности социума, то примерами вторичного упрощения могут служить хотя бы те самые «зеленые коридоры»: редуцированная процедура таможенного досмотра, начавшая возникать около двух десятилетий назад. Ими могут служить Шенгенская зона Европы, где визы для передвижения через границы вообще не нужны, современное пиктографическое письмо, обозначающее простыми картинками действия, запреты и разрешения: «вход», «выход», «спуск», «проезд закрыт», «заправочная станция», «не курить». Кому бы могло придти в голову, что эта примитивная форма языкового общения возродится через несколько тысячелетий? Сюда же можно отнести «европанто» — молодежный сленг Объединенной Европы, образуемый из наиболее известных слов каждого языка: пара из английского, пара из немецкого, пара из французского, итальянского, голландского, греческого. И сюда же относится такой революционный феномен, как инфантилизация компьютеров, произведенная в свое время Билли Гейтсом: перевод сложных, буквенных, трудно запоминаемых, косноязычных команд на понятное всем «картиночное», опять-таки пиктографическое письмо. Вот почему «Майкрософт» и отыграл рынок у конкурентов. Вторичным упрощением является христианство, сведшее многобожие Древнего мира к единому трансцендентному персонажу, а также современная теневая (криминальная) экономика, поскольку, сохраняя все первичное экономическое содержание: совершение операций с целью получения прибыли, она по большей части строится на бездокументационной основе, следовательно, не требует громоздкого бюрократического сопровождения.

Собственно, весь непрерывно идущий процесс гуманизации как техносферы, так и социосферы, о чем мы говорили в середине главы, это и есть вторичное упрощение, осуществляемое то сознательно, то интуитивно. Другое дело, что, представляя собой тактику, а не стратегию, затрагивая лишь очень частные, как правило второстепенные, стороны цивилизационной механики, данный процесс не способен к системной регуляции тех острых балансов, от которых зависит сейчас выживание человечества.

Это вообще принципиальный порок европейской, евро-атлантической, западной цивилизации. Будучи сильно смещенной в сторону производящих (физических) технологий, она оттеснила на периферию гуманитарную компоненту существования. В течение ХIХ–ХХ веков гуманитарные (управляющие) технологии возникали лишь индуктивно — как ответ на ультимативные требования индустрии. Например, корпоративные управленческие структуры в бизнесе, ныне вышедшие на уровень транснациональных объединений, возникли для демпфирования автоколебаний на рынке спроса и предложения, система штабной работы явилась ответом на создание «индустриальных армий», полностью зависящих от линий коммуникаций, тоталитарные государства образовались как результат взаимодействия средневековой технологии пропаганды с глобальной радиофикацией мира.

Возможно, что иначе и быть не могло: гуманитарная компонента до сих пор не имела соответствующего технологического обеспечения.

В итоге европейская цивилизация, чрезмерно акцентирующая прогресс, развивалась от катастрофы к катастрофе, все ближе подходя к краю пропасти.

Ныне ситуация принципиально иная. В результате «компьютерной революции», породившей соответствующий цивилизационный тренд, возникли предпосылки к созданию методов численного моделирования «неточных наук»: истории, экономики, психологии, социологии. Появилась возможность использовать для нужд управления инструментарий семантических, лингвистических, когнитивных практик. Система «неизмеримых» смыслов цивилизации, то есть «культура», получила таким образом технологическую составляющую. Культура отныне становится структурной, производительной силой и претендует на роль главного регулирующего механизма. Такой механизм, включенный в контур социального управления, возможно, позволит осуществить переналадку текущего статуса мягким путем.

Это предполагает сознательный, плановый демонтаж старой арматуры цивилизации и, соответственно, — плановое, сознательное конструирование новой исторической фазы. То есть, цивилизация не отбрасывается в смысловое прошлое: большинство накопленных смыслов встраивается в новые семантические структуры.

По аналогии с революцией в промышленности, породившей нынешнюю индустриальную страту, данный процесс может быть назван гуманитарной революцией. Ее задача — консолидировать пространства гуманитарных и физических технологий в единую, связную цивилизационную область.

На повестке дня — вопрос о создании гуманитарной цивилизации. То есть, цивилизации, ориентированной в основном не на «технику», а на «культуру».

Возможно, что это единственный путь в будущее.

Перефразируя известное выражение, можно сказать, что ХХI век должен стать веком гуманитарного знания, иначе его не будет вообще.

5. ПРОТИВ ВСЕХ.

У каждого века — свое Средневековье.

Станислав Ежи Лец.

Необъявленная война.

Эту войну никто официально не объявлял. У нее нет никакой конкретной даты начала. Можно считать, например, что она вспыхнула летом 1986 года, когда программист из Ганновера Маркус Гесс, согласно легенде, открыл обыкновенный телефонный справочник, издающийся миллионными тиражами, и выяснил номер, по которому можно соединиться с университетским компьютером лаборатории в Беркли. Данная лаборатория входила в систему государственных американских лабораторий по фундаментальным исследованиям. Далее Гесс угадал пароли, что к его удивлению оказалось не трудно, и проник в секретную базу данных Пентагона — сеть «Орtimi». Таким образом он получил доступ к 29 документам по ядерным вооружениям, в том числе к «Плану армии США в области защиты от ядерного, химического и бактериологического оружия». Затем этот настойчивый юноша все через тот же Беркли пролез в компьютер космического отделения ВВС США в Лос-Анджелесе, создал на свое имя счет и произвел себя в полковники. Причем, выявили его отнюдь не военные службы, которые ни о чем не подозревала, а сотрудник этой же лаборатории, Клиффорд Столл, обнаруживший незначительное, в 75 центов, расхождение в счетах за пользование компьютером1.

Год 1986-й вообще удобен в качестве рубежа, так как именно в это время Клуб европейских хакеров, состоявший в большинстве своем из подростков, довел буквально до инфарктного состояния сотрудников НАСА — Управления по исследованию космического пространства Соединенных Штатов. Заранее объявив о своих намерениях, которые всерьез, разумеется, никто не воспринял, хакеры начали «корректировать» орбиту ретрансляционного спутника стоимостью в несколько миллионов долларов. Можно представить себе панику высших военных чинов, когда выяснилось, что спутник им больше неподконтролен. Ситуацию тогда удалось спасти, однако НАСА после данного случая наглухо замуровало свою европейскую сеть, уже не надеясь ни на какие шифры и коды1

Впрочем, существуют и более ранние даты. Например, 1982 год. Тогда, после выхода на экраны блокбастера «Военные игры», где сошедший с ума компьютер пытался развязать ядерную войну, тысячи школьников и студентов в Европе и США начали массированную сетевую атаку на штаб-квартиру командования НАТО в Брюсселе. Осада продолжалась несколько дней. Военные не успевали заделывать дыры в системах электронной защиты. К секретным данным, к операционным военным файлам сумели прорваться десятки хакеров. Атаку удалось прекратить лишь после того, как полиция произвела массовые аресты1

История человечества знает множество войн. Считается, что их было примерно 14 тысяч и в них погибло около 4 миллиардов людей. Некоторые из войн имели глобальный характер: войны Александра Македонского, например, охватывали почти всю тогдашнюю Ойкумену, походы монголов простирались от Китая и Японии на востоке до Венгрии и Польши на западе, завоевания Наполеона, даже если исключить Египетскую кампанию, сотрясали Европу от Москвы до Мадрида. Затем последовали Первая мировая война, Вторая мировая война, Третья, «холодная», мировая война, протекавшая в виде локальных конфликтов практически по всему миру.

Однако при всех различиях прежних войн они имели одно общее свойство. Войны велись за господство над какой-либо территорией, за преобладание, за получение политических или экономических преимуществ. Цели войны были понятны. Мир, возникавший в результате конфликта, являлся логическим продолжением, довоенного. Теперь же, в начале третьего тысячелетия, человечество столкнулось с войной совершенно нового типа. С войной, где не имеют значения ни верования, ни национальность, ни государственная принадлежность, ни идеология, ни культура, с войной, где нет другой цели, кроме тотального уничтожения, с войной, где противник неисчислим, поскольку им может стать каждый, кто сядет за клавиатуру компьютера.

Выиграть эту войну невозможно.

Ибо победа в ней неотделима от поражения.

Мир иной.

Отличительной чертой компьютерной революции, вспыхнувшей на рубеже 1970 — 1980-х годов, была ее скорость. До сих пор ни одна технологическая инновация не распространялась по миру с такой быстротой. 12 августа 1981 г. компания IВМ выпустила свой первый персональный компьютер, начав тем самым эру всеобщей информатизации, а уже к концу 1990-х гг. количество персональных компьютеров, приходящихся на тысячу человек, составляло в развитых западных странах цифру порядка 250–400 единиц. «Для достижения того же уровня распространенности, какой к началу ХХI в. имеет компьютер, телевизору в свое время понадобилось около сорока лет, а автомобилю порядка семидесяти»2.

С такой же скоростью, шло и усовершенствование компьютерной техники. Инновационные поколения следовали буквально одно за другим. 286-й процессор сменился 386-м, затем — 486-м. Далее появились Реntium I, Реntium II, Реntium III… В свою очередь, операционная система Windоws 3.1, когда-то казавшаяся совершенством, мгновенно поднялась до Windоws 95, Windоws 98, Windоws 2000, Windоwsхр… Параллельно увеличивалось быстродействие. Вместе с приходом очередного компьютерного поколения оно возрастало чуть ли не на порядок. Был даже сформулирован «закон Мура», согласно которому скорость работы процессоров удваивается примерно каждые восемнадцать месяцев. И хотя «предел насыщения» при заданном аппаратном обеспечении сейчас начинает просматриваться, полученные результаты все равно впечатляют. Уже первые компьютеры имели вычислительную мощность, сравнимую с интеллектом насекомых, а, согласно некоторым прогнозам, между 2015 и 2024 гг. будет достигнут уровень мощности мозга человека3. Сейчас компьютеры участвуют во всех сферах нашей жизни. Они научились читать, писать, рисовать, воспроизводить музыку, распознавать образы, голоса, моделировать сложные динамические процессы, управлять движением роботов по пересеченной местности. Представить современный мир без компьютеров уже нельзя.

Вместе с тем, это была одна из самых мягких технологических революций в истории человечества. Несмотря на тотальный характер вызванных ей перемен, компьютерная революция не повлекла за собой ни социальных катаклизмов, сопровождающихся насилием, ни фрустрации поколений, не способных вписаться в новое время. Это была «революция, которую не заметили»: молодежь воспринимала электронный пейзаж мира как изначальную данность, среднее поколение осваивало компьютеры по мере необходимости, а старшее поколение, выросшее в предыдущей реальности, просто не обращало на них внимания.

В действительности же это был тектонический сдвиг. Человечество оказалось поделенным на три неравные части. Помимо традиционного мира (сельскохозяйственного, сырьевого), господствовавшего в основном на Востоке и Юге, и мира индустриального (западного), впрочем ставшего к этому времени также достаточно традиционным, начал возникать мир абсолютно новый — постиндустриальный, информационный — ландшафт которого пугал своими непривычными очертаниями.

Прежде всего, как уже не раз бывало в истории, он оказался совершенно иным, нежели его представляли. Он не соответствовал никаким научным прогнозам и не совпадал ни с какими социокультурными обобщениями, сделанными футурологами.

Как пишет один из исследователей новой эпохи, предполагалось, что информационное общество будет обладать следующими базовыми чертами.

Определяющим фактором жизни станет научное знание. Оно заместит труд, ручной и механизированный, в его роли основного источника стоимости. Знание превратится в товар. Экономические функции капитала перейдут к информации. В результате ядром организации общества, главным социальным институтом его станет университет — центр производства, переработки и накопления знаний. Промышленные корпорации, главенствовавшие в индустриальную эру, будут постепенно вытеснены на периферию. Принципиально иной характер приобретет деление на имущих и неимущих: информированные слои общества образуют «новых богатых», не информированные — «новых бедных». Соответственно источник социальных конфликтов переместится из экономической сферы в сферу культуры. Более того, поскольку инфраструктурой нового общества явится интеллектуальная техника, то возникнет «симбиоз» между ней и основными социальными институтами. Общество вступит в «технетронную эру» (термин Бжезинского): социальные процессы будут полностью программируемыми4.

«Такого рода информационное общество, заключает исследователь, нигде не состоялось, хотя основные технико-экономические атрибуты постиндустриальной эпохи налицо: преобладание в ВВП[4] доли услуг, снижение доли занятых во «вторичном» (промышленном — АС), и рост доли «третичного» (сервисного — АС) сектора экономики, тотальная компьютеризация и т. п. «Однако» университет не заменил промышленную корпорацию в качестве базового института «нового общества», скорее академическое знание было инкорпорировано в процесс капиталистического производства. Общество сейчас мало походит на целостную программируемую систему институтов. Оно… больше похоже на мозаичное поле дебатов и конфликтов по поводу социального использования символических благ»4.

По мнению того же исследователя, прогнозы теоретиков информационного общества оказались несостоятельными, потому что их авторы отождествляли знание и информацию.

Знание — это интеллектуальный продукт. Оно предполагает создание новых смыслов на основе уже имеющихся. В этих координатах современный мир мало чем отличается от Античности или Средневековья. «Классификации элементарных частиц в ХХ в. столь же многочисленны и сложны и в той же степени связаны с опытными данными, что и классификации ангелов и демонов в веке ХV. В настоящее время больше физики и меньше демонологии, тогда как пятьсот лет назад соотношение было обратным, но по общему числу моделей эпохи принципиально не различаются»4. Причем прикладная ценность знаний также сопоставима. «Геоцентрическая модель Птолемея позволяет рассчитывать видимое положение планет ничуть не хуже, чем гелиоцентрические модели Коперника и Галилея; доклады Римскому клубу дают столь же точные прогнозы о будущем человечества, что и средневековые пророчества о Страшном суде»4.

Впрочем, о докладах Римского клуба мы уже говорили. Теперь же, чтобы не быть голословными, приведем прогноз, который по заказу ООН сделал в конце 1970-х гг. Нобелевский лауреат по экономике Василий Леонтьев. Согласно его расчетам, обобщившим громадный статистический материал, базовый сценарий годовых темпов роста ВВП на 1990–2000 гг. выглядел так: Япония — 3,4 %, СССР — 3 %, США — 2,5 %. В действительности оказалось, что японская экономика переживала в этот период отчетливую стагнацию, экономика США, наоборот, стала расти быстрее, чем в предшествующее десятилетие, а что произошло с Советским Союзом, хорошо известно5.

Правда, не стоит так уж винить В. Леонтьева. Расчеты делались им для одной реальности, а вместо нее неожиданно образовалась другая. И принципиальная разница здесь заключается в том, что в новой эпохе возросло вовсе не количество знаний, а качество и количество коммуникаций.

«Тиражирование (не путать с созданием) интеллектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных изданий, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы всеобщего образования, а теперь еще и сети Intеrnеt — вот что коренным образом отличает современное общество как информационное. И за словом «информация» кроется именно коммуникация, а не знание… Нетрудно заметить: более информированный человек — это не тот, кто больше знает, а тот, кто участвует в большем числе коммуникаций»4.

Это действительно так. Компьютерная революция, от которой, как прежде от промышленной революции, ожидали, что она, вызвав новое Просвещение, спасет и улучшит мир, вместо этого породила явление, которое никто предвидеть не мог: глобальную сеть Интернет, мгновенно опутавшую собой весь земной шар. Метастазы ее распространялись стремительно. В 1969 г. Агентство Передовых Исследовательских Проектов (АRРА) Министерства Обороны Соединенных Штатов запускает первую компьютерную сеть АRРАNЕТ, объединяющую всего четыре компьютера. В 1991 г. после создания Европейской физической лабораторией (СЕRN) протокола Wоrld Widе Wеb (www) Интернет начинает действовать более чем в 30 странах мира6. А в настоящее время, как полагают, число пользователей Интернета уже приближается к миллиарду, а число бизнес-пользователей — к тремстам миллионам.

Косвенным свидетельством того, что в цивилизационном азарте мы очутились где-то не там, является такой показатель, как расход бумаги. Переход к электронным носителям информации вовсе не вызвал, как неоднократно предсказывалось, спад ее потребления. Напротив, компьютерная революция повлекла за собой невиданный в истории взлет бумажной промышленности. По словам Пьера Трюделя, вице-президента канадской компании «Домтар», производство офисной бумаги — это сейчас самая перспективная сфера деятельности. «Люди распечатывают все, что видят, — тексты с сайтов, электронную переписку». Как показывают исследования, пользователи, как правило, распечатывают любой текст, превышающий по размерам половину страницы. А из-за сбоев в электросетях и компьютерных вирусов сотрудники многих компаний делают на всякий случай бумажные копии файлов. Согласно данным крупнейшего производителя оргтехники компании «Хьюлетт-Паккард», только в США через лазерные принтеры ежегодно проходит 1,2 триллиона листов бумаги7.

Представление об «информационном обществе» было типичным прогностическим заблуждением. Оно не учитывало главное свойство будущего — его принципиальную новизну. Мы уже говорили, что будущее, если определять его как фазу истории, принципиально не совместимую с предыдущей, представляет собой не «продолженное настоящее», весьма похожее на «сейчас», не механическое масштабирование тенденций текущей реальности, перенесенных «вперед», а нечто такое, чего до сих пор не было. Будущее всегда ортогонально, «перпендикулярно» существующему пейзажу, и потому, овеществляясь в действительности, выглядит вовсе не так, как следует из простого арифметического суммирования.

Нечто подобное произошло и с компьютерной революцией. Результаты ее, фактурно обозначившиеся сегодня, оказались совсем не такими, как ожидалось. Мы вступили не в «общество знаний», озаренное могуществом разума, не в эпоху прогресса, дарующую решение старых проблем, мы вступили в необычное «сетевое общество», в «общество мгновенных контактов», перед которым разум пока бессилен. Мы не стали ни образованнее, ни умнее по сравнению с людьми предшествующих эпох, зато внезапно, как дар богов, приобрели нечто иное. Коммуникативный выход практически в любую точку земного шара знаменует собой давнюю мечту человечества — победу над неумолимым пространством. Теперь уже не требуется тащиться две недели на лошадях из Петербурга в Москву или ждать почти месяц, пока придет оттуда письменный ответ на запрос. Не требуется, чтобы фирма и ее производственные подразделения находились обязательно на одной физической территории. Получить необходимые сведения, внести коррективы в работу, ведущуюся за тысячи километров отсюда, можно за считанные минуты. В Интернете пространства нет, есть только время.

Это, в свою очередь, означает, что управление любыми процессами стало возможным осуществлять в реальном временном исчислении. А поле деятельности отдельного человека расширилось до планетарных масштабов.

В эпоху компьютеров мир начал становиться глобальным.

Из тумана будущего, ранее скрывавшего горизонт, выдвинулся континент, о существовании которого не подозревали.

Колумб плыл в Индию, а открыл Америку.

Человечество вместо «общества знаний» оказалось в реальности Всемирной Сети.

Надежды на улучшение мира не оправдались.

Мир не стал лучше.

Впрочем, хуже он тоже не стал.

Мир стал иным.

После бала.

Топография нового мира выражена глобализацией. Несколько ранее мы определили этот процесс как тотальную унификацию мира — приведение разных национальных реальностей к общему знаменателю. Смысл его — в снижении трансакционных издержек: единые правила действий, единый цивилизационный контекст делают мировую экономику более эффективной. Точно также они оптимизируют и глобальную онтологию: общие паттерны (образцы поведения), общий социальный язык уменьшают когнитивные издержки существования.

Напомним, что в качестве «подтекста истории» глобализация обнаруживает себя очень давно, фактически — с появления в популяции hоmо sарiеns первых социальных балансов. В известном смысле любой социум является глобализованным, поскольку обобществляет «местную» онтологию в рамках своих границ. Другое дело, что до недавнего времени глобализация оставалась именно «местной», ее универсалистский потенциал был ограничен коммуникативным пределом. Дифференциация локальностей происходила быстрее, чем их интегративное объединение, и при масштабировании реальности социально-экономическое пространство теряло связность.

Ситуация изменилась лишь в конце ХХ века. Это было связано, во-первых, с победой либерализма, обеспечившего в международных координатах легальную прозрачность границ, то есть свободу перемещения через них людей, информации и товаров, а во-вторых, с принципиальным коммуникативным прорывом: образованием той самой «среды мгновенных контактов», которая базируется на технологиях Интернета.

Это сделало мировые ресурсы мобильными. Прежде всего — транспортабельными и доступными для любого экономического игрока. Сформировалась, правда еще не в полной мере, система глобальных потоков: сырьевых, товарных, финансовых, интеллектуальных и человеческих. Свободно перетекая из одного региона планеты в другой, завися уже не столько от местных законов, сколько от разницы экономических потенциалов, складывающихся по большей части стихийно, такие потоки рисуют изменчивую картину глобального мирового хозяйствования.

Вполне понятно, что ни одно государство охватить подобную динамику не способно, и потому регулирование потоков, контроль за ними начали осуществлять новые «центры силы»: крупные банки, имеющие, как правило, международный характер, неправительственные организации типа МВФ, МБРР, ВТО,[5] транснациональные корпорации, которые по экономической мощи превосходят сейчас многие государства.

Считается, что в настоящее время транснациональные корпорации (ТНК) контролируют примерно 75 % мировой торговли и производства, а транснациональные банки (ТНБ) — примерно 80 % мирового финансового оборота.

Причем, абсолютный контроль здесь, разумеется, недостижим. Мощность глобальных потоков, массы экономических перемещений ныне столь велики, что ни серьезно ослабить их, ни тем более переназначить новые «центры силы» не в состоянии. Они лишь формально играют роль органов управления, а в действительности представляют собой компенсаторные шлюзы, едва выдерживающие напор мировых дисбалансов.

Система потоков, в свою очередь, потребовала глобальной унификации: единых и совместимых стандартов экономического бытия. В результате сейчас унифицируется практически все: унифицируется сырье и способы его доставки, унифицируется производство и характеристики конечной продукции, унифицируются финансовые расчеты и способы платежей, унифицируются профессии и связанные с ними социально-экономические отношения. Уже неважно, где именно, в Азии или в Европе, произведен товар, важно, чтобы он соответствовал определенным параметрам, неважно, откуда, из Африки или из Малайзии, прибыл продукт, важно, чтобы он имел определенные технические характеристики, неважно, где, в Токио или в Москве, произведена оплата, важно, чтобы она была осуществлена по определенным правилам, неважно, кто работник по национальности — турок, русский, китаец — важно, чтобы он обладал заранее обусловленными профессиональными навыками.

Единство мира символизирует уже не голубой флаг ООН, развевающийся над штаб-квартирой в Нью-Йорке, а торговая маркировка, полоски «штрих-кода», в обязательном порядке наносимые на упаковку товара. Именно они стали визой, пропуском в глобальный мир.

В собственно экономической сфере этот процесс, как указывалось, представлен модернизацией: приведением национального производства в соответствие с главенствующими мировыми стандартами; в сфере социальных отношений — вестернизацией: внедрением западных эталонов социального поведения. Обычно он идет в два этапа. На первом этапе страна вскрывается как консервная банка — эту операцию осуществляет либерализм, поддержанный военной и экономической мощью Западной цивилизации, а на втором — местная экономика, соответствующим образом трансформированная, подключается к одному или нескольким глобальным потокам.

Все это привело к кризису национального государства. Начался стремительный демонтаж так называемой «вестфальской системы» мироустройства, которая возникла как результат соответствующих соглашений по итогам Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. Провозглашая принцип «каждой земле — своя вера», то есть отдавая приоритет независимости сложившихся к тому времени национальных культур, данная система предполагала, что отныне базисным элементом геополитики становится именно государство: оно обладает абсолютным, неотчуждаемым суверенитетом над своей территорией. Таким образом преодолевалась структурная неопределенность Средневековья, когда границы земель менялись в зависимости от воли монарха, реальность Нового времени фиксировалась устойчивыми социально-экономическими образованиями. Позже эта идеология была закреплена Священным Союзом, стремившимся утвердить незыблемость тогдашних европейских границ, Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями о послевоенном устройстве мира, уставом ООН, провозгласившим представительство в этой организации не наций или народов, а именно государств, Хельсинкскими соглашениями 1975 г. о нерушимости государственных границ в Европе.

Теперь эта логичная геополитическая система, просуществовавшая почти четыреста лет, начала деградировать. Власть из рук национальных правительств стала все больше переходить к безличным транснациональным образованиям, диктующим остальному миру формы экономического, социального и политического бытия. Вот эти новые «глобальные операторы», эти «империи третьего тысячелетия», безмолвно возвышающиеся надо всем, и являются ныне унифицирующей силой реальности. Любая страна, стремящаяся быть включенной в мировые экономические процессы (а без такого включения выжить уже практически невозможно), вынуждена принимать те правила общей игры, которые они устанавливают: перелицовывать местную экономику, что влечет за собой, как правило, и социальное переустройство, открывать государственные границы, предоставляя свободный доступ к своим ресурсам, согласовывать тарифы и цены с установившимися на глобальном рынке, проводить строго определенную налоговую политику. Одно лишь квотирование «по указаниям сверху» экспорта сырья и товаров свидетельствует об очевидном ослаблении государства.

Причем никакие попытки национальных правительств ограничить этот процесс успеха, как правило, не имеют. Слишком несоизмеримы возможности противостоящих сторон. Попытки эти, выраженные обычно через таможенную автаркию, порождают, по выражению П. Щедровицкого, лишь «бунт капиталов»8 — бегство финансовых средств из страны по тем же практически бесконтрольным сетевым электронным путям. Такая явочная десуверенизация государства, его принудительный демонтаж, анестезируемый рассуждениями о приоритете гражданских прав и свобод, превращает почти любое правительство, даже самое демократическое, из полновластного хозяина своей экономики в рядового менеджера, в исполнителя, в технического назначенца, главной задачей которого является грамотная утилизация местных ресурсов. В результате в странах, захваченных этим процессом, образуются как бы две самостоятельных экономики: одна «инновационная», ориентированная на глобальный мир, приносящая включенному в нее меньшинству высокие дивиденды, и другая «традиционная», ориентированная на национальный ландшафт, обеспечивающая связанному с ней большинству лишь элементарный прожиточный минимум. В задачу менеджера (государства) как раз и входит поддержание этой разницы потенциалов, поскольку именно из нее глобальная экономика извлекает основные доходы. Кстати, менеджера? что существенно, можно и заменить, если, по мнению подлинных хозяев реальности, он плохо справляется со своими обязанностями. Это продемонстрировали войны в Югославии, Афганистане, Ираке, кризисы вокруг Ливии, Северной Кореи, Ирана, а также недавние «демократические революции» в постсоветском пространстве.

То есть, потоковая экономика приобретает ярко выраженный колониальный характер. Она, в лице своих представителей, прежде всего транснациональных банков и корпораций, становится метрополией для порабощаемой Ойкумены. Правда, это колониализм особого рода. Осуществляясь на современном этапе в «атлантической версии», будучи территориально привязанной к развитым странам Запада, экономика глобальных потоков демонстрирует, тем не менее, явный космополитический эгоизм. Если колониализм предшествующего периода, колониализм Британской империи или первоначальный колониализм США, базировался на сотрудничестве с доминионом, хотя бы и резко неравноправном: метрополия была заинтересована в стабильности колониального мира как источника своего собственного процветания, то в нынешнем «глобальном колониализме» преобладают разрушительные тенденции. Из осваиваемой территории быстро извлекаются финансовые, сырьевые или человеческие ресурсы, извлекается вся та прибыль, которую они могут дать, а затем фокус интересов смещается, оставляя «колонию» в состоянии экономической деградации9. Причем, степень деградации в отдельных случаях может быть столь велика, что происходит полное хозяйственное разрушение территории — ее демодернизация, архаизация, образование «областей хаоса», где начинают преобладать теневые структуры. Таким образом возникают совершенно особые цивилизационные зоны: «Глубокий Юг», «Глубокий Восток», специализирующиеся на экономике криминала10.

Показателен пример Афганистана, где после разгрома англо-американскими войсками движения «Талибан» производство наркотиков, в частности героина, резко выросло. В американском внешнеполитическом ведомстве были вынуждены признать, что в настоящий момент площадь плантаций опиумного мака в Афганистане превышает 60 тыс. га. Три четверти всего изготовляемого в мире опиума приходится именно на эту страну11.

Вместе с тем трансформируется и собственно западная реальность. Производственный, индустриально-товарный сектор, тут стремительно замещается сервисно-информационным. Доля услуг, в том числе в банковской сфере, достигает уже 80 % валового внутреннего продукта, и потому в темпах экономического развития, которыми Запад гордится, присутствует немалая доля фиктивного, а не реального капитала. Более того, капиталы вообще начинают уходить с Запада, на что журнал деловых кругов «Форчун» указывал еще в 1992 году12. Пользуясь глобальной свободой перемещения, которую дает наше время, деньги теперь концентрируются в тех экономических зонах, где темпы роста и норма прибыли значительно выше, чем в евро-атлантическом ареале. Деньги уходят в страны Азиатско-Тихоокеанского региона, уходят в Китай, в некоторые страны Африки и Латинской Америки. Одновременно идет и расслоение постиндустриального общества. Тень глобализующейся экономики на Западе не менее густа, чем на Востоке или на Юге. По мнению американского экономиста Джереми Рифкина, лишь незначительное меньшинство, примерно 20 % населения развитых стран, может в той или иной мере выиграть от нынешней технологической революции, подавляющее же большинство рискует оказаться за пределами процветания. В общем, богатые будут богатеть еще больше, а бедные еще больше нищать. Наблюдается и размывание знаменитого американского «среднего класса», часть которого медленно, но неуклонно сдвигается к социальным низам. По данным еженедельника «Экзекьютив Интеллидженс Ревью», «средние» американцы из-за сокращения в последние годы своих доходов уже не могут обойтись без потребительского кредита, который достигает ныне астрономических величин. Непрерывно увеличиваются как средняя задолженность на одного потребителя, так и число банкротств среди дебиторов. Эти данные воспринимаются экономистами США как «штормовое предупреждение»12.

Фактически, это не Запад колонизирует сейчас Третий мир. И не Третий мир за счет колоссальной стихийной миграции оккупирует Запад. Фактически, это будущее колонизирует сейчас настоящее. Оно агрессивно вторгается в существующую реальность и преобразует ее, превращая в нечто совершенно иное. Оно стремительно перестраивает ее для себя, не делая особых различий между Западом и Востоком, Югом и Севером.

Заметим в этой связи, что универсализм, структурным выражением которого является глобализация, представляет собой давнюю мечту человечества: мечту о единстве мира, мечту о единстве людей, не разделенных ни расовыми, ни национальными, ни государственными, ни религиозными предрассудками. Ранее эту идею пытались осуществить мировые религии, провозглашавшие, что нет для них «ни еллина, ни иудея», позже она вырастала из великих социальных доктрин — коммунистической и либеральной. В наше время эта идея овеществляется через глобальную экономику.

Впрочем, заметим также, что боги наказывают человека, исполняя его желания.

Осень Левиафана.

Конец 1960-х — начало 1970-х годов, вероятно, когда-нибудь будет назван «Временем великих знамений». Именно в этот период сквозь привычный ландшафт индустриальной эпохи, которая, как тогда многим казалось, будет существовать вечно, начали проступать черты нового мира, предрекавшие совершенно иную карту цивилизационного бытия.

«Пражская весна» 1968 г. предвещала собой распад Советской империи и переход мира от жесткой биполярной системы, подавлявшей любую другую ориентацию, к моноцентричной (полицентричной) геополитической конъюнктуре, где статус каждого глобального игрока, определяется только его намерениями и ресурсами. В свою очередь, «студенческие революции», вспыхнувшие примерно в это же время, знаменовали полное освобождение личности от предрассудков коллективизма — тот предельный либерализм, который показался бы странным даже его основателям. Появление первых персональных компьютеров положило начало как «сетевому обществу», так и новому этапу глобализации, охватившему собою весь мир, а энергетический кризис 1973 г., вызванный отказом ряда арабских стран продавать нефть Западу, свидетельствовал о приближающейся эпохе «столкновения цивилизаций».

Начался фазовый переход от индустриальной реальности к реальности постиндустриальной: распад старых цивилизационных структур и возникновение новых, ранее не существовавших. Естественно, что этот процесс затронул и фокус сборки индустриального социума — государство.

Классическое либеральное представление о государстве как о «ночном стороже», который ни во что не вмешивается и лишь присматривает за «правилами игры», было дискредитировано еще Великой депрессией 1929–1933 гг. Стало понятным, что без государственного регулирования индустриальной экономике не обойтись. Не удивительно, что реформы Ф. Рузвельта, его «новый курс», который как раз и являл собой такое жесткое государственное регулирование, вызвал к жизни уже другую иллюзию: представление о государстве как о «благонамеренном деспоте» — этаком благородном отце семейства, пекущемся денно и нощно об общем благе»13. Иными словами, поскольку рыночная экономика предельно эгоистична, поскольку производитель товара, как впрочем и продавец, ни к чему, кроме прибыли, не стремится, то государство просто обязано взять на себя патерналистские функции: устранять диспропорции, накапливающиеся в развитии, поддерживать перспективные направления, создавать общественные блага, в которых рынок не заинтересован, перераспределять доходы, обеспечивая защиту социально слабых слоев. Конечно, государство не должно регламентировать собой все. Такой путь, как показала практика социализма в СССР, заводит в тупик. Однако в качестве «близкого бога», в качестве «верховного судии» государство необходимо.

Иллюзии, впрочем, быстро развеялись. Выяснилось, что с этой своей задачей современное государство уже не справляется. Оно плохо осваивает не только собственные доходы, но даже «бесплатные деньги», предоставляемые, например, в виде экономической помощи. «Африка с начала 1960-х гг. получила помощь,… в шесть раз превышающую помощь Соединенных Штатов послевоенной Европе по плану Маршалла. Если бы эти средства были потрачены на продуктивные инвестиции, то сегодня Африка по уровню жизни находилась бы на уровне западных стандартов»14.

Или вот характерная экономическая статистика. В группе стран (числом 49), где официальная помощь развитию превышала 10 % их ВВП (валового внутреннего продукта), темпы роста среднедушевого дохода составляли в период 1991–2003 гг. всего 0,33 %. В другой группе стран (числом 60), где эта помощь находилась в пределах от 1 % до 10 % ВВП, прирост был равен 0,73 %. И, наконец, если помощь не дотягивала до 1 % (31 страна), то среднедушевой доход прирастал ежегодно на 1,5 %14.

Складывается впечатление, что чем больше денег у государства, тем хуже оно работает.

Собственно, об этом же свидетельствует и ситуация в современной России, где быстрый рост доходной части бюджета, вызванный взлетом мировых цен на нефть, породил в правительстве настоящую панику: что с этими деньгами делать?

Ничуть не лучше положение и с социальным обеспечением. В большинстве западных стран, особенно в государствах ЕС, оно построено так, что человек, в том числе многочисленные иммигранты из Третьего мира, может годами вполне благополучно существовать на пособие. Это не только обременяет работающих граждан дополнительными налогами, но и подавляет стимулы к поиску какого-либо занятия. В итоге уровень безработицы, например, во Франции в последние годы превышал 10 %. Причем среди молодежи — более 20 %, а среди некоторых групп иммигрантов — даже более 60 %. Ничего странного в этом нет. Как выразился один из российских экономистов: «Если за безработицу платить, то безработные обязательно будут»15.

И уж совсем не справляется государство со структурными диспропорциями в экономике. Сельское хозяйство в большинстве западных стран убыточно. Однако вместо того, чтобы снизить пошлины для аналогичной продукции из Третьего мира, а сокращение импортных пошлин хотя бы на 50 % привело бы, согласно «Белой книге» британского правительства за 2000 г., к росту благосостояния развивающихся стран на 150 млрд. долларов, что, между прочим, втрое превышает объем предоставляемой им ежегодной помощи, вместо того, чтобы в соответствие с провозглашаемыми свободами полностью открыть рынки, Запад предпочитает поддерживать своих производителей. Ситуация складывается абсурдная. Новозеландский экономист Ронни Херш полагает, что совокупное бремя аграрной политики для налогоплательщиков и потребителей 29 развитых стран составляет 360 млрд. долларов14. «За эти деньги все 58 млн. коров этих стран могут каждый год совершать кругосветное авиапутешествие бизнес-классом, причем останется еще по 2800 долларов на каждую корову для покупок в магазинах tах-frее… Фермеры ЕС получают субсидии, равные половине его бюджета. Каждой «европейской» корове ежедневно достается 2,5 доллара из средств на поддержку деятельности их владельцев, в то время как в мире 3 млрд. человек живут менее чем на 2 доллара в день»14.

Осознание в течение 1970-х гг. фатальной недееспособности государства привело к попыткам уменьшить его удельный вес в социальной и экономической сферах. Этим занимались правительства Тэтчер в Англии и Рейгана в США, а несколько позже — правое правительство Франции. Надежды возлагались на известный «политический маятник». Либеральное правительство освобождает экономику от государственного регулирования, уменьшает налоги, снимает с себя бремя социального обеспечения — начинается экономической рост, который, однако, приводит ко все большему расслоению на богатых и бедных, число социально незащищенных граждан тоже растет, в стране увеличивается недовольство, которое приводит к власти «социалистов». Социальное правительство, в свою очередь, ставит экономику под определенный контроль, увеличивает налоги, существенно расширяет область социального страхования — экономический рост, естественно, замедляется, доходы граждан падают, увеличивается безработица, это опять-таки приводит к нарастанию недовольства и смене правительства на более либеральное.

Формально этот «маятник» работает и сейчас, что показывают, например, недавние поражения либералов на выборах в бывших социалистических странах. Вместе с тем, ретроспективный анализ, проведенный на несколько больших исторических интервалах, свидетельствует об обратном. Несмотря на отдельные тактические успехи в сдерживании государства, стратегическое расширение его идет непрерывно. С 1913 г. по 1996 г. доля государства даже в либеральных Соединенных Штатах возросла с 7,5 % до 32 %. Во Франции за тот же период — с 17 % до 55 %, в Швеции — с 10 % до 64 %. Более того, если рассчитывать рост государства по той части национального продукта, которое оно присваивает, то масштабы будут еще значительнее. Тогда для Соединенных Штатов, согласно данным американского экономиста Д. Стэнсела, выстраивается такой ряд: 1929 г. — 13,7 %, 1939 г. — 31,4 %, 1960 г. — 42,5 %, 1970 г. — 51,5 % и, наконец, 1994 г. — 54,5 %. Другой экономист Д. Броуз назвал это «индексом государственного грабежа»16.

Противоречия здесь нет: доля государства в социально-экономической сфере действительно непрерывно растет, в то время как эффективность государственного управления падает. Так, на наш взгляд, выражает себя «предел сложности»: накопление избыточной структурности индустриальной фазы. Государство реагирует на это механическим увеличением мощности: расширяясь и наращивая количество регулирующих инстанций. Отсюда — неудержимое разрастание бюрократии. За период 1970–2000 гг. в тех же Соединенных Штатах число полных ставок в 54 государственных агентствах возросло с 70 тысяч до 131 тысячи. А в 2004 г. их было уже около 240 тысяч. В сравнении с 1990 годом — прирост на 56 %13. Если же обратиться к России, то количество чиновников, например, в одной только Новгородской области сейчас уже превышает их количество во всей Российской империи периода царствования Николая I.

Причем лекарство здесь опять оказывается опасней болезни. Поскольку «бюрократия слабо контролируется обществом и законодателями, а все ее цели (жалованье, штат, престиж, влияние) напрямую обусловлены величиной бюджета, которым она распоряжается, то бюрократы всеми силами «впаривают» обществу завышенные расходы, обосновывая их необходимостью принятия на себя все новых и новых функций»13. Одновременно становится все выше барьер, отгораживающий их деятельность от общества. Американский экономист Т. Грей приводит, в частности, такие цифры. В 1970 г. Кодекс федерального регулирования (США), который содержит все акты, принятые в этой сфере, состоял из 114 томов и насчитывал 54 000 страниц. В 1999 г. тот же Кодекс разбух уже до 200 томов и насчитывал 135 000 страниц13.

Понятно что освоить такой объем документов, то есть, проконтролировать деятельность бюрократии, в принципе невозможно. В итоге государство, возникшее как реакция социума на стихийность природного (человеческого) бытия, становится опасным препятствием на пути в будущее. Образование в социально-государственной сфере технологически «мертвых» (избыточно-усложненных) бюрократических зон усиливает вязкость власти и препятствует своевременному принятию самых элементарных решений, а обслуживание чрезмерной государственной регламентации: законов, подзаконных актов, инструкций, предписаний, постановлений увеличивает непроизводительные расходы и съедает большую часть средств, требующихся для развития. Более того, эта чрезмерная регламентация, перегружающая собой самые простые социальные действия, приводит к образованию внегосударственных социальных структур, по типу «кланов» или «семей», принимающих на себя ответственность за разные сферы человеческой деятельности. Возникающий таким образом «параллельный социум», который в большинстве случаев является «теневым», еще сильнее расслаивает государство, уменьшая связность всей социальной механики.

Функции государства начинают присваивать себе новые социальные организованности — корпорации, отгораживающиеся от господствующей реальности собственными законами.

Следует заметить, что корпоративное строительство, начавшееся в Европе и США примерно с середины ХIХ столетия, явилось естественным ответом экономики на усиление государственного регулирования. Объединяясь в тресты, консорциумы, синдикаты, картели, предприниматели консолидировали ресурсы, получая возможность противостоять всепожирающему Левиафану. Другое дело, что по мере укрупнения корпораций, по мере роста их финансового могущества и освоения ими правил социальной игры, корпорации начали переходить к стратегиям хищников, захватывая и монополизируя целые области экономики. Фактически, они начали конкурировать с государством, претендуя уже на его право онтологического сюзерена. Это было выражено, например, в известной идеологеме: «Что хорошо для «Дженерал моторс», то хорошо и для Америки».

В свою очередь, ответом государства на усиление корпораций стали антимонопольные (антитрестовские) законы, принятые в США в конце ХIХ — начале ХХ века. Ограничивая, по крайней мере, механический рост корпораций, государство, а в лице его — общество, защищало себя от опасной экономической диктатуры. В частности, тогда же одна из крупнейших корпораций Америки «Стандарт Ойл», контролировавшая две трети нефтеперерабатывающих заводов и нефтепроводов, была принудительно разделена более чем на 30 самостоятельных фирм, которые начали конкурировать уже не с государством, но друг к с другом. А в наше время таким же принудительным образом была ограничена в своих амбициях гигантская империя «Майкрософт», принадлежащая Биллу Гейтсу.

Впрочем, ответ корпораций тоже не заставил себя ждать. С одной стороны, они начали образовывать транснациональные экономические структуры, выходя таким образом из-под юрисдикции конкретного государства, а с другой, во внутреннем социальном пространстве, взяли на вооружение стратегию «дзайбацу» — своеобразных японских компаний, послуживших основой для продвижения этой страны в число мировых экономических лидеров.

Конечно, система пожизненного найма, применявшаяся в «дзайбацу», противоречила и европейскому, и американскому либерализованному сознанию. Использовать ее в чистом виде было нельзя. Зато технология самодостаточной корпоративной реальности, технология «социального кокона», со всех сторон окутывающего человека, оказалась весьма эффективной.

Современная корпорация стремится обеспечить своим сотрудникам максимум всех возможных социальных услуг: жилье, медицинское обслуживание, повышение квалификации, страхование, берет на себя организацию отдыха, в том числе и семейного, юридическую защиту в случае каких-либо конфликтов с «внешней реальностью». Фактически, она создает целый мир, собственную страну, выходить за границы которой нет никакой необходимости. Служащий корпорации получает даже суррогат высших ценностей в виде корпоративной идеологии, корпоративной этики, корпоративного образа жизни, корпоративного гимна, в виде эмблемы корпорации, униформы, подарков, значков. Словом всего того, что обладает признаками «подлинного бытия». Даже семейное положение, наличие у служащего детей тоже поощряется (не поощряется) корпорацией. Фактически, корпорация изымает человека из социальной реальности и предоставляет ему «малую родину», становящуюся для него единственной. Ничего удивительного, что корпоративная идентичность начинает в конце концов преобладать над этнической, культурной, государственной, религиозной. Для служащего корпорации важным становится уже не столько состояние государства, гражданином которого он является, сколько его собственное, личное положение внутри корпоративной системы.

Корпорации все больше напоминают собой феоды Средневековья: самодостаточные замкнутые миры, представительствующие во внешнем мире только через своих сюзеренов. Они имеют собственные вооруженные силы в виде частной охраны, собственную разведку, собственных дипломатов, ведущих переговоры. Сходство проявляется даже во внешних признаках. Офисы крупных фирм сейчас все чаще похожи на укрепленные средневековые замки: мощная система слежения и безопасности отделяет их от остального мира. Впрочем, государство тоже не отстает. «Некоторые государственные учреждения, например президентские дворцы, напоминают крепости и окружены подобием земляного вала, который защищает их от портативных ракетных установок»17.

Государство само становится совокупностью корпораций. Формально оно еще сохраняет за собой монополию, скажем, на силовой ресурс, но уже президент Кеннеди признавал, что не может полностью контролировать Пентагон, поскольку тогда придется посвящать этому все свое время18. Аналогично обстоит дело и с другими государственными институтами. Они обретают все большую корпоративную самостоятельность. И потому армия может вести войну, нужную только ей самой, центральный банк — осуществлять финансовые операции, нужные только центральному банку, и, никто более не заинтересован в существовании и укреплении наркомафии, чем Управление (департамент, агентство) по борьбе с наркотиками: чем сильней наркомафия, тем больше средств ему выделяют.

Национальное государство утрачивает свое главное свойство. Оно перестает создавать реальность, общую для данной территории, данного этноса. Происходит не только внешняя редукция государственного (национального) суверенитета, но и разборка внутреннего пространства на самостоятельные корпоративные организованности. Хуже того, теряя интегративные, связующие социальные функции, государство утрачивает и фундамент, на котором оно покоилось до сих пор.

Оно утрачивает собственных граждан.

Не доверяя более отчужденным, реликтовым государственным механизмам, человек начинает обращаться к иным формам социального бытия.

Человек в сетях.

Хотя считается, что характеризующей чертой современности является активность сетей, внедряющихся в индустриальный мир, однако сетевые структуры как специфический тип внегосударственной организации социума существовали всегда.

Отличие их от собственно государства заключается в следующем.

Государство иерархично: оно имеет один центр власти, один легитимный центр силы, все остальные центры, независимо от их назначения, подчинены ему. Низшее здесь поглощается высшим и существует постольку, поскольку не выходит за пределы социальной субординации. Сеть, напротив, гетерархична: она имеет множество центров власти, множество легитимных источников. Все сетевые субъекты, по крайней мере теоретически, равны между собой. Модератор в сети не устанавливает законы, он лишь поддерживает существующие правила коммуникации.

Государство обладает физической территорией. Собственно, это главный признак его реального бытия. Территория государства теоретически постоянна, изменение ее сопряжено с большим онтологическим риском: войнами, социальными катаклизмами, кризисами и так далее. Сеть, в свою очередь, экстерриториальна: физического пространства у нее нет; фактически, она представляет совокупность «граждан сети», а потому меняет свои очертания непрерывно и, как правило, безболезненно.

В этом смысле сетевыми структурами являлись, например, секты раннего христианства, свободно взаимодействовавшие между собой: роль модераторов здесь играли апостолы; а также — католические монастыри (ордена) в Средневековой Европе: власть Папы Римского долгое время была очень условной. По сетевому принципу строился в ХIV–ХVI вв. торговый Ганзейский союз, громадное экстерриториальное образование, включавшее в себя более ста городов: Любек (Германия), Брюгге (Фландрия), Новгород (Русское государство), Лондон (Англия), Берген (Норвегия), Венеция, Таллин, Рига… Ганза имела даже собственные войска, состоявшие из городских ополчений, и свою «территорию», располагавшуюся поверх границ современных ей государств.

Специфическими сетевыми структурами были также «потребительские домены» советского времени. Возникли они в эпоху всеобщего дефицита и конструировались спонтанно, по принципу дополнительности. Один фигурант домена мог достать билеты в театр, другой — на поезд, третий — продукты, четвертый — обувь или одежду, пятый мог поспособствовать обмену квартиры, шестой — поступлению детей в институт. Никакой иерархии здесь, разумеется, не было. Связи наращивались и ветвились, обрывались и восстанавливались в зависимости от конкретных потребностей.

Вполне очевидно, что сети не есть изобретение ХХ века. Вертикальная «жесткая» организация мира всегда дополнялась свободными горизонтальными связями. Они устанавливали функциональный коннект внутри каждого структурного этажа. Другое дело, что рост и активность сетей, точно так же как рост и активность древних и новых империй, был очень долго ограничен скоростью коммуникаций. Временные задержки, порождаемые преодолением физического пространства, сдерживали и деятельностный потенциал сетей, и их численное распространение.

Только с появлением компьютерных мгновенных контактов сетевые структуры стали самостоятельным персонажем исторического процесса. Причем, тут же выяснилось, что именно сети, совокупность своеобразных «электронных грибниц», пронизывающих социальную ткань, наиболее соответствует изменчивой среде современности. Трудно сказать, что здесь причина и что следствие. В ситуации перехода, в ситуации смены больших исторических фаз, когда одна структурная целостность распадается, превращаясь в ничто, а другая, призванная ее заместить, только еще возникает из хаоса, социальный континуум претерпевает разрыв, он теряет свойства непрерывности (дифференцируемости), в нем, как в микромире, проступает некая онтологическая неопределенность: причину нельзя отделить от следствия, они еще не обрели подлинного бытия.

В конце концов, принципиального значения это не имеет. Важно то, что современное общество, будто паутиной, прошито электронными коммуникациями. Сети существуют сейчас на всех уровнях — на региональном, правительственном, межправительственном, глобальном, на уровне общественных и профессиональных организаций, на уровне экономических и финансовых объединений. Через Сеть человек начала ХХI века общается с друзьями или коллегами по работе, отправляет почту, получает необходимую информацию, платит по счетам, согласовывает документы, узнает новости, смотрит фильмы, делает покупки, голосует на выборах.

Без Интернета современную жизнь представить уже нельзя. Причем, привлекательность его заключается не только в том, что через Всемирную сеть человек, пусть условно, побеждает пространство — обретает качество всеприсутствия, которое издавна рассматривалось как признак божественности (видеть, слышать, общаться на расстоянии могли лишь наделенные даром чуда), но и в том, что в самом пространстве общения, «за экраном», в условной виртуальной среде он может принять теперь любой облик. Вне зависимости от того, кем он на самом деле является, участник сетевого домена может предстать перед собеседниками женщиной или мужчиной, мудрецом или отъявленным хулиганом, драконом, воробьем, тараканом, пришельцем со звезд, персонажем литературы или кино. Он может «надеть на себя» любой возраст, любой характер, любую профессию, любой социальный статус. Так реализуется, во-первых, тяга человека к признанию, поскольку общение в сетевом домене строится на добровольных, а не на принудительных, как в жизни, началах, а во-вторых, — его вечное стремление к карнавалу, к необычности, выходу за пределы наскучившей социальной роли. Кстати, способность к перевоплощению — тоже признак божественности.

В Интернете человек обретает неожиданную свободу. Он чувствует себя, точно бабочка, вылупившаяся из гусеницы, которая, сбросив тесную шкурку, легко, без усилий порхает там, где раньше она еле ползала.

Очевидны, разумеется, и негативные черты такого существования. Магическое всеприсутствие, как бы дарящее человеку весь мир, оборачивается на деле технической привязанностью к компьютеру, то есть ограничением, пусть добровольным, обычных физических перемещений; стремление заявить о себе, действительно являющееся одной из самых сильных психологических потребностей личности, — какофонией голосов, где среди миллионов, высказывающихся в Сети, уже никто никого не слушает; смена образа, предполагающая анонимность пользователя, — снятием социальных скреп, нормализующих личный контакт: грубость и оскорбления в Интернете превосходят все мыслимые пределы, а доступный в любой момент красочный «сетевой карнавал», в отличие от настоящего карнавала не ограниченный ни местом, ни временем, порождает тотальное игровое сознание, транслирующееся в реальность, прежде всего, разумеется, в криминальную сферу. Известны уже и специфически сетевые болезни, когда человек сознательно устраивается на мало престижную, плохо оплачиваемую работу, оставляющую зато свободной большую часть дня, меняет комфортабельное жилье на дешевое, чтобы меньше платить, почти не ест, не спит, почти не выходит из дома — летая, как призрак, по необозримым электронным просторам; фактически, сводит свое физическое существование до минимума, расширяя за счет него существование сетевое. Даже ночью вскакивает по несколько раз, чтобы проверить электронную почту.

К тому же постоянный сетевой диалог ведет к примитивизации языка. Вместо того, чтобы выразить свое состояние через слова, расширяя тем самым семантический спектр общения, пользователь теперь ставит простой значок — «смайлик», придуманный, кстати, еще В. Набоковым — пиктограмму, детский рисунок, обозначающий радость, печаль, гнев, удивление. И реципиент (собеседник) воспринимает уже не эмоцию, а лишь указание на нее. То есть, высшие модусы сопереживания редуцируются.

Всеобщей проблемой становится элементарная грамотность. Многие американцы, например, — и школьники, и студенты, и взрослые — мягко говоря, не в ладах с родным языком. Умеющие довольно быстро печатать на клавиатуре (75 знаков в минуту — минимум, требуемый в большинстве фирм), они с трудом пишут от руки. Привыкшие получать новости по радио или по телевидению, они постепенно отвыкают читать свои же собственные газеты19. Наблюдается такой феномен, как возникновение «веблийского диалекта» английского языка. Главные особенности Wеblish: отсутствие в нем апострофов и дефисов, которые только мешают, допущение ошибок в спеллинге (даже в официальной корреспонденции), обилие составных слов, сокращений, акронимов (скажем, «fаq» — frеquеntlу аsкеd quеstiоns). Еще одна особенность Wеblish — он мгновенно становится интернациональным20.

Впрочем, не следует преувеличивать негативные качества Интернета. Всякое большое историческое явление отбрасывает в реальности свою тень. Христианство, возникшее как религия любви и прощения, породило инквизицию и жестокие религиозные войны, социализм, задуманный как общество справедливости, — лагеря, тотальную слежку и преследование инакомыслящих, скоростной автотранспорт, когда-то казавшийся благом, — миллионы жертв на дорогах. Такова плата человечества за продвижение в будущее.

Для наших рассуждений важно другое. Сети разрушают монополию государства на идентичность. Включаясь в виртуальный домен, опорные точки которого могут быть разбросаны по всему миру, пользователь начинает соотносить себя уже не столько с местом своего физического пребывания, сколько с сетевыми координатами, как правило, сильно отличающимися от «местных». Не имеет значение — корпоративные они или личные, игровые или затрагивающие сугубо профессиональные области. Конфликт интересов тут все равно неизбежен. И государство в этом конфликте оказывается пассивной, обороняющейся стороной.

Это — чрезвычайно существенная особенность современности. Социогенез, развитие «цивилизованных» отношений между людьми, тесно связан с непрерывным возрастанием личной свободы. На протяжении всей истории, которая нам известна, всех революций, всех войн, всех реформ, всех социальных прозрений человек последовательно освобождался от пут надличностной тирании. От тирании коллективного бессознательного, господствовавшего в среде первобытных племен, от тирании древних государственных деспотий, регламентировавших каждый его шаг, от тирании абсолютистского государства Средневековья, стремившегося к тому же, от тирании мировых религий и всемирных идеологий.

Сейчас он освобождается от пут демократической тирании, от тирании всеобщности, от «тирании неквалифицированного большинства», технологическим выражением которого является «национальное государство».

Социальный ландшафт современности трансформируется. Собственно государство как «фокус сборки», как организатор общественной жизни перестает быть необходимым. Работу человек может найти, не прибегая к его посредничеству, защиту своих интересов — поручить частным юридическим (адвокатским) организациям, социальное страхование также обеспечат частные страховые и пенсионные фонды, лечение и образование — частные медицинские и образовательные учреждения. Даже безопасность зон социальных контактов: магазинов, школ, фирм, институтов, банков, больниц все в больше степени сейчас берут на себя частные охранные предприятия.

Фактически, за государством остается лишь согласование местной экономики с мировой, преследование криминала и поддержка слабых социальных слоев. Однако можно представить себе ситуацию, когда и эти важные функции будут осуществлять сугубо гражданские, негосударственные организации. Во всяком случае выборность полицейских чинов (шерифов), прокуроров и судей в некоторых странах уже существует. А наличие множества благотворительных фондов, занимающихся именно социальной поддержкой аутсайдерских страт, обесценивает в значительной мере роль государства и в этой сфере.

Современный человек приобретает все большую независимость. Из объятий государственной власти, неуклонно структурирующей его личное бытие, он ускользает во множественные сетевые образования, где другие законы и куда государству доступа нет.

Причем, как легендарный Антей обретал силу, соприкасаясь с землей, так и человек первых десятилетий нового века, подключаясь к сетям, обретает могущество, которого у него раньше не было.

Отсутствие в сетях бюрократии, то есть скорость, с которой возникают, принимают решения и действуют сетевые сообщества, невозможность контроля за ними, поскольку домены в сетях выходят далеко за пределы национальных границ, их колоссальный мобилизационный ресурс, вырастающий из неисчерпаемой массы пользователей, делает сетевые домены силой, влияющей на мировую динамику. Это хорошо видно, скажем, на примере консьюмеризма (специфического движения в защиту прав потребителей), охватившего сначала Соединенные Штаты, затем — Европу и теперь неуклонно распространяющегося в России. Или на примере движения антиглобалистов, которое возникло буквально из ничего, менее десяти лет назад, и мгновенно превратилось в явление планетарных масштабов, считаться с которым приходится правительствам ведущих индустриальных держав.

Идет глобальное перераспределение силового ресурса. Власть уходит из рук государства и перетекает в сетевые пространства, стремительно расширяющие свое воздействие на реальность. Доносится из-за горизонта запах пожаров. Меняются очертания геокультур. Новые «кочевые народы», местом странствий которых, благодаря сетям, становится весь мир, точно так же, как варвары поздней Античности или Средневековья, начинают неумолимо надвигаться на цивилизацию.

Угроза из пустоты.

Возьмем самый простой и, возможно, самый известный пример. 3 марта 1995 г. в Лондонском аэропорту «Хитроу» был арестован гражданин России Владимир Левин. Его обвинили в том, что, используя незаконные методы проникновения в коммерческие базы данных, он, находясь в офисе своей фирмы «Сатурн» на улице Малой Морской в Санкт-Петербурге, похитил со счетов американского «Ситибэнка» по меньшей мере 400 тысяч долларов21.

Заметим, что «Ситибэнк» — один из крупнейших финансовых консорциумов Соединенных Штатов, который имеет отделения почти в ста странах мира и ежегодно осуществляет электронные трансакции (расчеты) на сумму в 500 млрд. долларов. На создание его защитных систем, прикрывающих операции и счета, в свою очередь, были истрачены десятки миллионов долларов.

Сравним также масштабы: с одной стороны — корпоративный монстр, обладающий почти неограниченными техническими возможностями, с другой — крохотная группа людей (В. Левин действовал не один), не располагающая ничем, кроме компьютеров.

Или другой пример, менее, вероятно, известный, но не менее впечатляющий. Штатный программист Игналинской АЭС (Литва) записал в неиспользуемые ячейки памяти местной электронной системы некий «паразитический модуль», который изменял параметры ввода стержней в активную зону реактора. Подозрения возникли тогда, когда вычислительная система «Титаник», обслуживавшая Игналинскую станцию, выдала неправильную команду роботам, загружавшим ядерное топливо в первый реактор. Предполагается, что это могло повлечь за собой неконтролируемую ядерную реакцию. Чтобы найти злоумышленника, потребовалось три месяца работы специальной комиссии1.

И, наконец, третий, тоже очень характерный пример. Анонимный хакер проник в центр управления одной из ракетных шахт комплекса стратегического назначения в Казахстане. В главном компьютере комплекса появилась программа, перехватывающая управление в случае команды «Старт». Далее следовали три варианта: либо операционная система немедленно отключалась, после чего ракета уже не могла взлететь, либо та же система отключалась уже в полете, то есть ракета с ядерной боеголовкой летела, куда бог пошлет, либо она возвращалась на базу, чтобы поразить ее в качестве цели. «Левая» программа была обнаружена совершенно случайно в результате рутинной проверки комиссии Генерального штаба1.

События развивались так, что в начале того же 1995 года директор ФБР Луис Фри публично заявил, что русские хакеры взламывают ежемесячно тысячи американских баз электронных данных и потребовал дать международный отпор этой «угрозе с Востока»21. О том же говорилось и на конференции руководителей западноевропейских банков, состоявшейся в январе 2001 г. в Лондоне. Российские хакеры были названы там «одной из главных опасностей начала нового века». А влиятельная консалтинговая компания «Контрол рискс груп» в своем докладе «Карта рисков 2001» опасностью номер один назвала именно российских хакеров. Причем, комментируя этот доклад, английская пресса в то время писала: «Это настолько выдающиеся умы, что могут за несколько часов внедриться в святая святых любой компании, украсть самые секретные сведения, параметры кредитных карточек, номера телефонов… Колледжи и университеты породили целое поколение великолепных компьютерщиков… Сообщество хакеров состоит в основном из молодых людей, преуспевающих в физике и математике — науках, которые очень сильны в России»22.

Впрочем, не следует придавать этой проблеме этническую окраску. Достаточно вспомнить, что систему противовоздушной обороны Соединенных Штатов взломал в свое время именно американец, «хакер номер один» Кевин Митник, причем сделал он это, находясь за своим домашним компьютером, и что в главный компьютер НАСА еще в 1987 г. проник тоже американец — Рикки Уитман, поисками которого тогда занимались более двухсот человек1, и что стопроцентным американцем был один из самых первых хакеров на планете Джон Дрейпер (кличка — Сарtаin Сrunсh), открывший в далеком 1971 году способ бесплатно подключаться к телефонной линии, генерируя звуковые сигналы тонового набора с помощью игрушечного свистка23. Тем более, что сейчас, помимо российских хакеров, которые уже в определенной мере цивилизовались, очень быстро выдвигаются на лидирующие позиции хакеры исламские и азиатские, весьма успешно осваивающие технологии сетевых взломов.

Кстати, сам термин «хакер» (от английского hаск — мотыга, рубить) возник именно в США, в Массачусетском технологическом институте в начале 1970-х гг. Первоначально так называли молодых программистов, которые подрабатывали продажей самодельных компьютеров. И только позже термин «хакер» начали относить к специфически компьютерным преступлениям.

Своеобразная этика хакеров: «хакер никогда ни за что не платит», «если хакеру нужна информация, то он ее просто берет», напрямую следовала из стихийно сложившейся идеологии Интернета. Уже в первые годы существования новых коммуникационных систем был провозглашен главный принцип сетевого пространства: во Всемирной сети не должно быть тайн. Любой пользователь, любой участник Сети должен иметь открытый доступ к любой информации. Неотъемлемое право свободного человека — знать все обо всем. И потому если хакер встречает в Сети некую закрытую область, то он считает делом своей профессиональной чести проникнуть в нее. Впрочем, это стремление вполне естественное. Когнитивный инстинкт, являющийся одним из базисных у человека, предполагает, что в мире вообще не должно быть необъясненных феноменов. Всякая тайна — это вызов, опасность, возможно — угроза существованию. Она должна быть разгадана любой ценой. Вот почему к десяткам тысяч профессионалов, именующих себя «хакерами», добровольно, движимые только азартом исследования, присоединяются ежегодно десятки миллионов любителей.

О масштабах проблемы можно судить, например, по тому, что число активных пользователей в Интернете сейчас действительно приближается к миллиарду и, наверное, каждый из них — по неопытности, по неведению, просто из любопытства — пытался хотя бы раз проникнуть в закрытые области. Разумеется, далеко не всякий из пользователей становится впоследствии профессиональным хакером, и не всякий, кто сел за компьютер, начинает специализироваться потом на сетевых преступлениях, однако если согласиться с исследованием фонда Карнеги, свидетельствующим о том, что взломы приватных сетей совершает примерно каждый десятый, то мы видим наступление фронта, превышающего по численности совокупность всех армий Второй мировой войны.

Сетевая преступность стала принципиально новым явлением, к которой государство оказалось неподготовленным. Международная правовая система, разработанная с учетом незыблемости национальных границ, отделяющая, как правило, местную юрисдикцию от мировой, демонстрирует удручающее бессилие перед транснациональным характером сетевой преступности, для которой никакие государственные границы не существуют. Жизнь уже давно придумала новые «песни». Хакер, являющийся, скажем, гражданином одной страны, может перебраться в другую — такую, которая не имеет с первой договора о выдаче, — оттуда со своего компьютера проникнуть в банк третьей, находящейся на ином континенте, мгновенно перекинуть деньги на счет, открытый в четвертой, и уехать в пятую, опять-таки не имеющую договора об экстрадиции. Какая полиция должна расследовать его дело? По законам какой страны его следует судить (осудить)? Сеть международных правовых соглашений оказалась слишком редкой для рыбы, которая плавает по иным сетям.

Правда, нельзя сказать, что у государства совсем нет побед в этой незримой войне. Оно делает все, что может, и в отдельных случаях добивается ощутимых успехов. Так несколько лет назад к шестимесячному тюремному заключению был приговорен даже 16-летний американский школьник, который взломал ни много ни мало 13 компьютеров Центра управления полетами США и списал себе их программное обеспечение, стоящее миллионы долларов. Тот же школьник, кстати, проник в компьютерную сеть Пентагона, преодолел десятки паролей, что свидетельствует, в свою очередь, о «мощности» защитным систем, и перехватил около трех тысяч секретных электронных посланий. Эти его забавы могли обернуться серьезной опасностью для Соединенных Штатов, поскольку возникли помехи в работе компьютеров оборонного назначения24. Был также арестован и отбыл срок в тюрьме Кевин Митник, взломавший систему противовоздушной обороны Америки, был выявлен тот же Рикки Уитман, проникший с рекламного сервера в электронную систему НАСА1, а созданный в 2000 г. в США специальный «Отдел борьбы с компьютерным хакерством и защиты интеллектуальной собственности» немедленно завел уголовное дело на Макса Батлера, программиста из Сан-Хосе (штат Калифорния), который развлекался тем, что прокрадывался на досуге в компьютеры Министерства обороны Соединенных Штатов и вскрывал там файлы с секретными материалами24.

Есть убедительные победы и на коммерческом фронте. Недавно, например, владельцы соответствующих авторских прав весьма согласованно выступили против программы «Nарstеr», которая позволяла свободно обмениваться через Интернет и, следовательно, незаконно пользоваться любыми музыкальными записями. И после длительных судебных баталий выиграли эту схватку: свободное пользование программой было запрещено25 . Точно также, через судебные иски, была взята под контроль разработанная в Германии программа mр3, позволяющая эффективно сжимать (компактифицировать) аудио- и видеофайлы26. Многие фирмы, выпускающие игровые, музыкальные или образовательные диски, теперь ставят на них системы, препятствующие нелегальному (нелицензионному) копированию. Ежегодно по всему миру уничтожаются сотни миллионов единиц контрафактной продукции.

И тем не менее, государство, вкупе с коммерческими структурами, в этом сражении заведомо обречено. У него слишком много сетевых оппонентов. Если десять человек службы электронной безопасности думают, как защитить государственные (коммерческие) секреты, а десять тысяч «свободных сетевых граждан» пытаются их раскрыть, то можно не сомневаться, за кем будет победа. При массированном натиске, идущем непрерывно, в течение многих лет, возникают ситуации, которые просто невозможно предвидеть.

Памятна, например, атака хакеров, заблокировавших популярную в Интернете поисковую систему «Yаhоо!», к которой обращаются миллионы пользователей, а также вывод из строя крупнейших информационных сайтов СNN и ZDNеt. Или атака на брокерскую фирму «Еtrаdе», все коммерческие операции которой производятся в Интернете. Тогда около трехсот тысяч клиентов этой фирмы на несколько дней оказались «вне бизнеса», что, естественно, повлекло за собой многомиллионные убытки27.

Криминал вообще чувствует себя в Интернете очень вольготно. Всевозможные мошенничества через «электронные магазины», «нигерийские письма», многочисленные «лотереи» и «розыгрыши» волнами прокатываются по сетям, вымывая деньги из карманов доверчивых пользователей. Как-либо противостоять этому практически невозможно. Доходит до абсурда. В Рунете, например, есть настоящий «зал боевой славы» российской мафии, где на роскошном фоне увековечены имена и фамилии тех, «кого уже с нами нет». Там же можно найти и самые последние новости в данной сфере: сообщения о «стрелках», работающих киллерах, отдельных братках и т. д. Правда, эта информация — на паролях, но что такое пароль для опытного пользователя! На других сайтах можно прочесть объявления: «Короче такая проблема. Сейчас на магазинах, банках, офисах ставят единые двери под евростандарт. Так вот, нужна отмычка, чтоб эти дверки открыть. Если кто может изготовить такую, пишите. Договоримся». Или: «Предлагаю любое оружие, напрямую со склада. Не дорого. Самовывоз из Люберец». Есть также сайт и для желающих вступить в мафию. Тут расположена анкета, которую нужно заполнить, и сообщаются некоторые сведения об организации28.

В Интернете можно найти сведения о том, как пользоваться любым оружием, как делать бомбы из подручных материалов и как их закладывать, как проводить террористические операции. «Мировой андеграунд» (термин Александра Неклессы) обретает в сетях питательную почву для роста.

В действительности положение еще хуже. Криминал, будучи явлением негативным, все-таки заинтересован в сохранении определенных правил игры. Полный хаос, глобальные пертурбации ему не выгодны. Между тем «игровой» характер сетей, выход их в виртуальный мир порождает и очевидную виртуализацию психики. Жизнь незаметно превращается в карнавал. Пользователь, выскочивший за грань, уже не может отличить игровую ситуацию от реальной. Вспомним инцидент на Игналинской АЭС. Человек, который внедрил в программу реактора паразитическую «закладку», разумеется, знал, что ядерный взрыв уничтожит и его самого, однако это выпадало у него из поля зрения. Это было как бы в другой, не настоящей, иллюзорной реальности, и, вероятно, он испытал бы истинное наслаждение, увидев на экране компьютера мигающее оповещение «Взрыв!». Если бы, конечно, успел его прочитать29.

Вот где источник апокалиптического кошмара. Ежегодно Пентагон регистрирует более 20 тысяч попыток скачать информацию из систем военного ведомства, заразить вирусами или вывести из строя компьютеры оборонного назначения. Причем, около 600 попыток приводят к операционным сбоям30. Сколько осталось ждать, когда один из подобных сбоев локализовать не удастся? Вспомним опять-таки случай, легенду, бытующую в сетях, о том как десятилетний мальчик, взломавший компьютерную защиту одной из баз ВВС США, чуть было не начал Третью мировую войну: реальные летчики побежали к своим самолетам, начали запускать моторы…

Однажды эта легенда может овеществиться.

В конкуренции с сетями государство явно проигрывает. Обладая физической стационарностью, «центричностью», наличием болевых точек, прикрыть которые невозможно, оно оказывается уязвимым по сравнению с сетевыми структурами, имеющими диффузную локализацию. Символическим воплощением этого стала деятельность Аль-Каиды и других террористических организаций, атакующих ныне США, Испанию, Великобританию, фактически держащих в напряжении всю Западную цивилизацию. Ответные удары по Афганистану, а затем по Ираку не привели к разгрому терросетей. Нельзя победить противника, который возникает из ниоткуда, из необозримого сетевого пространства, не поддающегося ни мониторингу, ни контролю. В войне с криминальными и террористическими сетями классическое государство подобно медведю, затравленному собаками: он вполне может справиться по отдельности с каждой из них, но когда собак десятки и сотни, участь зверя предрешена.

Очевидно, что абсолютной защиты здесь быть не может. Это следует хотя бы из теоремы Геделя о принципиальной неполноте знаний. Однако даже без обращений к сложным математическим выкладкам понятно, что это — так. Нельзя обороняться против того, чего еще нет, и потому средства нападения всегда опережают средства защиты. Примером тут могут служить «цветные», «демократические» революции в постсоветском пространстве. Почва для этих «спонтанных» вспышек народного негодования была взрыхлена именно сетевыми организациями.

В общем, перефразируя известное выражение Маркса о пролетариате как могильщике буржуазии, можно сказать, что сети являются могильщиками национального государства. Исход грандиозной битвы, разворачивающейся сейчас по всему миру, уже просматривается. Сети победят государственные структуры и прежде всего — в развитых странах Запада.

Против всех.

Итак, исторически национальное государство образовалось как механизм сопряжения трех ранее разобщенных реальностей: экономической, социальной и этнокультурной, в единую общность, которая отныне могла выступать в качестве субъекта истории.

Такое геополитическое квантование мира имело глубокий смысл. Став счетной единицей Нового времени, элементарной частицей политического, экономического и социокультурного бытия, национальное государство действительно стабилизировало карту реальности, до этого непрерывно перекраивавшуюся Средневековьем. Появилась возможность установления общих онтологических координат, развертывания на их основе долгоиграющих стратегий существования. Развитие европейской цивилизации было рационализировано.

Вместе с тем, наряду с достоинствами национальное государство имеет и очевидные недостатки. Фактически, оно представляет собой временный исторический компромисс имперских и доменных структур.

Имперские структуры оптимизированы для статичной реальности, для свободного перемещения в больших территориальных пространствах капиталов, товаров, людей. Они способствуют быстрому росту «необходимого» производства и, благодаря концентрации средств, — интенсивному целенаправленному прогрессу в научных исследованиях и культуре. Цена этому — неустранимый конфликт центра и провинций империи, национальное, религиозное и личное угнетение, громадный бюрократический интервал между властью и гражданами.

Доменные структуры, напротив, оптимизированы для трансформирующейся реальности. Они опираются на автаркическую экономику, сводящую к минимуму непроизводительные расходы, на родовую организацию социума и определенную близость власти к народу — как в демократических, так и в авторитарных режимах. Цена домена — пограничная замкнутость, высокое входное и выходное сопротивление по отношению к товарам, капиталам, информации, людям.

Национальное государство объединяет недостатки обеих систем, не обладая их функциональными достоинствами. В частности, его «рабочее сопротивление» — информационное (языковой барьер), экономическое (таможенный и тарифный барьеры), демографическое (паспортный, иммиграционный барьер) — весьма велико и поглощает ощутимую часть полезного социального действия. С другой стороны, гражданам национального государства все равно приходится оплачивать «имперский счет» на содержание армии, полиции, разнообразных спецслужб, бюрократического управления и так далее, не получая той естественной компенсации по уменьшению издержек огосударствленного бытия, которую предоставляет империя31.

Попыткой преодолеть эти трудности является формирование в современном мире громадных региональных объединений, таких как АТФ (Азиатско-Тихоокеанский форум), ОПЕК (Организация стран — экспортеров нефти), ШОС (Шанхайская организация сотрудничества), ЕС (Европейский Союз), ЕврАзЭС (Евразийское экономическое сообщество), СНГ (Содружество независимых государств). Здесь трансакционные «издержки существования» снижаются за счет согласования цен, налогов, денежных и товарных потоков, за счет преференций в торговле, общего таможенного пространства и т. д. и т. п. Правда, платой за вхождение в такую квази-имперскую организованность является опять-таки ограничение суверенитета. Национальное государство перестает быть полным собственником своих ресурсов. Оно обязано считаться с политикой вышестоящих инстанций.

К тому же, региональные объединения — структуры своеобразные. Представительствуют в них государства, но опираются они в основном на ресурсные территории. Это значит, что сборка экономического региона (кстати не обязательно оформленного в качестве самостоятельной геополитической единицы), может не совпадать с границами входящих в него государств. То есть, регионализация может «растаскивать» государство на составные части. Здесь характерен пример Испании, от которой после вступления страны в Европейский Союз начали обособляться этнические провинции: Каталония, Страна Басков, Андалусия, Галисия. Возможно, что аналогичная перспектива ждет Бельгию, Францию, Англию и даже Германию.

С другой стороны, колоссальные антропотоки, идущие в основном из стран Третьего мира, образование больших национальных анклавов в Европе и США, не только сделало западную реальность принципиально мозаичной (мультикультурной), но и породило феномен, которого раньше не было. Возник новый субъект истории: мировые диаспоры численностью в сотни тысяч и миллионы людей, живущих вне исторической родины. Причем пребывание в инокультурной среде не только не размывает, как следовало бы ожидать, их первоначальную идентичность, но и, напротив, переводит ее в акцентированное состояние. Связи с «землей предков» сознательно реконструируются. Это, в свою очередь, приводит к зарождению государственных образований совершенно нового типа — построенных на функциональном объединении диаспоры и метрополии. То есть, начинается осцилляция государств. Границы их становятся фрактальными, размытыми, неопределенными. Государства из устойчивой совокупности территорий, что было когда-то главным признаком их политического бытия, постепенно превращаются, в изменчивую совокупность граждан, часто распределенных по нескольким континентам. Причем гражданство здесь может быть весьма условным: лишь в той мере, в какой данный человек признает над собой власть данного государства. Такое гражданство следует называть «сетевым»: степень вовлеченности в подданство может непрерывно меняться. Явление «двойного гражданства», все шире распространяющееся по миру, юридически закрепляет ситуативность этого статуса.

Вывод из сказанного понятен. В трансформирующейся постиндустриальной реальности классическое национальное государство не слишком жизнеспособно. Встраиваясь тем или иным образом в глобальную экономику, без чего нормальное экономическое бытие, по-видимому, уже невозможно, оно вынуждено отдавать часть своих полномочий «наверх»: во-первых, транснациональным банкам и корпорациям, полем деятельности которых является вся планета, а во-вторых — региональным объединениям, которые тоже руководствуются уже не местными, а исключительно глобальными интересами. Вместе с тем, сталкиваясь с «пределом сложности» (накоплением избыточной структурности в техносоциальной среде), государство вынуждено отдавать часть своих полномочий «вниз»: гражданским организациям, криминалу, многочисленным сетевым доменам, явочным порядком организующим новую онтологическую механику.

Фактически, государство перестает быть выделенным. Из мистического или договорного единства, именуемого «нацией» или «народом», оно в условиях глобализации превращается в простой посреднический механизм, в техническую инстанцию, исполняющую весьма ограниченные инструментальные функции. Более того, в нынешних условиях «исчезновения» физического пространства гражданин или гражданский домен, концентрирующий в себе социально-экономическую определенность, имеет полное право обратиться к любому из подобных посредников. Необязательно к тому, который исторически преобладает на данной географической территории. Коммуникации Интернета предоставляют для этого достаточный выбор.

То есть, современное государство слабеет. Оно теряет способность удерживать карту реальности. На смену ему приходят более эффективные конфигураторы.

Подчеркнем в связи с этим безличный характер глобализации. Глобальному экономическому сознанию, если уж внести в этот процесс оттенок субъектности, абсолютно все равно, что происходит внутри данного государства: на каком языке там разговаривают — на английском, немецком, французском, русском, армянском, какому молятся богу — Христу, Иегове, Будде, Аллаху, Кришне, к каким убеждениям тяготеют — демократическим или авторитарным, каких придерживаются традиций — спят на полу или на потолке. Это значения не имеет. Лишь бы местные ресурсы были грамотно подключены к мировым, лишь бы они обеспечивали свою составляющую трансграничного экономического потока.

Одним из проявлением подобной безличности становится анонимность новых мировых сюзеренов. Если государство, в общем, персонифицировано — представлено конкретными политиками и чиновниками, которых можно, по крайней мере теоретически, призвать к ответу, если действия государства, в общем, прозрачны — по крайней мере в случае либерального демократического государства, то новые экономические демиурги — руководство транснациональных банков и корпораций, бюрократический аппарат региональных и межрегиональных объединений — находятся по ту сторону властных кулис, в информационной тени, в общественном зазеркалье, куда социальному зрителю доступа нет. Они чрезвычайно редко выступают на сцену. И потому устройство современного мира все больше напоминает то, что было когда-то описано в романе С. Лема «Эдем», где анонимность власти была доведена до предела: даже простое упоминание о том, что некая власть существует, каралось смертью.

Вспомним драматическую историю корпораций. Ост-Индская торговая компания (Великобритания), основанная в 1600 г., более двух столетий практически бесконтрольно хозяйничала в Индии, Юго-Восточной Азии и Китае. Она имела право содержать собственный флот и армию, самостоятельно вести войны и заключать перемирия, чеканить собственную монету, осуществлять собственное судопроизводство. Налицо все атрибуты настоящего государства. Точно также, вплоть до середины ХХ века, хозяйничали крупные американские корпорации в «банановых республиках» Латинской Америки.

Возможно, что и нынешние зигзаги большой политики, все ее пертурбации, повергающие в оторопь немногих здравомыслящих аналитиков, вызваны вовсе не интересами «мира и демократии», как это громогласно провозглашается, а исполнением заказов подлинных хозяев мира. Крупная ТНК вполне может нанять государство (правительство) для выполнения определенной задачи. Во всяком случае, для некоторых событий трудно представить более правдоподобное объяснение.

Однако, здесь проступает и оборотная сторона. Сетевые домены, начавшие тотальную атаку на государство, продолжают, правда на ином технологическом уровне, восстание масс, о котором еще в двадцатых годах прошлого века писал Ортега-и-Гассет. Они также стихийны и также не способны к предвидению. Только в полном соответствии с доктриной Э. Тоффлера о смене пролетариата когнитариатом32, оружием нового класса становится не булыжник, а персональный компьютер. А если еще учесть, что в современном мире государства олицетворяют собой статику, а сети — динамику, то ситуация все больше напоминает описанную уже в другом романе С. Лема, «Непобедимый», где «туча», сообщество микроскопических элементов, способных по мере необходимости быстро выстраивать любые системные отношения, сокрушила в конкурентной борьбе гигантские неповоротливые автоматы, базировавшиеся на стационарных структурах.

Так проявляет себя закономерность в отношениях между «цивилизацией» и «варварами». Инновации возникают, как правило, в насыщенной культурными моделями цивилизационной среде, но затем неизбежно транслируются на периферию, усиливая варварское окружение. Переняв, хотя бы частично, римское оружие и римскую организацию боя, варвары в конце концов разгромили империю. Аналогично, на исходе Средних веков, «варвары» (пехота), получив достаточное вооружение, начали громить «цивилизацию» (рыцарскую конницу, аристократов), предвещая тем самым возникновение профессиональных армий.

Сейчас новые «кочевые народы», странствующие по необозримым пространствам Сети, собираются в орды для похода на «сумеречные страны». Их — тьмы и тьмы. Не трудно догадаться, на чьей стороне будут боги сражений.

И потому, видимо, основным конфликтом современного мира становится не столкновение цивилизаций, как предсказывал С. Хантингтон, а война динамичных сетей, против статичного государства. Война сетевых доменов против старых и новых хозяев.

Фактически, «война всех против всех».

Парадокс здесь заключается в том, что функционировать, не опираясь на сети, современное государство уже не способно. Без сетевых технологий, без многочисленных синапсов Интернета оно просто выпадет из мировой экономики. С другой стороны, подключая свои жизненно важные центры к сетям, государство тем самым мостит дороги для тотального вторжения варваров.

Скорее всего, этот процесс необратим. Мир меняется и, вероятно, уже никогда не будет таким, как прежде. Глобальная мировая среда стремительно преобразуется. От устойчивой геополитической онтологии, от стабильной карты реальности, образованной твердью национальных границ, мы переходим к миру мгновенных конфигураций, к текучему, изменчивому ландшафту когнитивной эпохи. Мы переходим в мир экономических осцилляций, в мир странных «центров влияния», не имеющих законченных очертаний. Мы переходим в мир зыбких культур, возникающих и распадающихся по желанию отдельного человека.

Культур, у которых пока еще нет названия.

6. В ЦАРСТВЕ ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ.

Человек — это побочный продукт любви.

Станислав Ежи Лец.

Из темноты.

«Фрейдовское» разделение психики на сознание и подсознание, начавшееся, по-видимому, около двух миллионов лет назад1, можно, независимо от убеждений, религиозных или атеистических, назвать «прикосновением бога». Ничто иное не имело в истории человечества таких фундаментальных последствий.

Способность к отражению бытия, к воспроизведению его в знаках и символах, соответствующих действительности, привело к возникновению «картины мира» — той операционной среды, которую сейчас принято называть «реальностью».

Из темноты всевластных инстинктов человек вступил в сферу разума.

Прямым следствием этого явилось осознание индивидуального бытия: личное восприятие мира превратилось в самостоятельную когнитивную сущность. Человек стал воспринимать себя отдельно от «других» и «другого»: соплеменника, рода, племени, трибы, коллектива, семьи. Он начал приобретать бытийный суверенитет. А последующая метафизическая распаковка такой личной реальности и социализация (трансляция в общество) вынутых из нее, «явленных» философских концептов привела сначала к либерализму, признанию приоритета личности, являющейся истоком всего, а затем — к современному государству, основанному на демократии и правах человека.

Философия постмодерна, декларирующая тотальную равнозначность, одинаковую бытийную ценность всех личных начал, представляет собой лишь крайнее выражение данного состояния психики, когнитивную форму преобладания личного над коллективным.

Напротив, предельная социализация коллективной реальности, коллективного родоплеменного сознания, которое представляет собой первичную возгонку инстинктов, исторически привела к образованию деспотий, к огосударствленному бытию, подавляющему личную онтологию ради общей.

Оба психических состояния существуют с тех пор как природа Христа в ортодоксальном вероучении — «неразрывно и неслиянно». Они никогда полностью не исчезают и лишь в зависимости от условий проступают в действительности той или иной социальной гранью. Однако сознание коллективное как более древнее, непосредственно подпитываемое инстинктами, а потому и выраженное в более мощных, более устоявшихся государственных и культурных традициях, к тому же направленное прежде всего на сохранение текущего бытия, исторически преобладает. Оно по сути своей первично. Вот почему социальный прогресс, непрерывное расширение поля социоэкономических отношений, может рассматриваться и как непрерывное возрастание суверенитета личности, как последовательное освобождение индивидуального бытия из-под ига коллективной реальности.

Для нашей темы здесь важно еще и то, что с момента зарождения разума психика человека становится принципиально неравновесной. Она приобретает отчетливый двухуровневый характер: подсознание, где происходит кипение древних страстей, рождает психическую энергию, необходимую для существования, а сознание, структурированное культурой, переводит эту энергию в стратегии социального поведения.

Отсюда с очевидностью следует, что счастье в земном мире недостижимо. Счастье как «исполнение пламенного желания» предполагает устойчивое, «застывшее», не изменяющееся во времени состояние. Говоря языком физики, это состояние с максимумом энтропии, выход за пределы которого уже невозможен. Это статус незыблемости, статус «чистого бытия», статус вечного всепоглощающего покоя, не подверженного никаким колебаниям. Любое отклонение от него воспринимается как трагедия. Между тем трансляция флуктуаций — случайных микроскопических изменений, избежать которых нельзя, — из физического хаоса подсознания в символический космос сознания непрерывно эту устойчивость разрушает. Для восстановления баланса необходимо психологическое усилие, переход к иному уровню согласования, к «новому счастью».

То есть, человек принципиально не конгруэнтен. Он не соответствует самому себе. В каждое последующее мгновение он уже не такой, каким был до этого. И потому счастье, к которому он стремится, рассеивается как мираж при первом же дуновении. Это — фундаментальное противоречие человеческого бытия. Счастья можно достичь, но его нельзя удержать. Оно онтологически неуловимо. Его можно прозреть, его можно почувствовать, к нему можно даже притронуться, дотянувшись с пика эмоций, но оно тут же стечет сквозь пальцы, распадется, исчезнет, оставив лишь воспоминание об утрате.

Человек обречен вечно стремиться к тому, что ему недоступно.

Формально это противоречие пытались преодолеть религии. Рассматривая мир земной как мир скорби, как юдоль страданий, кои либо даны за грехи, либо предначертаны свыше, они предъявляли взамен мир принципиально иной — мир, где человек гарантированно обретал вечно недостижимое счастье. Рай мог называться по-разному: Валгалла, Асгард, Царство Божие, Место Счастливой Охоты, Будущее, Империя, Коммунизм, он мог иметь разный ландшафт — в виде райских садов, изобилующих неземными плодами, в виде бескрайних равнин, где бродят стада бизонов, в виде пиршественных анфилад, в виде сияющих хрустальных дворцов, однако это был мир, который полностью соответствовал стремлениям человека, мир, где человек мог быть счастлив.

Рай был первой воображаемой (виртуальной) вселенной, созданной неудовлетворенным сознанием.

К тому же религии предлагали достаточно простой механизм достижения этого мира: праведная жизнь (что бы ни понималось под ней в ту или иную эпоху), вера, соблюдение определенных обрядов.

Для своего времени это был грандиозный мировоззренческий переворот. В частности, в той ветви глобальной цивилизации, которая называется «европейской», изменилась вся система координат. Рай внезапно оказался не в прошлом, безнадежно утраченный под именем Золотого века, он оказался в будущем, которому еще только предстояло осуществиться. Отныне человек, по крайней мере «человек европейский», обрел цель, обрел мистическое предназначение, обрел «сюжетное время», соединившее зримым путем «землю» и «небо». Жизнь его преисполнилась смысла.

И тем не менее, мир этот обладал существенными дефектами.

Во-первых он был, говоря языком современности, не верифицируем, он был не демонстративен, его наличие не мог подтвердить никакой хитрый эксперимент. Нельзя было «заглянуть» в этот мир, убедиться в его привлекательности и потом вернуться обратно в земную жизнь. Во всем, что касалось рая, человек должен был полагаться на профессиональных посредников: жрецов, священников, медиумов, ученых, политиков. Представление о «мире ином» держалось исключительно на доверии. А во-вторых, рай был доступен лишь после смерти, только за гранью, за сценой физического существования человека. Редкие случаи вознесения на небо живым не могли стать общим правилом.

Возникал не менее трагический парадокс: чтобы достичь счастья, человек должен был умереть. Он должен был прекратить мучительное земное существование и обрести принципиально иной, трансцендентный статус. Переход был анизотропен. Войти в «мир небесный» можно было не физически, а только духовно.

Это подтвердили и неудачи с многочисленными попытками инсталлировать «будущее» в земную реальность — начиная от сект раннего Средневековья, упорно осуществлявших на практике заповеди христианства, и заканчивая грандиозным социальным экспериментом в СССР: коммунизм, вопреки всем его «научным» обоснованиям, был тем же мистическим раем, только переведенным в светский формат.

Впрочем, крушение социальных инсталляций понятно. Идеал — это возгонка реальности, ее метафизический дистиллят. Он очищен от обертонов, тех мелких «неправильностей», которые и составляют собственно жизнь. В нем отсутствуют микроэлементы, поддерживающие бытийный метаболизм. Рыба в дистиллированной воде погибает. Человек, попавший в условия идеала, начинает немедленно задыхаться от отсутствия жизни. Примечателен в этом смысле опыт Парагвая ХVII–ХVIII вв., где иезуиты в течение полутора сотен лет строили идеальное Католическое государство: аборигены, индейцы, вынужденные соблюдать все религиозные нормы, были в результате поставлены на грань вымирания. У них начисто пропадал интерес к жизни. Такую же утрату витальности, астению, утрату «желания жить» продемонстрировала и «эпоха зрелого социализма» в Советском Союзе.

Видимо, нет ничего опаснее воплощенного идеала.

Тем не менее, главное было сделано. Миф о «земле блаженства» утвердился в сознании человечества. Правда, пока это был только миф, и подобен он был древним географическим картам, основанным на самых фантастических домыслах: за границами Ойкумены лежала Страна песьеголовых людей, а за ней, охраняемая чудовищами, — Страна Офир, полная золота.

И все же миф этот постоянно будоражил воображение. То сильней, то слабей разгорался он на горизонте истории. Он свидетельствовал: есть нечто, находящееся за гранью реальности, нечто такое, с чем не сравнимы все прелести мира.

Переворачивались страницы эпох. Обыденные, обжитые пределы утрачивали притягательность.

Песни сирен, обещающие блаженство, заставляли смельчаков поднимать паруса и устремляться из скудного благополучия в пугающую неизвестность.

На подступах к раю.

Одной из примет новой эпохи стали студенческие революции конца 1960-х — начала 1970-х годов. Вспыхнули они, казалось бы, из-за с пустяков: студентам одного из парижских предместий запретили оставаться в общежитии на ночь у своих подружек. Эффект превзошел все ожидания. Как будто искра упала на колоссальный взрывчатый материал. Студенты начали захватывать учебные заведения, громить аудитории, изгонять из них профессоров, организовывать митинги, демонстрации, строить баррикады, вступать в схватки с полицией, или в других версиях — образовывать коммуны, контркультурные группы, экзотические секты, сообщества, да просто своим поведением и даже внешним обликом — майками, длинными волосами, гитарами, татуировками — шокировать благонамеренных граждан.

Пожар охватил практически всю Западную Европу и США, перекинулся даже на Азию, где произошли массовые студенческие волнения в Пакистане, прокатился по странам социализма эхом «Пражской весны» и развеял все иллюзии послевоенного мира.

В действительности, эта загадочная эпидемия, не признававшая никаких границ, в была, как понятно теперь, явлением закономерным.

К середине ХХ века, помимо классических социальных классов, производительных и гуманитарных, интересы которых за предшествующие столетия были институционально оформлены, в индустриальном обществе образовалась принципиально новая страта — молодежь, тут же властно потребовавшая себе места под солнцем.

Юность — это феномен нашего времени.

И в эпоху античности, и в Средневековье, не говоря уже о более ранних периодах развития цивилизации, человек знал только три возрастных статуса: детство, взрослое состояние и, если повезет, старость. Это было отражено и в знаменитой загадке Сфинкса: кто ходит утром на четырех ногах, днем — на двух, вечером — на трех? Младенец, взрослый человек, старик, опирающийся на палку. Возраст юношества, как видим, был в этих координатах не предусмотрен.

Экономический уровень общества в те времена был таков, что не мог обеспечивать стратегические гуманитарные инвестиции. На счету была каждая пара рабочих рук, и ребенок, едва повзрослев, был обязан включаться в ту или иную хозяйственную деятельность. Достаточно вспомнить уклад традиционных русских семей, где дети уже с четырех-пяти лет должны были присматривать за младшими братьями, сестрами, исполнять несложные работы по дому, на огороде, а чуть позже — выходить в поле вместе со взрослыми. Это было общей цивилизационной картиной. Знаменитые Европейские университеты Средних веков, частично аккумулировавшие молодежь, ситуацию изменить не могли: их насчитывались единицы.

Только в середине ХХ века, когда, с одной стороны, была осознана коммерческая ценность образования, а с другой, общество обрело достаточно средств, чтобы целенаправленно поддерживать обучение через систему стипендий, грантов, кредитов, главное — за счет семейных доходов среднего класса, высшее образование стало явлением массовым: появилось множество молодых людей, единственной обязанностью которых являлось приобретение знаний.

Причем — важный фактор: это было первое поколение в истории человечества, которое массовым образом вырвалось из-под опеки семьи, перейдя из патриархального быта, не менявшегося веками, в аудитории, кампусы, библиотеки, студенческие лагеря, поколение, начавшее получать сведения о мире, о его приоритетных ценностях не от родителей и священника, а из газет, радио, телевидения, друг от друга. Были сняты все ментальные фильтры, традиционно упорядочивавшие информацию. Новые идеи, провозглашавшиеся многочисленными оракулами и распространявшиеся, благодаря средствам массовой информации, с фантастической быстротой, проникали в сознание вне каких-либо адаптирующих механизмов. Ничего удивительного, что пассионарный материал, каким всегда является молодежь, вспыхнул с необычайной силой.

На самом деле ситуация была еще острее. Именно во второй половине ХХ века индустриальное общество, внешне достигшее необычайных успехов, на самом деле вступило в период своего завершения. Старая механика бытия, опиравшаяся в основном на физическое (материальное) производство, была выработана, а механика новая, которая позже будет названа когнитивной (информационной), только еще пробивалась из-под напластований прежних традиций.

Фактически начался очередной фазовый переход: длительная разборка и переналадка всех прежних социально-экономических отношений. Это, в свою очередь, повлекло смену мировоззренческой парадигмы. В частности, предельное выражение получила философия либерализма: ставка теперь делалась не на классическую семью, где муж работает, добывая средства к существованию, а жена ведет хозяйство и воспитывает детей, но — на свободную личность, которая сама выбирает себе поле деятельности. Офисный характер труда, начавший складываться в среде новых коммуникаций, позволял привлекать к нему не только женщин, но и вообще молодежь, обретавшую таким образом раннюю экономическую самостоятельность.

В координатах истории это была новая Реформация, новая революция, вызвавшая к деятельности новые социальные силы. Однако поскольку вовремя этот грандиозный поворот отрефлектирован не был, поскольку не была наработана опережающая социальная философия, которая могла бы придать спонтанной пассионарности позитивный характер, то и всплеск молодежной активности выразился исключительно в отрицании. Характерны популярные лозунги тех лет: «Будь реалистом, требуй невозможного!», «Запрещается запрещать!». «Занимайся любовью, а не войной!». Эта романтическая схоластика не могла быть облечена ни в какие социальные формы.

Тогда же были предприняты и попытки нормализовать этот спонтанный протест. Президент США Джон Кеннеди, пришедший к власти не в последнюю очередь именно благодаря голосам молодых, выдвинул идею «Корпуса мира» — объединения добровольцев, готовых работать в отстающих регионах планеты, способствуя продвижению туда прогресса и демократии. Нравственный капитал Соединенных Штатов, проценты с которого они стригут до сих пор, был накоплен именно в этот период. С другой стороны, Советский Союз, где реализовать большие мобилизационные сценарии было значительно проще, конвертировал пассионарный порыв молодежи в осуществление гигантских проектов — по освоению целинных земель, по строительству крупнейших электростанций, по прокладке стратегических железных дорог. Китай, в свою очередь, содрогался в судорогах «культурной революции»: энергия нового поколения была использована для достижения политических целей.

Заметим, что во всех случаях это были попытки решить проблему в рамках «продолженного настоящего: направить избыточную социальную энергетику исключительно в физическое пространство. О существовании метафизических континентов, о возможности продвижения «по вертикали», в космос гуманитарных идей, ни советские, ни западные, ни восточные идеологи не подозревали. В результате «революция сознания», необходимая новому времени, осталась не завершенной.

Ситуацию усугубило то, что в индустриальном обществе, сознательно усваивавшем опыт истории, уже существовали достаточно мощные социальные механизмы, демпфирующие аномалии. По выражение одного из западных культурологов, бунт молодежи закончился в тот момент, когда ряд фирм наладил массовый выпуск футболок с символикой революции. Протест превратился в коммерцию, что позже выразилось в мещанском «актуальном искусстве», эксплуатирующем формальную новизну, лидеры революции, бунтари, стали благопристойными членами Европарламента, а у родителей-хиппи, мечтавших о любви и свободе, выросли дети-яппи, грезящие о топ-менеджменте и сверхдорогом потреблении. И это тоже «было уже во временах, бывших прежде нас».

Формально, молодежное движение захлебнулось. Оно не сумело вывернуть мир наизнанку, как это делали прежние социальные революции. И вместе с тем, хоть это было осознано далеко не сразу, оно имело чрезвычайно важные методологические последствия. Экспонирование маргиналий, произведенное столь масштабным путем, предъявление социуму экзотических норм бытия, отличающихся от общепринятых, утвердило право каждого человека жить, как он хочет. «Личная реальность» полностью высвободилась из-под гнета реальности коллективной, что мировоззренчески и было закреплено доктриной мультикультурализма. Началась постепенная социализация маргиналов: обретение ими тех же гражданских возможностей, что и нормативное большинство. Изменилась суть демократии. От защиты прав большинства, чего требовали все предшествующие революции, общество перешло к защите прав разного рода меньшинств, что позволило экспериментально опробовать самые необычные стратегии существования.

Началось то, чего никто предвидеть не мог: массовая эмиграция молодежи за горизонты обыденного, бегство в метафизический мир, в пространство психоделических сновидений, создаваемых галлюциногенами.

Собственно, тогда же были опробованы и более привычные технологии. С того момента, как группа «Биттлз», являвшая кумиром нового поколения, обратилась к индийскому мистицизму, впрочем проникавшему в Англию уже более ста лет, и прошла индоктринацию у гуру Махариши, восточные духовные практики приобрели на Западе необыкновенную популярность. Образовалось множество групп, сект, общин, исповедующих самые различные эзотерические учения.

Восточная религиозная философия оказалась столь притягательной еще и по той причине, что она, в отличие от западного духовного опыта, стремящегося к гармонии бытия в основном за счет преобразования мира, что подразумевает, в свою очередь, колоссальный деятельностный масштаб, предлагала достичь того же за счет преобразования человека. Поле личной активности таким образом резко сужалось. К просветленности, к высшему духовному совершенству можно было подняться еще при жизни. К тому же духовный путь Запада был ориентирован большей частью на книгу. Он требовал специфических индивидуальных усилий по переводу «мертвых» книжных понятий в координаты личной реальности. А на Востоке традиционно велика была роль учителя, роль наставника, согласующего личность ученика и реальность вероучения. Это обеспечивало восточной эзотерике больший популистский потенциал.

И все же наркотики были проще. Они не требовали от человека никаких духовных усилий вообще. Они полностью соответствовали «технологическому» духу времени: нажал кнопку — получил результат. Прикладное трансцендирование, выход за пределы «объективной реальности» превратился рутинную техномагию: он стал доступен практически каждому. А кроме того, в отличие от чисто духовных практик, наркотики давали реципиенту еще и физическое наслаждение — настолько острое, что человек, испытавший его, как правило, уже не мог от этого отказаться. Тот же Джордж Харрисон, один из группы «Биттлз», вспоминал: «Это было так, словно я до тех пор никогда ничего не пробовал, не говорил, не видел, не думал и не слышал по-настоящему»2.

Наркотики стали обыденной субкультурой Запада. Тем более, что стремление человека к счастью, согласно Декларации о независимости США, входит в число его неотчуждаемых прав. А галлюциногены, производство которых с тех пор начало приобретать промышленные масштабы, видимо, помогли осознать непреложный факт: метафизическая реальность может быть привлекательнее реальности объективной, «личный рай» достижим, ворота в него открыты, человек — вовсе не раб тесного земного мирка, существуют пути, выводящие его из юдоли скорби.

Правда, эти пути, как показал опыт, ведут к еще большим страданиям: человек попадает в зависимость от наркотика и разрушается в своей физической ипостаси. Тем не менее, сведения о «земле блаженства» обретали все большую достоверность. Уже было множество «путешественников», высадившихся на тех берегах и принесших по возвращении весть о том, что рай действительно существует.

Что же касается платы, то она не казалась чрезмерной. Участь первопроходцев трагична во все времена. В утлых суденышках, не имея надежных лоций, плывут они к загадочным берегам и часто гибнут уже в полосе прибоя. Они пропадают в бескрайних лесах, тонут в болотах, страдают от голода и болезней, неведомых медицине.

Однако они прокладывают дорогу другим.

Студенческие революции 1960-х — 1970-х годов обозначили контуры нового материка, прежде неизвестного человечеству. Новые необозримые земли начали проступать из тумана.

Первые шаги к раю уже были сделаны.

Теперь наступал период его последовательного освоения.

Прошлое, будущее, настоящее.

Экспансия человечества в виртуал, вторжение его в искусственную вселенную, созданную исключительно воображением, помимо технологического, компьютерного обеспечения было подготовлено двумя фундаментальными мировоззренческими прорывами, совершенными в середине ХХ века.

Во-первых, в этот период была осознана разница между существованием и реальностью, между собственно бытием и нашим представлением о нем, выраженным различными формами знания. Конечно, эта идея присутствовала еще у Платона, сравнивавшего видимый человеку мир с танцем теней на стенах пещеры, однако лишь недавно стало понятным, что помимо научного знания, претендующего на «объективность» и главенствовавшего в европейском сознании, начиная с периода Просвещения, почти четыреста лет, существует знание художественное и трансцендентное, отражающее те стороны бытия, которые аналитике недоступны. Все эти формы познания пересекаются, но, разумеется, не сводимы друг к другу. Ни одной из них недостаточно для адекватного отображения мира. Лишь в своей совокупности, в своем интегративном единстве они создают картину, более-менее отвечающую требованиям полноты бытия. Необходимо было понятие, схватывающее данную совокупность, «переакцентирующее мышление с научного познания и социального опыта на… формы символической жизни… Таким понятием и является понятие реальности»3.

Более того, поскольку описание реальности в любой из гносеологических форм дается через язык и поскольку его производит исследователь, опирающийся еще и на личный опыт, то любая реальность, как бы объективизирована она ни была, представляет собой «авторский текст», могущий не совпадать с «текстами» других «авторов». Причем под «автором» мы, естественно, понимаем не только отдельную личность, способную к интеграции бытия, но и социальный (исторический) коллектив, продуцирующий собственное «бытийное изображение». Так возникают реальности разных цивилизационных типов: «западная реальность», «восточная реальность», реальности — «исламская», «буддийская», «христианская». Или же на более частных онтологических уровнях — реальности социальных групп, корпораций, гражданских объединений, доменов, семей. Наконец, точно так же, путем «авторского» прочтения бытия, возникает элементарная единица социального космоса — личная реальность, присущая каждому человеку.

В этом смысле само начальное бытие, «физика мира», порождающая когнитивные отражения, обретает статус одного из видов реальности.

То есть, реальность как онтологический синтез науки, культуры, религии, как объединение личного и коллективного опыта в единой картине является относительной: может существовать множество подобных картинок, нет критериев для выделения одной из них в качестве «истинной».

Апогеем данной мировоззренческой трансформации стала философия постмодерна, провозгласившая равнозначность всех познавательных форм. Опыт личности в этих координатах стал сопоставим с опытом коллектива, он приобрел ту же бытийную ценность, те же онтологические права. Глобальная онтология европейской цивилизации была таким образом размонтирована. Она превратилась в набор личных реальностей, в кластер, скрепляемый лишь формальными поведенческими нормативами. Причем переход из одной личной реальности в принципиально иную мог совершаться в этих условиях практически без усилий. Человек из убежденного коммуниста мог за короткое время стать пламенным либералом, из католика превратиться в буддиста или приверженца какой-нибудь экзотической секты, из традиционалиста — в новатора или наоборот. Опиравшаяся на ясные мировоззренческие постулаты картина новой европейской реальности стала зыбкой и неопределенной.

А во-вторых, что тесно связано с представлением о реальности, к середине ХХ века была осознана вероятностность мира вообще. Собственно, уже аналитическая механика начала ХIХ столетия, порожденная в свою очередь механикой Ньютона, рассматривавшей вселенную как сложный, но познаваемый механизм — этакие часы, где каждая деталь находится на своем месте, — начала говорить о «виртуальных перемещениях» — траекториях тел «возможных», но не реализуемых, что однако не мешало рассчитывать их, например в баллистике, так же, как и «настоящие» перемещения4. Следующим этапом было появление нелинейных геометрий: Лобачевского, Римана и некоторых других, геометрий, первоначально выглядевших сугубо умозрительными математическими построениями, однако с появлением теории относительности Эйнштейна обретших несомненное физическое содержание. Геометрия самого мира внезапно оказалась множественной. Вселенная, как выяснилось, могла быть выражена разными пространственными моделями. Отсюда был всего шаг до множественности измерений: мир представлялся развернутым по пяти, семи, одиннадцати координатным осям, впрочем как, равно, и по бесчисленному их количеству, а знакомая нам из классической физике «трехмерная геометрия» являла собой лишь антропологическую редукцию, вынужденное упрощение: количество координат, максимально воспринимаемых человеком.

Главный рубеж, однако, был преодолен квантовой физикой. Двойная, корпускулярная и волновая, природа элементарных частиц, принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому невозможно «классическое» одновременное определение у таких частиц скорости и локализации, и прежде всего наличие в микромире особых виртуальных частиц, существующих «не вещественно», а только во взаимодействии, привело к выделению новых онтологических статусов. Стало возможным говорить о «недовоплощенной реальности», о «недореализованном существовании», которое обналичивается исключительно наблюдателем, о том, что допустима некая особая «реальность без сущности»5. Под таковой, помимо собственно виртуальных частиц, понималась еще и энергия, проявляющаяся лишь «в действии», а не «сама по себе»5. В 1957 г. вышла знаменитая статья Х. Эверетта, утверждавшая, что мир (вселенная) расщепляется при каждом квантовом переходе. Тем самым допускалась уже не умозрительная, а физическая множественность миров, где реализуются все теоретически возможные состояния. И хотя несколько позже эта глобальная множественность вселенных была сведена научным сознанием до множественности «малых миров», до множественности микроскопических ситуаций6, «траектории» которых по мере приближения к «максимальным мирам», то есть к нашему миру, испытывают тенденции к слиянию и упорядоченности7, взгляд на бытийную аксиоматику полностью изменился. Стало ясно, что мир вырастает из принципиальной неопределенности, что его онтологическая фактура в значительной степени вероятностна и что существующая конфигурация осознанного бытия — «реальность» — лишь одна из возможностей, реализованных человеком.

Более того, физическая неопределенность (вероятностность) микромира непрерывно транслируется им на более высокие уровни бытия, в свою очередь, порождая когнитивную неопределенность (вероятностность) макромира, делая вообще невозможной его единственную «истинную» интерпретацию.

Интересно, что данная особенность мира проступила и в других гносеологических координатах. В 1965 г. английский писатель Джон Фаулз заканчивает роман «Волхв» (замысел которого, впрочем, относится еще к началу 1950-х гг.8), где герой, запутавшись в инсценировках, не может отличить искусственную реальность от подлинной. И в том же 1965 г. завершает работу Второй Ватиканский собор (идеологически, впрочем, также подготавливавшийся заранее), где впервые в истории христианства было официально провозглашено, что спасение души обретут не только католики, приверженцы Римско-Католической церкви, но и все верующие в единого бога. То есть — православные, протестанты, мусульмане, иудаисты. Тем самым подразумевалась множественность путей спасения.

Это был колоссальный мировоззренческий поворот. Представлявшаяся до сего момента незыблемой простая, «механическая» реальность традиционной культуры, пропитываясь неопределенностью, стала растворяться будто сахар в воде. Внятный монолог, сформированный еще эпохой Модерна, начал превращаться в какофонию разнообразных «версий».

Прежде всего была осознана вероятность истории. Собственно, на это указал еще О. Шпенглер в «Закате Европы», утверждая существование множества равнозначных «цивилизационных миров». А уже в наше время «европейская версия» всемирной истории, концентрировавшая все основные события вокруг ограниченной группы западных стран, размывается как «восточными версиями» — индийской, китайской, японской, так и «южными», мусульманскими, в координатах которых история меняет свой облик. Прошлое стало непредсказуемым. Причем не только в России, где буквально на глазах одного поколения оно из сугубо «советского», окрашенного в коммунистические тона, превратилось в сугубо «демократическое», то есть оценивающее те же самые факты совершенно иначе, но и в Европе, и в США, где монохромная оптика «бремени белого человека» сменилась фасеточной пестротой той же доктрины мультикультурализма.

Теряют «твердость» даже очевидные факты. Подвергается сомнению, например, смерть императора Александра I в Таганроге, гибель Жанны д’Арк на костре в Руане заслоняется легендой о ее чудесном спасении, а миллионы поклонников популярного сейчас детектива «Код да Винчи» искренне верят, что Иисус Христос был женат на Марии Магдалине — потомки их, образовавшие династию Меровингов, якобы здравствуют до сих пор.

Выражением вероятностного потенциала прошлого, его «скрытых» возможностей, не осуществленных в силу достаточно случайных причин, стали не только фантастические романы, написанные в жанре «альтернативной истории», такие как «Павана» Кита Робертса, где «Непобедимая армада» выигрывает морское сражение у англичан, в результате чего возникает громадный Католический мир9, или «Иное небо» Андрея Лазарчука: немцы побеждают во Второй мировой войне и образуют «демократический» Третий Рейх в составе Германии и России10, но и серьезные исторические исследования, посвященные «другому» ходу событий: вторжению Гитлера в Англию11, переходу Ближневосточного противостояния в «горячую фазу», советско-китайской войне, победе СССР в Афганистане12.

История начала терять четкий рельеф. Не случайно многие американские школьники и студенты считают, что противниками США во Второй мировой войне были не только Германия и Япония, но и Советский Союз.

Одновременно с вероятностностью прошлого была осознана вероятностность будущего. Оно уже не представлялось однозначно определенным, в виде «продолженного настоящего» — экстраполяции имеющихся тенденций на несколько лет/десятилетий вперед. Будущее рассматривалось теперь как набор весьма неопределенных возможностей, из которых будет осуществлена только одна. Говоря языком синергетики, основывающейся, в свою очередь, на теории неравновесных систем, реальность при переходе от настоящего к будущему находится в настолько неустойчивом состоянии, что вывести ее к тому или иному аттрактору (конечной структуре) может любое случайное отклонение. А поскольку подобных случайностей необозримое множество — они непрерывно транслируются из микромира людей в макромир социума (истории), — то и «вычислить» конкретное будущее нельзя, оно все равно окажется не таким, как предполагалось. Это повлекло за собой целую методологическую революцию: методы «нормативного прогнозирования», методы классического планирования, предполагающие строгую логику и точный расчет, сменяются сейчас методами сценирования и стратегирования, методами «сюжетного построения», определяющими не столько итог, сколько следование в заданном направлении. Такое неожиданное воплощение максимы Эдуарда Бернштейна о том, что «движение — все, конечная цель — ничто».

И, наконец, на рубеже истекшего тысячелетия была осознана вероятностность настоящего. Собственно, иначе и быть не могло: являясь по своей сути пересечением прошлого с будущим, тем срезом временного потока, где происходит «очеловечивание» бытия, настоящее обязано было воспринять их фундаментальные качества.

Причем вероятностность настоящего заключается не только в одномоментном существовании разных реальностей — научной и религиозной, «китайской» и «американской», по-разному, через разную оптику считывающих текущую онтологию, — но и в наличии внутри каждой из них реальностей «теневых», потенциальных возможностей, «алчных демонов небытия», жаждущих воплощения.

Здесь уместна аналогия с шахматами. В любой позиции, за исключением очень уж специфических, существует обычно целый набор вариантов для продолжения. Многие из них равнозначны: выбор объясняется лишь психологическими особенностями игрока. Однако воплощен из всех вариантов будет только один. Остальные так и останутся непроявленными, нереализованными, впрочем обретающими краткое (виртуальное) бытие при последующем анализе партии.

Наличие «теневых реальностей» в настоящем разрыхляет его, делает смесью возможностей. Ни одна из них в текущий момент не является окончательной, а все вместе они создают единство неопределенности.

В общем, настоящее стало таким же условным, как прошлое или будущее. Оно — и, видимо, навсегда — утратило статус фиксирующей онтологии. Изменения в микроструктурах нашего бытия стали необратимыми. Как память детства и юности растворяется почти без следа во взрослом сознании, так привычный нам мир, прежде «незыблемая» реальность, начинает сейчас растворяться во всепроникающем виртуале.

Третья реальность.

Обратим внимание на следующую особенность мироустройства. Виртуал, в данном случае понимаемый как кредитность, изначально входит в состав любой экономики. Затраты на производство любого товара производятся раньше, чем будет получена (или не получена) прибыль от его реализации. Это, в свою очередь, означает, что расчетный эквивалент экономики (деньги), в какой бы форме он в разные эпохи ни выступал, всегда должен быть больше, чем его физическое (товарное, фондовое) соответствие.

В экономиках низкого уровня — охотничье-собирательских, примитивно-сельскохозяйственных — эта кредитность покрывалась самой природой. Человек изымал ресурс, создаваемый животным и растительным миром. Однако чем больше увеличивались сложность и масштаб производства, чем больше появлялось в нем затратных, «непроизводительных областей»: научных, управленческих, социальных, образовательных, тем большее количество денег требовалось для его первичного финансирования. Кредитность мировой экономики исторически возрастала, что порождало, с одной стороны, инфляцию, которая время от времени принимала угрожающие размеры, а с другой — потребность во все новых и новых ресурсах. Простая экспансия — колониальная, неоколониальная — удовлетворить эту потребность уже не могла. Столкнувшись в эпоху глобализации с ограниченностью планетарных пределов, западная, наиболее динамичная экономика устремилась в семантическое пространство. В конце ХХ века началось интенсивное освоение ресурсов виртуального мира.

Характерна в этом смысле эволюция самих денег. Из просреднического инструмента, «знаменателя экономики», сопрягающего собой разные группы товаров, они сначала превратились в богатство, имеющее отчетливый социальный статус, затем — в капитал, «деятельностное богатство», стремящееся увеличить себя через участие в торговле и производстве, далее деньги стали финансами, самостоятельным сектором экономики, господствующим над остальными, и наконец обрели современную «электронную форму», достигнув уровня самодовлеющей сущности.

Ведь экономика по сути очень проста. Она подчиняется единственному закону: минимизация трат, максимизация прибыли. Этот вектор реализуется в течение всей истории человечества. И если из процесса получения прибыли можно исключить такой медленный и затратный этап, как собственно производство, то цикл образования денег замкнется в самом себе.

В виртуализирующейся реальности деньги отрываются от производства. Наибольшую прибыль, как отмечают исследователи, сейчас приносит не развитие перспективных хозяйственных отраслей, а быстрые финансовые стратегии, мгновенно оборачивающие капитал: игра на курсах валют, ценных бумаг, рекламная деятельность, многоходовые маркетинговые операции. То есть, деньги вкладываются не в реальное производство, а только в деньги. При этом увеличения материальной стоимости в экономике — знаний, фондов, товаров — не происходит, зато наблюдается непрерывное возрастание денежной массы. Причем, не будучи напрямую связанной с каким-либо «физическим «производством, не имея корней, внедряющих ее в конкретное экономическое бытие, эта колоссальная масса ничем не обеспеченных денежных знаков, используя сверхпроводимость коммуникационных сетей, созданных Интернетом, свободно перемещается по всему миру. По аналогии с культурой «современных кочевников», о которой писал Жак Аттали13, электронные деньги можно назвать «кочевым капиталом». Такой капитал буквально силой вторгается в области повышенной экономической выгоды, сжирает сверхприбыль, которая возникает, как правило, спекулятивным путем, а затем уходит за горизонт, оставляя после себя истощенную, астеническую экономику.

Ограничивающий формат в этом процессе отсутствует. Ситуация здесь напоминает «циановый кризис», связанный с появлением на заре эволюции сине-зеленых водорослей. Также, не имея естественных ограничителей, которые останавливали бы их рост, микроскопические водоросли заполонили тогда мировой океан, сожрали почти весь кислород и задохнулись сами, надолго отравив воды и атмосферу. Только после этой глобальной экологической катастрофы, уничтожившей тогдашнюю «биологическую реальность», жизнь смогла двинуться дальше.

Виртуализирующуюся экономику можно охарактеризовать как симулякр — термин введенный Ж. Бодрийяром14, чтобы обозначить феномены, имитирующие реальность. Симулякр обладает всеми чертами реальности, кроме одной: подлинной «физической» реальностью он не является. Он представляет ее в условном, знаковом, символическом виде, претендующем вместе с тем на статус подлинности.

В современной среде имитируются все стороны жизни. Производство, образующее собой основную массу реального бытия, начинает в условиях виртуала ориентироваться не на создание новых товаров, то есть не на прогресс, а на условную модернизацию, имеющую сугубо косметическое значение. Немного меняется дизайн товара, его упаковка, добавляются одна-две новые функции, в действительности, быть может, потребителю вовсе не нужные, и результат этих манипуляций предлагается уже как новый продукт. Это особенно хорошо иллюстрирует рынок сотовых телефонов, где «новые поколения» аппаратов сменяют друг друга с головокружительной быстротой. Затраты здесь ничтожны, прибыль — максимальна. Продается не столько новый товар, сколько новый образ его. Идет интенсивное, целенаправленное продвижение символов. А потому главным в потребительской экономике постиндустриальной эпохи становятся не реальные мощности фирмы, не ее креативный потенциал, а только их рыночное представительство — бренд. Фирма может обладать ничтожными производственными активами, но при этом «держать» на рынке целый сектор продаж. Бренд привлекает деньги сильнее, чем здания, оборудование и квалификация.

Это в свою очередь ведет к виртуализации потребления. Пользователь точно так же приобретает уже не столько товар, сколько рекламный образ его, сопровождаемый многочисленными аллюзиями. «Какой-нибудь напиток — это не просто утоление жажды, это возможность вдохнуть аромат джунглей, обменяться влажным поцелуем с возлюбленной, видеть море сквозь призму пенистого бокала»15. И также вместе с каким-нибудь незамысловатым продуктом «покупается» «домик в деревне», «семейный уют», «первенство», «энергия совершенства», «уверенность в своих силах». Имитация, красочный симулякр вытесняет собой реальность.

Лучше всего это явление выражено в политике. Политика как цивилизованная форма борьбы за власть уже изначально представляла собой резко символизированную область деятельности, область декларативного позитива, область торговли идеологическими ярлыками. Отрыв значащего от означаемого здесь всегда был очень велик. Однако сейчас процесс достиг своей крайности. В виртуализированной реальности, где условность критериев гиперболически возрастает, начинается уже не борьба идей, идеологий, социальных программ, понимание которых требует определенных усилий, «идет борьба образов — политических имиджей, которые создают рейтинг… Реальные личность и деятельность политика необходимы лишь в качестве «информационных поводов»… Политика ныне творится в РR-агентствах, в телестудиях и на концертных площадках… Именно более привлекательный имидж молодых, раскованных, эмоциональных Б. Клинтона, Т. Блэйра, Г. Шредера стал решающим фактором их побед… над обладавшими традиционными ресурсами власти и правившими экономически благополучными и социально стабильными странами Дж. Бушем, Дж. Мейджором, Г. Колем»16. Добавим, что о том же свидетельствуют триумфальные успехи актеров: Р. Рейгана — на выборах президента США, А. Шварценеггера — на выборах губернатора Калифорнии, М. Евдокимова — на выборах губернатора Алтайского края.

Аналогичная трансформация происходит и с политическими образованиями. Тот же исследователь информационного общества пишет: «Партии, возникавшие как представители классовых, этнических, конфессиональных, региональных интересов, превратились в «марки» — эмблемы и рекламные слоганы, традиционно привлекающие электорат. Там, где «марка» — давняя традиция, атрибуты образа «старых добрых» либералов, социал-демократов или коммунистов старательно поддерживаются, даже если первоначальные идеология и практика принципиально изменились… Там, где «марка» отсутствует, партии и движения формируются, объединяются и распадаются с калейдоскопической быстротой в стремлении найти привлекательный имидж»16.

Изменения охватывают собой практически весь социум. Социальные институты, ранее образовывавшие наглядную структуру общества (государства) и создававшие таким образом «подлинную реальность», куда по необходимости вписывался гражданин, теперь, сместясь в виртуал, лишь имитируют деятельность, к которой они предназначены. С особой наглядностью это демонстрирует российская ситуация, где государство и без того ослаблено в силу недавних реформ: милиция здесь имитирует охрану правопорядка (в действительности став регулятором «теневых» экономических отношений), здравоохранение имитирует охрану здоровья (превратившись на самом деле в корпорацию по распределению «медицинских» денег), парламент имитирует законодательную работу, принимая законы, никак не связанные с реальностью (закон о страховании транспортных средств, закон о монетизации льгот), правительство имитирует демократические свободы (фактически, сдав власть касте чиновников). Сами либеральные реформы в России были в значительной степени виртуальны: они совершались в условном интеллектуальном пространстве, почти не имеющем сцеплений с реальностью.

В результате постиндустриальное общество превращается, по выражению Ги Дебора, в «общество спектакля»17, разыгрываемого на громадной сцене, в общество эмблем, ярлыков, позументов, костюмов, масок, в общество, где вместо принципа «быть, а не казаться», который пыталась осуществить культура Модерна, в полной мере реализуется противоположный концепт: «казаться, а не быть». Иными словами, оно превращается в общество клоунады, в общество, где имитация жизни важнее, чем собственно жизнь, в общество, где не имеет значения, есть бог или нет, существенно лишь, чтобы иконостас был выставлен в свет юпитеров и блестел от золота.

Инсценировка действительности приобретает тотальный характер. Даже такие социальные маргиналии как война, террор, бытовое насилие, встроенные в один визуальный ряд с фильмами и компьютерными игрушками, тоже становятся своего рода спектаклем, зрелищем для обширной аудитории. Зритель с удовольствием наблюдает, как красиво летят ракеты на вражеские объекты или как идет продвижение войск к столице очередной «империи зла». Реальность для него не отличается от игры. «Человек играющий», появление которого еще в 1938 г. предсказывал Й. Хейзинга, становится основным типом Нового времени. Это порождает чудовищную экзистенциальную безответственность. Если война (насилие) есть только игра, значит начинать и вести ее можно, не заботясь ни о каких последствиях. Спектакль/фильм/шоу закончится, трансляция будет выключена, зрители вернутся к привычной и безопасной жизни. Правда, режиссеры таких постановок не учитывают принципиальный факт: в отличие от фильмов и игр, виртуал онтологически сопряжен с породившей его реальностью. Виртуальное эхо может обрести разрушительное физическое бытие, что продемонстрировали и трагедия 11 сентября в США, и последующие теракты в Англии и Испании.

Симулякром, имитирующим реальность, становится и последний оплот разума — классическая наука.

С эпохи Просвещения и до настоящего времени, в общем, не подвергалось сомнению, что наука есть та сфера деятельности человека, благодаря которой возникает «объективное знание». То есть, знание, достоверно отражающее действительность, позволяющее выстраивать эффективные стратегии бытия. Предполагалось также, что информационные технологии, появившиеся во второй половине ХХ века, обеспечат как доступность всех знаний (мгновенный когнитивный контакт), так простоту обращения с ними. А это, в свою очередь, приведет к повышению «научности» мира, к его большей аналитичности, к возможности управлять меняющейся реальностью.

В действительности все оказалось с точностью до наоборот. Выяснилось, что информационные технологии, на которые возлагалось столько надежд, вовсе не создают новых знаний. Они лишь тиражируют уже имеющиеся — представляя их в бесчисленных версиях, скрывающих первоначальный источник. Критерии сортировки «по истинности» здесь очень условны, и потому Интернет, всего лет 10–15 назад представлявшийся чуть ли кладовой общечеловеческой мысли, превратился сегодня в синоним спекулятивной, низкокачественной информации, доверять которой нельзя. Даже изготовили на заказ дипломов, рефератов и сочинений пишут сейчас в своих объявлениях: «Не Интернет», то есть качественно.

Более того, переход к модельному знанию, то есть к знанию, абсолютизирующему концепт, виртуализовал внутренний механизм науки. «Наука сейчас — это не предприятие по поиску истины, а род языковых игр, состязание в манипулировании моделями научного дискурса… Академический статус становится функцией от образа компетентности, заслуживающей финансирования… образа, необходимого для успеха в конкурсах на получение грантов, стипендий для обучения за границей, заказов на консалтинговые услуги… Единственно научной, рациональной формой дискуссии становится нелогичная, неструктурированная, но эффектная презентация образа идеи или теории… Следование базовым нормам, направлявшим познавательные/исследовательские практики Модерна — факт, открытие, исследование, компетентность, — симулируется… Исполнение социальных ролей ученого, преподавателя, студента становится виртуальным»16.

Имитационный же характер культуры прекрасно иллюстрирует распространенное сейчас в России пение «под фанеру». Это когда исполнитель, представ перед многотысячной аудиторией, лишь открывает рот и совершает необходимые телодвижения, а в действительности через аппаратуру транслируется запись, сделанная ранее в студии. Любопытно, что публика, хорошо зная об этом, тем не менее воспринимает такой номер как «подлинный».

О том же свидетельствует и подмеченное культурологами появление в языке выражений «типа» и «как бы». Анализируя языковые конструкции «Приходили, типа ждали» или «Я как бы пришла», М. Виролайнен пишет, что «состоявшееся со всей очевидностью… обозначено «здесь»… как некий неопределенный вариант действия, как его смутное подобие… Очевидно, язык то ли фиксирует, то ли формирует какие-то бессознательные и тем более необратимые процессы»18.

Заметим, что виртуал присутствовал в человеческом бытии всегда. Символическая реальность, тотальный «текст», возникший как результат осознания человеком «данного мира», уже изначально содержал в себе некоторую условность, являясь не собственно бытием, а его «очеловеченным» отражением. Однако, представляя собой посредника между миром и человеком, демпферную среду, где осуществлялось их сопряжение, «реальность» была ограничена в своих гносеологических формах. Она не могла быть какой угодно, она представительствовала лишь как слепок «подлинного бытия», повторяя, пусть не всегда точно, его рельеф.

Развоплощение этого бытийного слепка, переход в «третью реальность», в необозримую вселенную виртуала, означает еще большее отчуждение человека от собственно бытия, от простого «физического существования», бывшего когда-то началом всему.

Чтобы жить в мире фантомов, чтобы ориентироваться в изменчивых виртуальных пейзажах, преобразующихся на глазах, человек должен обрести такие же, как у них, сущностные черты. Иными словами, он сам должен развоплотиться, виртуализоваться, стать чем-то иным, нежели до сих пор.

В новой реальности он должен обрести новую суть.

Исполнение желаний.

Инструментальным выражением третьей реальности стало искусство. Сказки и мифы древних эпох, передаваясь от поколения к поколению, создали устойчивое «пространство воображения», средневековый театр, соединив его с повседневностью, заселил разнообразными «типическими» персонажами, литература Нового времени транслировала туда реалистическую достоверность, а кинематограф, синтезировав и то, и другое, придал результату визуальную форму, воспринимаемую многомиллионной аудиторией. «Фабрика грез», потому и завоевала весь мир, что представляла зрителю жизнь, очищенную от реальности — где добродетель неизменно торжествовала, порок был наказан (во всяком случае, в популистских версиях кинопродукции), а риск, сопровождающий приключения, трагизм жизненных ситуаций, неизменно оставались условными, приводящими к счастливому завершению.

Вместе с тем «кинематографическая реальность» обладала существенными недостатками. Сколь бы сильное сопереживание она у человека ни вызывала, сколь бы ни был вовлечен в нее зритель, вплоть до отождествления себя с тем или иным персонажем, пройти сквозь экран, попасть в художественное измерение представлялось немыслимым: «мир грез» был надежно отделен от «мира обыденности». Кроме того, это была целиком заданная реальность: ее нельзя было трансформировать, на нее нельзя было повлиять, она создавалась исключительно автором, режиссером, зритель не имел в ней никаких прав. Он не мог заместить собою актера, не мог повернуть ход событий в ином направлении.

Этот недостаток до некоторой степени компенсировали ролевые игры, начавшие возникать в конце 1970-х — начале 1980-х гг. Они представляли собой самодеятельные театрализованные действа, где участвовали десятки, сотни, иногда тысячи человек, разыгрывавшие сюжеты, как правило, по произведениям жанра фэнтези.

Здесь был уже принципиально иной механизм сопряжения. В отличие от театра, литературы, кино, воспринимавшихся все же «со стороны», ролевые игры включали участников непосредственно в действие. Зритель сам становился актером, разыгрывающим спектакль, и получал соответствующую игровому сюжету роль: воина, мага, дракона, торговца, крестьянина. Причем исход игры не был заранее определен. Косвенно или прямо он зависел от усилий самих игроков. Вовлечение в искусственную реальность, здесь было настолько полным, что иногда возникала проблема обратной реконструкции личности: игрок по окончанию действа никак не мог освободиться от параметров роли. Недаром многие игры длились годами, а их участники, даже взрослея, упорно возвращались в те же игровые сюжеты. Жить в мираже было интереснее, чем в реальности.

Однако, повышая степень игрового включения, ролевые спектакли очевидно проигрывали искусству в качестве оформления. Строить подлинные декорации было дорого, и потому разметка игры оставалась, в основном, умозрительной: условные крестьяне пасли условных коров, условные торговцы обменивались условными деньгами и товарами, условные рыцари штурмовали условный замок, обозначенный на местности протянутыми веревками. Достоверность игрового пространства была очень низкой.

В результате по-настоящему ролевые игры развивались только в России, куда приход изобразительных компьютерных игр, поглотивших ролевиков на Западе, задержался примерно на двадцать лет и где исторически существовал опыт советских мистерий: митингов, празднеств, демонстраций, собраний, участники которых, искренне или вынужденно, исполняли определенные роли.

Истинный путь в виртуал указали лишь современные электронные игры, которые совместили художественность искусства и вовлеченность игрока (игроков) в действие с неопределенным исходом. Вспыхнувшие, как пожар, в начале 1980-х годов, они стремительно эволюционировали от примитивных «детских» рисунков, весь игровой сюжет которых был ограничен нажатием двух-трех клавиш, до настоящих, с подробно разработанным антуражем, художественных миров — средневековых, античных, современных, галактических, фэнтезийных. Причем траектория игрового движения была уже настолько сложна, что для ее успешного прохождения требовались навыки профессионала. Фактически, игры превратились в целые игровые вселенные, неисчерпаемые, как и положено вселенским мирам, в сюжетном многообразии. О привлекательности таких миров свидетельствует как появление «игровых сообществ» — объединений поклонников того или иного электронного действа, так и игровых наркоманов — людей, полностью выпадающих из реальности, проводящих дни, ночи, недели, месяцы в пространстве любимой игры.

Впрочем, эффект «выпадения из реальности» испытал, вероятно, каждый, кто когда-либо вызывал на экран хотя бы стаканчик «Тетриса».

Отсюда остается только шаг до настоящего виртуала.

Нет сомнений, что этот шаг будет сделан. Он не просто лежит в русле традиционного европейского миросознания, рассматривающего имеющуюся действительность лишь как материал для создания «лучшего из миров», но и взращивается тем философским гумусом, который накапливался в течение всего ХХ века.

ХХ век, по образному выражению одного из петербургских экономистов, был веком «сотворения миров»: «Человек, почувствовавший себя в известном смысле равным Богу… стал творить собственный мир, наряду с главным Творцом»19. На этом пути были созданы громадные политические миры — миры социализма, фашизма, либерализма, были созданы художественные миры — мир мультфильмов Диснея, фэнтезийный мир Толкина, был создан мир пластичного сюрреализма Сальвадора Дали, был создан наркотический мир Тимоти Лири, возникли экономические миры — кейнсианства, неолиберализма, социальные (общественные) миры, каждый имеющий собственную реальность: мир рекламы, мир потребления, мир консьюмеризма, мир франчайзинга. К началу третьего тысячелетия, благодаря успешной визуализации электронных игр, было осознано главное: источником текущего бытия — что бы под этим термином ни подразумевалось — является не бог и не природа, а сам человек. Человек сам способен сотворить свой собственный мир и существовать в нем столь же долго и полноценно, как и в «объективной реальности». Виртуальный материал, будучи абсолютно пластичным, предоставляет ему такую возможность. Из ничего, из цифровой пустоты, из бесплотного двоичного кода, ранее вызывавшего только скуку, человек может сотворить себе личный рай.

Что же касается практической стороны вопроса, то весь опыт исторического развития техносферы показывает: если перед человечеством возникает какая-либо техническая проблема, то рано или поздно решение ее будет найдено. Причем решение, разумеется, может оказаться парадоксальным, как это было, например, при переходе от гужевого транспорта к автомобильному, однако оно будет найдено обязательно, и технологическое обеспечение виртуала вряд ли явится исключением. Скорее всего оно быстро пройдет период различных «костюмов», более-менее реалистично имитирующих комплексы «естественных ощущений», проскочит эпоху вживленных чипов, транслирующих техническую периферию (компьютер, телевизор, телефон, Интернет) непосредственно человеку, и вступит в эру «тотального метакомпьютинга», когда включение в виртуал станет одной из обыденных функций сознания.

Человек с большей легкостью будет входит в виртуал, чем он сейчас входит в метро или достигает места работы.

Не следует считать это предположение чистой фантастикой. Достаточно вспомнить, что такой же фантастикой выглядел современный компьютер в середине прошлого века. Всего двадцать лет потребовалось ему, чтобы завоевать весь мир, и потому, вероятно, эра метакомпьютинга наступит раньше, чем высказывается в самых смелых прогнозах.

Главным здесь, конечно, станет вопрос о достоверности искусственного бытия. Обсуждая его в начале 1960-х годов, Станислав Лем полагал, что отличить искусственную реальность от подлинной будет довольно просто. Человек всегда сможет сказать, где он находится: в реальности или в виртуале. Однако в свете нынешних достижений виртуалистики, в свете проблем, выступающих сейчас на передний план, предлагаемые им «тесты на подлинность» выглядят, мягко говоря, немного наивными. Впрочем, это понимал и сам Лем, описывая, например, ситуацию, когда выход из виртуала, в свою очередь, является виртуальным. Зритель, возвращаясь из искусственного мира в реальность, «вдруг оказывается в самом центре ужасного катаклизма: дома рушатся, сотрясается земля, а сверху спускается громадная «тарелка», полная марсиан»20. Что происходит? Это взаправду или «сеанс» продолжается?

Уже сейчас становится ясно: при достижении виртуалом определенной художественной полноты отличить его от реальности «изнутри» будет нельзя. Единственная граница, разделяющая миры — знание самого человека о том, где он в данный момент пребывает. Однако, если это знание устранить, то виртуал для включенного наблюдателя станет настоящей реальностью. Фильм «Матрица» показал, как это будет.

И тут неожиданное прикладное значение обретает основной вопрос философии. Тот вопрос, который стоит на повестке уже не одну тысячу лет. Что первично — бытие или сознание? Чем является мир — объективной реальностью или комплексом ощущений, рождающим солипсические иллюзии? А быть может, эта фундаментальная оппозиция, составляющая, кстати, сущность европейских цивилизационных координат, вообще будет преодолена и в дальнейшем речь пойдет о неком новом онтологическом статусе — когнитивном бытии, онтологизированном сознании — который, пусть на время, объединит в себе обе стороны мира?

Эти вопросы еще только начинают осознаваться.

Во всяком случае, «личный рай», который предлагает человеку виртуализированная реальность, в высшей степени привлекателен. По сравнению с традиционным раем, обещаемым мировыми религиями, он имеет целый ряд преимуществ. Прежде всего это предельная простота достижения. Чтобы попасть в виртуальный Эдем, не требуются ни труды, ни раскаяние, ни вера, ни праведная жизнь, ни молитва. Достаточно простого нажатия кнопки. Тем более, что виртуальное «вознесение», в отличие от религиозного, технологически обратимо: вернуться назад, в мир земной, можно в любое мгновение. Для этого вовсе не обязательно умирать/воскресать. «Личный рай» надежно верифицируем, в его существовании можно убедиться на опыте.

Далее, виртуал — это гарантированное «вознесение». В рукотворной вселенной нет верховной инстанции, выносящей окончательный приговор, нет бога традиционных религий, который бы, исходя из своих представлений, решал — достоин ли данный человек пройти сквозь врата или нет. Вкусить «райских блаженств» может каждый.

И, наконец, вероятно, самое главное. Если в традиционном раю исполняются только положительные желания (то есть, разумеется, те, которые данное историческое сообщество признает положительными), то в виртуале возможно овеществить любой негатив. Примером тут может служить хотя бы современная Сеть, где без каких-либо ограничений присутствуют и порносайты, удовлетворяющие самые низменные потребности, и сайты психологических извращений, и сайты насилия, вычерпывающие жестокость со дна жизни. Здесь в полной мере реализуется европейский принцип свободы: «делай все что угодно, если это не мешает другим». А поскольку в виртуальной реальности никому помешать нельзя: «личный рай» замкнут исключительно на сознание пользователя, то и онтологическая свобода становится абсолютной, не отягощенной никакими этическими императивами. Фактически, человек превращается в демиурга, творящего свои собственные законы, становится сверхчеловеком, бытующим «по ту сторону добра и зла».

В общем, соблазн слишком велик, чтобы ему можно было противиться. Несмотря на сопротивление традиционной морали, человечество все равно будет осваивать виртуал. Новый фронтир, как это бывало в истории, уже начинается, и первые поселенцы уже отплывают в поисках рая от берегов «твердой реальности». Скоро она превратится для них в зыбкое прошлое, скрытое виртуальными водами, в область воспоминаний о бесхитростной и простой жизни предков.

Новые горизонты породят новые координаты сознания.

Новые земли, простирающиеся в бесконечность, создадут нового человека.

Темная сторона Луны.

Историю глобальной цивилизации можно рассматривать как историю образования искусственных сфер, структурного окружения, технологических оболочек, опосредующих связь человека с природным миром. Человек разумный последовательно переходил из архаической среды обитания, представленной в основном примитивным жилищем и орудиями труда, в сельскохозяйственную среду с устойчивыми поселениями, коммуникациями, с «длинными» технологиями, привязанными к климатическим циклам, а затем — в среду производственную, индустриальную, преимущественно городскую, в среду, отделенную от природы развитой техносферой.

Или, если это же изложить несколько иным образом, то человек из магической реальности первобытного мира, где каждому действию (результату труда) соответствовало свое особое заклинание, переселился сначала в божественную реальность христианской религии: заклинание (в виде молитвы) стало универсальным, однако его результат, его материальное воплощение по-прежнему остались не воспроизводимыми, и далее — в рационализированную реальность индустриального мира, где и заклинание (производство) и его материальная цель были однозначно сцеплены и технологизированы.

Соответственно, нарастали на каждом шаге искусственность среды обитания, ее динамика (онтологическая изменчивость) и, следовательно, неравновесность. Среда становилась все более интеллектуализированной, ментальной, зависимой от самого человека.

В этом отношении виртуал не представляет собой ничего неожиданного. Он является закономерным этапом дальнейшего эволюционного опосредования. Просто эта среда уже полностью сконструирована, полностью рукотворна, и природные, «естественные» процессы представлены в ней исключительно отражениями.

Виртуал — это целиком антропогенный ландшафт. С подлинной реальностью он связан примерно так же, как пейзаж, написанный маслом, с настоящей природой.

Это одновременно и то, и не то.

Все зависит от точки зрения.

В свою очередь изменение типа среды повлекло за собой цепь революций сознания, преобразующих психику. Из человека природного, лесного, пещерного, почти не выделенного из мира и являющегося игрушкой стихий, возник человек сельский, человек «брезжащего сознания», отгораживающийся от природы и уже начинающий понемногу властвовать над собой, а из него — человек индустриальный, «человек городской», во многом делающий себя сам, по крайней мере в смысле образования и профессии.

Человек виртуальный, обитающий в тотально рукотворной среде, представляет собой естественное продолжение этого вектора.

Другое дело, что качества его необычны. В текучей, непрерывно изменчивой среде виртуала, где понижаются или снимаются вообще границы между различными статусами, сам человек становится изменчивым и текучим, утрачивая какую-либо онтологическую определенность. Уже Интернет, в известной мере виртуализуя общение, дает пользователю возможность спрятаться за причудливой маской: преобразовать исходную личность, представить вместо себя «персону», наделенную вымышленными характеристиками. В виртуале же, где таких возможностей значительно больше, человек может существовать практически в любом образе: играть любую социальную роль, участвовать в любом ходе событий. Для него становятся относительными мировоззренческий, социальный и даже гендерный статусы, становятся призрачными такие понятия, как эпоха, национальность, гражданство, культура, перестают быть опорными мораль, возраст, внешность, семья. Виртуал порождает принципиальное множество идентичностей, и какая из них будет базисной, а какие — временными, служебными, игровыми, решает уже сам человек. То есть, виртуал снимает этот конфликт, правда за счет того, что само понятие идентичности утрачивает какое-либо значение.

Интересно, что в этом смысле виртуальное бытие ориентировано скорее на восточную трансценденцию, чем на западную. Западная культура предполагает неприкосновенность личности, восточная, напротив, — ее изменение. Запад стремится к строгим внешним законам, Восток — к внутренней «вечной» гармонии. И потому, например, китаец в быту может практиковать культ предков, существующий уже несколько тысячелетий, в публичной жизни придерживаться светских конфуцианских принципов, исходящих также из очень древних традиций, в минуты кризисов обращаться к буддизму, а к тому же еще являться членом коммунистической партии. И все это — без видимого противоречия идентичностей.

Неопределенность все глубже проникает в ткань бытия. До сих пор миграция человека из одной искусственной среды обитания в принципиально иную трансформировала, разумеется, тип психики, поднимая ее на более высокий системный уровень, но не затрагивала биологической сущности носителя разума. Человек оставался в своих видовых границах — с теми же фенотипическими характеристиками, с той же физиологией, биохимией, с тем же генетическим механизмом, функционирующим по тем же законам. Виртуализация расщепляет и эту, казалось бы, незыблемую основу. Постепенная технологизация человека, неуклонное сращивание его с технической периферией, чего требует нынешняя быстро меняющаяся среда, несомненно будет сопровождаться появлением у него ряда «нечеловеческих» качеств, ряда характеристик, которыми вид hоmо sарiеns изначально не обладал. Это, в свою очередь, повлечет за собой отказ от строгой антропоморфности человека, переход его к полиморфным, текучим, расплывчатым формам биологического существования.

Собственно, данный процесс уже начался. Уже в наши дни можно говорить о начале следующего этапа антропогенеза, о возобновлении эволюции человека, причем по таким ее магистралям, которые раньше казались просто немыслимыми. Развоплощение человека таким образом становится всеобъемлющим. Его классическая «гуманоидная» ипостась, придававшая антропоморфный формат всей глобальной цивилизации, ныне превращается лишь в один вероятностных статусов, избираемых либо по прихоти, либо в силу технической необходимости.

И опять-таки не следует считать эти предположения чересчур фантастическими. «Человек виртуальный», если уж ему суждено возникнуть в лоне истории, отличается от «человека индустриального» не более, чем тот, в свою очередь, от «человека сельскохозяйственного». Нынешний горожанин, житель современного мегаполиса, тоже показался бы античному или средневековому обывателю существом необыкновенным. Еще бы — может летать по воздуху, видит и слышит на расстоянии, пользуется волшебством электричества, управляет металлическими чудовищами.

Обретет ли «человек виртуальный» свободу и счастье — вопрос сложный. Если определять свободу через такой параметр, как число возможностей предоставляемых обществом гражданину, то исторический прогресс налицо: «человек сельский» более свободен, чем «человек племенной», «человек городской» — более, чем «человек деревенский». В этом отношении виртуал, предоставляя пользователю возможность множественного бытия, несомненно расширяет рамки его свободы в сравнении с индустриальной эпохой. С другой стороны, освобождение личной реальности из-под гнета реальности коллективной весьма относительно. Оно неизбежно будет сопровождаться структурированием самого виртуала. Устные предания (сказки, мифы) еще можно было варьировать, внося в них собственные мотивы, письменная литература, закрепив в слове сюжет, диалоги, портреты, резко сузила этот диапазон, кино свело его к определенным образам (так что, скажем, Андрей Болконский еще долго будет ассоциироваться с тем конкретным актером, который его сыграл), а виртуальный мир, будучи миром полностью «авторским», уже почти не оставляет возможностей для интерпретации. Стивен Спилберг, говоря о разнице между читателем и зрителем, определял это так: «Первый берет книгу, чтобы самостоятельно вообразить описанный в ней мир, второй же покупает билет в кинотеатр, потому что за него этот мир вообразили мы»21.

Аналогично и с виртуальным пространством. Не каждый может стать демиургом, не каждый имеет дар создавать миры, по достоверности не отличающиеся от настоящих, не каждый способен построить интересный сюжет, вывести его к кульминации, населить оригинальными персонажами. Пользователь, как правило, будет получать «авторизованную реальность», выйти за пределы которой ему не удастся. Даже изменчивость такой реальности будет запрограммирована. Причем, вопреки тому же Станиславу Лему, считавшему, что фантоматику, как он называл виртуал, практически невозможно использовать для прямого формирования взглядов, убеждений, эмоций, поскольку «два человека в двух тождественных ситуациях могут сделать абсолютно разные, диаметрально противоположные выводы»22, как раз искусственная реальность и может быть предельно идеологизированной. Просто социальные идеологемы будут изначально «зашиты» в каждый авторский мир, выступая как необходимое условие его существование. Здесь можно вспомнить, что в советских фильмах, кстати демонстрирующихся до сих пор, всегда побеждали советские люди, что было следствием исповедования ими именно советских идей, в американских фильмах, напротив, побеждали американцы, исповедовавшие, соответственно, комплекс западных идеологических догм, а когда в России появились первые электронные игры, конечно, западного производства, то россияне, управляя «фантомами», с восторгом сбивали русские «МиГи» над Синайской пустыней. Фактически, они воевали против собственного государства, отказываясь, пусть временно, пусть в условном мире, от исторической идентичности ради идентичности игровой.

«Свобода — это рабство», как утверждалось в знаменитом романе23.

К тому же, став символами потребления, виртуальные миры немедленно расслоятся по качеству и, следовательно, по цене. Иерархия «новых вселенных» скорее всего воспроизведет иерархию рынка: дешевые простые товары — для всех, дорогие, сложные, элитарные — для немногих. Мир виртуала вовсе не будет миром всеобщего равенства. Уже сегодня можно предвидеть ограниченный государством или частными фирмами доступ, например, к профессиональным мирам, обеспечивающим с помощью тренингов высокую степень квалификации: управленческой, экономической, научной, художественной. Или ограниченный доступ в корпоративные, религиозные, клубные, коммерческие миры, ревниво оберегающие свои секреты. «Закрытые реальности» (сайты) в Интернете уже существуют, и в дальнейшем их количество будет только расти.

То же самое можно сказать и о счастье. Исполнение всех желаний, которое обещает виртуальная цивилизация, вряд ли сделает человека счастливым. Достигнутая цель девальвируется. То, что можно получить без усилий, простым нажатием кнопки, утрачивает фундаментальную ценность. Для древних людей огонь был даром, который требовал поклонения и который необходимо было беречь. Для современного человека, щелкающего зажигалкой, это всего лишь одна из мелких особенностей его быта.

Решающее значение здесь, конечно, будет иметь неравновесность психики. Еще в древности было понятно, что если человека не поить, не кормить, лишить его свободы и элементарного уважения, то он будет несчастен. Новое время выявило более удивительный факт: если человека поить и кормить, если окружить его уважением и исполнять любое его желание, то он все равно будет несчастен. Он все равно будет осознавать разницу между тем, что есть, и тем, что могло бы быть, между миром явленным и миром невоплощенным. В этом, кстати, истоки знаменитой европейской депрессии. Для вестернизированного сознания наличный мир всегда плох — просто потому, что можно представить себе улучшенную версию бытия. И ради нее отказаться от того, что имеешь. То есть, парадоксальным образом устремиться от счастья к несчастью.

В общем, надежды на виртуал иллюзорны. Они сродни тем надеждам, которые человечество в своей истории уже неоднократно испытывало. Когда в ХV веке было изобретено книгопечатание, лучшие умы уповали, что книга будет способствовать распространению гуманных христианских воззрений. Когда в ХХ веке появились сначала радио, а затем телевидение, считалось, что они будут сеять в народах разумное, доброе, вечное. Что из этого получилось в действительности, мы наблюдаем сейчас.

Освоение виртуала не принесет человечеству ни свободы, ни счастья. Оно не избавит его ни от рабства, ни от трагедии.

Просто это будут другое рабство и другие трагедии.

Это будут другая свобода и другое счастье.

Странник по звездам.

Повторим еще раз: будущее всегда не такое, как мы его представляем. Будущее — это принципиальная новизна, то, чего нет, оно не может быть получено путем простого продолжения настоящего. Прогнозы будущего, основанные на линейной экстраполяции, всегда ошибочны. В частности, предполагалось, что в ХХI веке на основе достижений науки и техники начнется экспансия человечества в космос: планомерное освоение Солнечной системы и ближайшей Вселенной.

Об этом можно судить хотя бы по «запечатленным иллюзиям»: совсем недавно в фантастике, представляющей собой «опережающую реальность», космический жанр явно преобладал.

Казалось, еще немного — и человек выйдет в галактические просторы.

Вместо этого началась безудержная экспансия в виртуал.

Причем заметим, что сама экспансия была неизбежна. Индустриальная экономика, что, впрочем, свойственно экономике вообще, носит, как мы уже говорили, обязательный кредитный характер. Необходимым условием ее нормального функционирования является последовательное «финансовое расширение»: неуклонное возрастание произведенной стоимости. А финансовая экспансия, демпфирующая кредит, индуктивно порождает экспансию как в пространстве физическом, то есть простое завоевание рынков и сырьевых областей, так и в пространстве метафизическом, смысловом — конструирование новых рынков, потребностей, товаров и производств.

До сих пор в развитии экономики преобладала физическая экспансия. Колониальных и неоколониальных ресурсов было достаточно для поддержания стратегического баланса. Аномальные диспропорции, накапливающиеся спонтанно, ценой больших или меньших издержек удавалось преодолевать. Однако в конце ХХ века ситуация изменилась. Глобализация, начавшая замещать национальные экономики мировой, одновременно высветила и ее географический ракурс: пространства для простого физического расширения уже не осталось. Произошла неожиданная историческая трансмутация. Столкнувшись с ограниченностью масштабов Земли, с «пределами роста», обусловленными конечностью планетарных ресурсов, энергия цивилизационного продвижения, как вода, встретившая преграду, устремилась по новому руслу. Началась колонизация виртуального материка, дрейф в метафизическую вселенную, пока представляющуюся необозримой.

Правда, обольщаться ее кажущейся безграничностью не стоит. История развития техносферы свидетельствует, что наибольшей прикладной ценностью любой новой среды обладает лишь тот ее узкий слой, который непосредственно примыкает к среде предшествующей. Человеку не требуются ни сверхглубокие океанские страты, куда он проникает лишь изредка, в силу крайней необходимости, ни сверхвысокие слои атмосферы, где деятельность его тоже носит случайный характер. А из всего пространства Солнечной системы пока освоено лишь орбитальное, околоземное.

Вместе с тем, та же история свидетельствует, что лидерство в технологически более высокой среде влечет за собой и лидерство в более низких средах. Господство Англии на морях, обретенное ей после разгрома испанской «Непобедимой Армады», превратило маленькую островную страну в гигантскую империю, владычествующую почти на всех континентах. Так же и первоначальные успехи Германии во Второй мировой войне не в последнюю очередь были вызваны господством немецкой авиации над воздушными соединениями противников. Как только это господство было утрачено, звезда Третьего Рейха начала меркнуть. Примерный паритет в «ракетном пространстве» позволял СССР поддерживать и примерное равенство сил в геополитическом противостоянии с США, несмотря на то что советская экономика была на порядок слабее американской. Таковы особенности «технологической геометрии»: присоединение новых пространственных измерения немедленно расширяет стратегический оперативный ресурс, появляется возможность маневра «поверх» старых коммуникаций. Противник возникает из ниоткуда и скрывается в никуда.

По-видимому, сейчас начинается грандиозная битва за виртуал. Битва за новые земли, обещающие победителю власть над миром. Как в эпоху Средневековья рыцарский замок господствовал над сельской местностью, так ныне мощные форты виртуала начинают господствовать над текущей реальностью.

Грозная тень их лежит буквально на всем. Виртуал, выражающий себя как неопределенность, проникает во все поры земного существования. От стабильных цивилизационных структур: национальностей, государств, культур, экономик, идеологий, обеспечивавших на протяжении многих веков незыблемую, «объективизированную» онтологию, мир переходит к аморфному, непрерывно меняющемуся ландшафту: к фрактальным государственным образованиям, не имеющим определенных границ, к глобальной экономике, основанной на быстром перетекании виртуальных финансов, к сценированному политическому устройству, которое уже невозможно охарактеризовать ни в терминах демократии, ни в терминах тирании. Призрачными становятся не только социальные отношения, вырождающиеся до имитации, но и сам человек, утрачивающий и социокультурную, и даже биологическую идентичности. Условное начинает господствовать над реальным, желаемое — над действительным. Базисным параметром человека становится лишь сознание, освобождающееся от ограничений телесности. Сливаются «быть» и «казаться», стираются все различия между искусственным и естественным, онтологической доминантой постсовременности становится «личный рай», где равноправно сосуществует живое и мертвое.

Сейчас трудно делать какие-нибудь прогностические обобщения. Мы находимся в самом начале пути, ведущего в поднебесье. Картография будущего намечена лишь слабым пунктиром. Одно можно предвидеть определенно: каким бы странным ни казался грядущий мир, в каких бы пугающих образах ни представала нарождающаяся реальность, дороги обратно у нас уже нет. Нельзя возродить «сельский рай», которого, впрочем, никогда и не было, нельзя возвратиться в милую сердцу патриархальность ХIХ столетия. История анизотропна. Она движется только в одном направлении. Как «человек городской» уже не может жить в дикой природе, так и «человек когнитивный», переселившийся в виртуал, не сможет более существовать исключительно в «объективной реальности». Он просто утратит навыки такого существования.

Правда, от него зависит дальнейшее. Сохранит ли он связь с миром, породившим его, пусть даже в той форме, которую пока невозможно представить, или, прельстившись богатством иллюзорного бытия, побредет по тропинкам рая, окутанным золотыми снами? Превратится в странника, блуждающего по звездам, по новым мирам, по неисчислимым вселенным, среди которых навсегда затеряется подлинная реальность?

7. РОЗОВОЕ И ГОЛУБОЕ.

Лучший пророк для будущего — это прошлое.

Дж. Г. Байрон.

Воспоминания о будущем.

Когда-то мир был иным. В горах Германии и Швейцарии обитали гномы, знающие тайны земли и то помогающие, то мешающие человеку, забредшему в их владения. Иногда их называли кобольдами и считали, что это они устраивают завалы и камнепады. У кобольдов были рыжие волосы, по росту они не превосходили детей, могли становиться невидимыми, а перед людьми появлялись в красных шапках1.

В красных шапках ходили и тролли, обитавшие в горах Скандинавии. Правда, в отличие от кобольдов, тролли были громадного роста и обладали нечеловеческой силой. Боялись они только шума, поскольку считали, что это идет за ними сам бог Тор с тяжелым молотом, и еще — солнечного света, который превращал их в камень.

В лесах Европы скрывались лешие, оборотни и феи, в водах плескались водяные, русалки, речные и озерные девы, в избах прятались кикиморы и домовые, а по средневековой Праге тяжелой поступью бродил Голем, сотворенный, согласно легенде, рабби Левом.

Человек не знал покоя даже во сне. Ночью, когда стиралась грань между тем миром и этим, женщин посещали инкубы — демоны, домогающиеся их любви, а мужчин — суккубы в виде соблазнительных дев. Людовик Синистрари писал: «Внешность их подобна человеческой, но совершеннее ее, потому что существа эти менее материальны и, следовательно, находятся на высшей ступени развития»1.

Еще недавно казалось, что этот мир безвозвратно исчез. За две тысячи лет господства в европейской реальности христианство не просто демонизировало мифическое инобытие, но и вытеснило его в область сказок, фольклора и суеверий. В этом оно было солидарно с европейской наукой. Под солнцем веры или под солнцем разума суевериям места не было.

Они навсегда отошли в прошлое.

Исчезли как тени в полдень.

Никто и предположить не мог, что давнее прошлое, на которое посматривали с усмешкой, вдруг, соединившись с наукой, превратится в близкое будущее.

Враг номер один.

Обратим внимание на одну особенность социальной эволюции человечества, особенность настолько фундаментальную, что, вероятно, именно вследствие этого она, как правило, выпадает из поля зрения.

До сих пор все переходы между различными фазами глобальной цивилизации: от архаической фазы к фазе традиционной, от Античности к Средним векам, от Средневековья к Новому времени хоть и представляли собой системную катастрофу, то есть сопровождались тотальной сменой экономических, социальных, культурных и религиозных структур, однако не затрагивали организующей основы цивилизации — биологической сущности человека. Цивилизация в любом случае оставалась антропоморфной — с гуманизированными форматами всех ее несущих характеристик.

Механика этой антропоморфности также достаточно очевидна. Она связана с непрерывной гуманизацией техносферы — приспособлением любых инноваций к физическим особенностям «стандартного» человека. Данное качество жизни хорошо ощущают, скажем, левши, вынужденные существовать в неудобном для них правостороннем мире.

Менее очевидна антропоморфность социосферы. Выявить ее гуманизированные особенности способен, видимо, лишь нечеловеческий разум. Даже фантастика, неоднократно пытавшаяся изобразить негуманоидную социальность, сводила ее обычно к демонстрации разного рода парадоксальных обычаев — либо заведомо «сконструированных», умозрительных, схоластических, либо вполне представимых в рамках земного этнического бытия. Впрочем, это понятно: фантастика писалась людьми. Может быть, только Станислав Лем в романе «Солярис» сумел передать ощущение чужого разума.

Вообще можно сказать, что антропоморфность цивилизации возникает «по определению» — просто как продолжение биологических свойств hоmо sарiеns. Будучи не в силах переделать себя, человек через развитие техносферы надстраивает свои начальные природные данные: зоркость, быстроту, дальность, точность, мощность реакций.

Между тем, сама антропоморфность в координатах биологической эволюции вовсе не очевидна. У нас нет строгого «научного» определения разума; видимо, этот феномен относится к числу тех, которые в конечных понятиях выражены быть не могут, однако исследования зоопсихологов, проведенные в последние десятилетия, показали, что все критерии, отделяющие разум от высоко организованного инстинкта весьма и весьма условны: и животные, и птицы способны использовать для достижения своих целей примитивные «орудия труда»: палки, прутики, камешки, в муравейниках и термитниках наблюдаются сложно дифференцированные «социальные отношения», обезьяны, близкие к человеку — шимпанзе, макаки, гориллы — могут усваивать довольно большое количество знаков и строить из них предложения; они используют этот «словарный запас» для описания окружающей их обстановки, своих чувств, желаний, для общения друг с другом2.

Граница между разумом и инстинктом оказывается размытой. Вероятно, природа, ничего не пуская на самотек, заложила потенциал разумности во многие эволюционные ветви. А уж то, что в итоге носителем интеллекта стал именно человек, объясняется, скорее всего, его большей морфологической подготовленностью.

С эволюционной точки зрения человек — весьма редкий пример сочетания нескольких крупных структурных инноваций. Во-первых, это, конечно, очень большой объем головного мозга, превышающий обычные жизнеобеспечивающие видовые потребности. Во-вторых, насыщенность кожи потовыми железами, что с одной стороны, несомненно, привязывало гоминид к источникам воды, ограничивая тем самым их биологическую мобильность, зато с другой — обеспечивало высоко эффективную терморегуляцию, которая, в свою очередь, позволила человеку занять уникальную экологическую нишу «полуденного хищника». Человек начал добывать пищу днем, что почти сразу же выделило его из животного мира. И, в третьих, человек — едва ли не единственное плацентарное млекопитающее, перешедшее к прямохождению. Практически все схемы антропогенеза согласны в том, что бипедальность стала одним из решающих факторов в процессе восхождения к разуму. Здесь дело не только в «освобождении рук для труда», но и в принципиальном изменении всего ракурса зрения: спонтанно генерируемая в сознании картина мира оказывалась совершенно иной, нежели с «низкого горизонта», и, следовательно, влекла за собой совершенно иной механизм ее психологического интегрирования3.

Вероятно, антропоморфная сущность не обязательна для проявления разума. Просто «в данное время и в данном месте» она оказалась наиболее подготовленной для его пробуждения. Однако, если бы по каким-то причинам ветвь гоминид в эволюции пресеклась, разум мог бы возникнуть и в другом морфологическом облике.

Аналогично обстоит дело и с современным фенотипическим статусом разума. Обретя в целом гуманоидную анатомию, разум, видимо, долгое время базировался на множестве сходных «носителей». И австралопитек, и зинджантроп обладали, по-видимому, примерно одинаковыми… способностями.

Конфигуративная неопределенность сознания прекратилась, судя по всему, лишь в эпоху неолитической революции, когда вверх по ступеням цивилизации двинулись кроманьонские племена. Однако, опять же, сложись стартовые условия несколько иным образом, и эстафету разумности могли бы перехватить те же неандертальцы.

Так или иначе, разум закрепился в нынешней антропоморфной конфигурации, основные биологические характеристики которой не изменялись уже довольно долгое время.

Это является определенной загадкой само по себе.

Мы знаем, что все высоко организованные, «сложные», динамические системы испытывают в процессе развития неизбежную дифференциацию. Каждая такая система неумолимо расходится внутри себя на несколько самостоятельных подсистем, которые затем либо реинтегрируются в нечто совершенно иное, либо полностью обособляются от «материнского организма» и дают начало новым системным сущностям.

Данный процесс наблюдается на всех уровнях материального мира.

Скажем, английский язык, кстати, пройдя все тот же период «диалектовой осцилляции» и утвердив в качестве нормы одну из исторических форм, немедленно начал расслаиваться на несколько самостоятельных языков: «английский английский», «американский английский», «австралийский английский», канадский английский» и даже вполне автономный, со своим ареалом носителей, «компьютерный» английский язык. Данное структурное расхождение пока нивелируется Интернетом, но оно реально осуществляется, накапливая все большую «базу несовпадений», и при определенных условиях, которые стимулируют этот процесс, вероятно, способно в будущем привести к образованию трех — пяти достаточно отличающихся языков на английской основе.

Христианство, также выработавшее канон лишь после периода осцилляций, когда оно было представлено арианством, несторианством, монофизитами, монофилитами и прочими метафизическими конфигурациями, разделилось в дальнейшем на несколько крупных конфессий: православную, католическую и протестантскую, каждая из которых, несмотря на общий источник, фактически, уже представляет собой отдельную мировую религию.

Из истории нам известно, как происходил распад империй на национальные государства, а если мы обратимся к биогенезу, эволюции на Земле жизни, то увидим непрерывное расслоение видов на видовые отдельности, образовывающие в дальнейшем новые ветви развития. Материал здесь имеется колоссальный; вряд ли его можно оспаривать.

Несколько выпадает из общего ряда лишь вид hоmо sарiеns.

Современный человек практически ничем не отличается от кроманьонца. Анатомические признаки, которые он обрел за последние 40–50 тысяч лет, находятся на уровне макияжа. Собственно, можно указать только на акселерацию: некоторое ускорение физического развития, сопровождающееся, правда, заметным увеличением роста. Впрочем, это чисто «арифметические отличия». Ни о каком существенном биологическом продвижении говорить не приходится.

Понятно также, почему это произошло. Регулятором эволюции hоmо sарiеns с определенного момента стал социум. Социальные отношения, как только они укрепились, сразу же начали жестко нормировать само понятие «человек», и биологические маргиналы, в каком бы виде они не проявляли себя, немедленно отторгались. Социум еще готов был принять слепого Гомера, одноглазых Нельсона и Кутузова, Геца фон Берлихингена с железной рукой — история знает немало подобных примеров, однако, например, шестипалость, встречающаяся не так уж и редко, наличие на ладонях остаточных перепонок, сросшаяся в виде копыта ступня считались абсолютно недопустимыми. Уроды — а с точки зрения видовой нормы любое отклонение от нее есть уродство — либо уничтожались весьма безжалостно, либо оттеснялись на социальную периферию.

О степени подавления видовой инаковости можно судить, например, по тому, что когда стада архантропов около полумиллиона лет назад вторглись на территории, заселенные австралопитеками (аustrаlорitесus rоbustus), то не истребили там ни одного вида животных, кроме своих дальних родственников4. А несколько позднее кроманьонские племена точно также истребили неандертальцев5. Здесь, на наш взгляд, лежат истоки атавистического страха перед «другим», который далее многократно воспроизводился и в социальных нормах/репрессиях, и в литературе, — страха перед «почти таким же», перед биологическим «двойником», перед тем, кто настолько тебе подобен, что может занять твое место в биологическом бытии. Напомним, что в ХVI веке вполне серьезно обсуждался вопрос — можно ли считать людьми индейцев Южной Америки, принадлежность их к роду человеческому была утверждена только после принятия специального папского постановления. А спустя двести лет тоже вполне серьезно обсуждался вопрос — есть ли душа у негров? «Ад — это другие», заметил Сартр. Иными словами, враг номер один — это тот, кто похож на тебя.

В общем, с появлением универсализованных нормативов видообразование hоmо sарiеns было приостановлено. Возобладал процесс насильственной консолидации человека. Социальный геноцид, длившийся долгие тысячелетия, стал тем оператором, тем беспощадным резцом, который жестко удерживал разум в формате антропоморфности.

Песнь о «тайных народах».

Положение изменилась лишь в конце ХХ века. На границе тысячелетий проявились два новых фактора, которых ранее в человеческой истории не было.

Прежде всего, конечно, это победа либерализма, переплавленного за предшествовавшие столетия в законы и бытовые стереотипы и образующего сейчас основную фактуру западной цивилизации.

Здесь, вероятно, уместно вспомнить, что либерализм — это не только рыночная экономика, основанная на частной собственности и конкуренции, как иногда слишком упрощенно считают, либерализм — это в первую очередь социальная философия, предполагающая, что у каждого человека есть данные богом или врожденные, то есть «естественные», права, что эти права не могут быть никоим образом отчуждены и что социум, а тем более государство обязаны обеспечивать неукоснительную реализацию этих прав.

Любопытно, что ни в каких международно признанных документах не дано определение того, что есть «человек». Видимо, до сих пор потребности в данном определении не возникало. Правда, чисто интуитивно, руководствуясь здравым смыслом, можно предполагать, что, с юридической точки зрения, человеком признается любое антропоморфное существо, живущее на Земле и обладающее человеческим разумом. Кстати, понятие «разум», как мы только что говорили, также должного определения не имеет. Существующие тесты «на интеллект» все чаще проходят компьютеры, подлинным интеллектом не обладающие. Однако именно этот критерий является для закона решающим: в современном демократическом обществе какое-либо ограничение прав человека возможно только при дефиците разума. Ни физические, ни физиологические отклонения, если только они не сказываются на способности «здраво» судить об окружающем мире, юридического значения не имеют. Инвалиды с врожденными или приобретенными анатомическими дефектами обладают тем же гражданским статусом, что и «здоровые» граждане.

Это, конечно, одно из главных гуманистических завоеваний цивилизации. Английский физик Стивен Хокинг, еще будучи аспирантом Кембриджского университета, тяжело заболел. У него была выявлена редкая нейропатологическая аномалия, вскоре приведшая к полному параличу. Уже много лет ученый прикован к инвалидной коляске и общается с внешним миром исключительно через компьютер, оснащенный синтезатором речи. Это, однако, не помешало Хокингу стать одним из ведущих астрофизиков современности, написать «Краткую историю времени», переведенную на множество языков.

Для людей «с ограниченными физически возможностями» ныне строятся особые спуски в метро, оборудуются специальные входы в магазины и офисы, проводятся спортивные соревнования, шоу, литературные конкурсы.

Так вот, либерализм, утверждая в свободном обществе «равенство через разум», параллельно осуществил одно интересное действие. Признавая критерием человека только сознание, он социализировал маргинальные гендеры. Как известно, помимо традиционных гендеров, мужского и женского, которые необходимы для продолжения вида hоmо sарiеns, природа непрерывно создает их маргинальные составляющие: условно говоря, «голубой», маскулинный гендер, чисто мужской, и, условно говоря, «розовый» гендер, феминный, чисто женский. Биологически виду hоmо sарiеns такие гендеры вовсе не требуются и, тем не менее, они с неизбежностью возникают уже в течение многих тысячелетий. Отношение к ним со стороны натуральных гендеров всегда было негативным: от мягкого, чисто формального отрицания в эпоху античности до государственного, узаконенного преследования в Европе, фашистской Германии и Советском Союзе. Так, видимо, выражалась биологическая ксенофобия «человека разумного» к самому процессу видообразования.

Либерализм дал «цветным» гендерам одинаковые права с натуралами. Принадлежность к маргинальному биологическому состоянию ныне не является препятствием к социальной карьере. Более того, это даже может способствовать успешному продвижению в ней, поскольку маргинальные гендеры, как и любые другие меньшинства, выделенные из «нормы», — этнические, политические, культурные — проявляют корпоративную солидарность. Это основа их социального выживания. Конкретные цифры здесь привести трудно, гендерные сообщества по-прежнему остаются закрытыми для социологического анализа, однако, по осторожным высказываниям некоторых американских исследователей, такие меньшинства контролируют сейчас в США весьма значительный объем средств массовой информации. Это свидетельствует и об их финансовом потенциале, и о том влиянии, которое они постепенно приобретают. А вот что, дополняя картину, пишет один из российских исследователей: «… на всех каналах телевидения, независимо от того, какой из банков их спонсирует, трудно стало найти хоть одного ведущего и обозревателя — по крайней мере, бисексуальной ориентации (о гетеро говорить уж не приходится). Этот стремительный ренессанс насчитывает всего лишь семь лет»6.

Не стоит, впрочем, акцентировать только один аспект гендерных преобразований. Трансформации подвергается вся среда постиндустриального общества. Это можно диагностировать хотя бы по такому социально значимому институту как семья, которая начала утрачивать прежнюю определенность. Уже индустриальная страта редуцировала патриархальную форму семьи, состоящую, как правило, из нескольких поколений, до современной формы, включающей в себя только родителей и детей. Причем дети в современной семье довольно рано покидают родительский дом и переходят к самостоятельному социальному бытию. Теперь этот процесс стремится к логическому продолжению. Офисный характер труда, рожденный компьютерными технологиями, возрастание в экономике доли сервисной, рекламной и коммуникативной деятельности привело к очевидной феминизации мира. Происходит перераспределение социальной активности: женщины начинают играть все более важные роли в политике, экономике, общественной жизни. Когнитивная революция — это прежде всего революция женщин. Возможно, данное смещение в сторону матриархата связано с большей востребованностью женской психики в эпоху постсовременности. Избирательность (селективность) женского восприятия мира значительно ниже мужского. Мужчина, если уж он разговаривает по телефону, то именно разговаривает по телефону, и ничего более, а женщина, прижимая трубку плечом, способна одновременно мыть посуду, смотреть по телевизору сериал, приглядывать за ребенком. Видимо, более высокая адаптивность дает преимущества в ситуации хаоса и неопределенности.

Так или иначе, но экономическая независимость женщины, достигнутая ею в постиндустриальную эру, переход ее к более активному социальному репертуару, выразился не только в агрессивных тактиках харрасмента или нивелирующих тенденциях унисекса, но и в широкой вариативности семейного (брачного) статуса. Конечно, классический семейный союз по-прежнему преобладает, однако получают распространение и его альтернативные формы: семьи матриархата, где не скрыто, как ранее, а вполне легально доминирует женщина, муж при этом выполняет обязанности по хозяйству, открытые семьи, где каждый из партнеров по договоренности имеет связи на стороне, свингерские семьи, осуществляющие временные обмены партнерами, групповые семьи, где все дети считаются общими, полигиния (многоженство), полиандрия (многомужество) и т. д. и т. п.

Сильнейший удар по семье нанесло внедрение контрацептивов: доступных противозачаточных средств, блокирующих в сексе репродуктивный момент. Секс таким образом в значительной мере отделился от репродукции и стал самостоятельной ценностью, обладающей собственными социальными характеристиками. Фактически он превратился в товар и продается теперь согласно законам свободного рынка. А поскольку товарная конкуренция требует непрерывного обновления ассортимента, то и разнообразие легализующихся ныне сексуальных сценариев тоже непрерывно увеличивается. Фактически, в этой области утвердились только два принципиальных ограничения: возрастное, запрещающие эротические контакты с партнерами, не достигшими определенного возраста, и запрет на насильственный секс, в какой бы форме принуждение ни проявлялось. Все остальное разрешено. В демократическом обществе «потребление эротики становится делом индивидуального усмотрения, а свобода получения и распространения сексуальной информации — одним из неотчуждаемых прав взрослого человека»7.

Либерализм открыл маргинальным гендерам дорогу к легализации. На фоне эротической вакханалии современного общества гомосексуальные проявления уже не кажутся аномалиями. Они постепенно включаются в репертуар обыденных практик, становятся личным, независимым выбором человека. Однако, есть еще один существенный фактор, который в истории человечества также появился впервые. Речь идет о новейших биологических технологиях, в частности о клонировании.

Вокруг клонирования слишком много непрофессионального шума, а потому, вероятно, следует подчеркнуть, что клон вовсе не является абсолютной копией человека, как это зачастую преподносится в прессе. Клон копирует биологию человека, но не его личность, которая в значительной мере зависит от среды воспитания. Иными словами, клон Эйнштейна, наверное, будет способным физиком, могущим проводить исследования и даже получать интересные результаты, но вот физиком выдающимся, физиком гениальным он, скорее всего, не станет. Чтобы превратиться в Эйнштейна и создать теорию относительности, нужно все-таки родиться в определенной семье, у определенных родителей, жить в начале века, в провинциальном Берне, служить в патентном бюро, ездить по улицам на велосипеде, иметь определенных друзей, читать определенные книги; нужно вовремя испытать любовное увлечение, которое, в свою очередь, порождает обостренное восприятие мира.[6] Все это воспроизвести невозможно.

Однако применительно к нашей теме клонирование имеет чрезвычайно важный аспект. До сих пор маргинальные гендеры не имели реальной биологической самостоятельности. Они могли возникать, лишь отщепляясь от магистрали натурального гендера. Их генетическая зависимость была очевидной. Клонирование же впервые обеспечивает им биологическую автономность, а в перспективе, которая уже ощутима, и полную репродуктивную изоляцию. Традиционный способ продолжения вида, половым размножением, становится уже не единственным и не осуществляет более «гендерного отбора». Чистые линии, «розовые» и «голубые», могут поддерживаться неопределенно долго именно за счет клонирования.

Строго говоря, образуется новый вид человека. Границы вида, помимо анатомического родства, определяются еще и пределами скрещивания. Если особи какой-либо популяции скрещиваются между собой, давая жизненное потомство, в свою очередь способное к размножению, значит они представляют единый биологический вид. Как только подвиды таковую характеристику утрачивают, они признаются в систематике разными видами.

Обращение к «внешней», «технологической репродукции» выглядит тем более неизбежным, что за структурные инновации, приведшие к появлению разума, вид hоmо sарiеns расплачивается большими физиологическими издержками: роды у людей чрезвычайно затруднены и, несмотря на все достижения медицины, сопряжены со значительным риском, ребенок рождается недоношенным, поскольку нормальные сроки беременности здесь должны составлять не тридцать шесть, а минимум пятьдесят недель, это, естественно, влечет за собой чрезмерно растянутые периоды младенчества и детства. Если с помощью биологического хайтека этот «эволюционный налог» с человека удастся снять, значит, в конце концов, так и будет, что как следствие приведет к выделению маргинальных гендеров в самостоятельные репродуктивные ветви.

Что же касается моральных аспектов клонирования? то можно вспомнить, что первым известным в истории достижением этого рода было создание Евы из ребра Адама. То есть, высокие биологические технологии вполне совместимы с традиционным представлениями. Бог сам указал дорогу, по которой может двигаться человек.

Конечно, подобные выводы могут показаться слишком поспешными. Клонирование по крайней мере в настоящее время — технология исключительно дорогая, трудоемкая, ненадежная. Обеспечить непрерывность «цветных» гендеров она пока что не в состоянии. Однако здесь опять-таки можно обратиться к истории компьютерной революции. «ЭНИАК», первая электронно-вычислительная машина, построенная в 1946 году по заказу военного ведомства США, занимала более сотни квадратных метров площади, весила около 30 тонн, была маломощной, капризной, (работала на 18 000 тысячах электронных ламп) и требовала для обслуживания громадного квалифицированного персонала. А уже в середине 1980-х годах, компактные персональные компьютеры с соответствующим программным обеспечением начали в массовом порядке появляться в офисах и домах граждан высоко развитых стран.

Удешевление технологий, их упрощение, повышение их надежности — дело времени, был бы социальный заказ. А социальный, точнее цивилизационный, заказ на технологии клонирования уже имеется.

Попробуем оценить количественный потенциал такого заказа. Считается, что склонностью к нетрадиционной гендерной ориентации обладает примерно 10 % всех живущих сейчас людей. Во всяком случае, наличие такого рода влечения по разным данным признают от 6 % до 15 % мужчин и женщин8. В действительности четко выраженных маргиналов, конечно, значительно меньше, поскольку во многих случаях нетрадиционная ориентация имеет необязательный (факультативный) характер: в координатах традиционной морали она достаточно легко подавляется.

Цифры, тем не менее, впечатляют. Можно полагать, что около 600 миллионов людей, по крайней мере в принципе, склонны существовать в «голубом» или «розовом» ареале. Для такой страны как, например, США это будет составлять 27–28 миллионов граждан. Причем, помимо корпоративной «биологической» солидарности «новый гендер» обладает еще и повышенной пассионарностью. Он уже сейчас играет весьма заметную роль в политической и общественной жизни многих западных стран, а в дальнейшем степень его влияния будет только усиливаться. Это видно хотя бы по тому факту, что Хиллари Клинтон, первая из супруг президентов Соединенных Штатов, приняла участие в параде геев в Нью-Йорке. А когда самая известная лесбийская пара Америки разорвала отношения, уже собственно президент США позвонил им обеим и выразил свое сочувствие9. Политики западных стран, как впрочем и некоторые политические деятели в России, уже начинают осознавать, кто составляет значительную часть активного электората.

Причем, дело, вероятно, не ограничится только влиянием. Культура «цветных гендеров», основанная на однополой любви и «технологическом» продолжении рода, будет достаточно сильно отличаться от «натуральной», традиционной культуры. Это будет способствовать постепенному их разделению и созданию социальных институтов и механизмов, поддерживающих иной биологический статус. Процесс может зайти весьма далеко. Фактически, речь идет о возникновении новых цивилизаций — о выделении в современном сознании принципиально иной ментальности, о построении обществ, реализующих иной тип биологических отношений.

Формальная схема здесь давно отработана. Сначала представители новых «цветных культур» обретут наравне с общественным и полное юридическое признание. Собственно, эти процессы уже идут: практически во всех западных странах гомосексуальные отношения, «розовые» или «голубые», больше не считаются преступлением. Более того, там официально разрешены гомосексуальные браки. Первый шаг в этом направлении в 1989 г. сделала Дания. Ее примеру последовали Норвегия (1993), Швеция (1994), Исландия (1996), Нидерланды (1998), Финляндия (2001). Сходный закон в 2001 г. приняла Германия, а во Франции и Бельгии пришли к компромиссному «гражданскому пакту» — договору особого рода, который могут заключить между собой двое взрослых людей для регулирования их совместной жизни8. Таким образом «человек гендерный» получает защиту закона. Далее, скорее всего, возникнут «цветные коммуны», то есть дома, кварталы, районы, возможно, целые города, населенные полностью или в подавляющем большинстве представителями «новых цивилизаций». Эта тенденция также уже хорошо прослеживается. В мегаполисах США и Европы такие коммуны существуют вполне открыто. Следующий шаг — культурная автономия, затем — автономия политическая, и как конечный этап — реальная государственная независимость. «Цветные гендеры» оторвутся от породившей их «натуральной культуры» и пойдут собственным цивилизационным путем.

Не следует думать, что это слишком экзотический сценарий развития. Конечно, маргинальные гендеры составляют сейчас по отношению к натуралам явное меньшинство. Трудно поверить, что они могут бросить вызов всему человечеству. Однако стоит напомнить об одном странном свойстве истории: она имеет обыкновение осуществляться именно через маргиналов. Первые млекопитающие, появившиеся на Земле, несомненно были уродами среди динозавров. Вряд ли какой-либо здравомыслящий наблюдатель, если бы он в то время существовал, мог бы предвидеть за ними сколько-нибудь перспективное будущее. И где теперь динозавры? А невзрачные поначалу млекопитающие являются ныне, благодаря человеку, господствующим на Земле видом. Маргиналами были первые либералы в Соединенных Штатах, полагавшие, вопреки общему мнению, что права человека выше прав государства. Из этой «бредовой» идеи выросла могущественнейшая империя нашего времени. Очевидными маргиналами были христиане в Римской империи, большевики в России, демократы в СССР в период «развитого социализма». Фашисты, чуть было не создавшие мир расового неравенства, начинали свое движение всего с кучкой сторонников. Это даже нельзя отнести к неким парадоксам истории. Просто новое в миг своего зарождения всегда выглядит смешным и нелепым. Более того, в этом есть какая-то железная логика: если что-то в данный момент кажется вздорным и абсолютно неосуществимым, значит можно не сомневаться — оно будет жить дальше. Можно не сомневаться: за этим явлением — будущее, за ним — сила, остановить которую будет не так-то просто.

Сейчас маргинальные гендеры растворены в традиционной культуре. Они почти незаметны, присутствие их в социальном пространстве практически не ощутимо.

Однако времена изменились.

Уже ничто не препятствует «тайным народам» подняться из катакомб на поверхность.

Элои — морлоки.

Гендерное расслоение человека можно назвать «расслоением по горизонтали»: цветные культуры, «розовые» и «голубые», могут при благоприятных условиях существовать наравне с культурой традиционной, могут взаимодействовать с ней и, вероятно, даже чем-то обогащать. Взгляд со стороны, взгляд на себя из параметров иных мировоззренческих смыслов всегда полезен. К тому же возникающая множественность полов увеличивает генетическое разнообразие человечества, а это, в свою очередь, усиливает его эволюционный потенциал: чем больше исходная гетерогенность, тем выше уровень последующей гармонизации. То есть, разделение гендеров можно в определенной мере считать явлением прогрессивным.

Однако в настоящее время набирает силу и другой важный процесс, который можно было бы обозначить как «расслоение по вертикали». Иначе — когнитивное расслоение.

Дело в том, что современное образование, как впрочем и современное воспитание, становится достаточно дорогим. Непрерывно растет стоимость развивающих игрушек и игр, детских книг, учебных пособий, воспитательных тренингов, прививающих «опережающие» социальные навыки, растет стоимость спортинвентаря, секций, кружков, дополнительных курсов, не говоря уже о зарубежных поездках и межкультурных обменах. В результате только высшие имущественные группы, только семьи, обладающие высоким и очень высоким доходом, могут предоставить своим детям соответствующую подготовку.

Разумеется, государство как гарант социального равенства пытается противостоять этой тенденции — с одной стороны, вводя обязательную для всех систему среднего образования, обеспечивающую необходимый минимум знаний, а с другой — создавая специальные фонды, школы, секции для развития одаренных детей. Такие «образовательные каналы», сшивающие социальные «верхи» и «низы», существуют во многих странах. Следует, однако, иметь в виду, что оба этих механизма начинают работать лишь с детьми школьного возраста, то есть в значительной степени уже сформированными. При этом наиболее важные, первые годы жизни ребенка полностью отдаются на откуп родителям.

Постепенно складывается ситуация, при которой дети из хорошо обеспеченных «современных» семей будут иметь практически безусловное социальное преимущество: при любом тестировании, каковое оценивает прежде всего подготовленность, они покажут более высокие результаты, нежели контрольная («средняя») группа. Это, в свою очередь, означает, что такие дети почти полностью свернут на себя все государственные программы по элитному образованию и воспитанию.

Первичное расслоение общества, сословное или материальное, превращается таким образом во вторичное, то есть в расслоение интеллектуальных потенциалов.

Для государства это означает резкое сокращение социальной базы, поскольку «низы», отторгнутые от «лотереи», будут относиться к власти индифферентно, и одновременно — сокращение вертикальной мобильности, способности изменяться, которая обеспечивает устойчивость к внешним воздействиям. Для общества это означает переход от одногорбой к двугорбой кривой распределения интеллекта.

Иными словами, от современного распределения, имеющего единый максимум при ста единицах IQ (принятый в западной социологии коэффициент умственного развития), мы неуклонно смещаемся к совершенно иному распределению, обладающему уже двумя достаточно далеко разведенными максимумами. Первый, чрезвычайно обширный, будет соответствовать интеллекту порядка 60 единиц (с современной точки зрения — на уровне инфантилизма), а второй, чрезвычайно узкий, — IQ порядка 140 (уровень одаренности с признаками таланта). Очевидно, что с развитием данной тенденции «когнитивное расслоение» только усилится: первый максимум устремится влево — к значениям, характерным для медицинского идиотизма, что мы уже наблюдаем, в то время как второй, вероятно, все более уплотняясь, уйдет в область гениальности или даже дальше10.

Конечно «когнитивное расслоение» возникло не в наши дни. Дети привилегированных классов получали «опережающие образование» уже в течение многих столетий. В Средневековье наследники феодальной знати начинали осваивать навыки административного управления, а также навыки боя, владение копьем и мечом, уже с самого раннего возраста. Не приходится удивляться, что конный рыцарь мог в одиночку разогнать толпу, состоящую из нескольких десятков вооруженных смердов. В Новое время, потребовавшее новых навыков, возникли системы закрытых школ, колледжей, престижных университетов, выпускники которых занимали потом командные должности в государстве. Демократия это явление ослабила, но полностью не устранила. Механизм «рекрутирования из низов», созданный ею, позволял лишь периодически вливать в элиты «свежую кровь». Однако преодолеть само «когнитивное расслоение» он был не способен. Видимо, эта проблема относится к числу тупиковых — тех проблем, которые удовлетворительного решения вообще не имеют.

Однако в нашу эпоху она приобрела неожиданное звучание.

Образование в популяции hоmо sарiеns развитых социальных структур не просто замедлило (остановило) антропогенез, то есть видообразование человека. Дальнейшее их развитие, в частности появление высоких универсалий, связанных с христианством, привело к осознанию ценности человеческой жизни вообще. Если в древнегреческой Спарте слабых или больных детей попросту убивали, если в Римской империи во времена расцвета античной культуры нежелательного ребенка можно было бросить в холмах за городом — такой поступок никому не казался чудовищным, то в христианской цивилизации с ее базисным принципом «не убий», в либерально-демократическом государстве, выросшем именно из базисных принципов христианства, и больные, и слабые, и увечные получили шансы на выживание.

Правда, по-настоящему этот фактор начал работать только в двадцатом веке, когда, во-первых, были ликвидированы массовые эпидемии, уносившие миллионы людей (прежде всего — генетически слабых, с пониженным жизненным тонусом), а во-вторых, медицина достигла такого уровня эффективности, который позволял сохранять жизнь особям даже с явными наследственными аномалиями. Действие естественного отбора было таким образом резко ослаблено, и в генофонде человечества стал накапливаться груз летальных мутаций.

Напомним, что «грузом мутаций» принято называть всю совокупность вредных генетических изменений, имеющихся у человека. В подавляющем большинстве «летальными», то есть приводящими к смерти, они, разумеется, не являются и также в подавляющем большинстве находятся в рецессивной, то есть «непроявленной» форме. Ранее, человек, накопивший критическую массу подобных мутаций, попросту умирал, и дефектный материал изымался из генетического оборота. Теперь же, благодаря усилиям медицины, такой человек полноценно живет, более того, создавая семью, передает этот «груз» следующим поколениям. А они неизбежно наслаивают на него собственные аномалии. За последние сто лет данный «груз» вырос настолько, что уже сказывается на генотипе всего человечества.

Свою лепту сюда внесла и война. С появления в ХIХ веке массовых армий, формируемых не по найму, а путем принудительного рекрутирования, начал работать мощный механизм «антиотбора»: в армию призывались и в результате военных действий гибли в первую очередь те, кто по своим физическим, а следовательно, и генетическим качествам принадлежал к верхней границе нормы. Глобальные европейские войны эту границу неуклонно снижали. Известно, например, что после блистательных побед императора Наполеона средний рост французов уменьшился на два сантиметра. Такова была плата нации за империю. Можно, кстати, с достаточной уверенностью предположить, что успех идей фашизма в Германии, равно как и успех идей большевизма в России не в последнюю очередь был вызван именно этими обстоятельствами. Обе нации понесли колоссальные потери в течение Первой мировой войны, и общественное сознание сместилось в сторону психопатических аномалий. Оно стало неустойчивым, невротическим, склонным к заражению самыми бредовыми комплексами.

О том же свидетельствуют и вспышки нынешних эпидемий. СПИД, лихорадка Эбола, атипичная пневмония, птичий грипп и некоторые другие болезни, время от времени выползающие из экзотических уголков мира, на языке биологии говорят об одном: генофонд человечества нестабилен, распада его можно ожидать уже в ближайшие годы. Пока средствами медицины эти эпидемии удается в какой-то мере держать под контролем, но не исключена возможность некой «сверхбыстрой» инфекции, которую уже нельзя будет остановить. Именно таким путем регулируется численность популяций в животном мире, и природа, скорее всего, пытается сейчас включить уже известный ей механизм.

Отсюда вытекает необходимость чистки глобального генофонда, удаления из него тех мутаций, которые представляют угрозу для всего человечества. В принципе эта проблема решаема. Характерно, что правительства некоторых европейских держав, Англии и Франции например, несмотря на накал страстей вокруг новых биологических технологий, уже узаконили исследования в этой области. Слишком заманчивые перспективы здесь открываются. Однако, как и в случае с образованием, решение данной проблемы будет доступно отнюдь не всем. Очистка средствами генной инженерии родительского генотипа, «терапевтическое клонирование» — выращивание «запчастей» человеческого организма, «персональная медицина» — то есть, производство лекарств, учитывающих не общие, а индивидуальные особенности человека, еще очень долго будут обладать фантастической стоимостью. Воспользоваться ими сможет лишь тот класс людей, который принадлежит к мировой элите. А это в свою очередь означает, что «когнитивное расслоение» будет закреплено не только социально, но и биологически, в предельном случае разделив все человечество на две самостоятельных расы: расу «генетически богатую», представляющую собой сообщество «управляющих миром», и расу «генетически бедную», обеспечивающую в основном добычу сырья и промышленное производство.

Метафорически это состояние было описано Гербертом Уэллсом в романе «Машина времени»: человечество будущего там оказывается разделенным на ангелоподобных элоев, благоденствующих во дворцах, и дегенеративных морлоков, обитающих на подземных заводах.

В действительности ситуация может быть даже хуже: современные «морлоки» с их интеллектом кретина будут неспособны на какой-либо внятный протест. Равным образом они постепенно потеряют умение выполнять хоть сколько-нибудь квалифицированную работу, и потому их способность к индустриальному производству вызывает сомнения.

Что же касается современных «элоев», то их будет, по-видимому, слишком мало, чтобы обеспечивать нормальное функционирование цивилизации. К тому же устремления «корпорации сверхлюдей», обладающих интеллектом порядка 200 единиц IQ, почти наверняка будут лежать вне сферы материального производства.

Здесь возможны два варианта развития. В одном случае происходит первичное упрощение — системная катастрофа с быстрой гибелью сначала культуры «элоев», а затем и «морлоков». В дальнейшем следует ожидать постепенного восстановления однопикового распределения IQ.

Во втором варианте, на наш взгляд, более вероятном, «элои» могут создать группу поддерживающих технологий, которые остановят деградацию культуры «морлоков» на сколько-нибудь приемлемом уровне. По крайней мере таком, который бы обеспечивал устойчивость и развитие цивилизации. Двухпиковое распределение интеллекта здесь, разумеется, будет сохранено, причем разрыв между пиками со временем начнет увеличиваться — однако уже не за счет деградации культуры «морлоков», которая будет надежно законсервирована, а за счет ускоренного развития культуры «элоев». «Морлоки» же превратятся в обычных людей, живущих обычной жизнью, практически не соприкасающейся с чуждой им «сверхкультурой».

Не следует считать данный прогноз чистой воды схоластикой. Транснациональные элиты в том или ином виде существовали во многих эпохах. Уже в Древнем мире образовалась тенденция к заключению браков в слое племенной знати, вождей и правителей — эти родственные отношения и определяли в значительной мере принципы тогдашней геополитики. Аналогичное явление наблюдалось в Средневековье, когда Европой, фактически, управляла родственная между собой англо-франко-скандинаво-немецкая наследственная элита. Конфликты внутри такой элиты были в основном конфликтами внутри единой «семьи» и, как правило, не выражали интересы более низких сословий. Характерен пример Северского князя Игоря, который потерял в битве дружину, но спасся сам, поскольку являлся родственником своего противника, половецкого вождя Кончака.

А для более поздних времен можно привести следующий показательный факт: мальчик, родившийся от прусского офицера и еврейки на английском корабле, подплывающем к Лиссабону, стал российским министром иностранных дел11. Имеется в виду граф Нессельроде, занимавший этот пост в течение сорока лет.

«Князьями» современного мира являются владельцы и менеджеры крупных транснациональных корпораций, ведущие финансисты, регулирующие потоки мировых денежных средств, интеллектуалы, занимающиеся геополитическим стратегированием, некоторые политики, сверхбогатые представители творческих, в основном «кинематографических» и «эстрадных», профессий. Постепенно смыкаясь между собой, они образуют господствующую мировую элиту — очень узкую прослойку людей, реально влияющих на масштабные экономические и политические процессы.

Корпоративные, в том числе биологические, интересы такой элиты будут, несомненно, выше национальных или государственных интересов среды, из которой она первоначально вышла.

Об этом же пишут и западные культурологи. «Первый еретический принцип правительства Третьей волны — принцип власти меньшинств. Он предполагает, что правление большинства, ключевой легитимизирующий принцип эры Второй волны, все больше устаревает. В расчет принимается не большинство, а (квалифицированное — АС) меньшинство. И наши политические системы должны все больше отражать этот факт»12.

Напомним, что под Третьей волной автор, в данном случае Э. Тоффлер, подразумевает информационное общество, а под Второй — общество индустриальное.

Диагностировать начинающееся расслоение можно по таким социальным параметрам, как доходы и потребление. Разрыв здесь весьма показателен. «Еще 40 лет назад заработки менеджеров (в Германии — АС) были примерно в 30 раз выше среднего заработка граждан, сегодня они превышают его в 240 раз»13. То же самое можно сказать и о других странах, тем более о России, где данный разрыв еще более акцентирован. Вспомним о многомиллионных доходах «звезд» Голливуда, «звезд» эстрады, «звезд» спорта. Причем, если раньше протестантская этика, на основе которой возникло «общество потребления», требовала даже от самых богатых и влиятельных граждан личной скромности и умеренности в быту, декларируя, по крайней мере теоретически, мирской аскетизм, то теперь этот сдерживающий оператор практически не работает. Телевидение непрерывно демонстрирует нам роскошные виллы на побережье, средневековые замки или целые острова, принадлежащие новой элите, океанские яхты, личные самолеты, ювелирные украшения, стоимостью в несколько годовых доходов среднего человека. Незаметно, вопреки всем принципам социального равенства, утвердилось в нашей жизни такое явление, как ВИП-обслуживание: особые залы в аэропортах, куда допускаются только избранные, особые авиарейсы, особые номера в гостиницах. То, что раньше являлось привилегией правительственных чиновников, которую еще можно было каким-то образом оправдать, ныне стало обычным ассортиментом нового класса, «другим», недоступным среднему гражданину образом жизни. Это уже никого не удивляет. Сверхдорогое, «элитное» потребление выставляется напоказ и тем самым легитимизируется как социальная данность. Из того же разряда и намерение концерна «Газпром» возвести себе высотный офис в Санкт-Петербурге. При этом деформация архитектурного облика города, построенного на горизонталях, никого не волнует. Важно утвердить свое собственное, «неземное» величие. Так фараоны в Древнем Египте возводили чудовищные пирамиды, чтобы наглядным образом обозначить свою божественную, надмирную сущность. Правда, тогда о правах человека еще никто не задумывался.

Складывается довольно стройная схема «постиндустриального рабства», имеющая универсальный (интернациональный) характер14. На верхнем этаже иерархии располагаются «небожители», подлинные «элои», люди, которым «дозволено все». Образование/воспитание носит здесь штучный характер: няни, гувернеры, частные учебные заведения, частные учителя. Используются самые передовые образовательные стратегии. На второй ступени находятся зримая элита общества, «придворная знать», поддерживающая весь мировой кастовый механизм: политики, топ-менеджеры, банкиры, деятели науки, искусства. Образование здесь уже относительно. Речь, скорее, идет о чрезвычайно высоком, «элитном» профессиональном уровне. Впрочем, уже в силу своего положения эта каста обладает знаниями, недоступными более низким социальным слоям. Следующий этаж — специалисты узкого профиля: инженеры, клерки среднего уровня, мелкие менеджеры, программисты. Особенность этого уровня заключается в том, что его представители остаются, по сути, необразованными людьми. Знаниями за пределами своей специальности они, как правило, не обладают. Это уже не собственно образование, а лишь обучение определенным навыкам. И, наконец, цокольный этаж иерархии образуют носители самой низкой квалификации: участники индустриального производства и сферы обслуживания. О каком-либо образовании здесь уже говорит не приходится. Представители этой касты должны уметь лишь немного читать, немного считать и выполнять простейшие операции: нажимать кнопки, складывать кирпичи, оформлять некоторые документы. Все их культурные\образовательные запросы удовлетворяет рыночный механизм, поставляющий примитивные эстрадные «зрелища».

Собственно, это классическая структура общества, существовавшая и в эпоху рабовладения, и в эпоху феодализма. И если, вопреки иллюзиям равенства и свободы, еще недавно сиявшим в концепциях социализма и либерализма, она снова, с удручающим постоянством воспроизводится в начале когнитивной эпохи, значит истоки ее — в природе самого человека, в природе мира, в глубинной сущности мироздания, рождающей раз за разом одни и те же социальные отражения.

Главный вопрос, который ныне стоит на повестке дня — удастся ли современным «элоям» и дальше владычествовать над «морлоками»? Сумеет ли «раса господ» накинуть на мир крепкую генетическую узду, стянув ее навсегда, или впереди нас ждут гигантские социальные катаклизмы, превосходящие по масштабам все что знал беспокойный ХХ век? Возникнет ли идеальный «новый порядок» или миллиарды «морлоков», воспламененные какой-нибудь очередной доктриной всеобщего равенства, пойдут на штурм поспешно возводимых сейчас твердынь Эдема?

Где та сила, которая была бы способна их удержать?

Приход больших обезьян.

В конце ХХ века в массовой культуре западных стран возникла мода на ниндзя. Так называли воинов-шпионов средневековой Японии, которые, согласно легендам, обладали уникальным комплексом навыков. Ниндзя могли передвигаться стремительно и бесшумно, так что обычный человек не успевал за ними следить, владели приемами боя, позволявшими им побеждать многочисленных, хорошо вооруженных врагов, могли проникнуть в любой дом, в любую крепость, в любое охраняемое помещение. Укрыться от них было нельзя. «Ужас, летящий на крыльях ночи», поражал каждого, кто становился у него на пути. Конечно, сказания о легендарных, непобедимых воинах существовали у многих народов. Однако именно ниндзя, получающие свои способности не от волшебников или богов, а от земных, вполне доступных учителей, стали героями западного кинематографа.

Искусство не случайно характеризуют как «опережающую реальность». Средствами художественного прозрения ему иногда удается заметить то, чего еще не видит никто: онтологическую новизну, заслоненную повседневностью. Так Пикассо, обратившись к кубизму, начал деконструкцию мира задолго до философии постмодерна, «текучие образы» Сальвадора Дали опередили изменчивость и неопределенность современных социальных пейзажей, а Энди Уорхолл, конструируя свои спекулятивные инсталляции, вероятно, даже не подозревал о существовании термина «симулякр».

Фокусирование общественного сознания на воинах-ниндзя, главной чертой которых является комплекс «сверхчеловеческих» навыков, вероятно, свидетельствует о том что время подобных существ наступило.

Тому есть объективные подтверждения. Вспомним высказанный ранее тезис об определенной самостоятельности техносферы. Большинство инноваций, возникающих в логике технического развития, должны быть гуманизированы, то есть приспособлены к человеку, иначе их будет трудно использовать. С другой стороны, у подобной гуманизации есть известные ограничения: технику нельзя сделать абсолютно «биологичной», ее нельзя упрощать без предела, не остановив сам прогресс, и потому необходим встречный процесс — технологизация человека, приспособление его к техническим новшествам, которые по мере цивилизационного продвижения становятся все менее и менее «естественными».

Судя по всему, этот второй ресурс, то есть способность адаптации человека к развивающейся техносфере, уже исчерпан. Современная техника достигла такой степени сложности и быстродействия, которая превосходит физиологические возможности стандартного представителя вида hоmо sарiеns. Выше мы уже приводили впечатляющие примеры техногенных сбоев и катастроф, вызванных ошибками человека, и потому сейчас сошлемся лишь на мнение специалиста, считающего, что 80 % инцидентов такого рода объясняются человеческим фактором15. Причем, никакое наращивание мер безопасности к улучшению ситуации не приводит. Во всяком случае затраты на них не сопоставимы с получаемыми результатами. Первые стремятся к бесконечности, вторые — к нулю. Динамика катастроф все равно нарастает. Безудержно увеличиваются их масштабность и частота.

То есть, техносфера постепенно выходит из-под контроля. Дальнейшее рассогласование «человеческих» и «машинных» реакций грозит катастрофами уже планетарных масштабов. А это, в свою очередь, ставит вопрос о технологизации современного носителя разума, о синхронизации его биологических качеств с динамикой инноваций.

Естественным, эволюционным путем этого не происходит. Значит, потребуется искусственное, целенаправленное преобразование человека. Модернизация его теми биологическими технологиями, которые уже появляются.

Собственно, ничего нового мы тут не высказываем. Вся техносфера уже с момента своего зарождения представляла собой гипертрофию (и улучшение) многих человеческих качеств. Меч и копье являлись технологическим «продолжением» рук, нож и топор выполняли те функции, для которых недоставало силы ногтей, повозка, а затем механический транспорт ускоряли передвижение, письменность расширяла коллективную память до объемов целых тысячелетий. ХХ век если и как-то отличался от конфигураций предшествующих достижений, то только тем, что теперь надстраивались более сложные биологические процессы: появились аппараты искусственного дыхания, искусственного кровообращения, искусственная почка, биомеханическое протезирование конечностей. Причем здесь прослеживается выразительная тенденция: сближение и внедрение технопериферии непосредственно в человеческий организм. Это демонстрируют нынешние электростимуляторы сердца, вшиваемые в грудную клетку, искусственные клапаны, вены, артерии, сделанные из полимерных материалов, искусственные суставы, искусственные «заплаты» в гортани или кишечнике. Данная тенденция хорошо иллюстрируется эволюцией такого всем нам знакомого оптического приспособления как очки, которые сначала представляли собой шлифованные драгоценные (полудрагоценные) камни, подносимые к глазу, далее превратились в «монокль» с держателями разного рода, затем стали парными, надеваемыми на переносицу, недавно редуцировались до линз, которые можно вставлять под веки, и, наконец, сейчас вытесняются рутинной хирургической операцией по подтягиванию роговицы. И, возможно, потомки будут с изумлением взирать на фотографии нашего времени, сочувствуя людям, вынужденным, чтобы видеть, носить на лице вычурное, тяжелое, неудобное оптическое устройство.

То же самое, вероятно, произойдет и с нынешней техникой. Операции по вживлению простейших чипов, позволяющих человеку непосредственно управлять компьютерами, начали производиться уже несколько лет назад. Первые результаты выглядят весьма перспективно: временной интервал между принятием решения и его техническим исполнением значительно уменьшается. Это, в свою очередь, увеличивает совместимость человека и техносферы, и потому «наступление машин», о котором когда-то писал Кевин Уорвик16, будет продолжено. Теперь дело, как и в случае с клонированием человека, заключается только в удешевлении и повышении надежности этих биопластических операций.

Нет сомнений, что необходимый результат будет достигнут.

А катализатором такого процесса, как обычно, послужит война.

Мы уже говорили, что несмотря на все гуманитарные нормы, выработанные человечеством, несмотря на все международные законы и установления, с какой-то роковой неизбежностью начинает сейчас разворачиваться громадный цивилизационный конфликт между Югом и Западом: между Миром ислама, добивающимся реального равноправия, и Атлантической цивилизацией в лице Соединенных Штатов Америки, пытающимися сохранить колониальное статус-кво. Со стороны Юга здесь используются глобальные террористические стратегии, опирающиеся на фанатизм и традиционно низкую в культуре ислама ценность человеческой жизни. Запад ведет войну классического «европейского типа», основанную почти исключительно на технологическом превосходстве.

И вот тут возникают вполне очевидные трудности.

Современные компьютерные системы могут просчитывать миллионы вариантов в секунду, но принятие окончательного решения все же остается за оператором. Можно создать автомат, танк, самолет практически с идеальными техническими характеристиками, но использовать это военное совершенство, будут солдаты, далекие от каких-либо технических идеалов.

Вопрос этот, кстати, возник не сегодня. Еще в 1960-х годах, когда в Советском Союзе и США начали создавать сверхзвуковую военную авиацию, неожиданно выяснилось, что вести бой «на сверхзвуке» новейшие истребители не способны: пилоты машин просто не успевают отреагировать на быстро меняющуюся ситуацию. Пришлось снимать с истребителей пушки и пулеметы и оснащать их ракетами для поражения целей с дальней дистанции. Несколько позже аналогичная история произошла с советским танком Т — 80, когда выяснилось, что его действительно выдающиеся инновационные боевые качества экипаж может использовать не более чем на сорок процентов.

Биологические реакции человека — вот, что служит сейчас главным ограничителем военного могущества Запада. Они сводят на нет преимущества высокоточного оружия современности, и они же, снижая темпы принятия оперативных решений, позволяют критическим ситуациям развиваться в значительной мере спонтанно.

Это особенно ощутимо при операциях наземного типа, которые часто оказываются непродуктивными из-за «диффузных», партизанских действий противника.

То, что Запад выигрывает в небе, он затем проигрывает на земле.

Ожидается, что новый цивилизационный прорыв будет совершен именно в данном технологическом направлении.

В известной мере он уже происходит. Войска специального назначения — различного рода «коммандос», «силы быстрого реагирования», группы «альфа», «бета», «гамма», «омега», «морские котики», «крапчатые береты» и тому подобные элитные воинские подразделения, появившиеся в период локальных конфликтов эпохи «холодной войны», представляют собой первые попытки решить эту проблему. Роль их в современных боевых действиях часто оказывается определяющей. Не случайно, что на создание и поддержание в боеготовности элитных частей иногда тратятся средства, сопоставимые с расходами на всю остальную армию. Правительства ведущих индустриальных держав уже давно поняли, что сейчас является самым эффективным оружием.

В том числе и в случае острых внутриполитических осложнений.

Однако никакие длительные тренировки, прививающие навыки сверхстремительных оперативных действий, и никакие фармакологические препараты, временно повышающие у человека работоспособность, скорость и точность реакций, не могут сравниться по результативности с теми фантастическими возможностями, которые уже сейчас открывает «новая биология».

Расшифровка генома, ведущаяся в последние годы, биопластические технологии и методы генной инженерии позволяют создать такой тип людей, которые будут обладать прежде всего «нечеловеческими» характеристиками. К ним относятся расширение диапазона слуха и зрения, быстрая регенерация повреждений и модификация параметров тела, непосредственное воздействие на электронные системы противника и непосредственное, ментальное управление средствами ведения боя. Говоря иными словами, почти вся военная техника, используемая сейчас, включая ракеты, танки и самолеты, включая компьютеры и спутниковые системы слежения, станет естественным продолжением боевых качеств такого солдата. Самое важное здесь, что «человек новый» будет жить в совершенно ином восприятии времени — упреждая и опережая противника сразу во всем оперативном пространстве, он будет видеть сразу весь информационный пейзаж — увязывая свои действия с динамикой меняющейся ситуации. Причем, заметим, это будет не экстремальным выражением его физической подготовки, не химической стимуляцией как у нынешних элитных частей, способных лишь на короткое «сверхчеловеческое» усилие, а вполне обыденным превосходством абсолютно иного способа биологического существования.

Фактически, такие люди уже не будут людьми. Фактически, они станут люденами17 — новыми разумными существами, появившимися на Земле.

Возможность технологического «усовершенствования» hоmо sарiеns сейчас трудно оспаривать. Трансгенные растения и животные существуют в нашем мире уже довольно давно. Производство отдельных их видов (соя, рис, кукуруза) вышло на промышленный уровень. Прекрасно чувствует себя мышь, в генотип которой внедрен ген человека, растет трансгенный табак с подсаженным к нему комплексом генов из морской ночесветки. И хотя гены, синтезирующие белки, расшифровке которых в основном и посвящен проект «Геном человека», составляют чуть более 1 % всего генетического материала (остальное — так называемые «молчащие гены», повторяющаяся ДНК)18, ясно, что это трудности — чисто технического характера. Между тем, процесс познания высвечивает любопытный аспект: человечество не способно в окончательном виде решить лишь проблемы экзистенциального плана: проблемы добра и зла, справедливости, смысла жизни, решение же проблем прикладных, частных, технических рано или поздно находится.

«Человек новый», «человек когнитивный», «человек модифицированный», «человек универсальный»19 выступит на авансцену истории просто в силу своей цивилизационной необходимости. Как единственная защита от масштабных угроз, возникающих ныне перед человечеством.

Приход «больших обезьян», по-видимому, неизбежен.

И здесь хочется обратить внимание на некую специфическую закономерность, перевешивающую, возможно, все прочие аргументы.

Каждая мировая война рождает тот тип оружия, который будет использоваться в следующем глобальном конфликте.

Первая мировая война породила танки и авиацию, массированное применение которых превращало затем в развалины целые районы Европы.

Вторая мировая война вызвала к жизни ядерное оружие, и хотя в дальнейшем оно применено не было, однако именно его наличие у обеих сторон, Соединенных Штатов и СССР, определило «холодный» характер последовавшего затем глобального противостояния. По сути, оно свелось к локальным военным конфликтам на чужой территории.

Причем, как раз локальность и быстротечность подобных конфликтов, их высокая динамичность, благодаря которой исход операции мог быть определен буквально в считанные часы (как это, например, было при вводе советского контингента в Афганистан, когда спецкоманда, высаженная заранее, взяла штурмом дворец президента Амина, тем самым полностью «отключив» руководство сопротивлением), вызвали к жизни появление элитных воинских подразделений, способных такие задачи решать.

Третья, «холодная», мировая война таким образом открыла дорогу к созданию нового вида людей, и в Четвертую мировую войну, как, вероятно, можно охарактеризовать нынешний цивилизационный конфликт, они, видимо, станут силой, утверждающий новый порядок. Той несокрушимой стеной, которая воздвигнется между «элоями» и «морлоками».

И еще одно обстоятельство, как нам кажется, следует учитывать обязательно.

Преторианская гвардия в Древнем Риме, созданная первоначально для охраны священной особы римского императора, довольно быстро осознала свои собственные интересы и, руководствуясь именно ими, а вовсе не интересами государства, начала свергать неугодных правителей и возводить на престол послушных марионеток. Эта эпоха была не лучшей в римской истории. То же самое делали потом «бессмертные» в Византии, мамелюки в средневековом Египте и — в определенный период — российская гвардия.

Элита, воспринимающая себя как элиту, обычно рассматривает всех остальных в качестве существ низшего сорта.

Нет особой уверенности, что и людены будут считаться с людьми, если осознают свою биологическую солидарность.

Антропогенез подобен землетрясению: он вне морали.

Тем более что эволюционный прецедент такого рода уже имеется.

Более ста пятидесяти тысяч лет господствовали на Земле неандертальцы. Они расселились по обширным континентальным пространствам и уже начинали использовать для труда и охоты примитивные каменные орудия. Они строили жилища из шкур и костей, и в их среде зародились первые религиозные верования.

Неандертальцы имели все шансы образовать современное человечество.

Однако возникли в силу исторических обстоятельств кроманьонские племена, и неандертальцев не стало.

Костные их останки выставлены сейчас в музеях.

Этот фактор, нам кажется, следует иметь в виду прежде всего.

Он может оказаться решающим.

Только для сумасшедших.

Выскажем «сумасшедшую гипотезу». На исходе Средних веков Европа как будто пережила приступ безумия. Вся она покрылась язвами мистических нагноений — сетью судов инквизиции, которые посылали на смерть тысячи и десятки тысяч людей: колдунов, ясновидящих, знахарей, ведьм, истерических, одержимых бесами, вообще — нестандартных.

Цифры здесь впечатляют. В Лотарингии в течение 15 лет были сожжены около 900 ведьм, епископ Бальтазар Фосс сжег в Фульде 700 человек, 600 человек были сожжены в Бамберге, 121 человек за три месяца — в Оснабрюке, в небольших деревушках вокруг Трира казнили 306 человек, в местечке Герольцгофен только за 1616 год было сожжено 99 ведьм, в следующем году — еще 88, в Женеве за короткий период времени в 1542 году было уничтожено 500 ведьм, в Кведлинбурге за один день 1589 года погибли 133 человека. Считается, что к концу ХVI века только в Испании, Италии и Германии было казнено не менее 30 000 людей20. За сравнительно небольшой период деятельности главного инквизитора Испании Томаса Торквемады (около 18 лет) было сожжено более 10 000 человек, заподозренных в связях с нечистой силой21.

Католической инквизиции не уступала инквизиция протестантская, стремившаяся во всем превзойти своего идеологического оппонента.

Разумеется, в большинстве случаев обвинения против колдунов или ведьм были просто плодом воспаленного мистицизированного воображения, иногда — сведением счетов, иногда объяснялись политическими мотивами. Немаловажную роль играл и экономический фактор, поскольку доносчики часто получали ощутимое материальное вознаграждение. Однако в качестве именно «сумасшедшей гипотезы» можно предположить, что тогда, на переломе эпох, по каким-то пока неясным для нас причинам имела место первая попытка ароморфоза, первая, сугубо стихийная попытка преобразования человека, попытка обретения им качеств, которые традиционно человеческими не считаются. Вполне возможно, что у человечества, помимо исключительно «техногенного», «социального», только кажущегося неизбежным исторического пути развития, был и другой, связанный, скорее всего, с принципиально иным способом познания мира, с другой наукой, с другими методами организации общества, и природа, вслепую расшатывая вид hоmо sарiеns, пыталась следовать именно этим путем.

Четыреста — пятьсот лет назад за счет самых жестоких мер, впрочем для Средних веков вполне естественных, биологический формат человека удалось удержать.

Однако нет никакой уверенности, что это удастся сделать сейчас.

В наше время расслоение «человека разумного», его биологическая полиморфность, влекущая за собой новые стратегии бытия, является уже не внутренним эволюционным потенциалом, который можно отрегулировать с помощью социальных средств, а насущной цивилизационной потребностью, обостряющейся с каждым днем. Альтернативой ей предстает глобальная технологическая катастрофа.

Вряд ли поэтому антропогенез удастся остановить.

В результате главной коллизией, поляризующей современность, становится опять-таки не конфликт «Запад — Юг», не антагонизм между индустриальной и когнитивной (постиндустриальной) стратами мира — хотя, конечно, этот процесс тоже получит развитие, — базисной коллизией наших дней становится противоречие между «человеческими» и «нечеловеческими» элементами миросознания. Потому что различия между Югом и Западом, между мусульманами и христианами, между русскими и китайцами (индусами, арабами, европейцами) может оказаться значительно меньше, чем различия между «цветными» гендерами и гендерами традиционными, между «элоями» и «морлоками», между люденами и людьми.

Подчеркнем еще раз принципиальную новизну нынешнего биологического пейзажа. Разумеется, определенное расслоение человека — «гендерное», «когнитивное» или «техногенное» в том или ином виде существовало всегда. Оно всегда оказывало прямое или подспудное влияние на ход истории. Однако впервые со времени возникновения человечества складывается ситуация, когда эти различия могут быть генетически закреплены и, следовательно, привести к появлению на Земле новых видов людей.

Видимо, наша цивилизация действительно утрачивает антропоморфность.

Вид hоmо sарiеns еще остается «sарiеns», но постепенно перестает быть «hоmо».

Определяющим параметром личности становится не тело, а исключительно разум, который может базироваться на самых разных носителях.

Не стоит преувеличивать парадоксальность такого сценария. Психологически он уже подготовлен бурным расцветом фантастики, начавшимся еще в середине прошлого века. Рожденная научно-технической революцией, которая казалась тогда очередной панацеей, и захватывающая с тех пор поколение за поколением, в основном, разумеется, молодежь, фантастика, помимо всего остального, несет в себе важную цивилизационную функцию: в условиях начинающейся глобализации, в условиях прямого и непосредственного контакта разнообразных культур она преодолевает атавистическую ксенофобию, показывая, что «иное» заслуживает такого же уважения, как и «свое». «Ключом била жизнь. Чумазые детишки в лохмотьях играли с бесформенными антропоидами Капеллы, юными армадиллами с Карнеги-12, с марсианскими лягушатами. Сотни крохотных многоножек с Портмара сновали под ногами, словно ящерицы… Желтые птицы, похожие на страусов и покрытые мягкой золотистой чешуей, небрежно шествовали среди толпы, задрав головы и вращая громадными глазами»22.

Одновременно в конце ХХ века резко ослабевает нормирующая роль мировых религий. Заметим, что восточная трансценденция с ее непрерывными циклами инкарнаций, то есть переселения душ в различные зооморфные сущности: животных, птиц, насекомых, к облику носителя разума всегда относилась индифферентно, рассматривая собственно человека лишь как одну из промежуточных трансформаций. Проблема антропоморфности разума здесь вообще не стоит. Растворение человека в природе для восточных цивилизаций (культур) — процесс естественный. А что касается западной трансценденции, первоначально имевшей внешний «божественный» эталон, то это ее регламентирующее начало постепенно становится все более и более неопределенным.

Исторически это выглядит следующим образом. Яхве, воплощающий собою иудаизм, еще сохраняет многие человеческие черты: он — гневен, нетерпелив, своенравен, подозрителен, мстителен. Он может покарать свой народ даже за мелкие прегрешения. Он требует от верующих в него самых немыслимых жертв. Фактически, это не бог, это — всемогущий, гипертрофированный человек, со всеми отрицательными характеристиками, присущими человеку. С другой стороны, Христос, воплощающий собой христианство, напротив, практически все негативные качества уже утрачивает. Конечно, в земной своей жизни он еще выступает в человеческом облике, однако уже без той вечной «тени», которую человек обязательно отбрасывает в повседневности. Мирских слабостей у него почти нет. Христос — это не человек, это — идеал человека. Еще выше степень абстрагирования в следующем мистическом статусе. Аллах, воплощающий собою ислам, не обладает вообще никакими человеческими особенностями. Аллаху не свойственны ни рассуждения, ни эмоции, и мы можем сказать о нем только одно: он — всемогущ. Правда, Аллах еще сохраняет контакт с людьми, который осуществляется главным образом через молитву, зато данный параметр исчезает у гегелевской абсолютной идеи. Это уже полностью обезличенное, нейтральное, не в чем не персонифицированное начало: повлиять на него нельзя, его можно лишь в какой-то мере познать и затем действовать в соответствие с его фундаментальными характеристиками. И, наконец, последний по времени шаг — законы природы. Абсолютная идея растворяется в начальной объективности мира. Она теряет всякую телеологическую направленность и теперь идет в пустоту, не размеченную никакими метафизическими аксиомами. Неизвестность, с которой имеет дело наука, не может быть персонифицирована по определению. В научных координатах она так и останется неизвестностью.

Развоплощение человека есть следствие развоплощения бога, редукции того метафизического оператора, который ранее поддерживал четкий антропоморфный формат.

Сейчас этот механизм уже не работает.

Впрочем, нынешнюю ситуацию можно интерпретировать и в других эволюционных координатах, рассматривая возникающую полиморфность современного человека как неизбежное и потому вполне прогнозируемое проявление принципа «нефункционального разнообразия»: в предкризисные эпохи система накапливает формально «не нужные», «бесполезные» изменения, тем самым расширяя ресурс для последующей интеграции23.

То есть, антропогенная революция, которая сейчас начинается, есть закономерный ответ hоmо sарiеns на вызов Нового времени.

Так или иначе, но главный вопрос, который затмевает собой все остальные, это — что есть человек? Сможет ли он как-то реинтегрировать свою начальную сущность, пусть даже в такой странной форме, о которой мы сейчас просто не подозреваем, или он необратимо разделится на множество «носителей разума», на множество эволюционных отдельностей, противостоящих друг другу и ведущих между собой ожесточенную конкуренцию за выживание в когнитивной эпохе.?

В этой связи новую ценность приобретают мысли о ноосфере, высказанные еще В. И. Вернадским. Человек — это лишь часть мира (Вселенной), и его эволюция должна быть сопряжена с эволюцией всего живого и неживого. Сапиентизация биоты, приближающая к человеку животный и растительный мир, конструирование «гуманизированных биоценозов», могущих составить биотехнологическую периферию цивилизации, — процесс тоже, видимо, неизбежный. «Сфера разума», которая в результате возникнет, вероятно, гармонизирует различные интеллектуальные сущности.

Во всяком случае, можно на это надеяться.

И в заключение — еще несколько слов.

За последние полтора столетия в европейской культуре были сформулированы три предельные максимы.

Фридрих Ницше провозгласил «смерть бога», которого более нет в мире, Мишель Фуко, по аналогии с этим, — «смерть человека», вся сумма знаний о котором — лишь «антропологический сон», а Френсис Фукуяма — «конец», фактически, «смерть истории».

В известном смысле они оказались правы.

Все это действительно имеет место.

Просто сейчас начинается совсем другая — «нечеловеческая» история.

8. АРМАГЕДДОНА НЕ БУДЕТ.

Почему мы все-таки существуем?

Сравнительно-антропологические исследования по внутривидовой агрессии, проведенные в 70-х годах ХХ века, выявили удивительный факт. Вопреки широко распространенному мифу о том, что «человек — это самое жестокое животное на земле», выяснилось, что в процентном отношении, то есть к численности популяции, львы, гиены и прочие крупные хищники убивают друг друга чаще, чем люди1.

Еще любопытней оказалась сделанная недавно статистика жертв войн и бытового насилия, начиная с ХVI–ХVII веков и по настоящее время. Оказалось, что несмотря на непрерывно возраставшую мощь оружия, позволявшего людям истреблять друг друга с гораздо большей легкостью, чем в прежние времена, несмотря на постоянно увеличивавшуюся концентрацию населения, особенно в городах, — фактор, который обычно способствует повышению агрессивности, — количество жертв военных и социальных конфликтов (опять-таки в процентном отношении ко всему населению) не только пропорционально не возросло, как следовало бы ожидать, но осталось примерно тем же, колеблясь в определенных пределах, а возможно, за последние четыреста лет даже немного уменьшилось1.

На первый взгляд, это противоречит здравому смыслу. История, по крайней мере в том виде, как мы ее знаем, представляет собой сплошную цепь военных и социальных конфликтов, масштаб и интенсивность которых наращивались с каждым столетием. Экзистенциальная плата, взимаемая за прогресс, просто не могла оставаться на одном и том же уровне. Тем не менее, это так.

Само бытие человечества, вопреки всем мрачным пророчествам, дожившего до настоящего времени, свидетельствует о том, что существует в его природе некая сила, некий внутренний механизм, предохраняющий вид hоmо sарiеns от самоубийственного истребления.

Для объяснения данного парадокса А. П. Назаретяном была предложена гипотеза техно-гуманитарного баланса, которая в самом общем виде формулируется так: «чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные механизмы сдерживания агрессии необходимы для сохранения общества»2.

Как видно из самого названия гипотезы, фактором, сдерживающим агрессию, А. П. Назаретян считает культуру. Он полагает, что каждый раз, когда инструментальные, то есть технические, возможности человечества начинают превышать адаптивные свойства культуры, разражается кризис, иногда глобальных масштабов, выход из которого обеспечивается лишь повышением ее (культуры) компенсаторного потенциала. В частности, уже первый известный нам кризис такого рода, связанный с появлением у первобытных людей орудий охоты и, следовательно, нападения, которые, будучи не адаптированными инновациями, привели к нарушению «естественного» равновесия морали и силы, был преодолен за счет создания надинстинктивных, социальных методов регуляции, явившимися, в свою очередь, инновациями в сфере культуры. Нашим предкам удалось выжить, потому что они создали зачатки общества — социум, ограничивающий индивидуальную агрессивность.

Точно также первая «революция городов», происходившая в V–III тысячелетиях до нашей эры, то есть образование крупных поселенческих агломератов, связанных со строительством ирригационных систем, вызвала к жизни письменность и правовое законодательство, которое начало регламентировать жизнь и деятельность больших человеческих коллективов3.

Обращаясь уже к нашему времени, можно добавить, что появление во второй половине ХХ века ядерного оружия, способного уничтожить все человечество, тоже вызвало к жизни соответствующие компенсаторные механизмы: международные договоры об ограничениях его производства, испытания, распространения, а также — системы оповещений, «горячие линии», декларации о неприменении такого оружия первыми.

Разумеется, можно считать, что мир тогда спасся чудом. Фантастика, то есть литература по сути своей занимающаяся художественным прозрением будущего, рисовала в те годы многочисленные варианты ядерного безумия: человечество либо полностью выгорало в пламени гигантского катаклизма, либо сохранялось только в виде слабых, агонизирующих, примитивных культур, стиснутых со всех сторон радиоактивными пустошами.

Такое восприятие мира было вполне естественным. Если вспомнить острейший Карибский кризис 1962 г., разразившийся из-за попытки СССР установить ядерные ракеты на Кубе, откуда они могли бы за считанные минуты достигнуть территории США, кризис, который действительно поставил мир на грань глобальной войны, то приходится лишь удивляться, что мы все-таки существуем.

Однако мы все-таки существуем, и это, видимо, лучшее доказательство, что инстинкт самосохранения у человечества успевает срабатывать. В критические периоды истории, в эпохи сумерек, когда в зарницах надвигающегося апокалипсиса встает вопрос — быть или не быть, спасительное решение, возможно, в самый последний момент, найти удается.

Нет, однако, гарантий, что так будет всегда.

Обращаясь к той же проблеме в современных координатах, мы вынуждены представить картину гораздо более пессимистичную.

Между Харибдой и Сциллой.

Любая цивилизация, если рассматривать ее не в статике, а в динамике, может быть представлена как совокупность физических (производящих) и гуманитарных (управляющих) технологий4.

Физические технологии оперируют с физическим пространством-временем, материей и объективными смыслами. В совокупности с вещественными результатами производства они образуют материальное пространство цивилизации — техносферу.

Гуманитарные технологии работают с информационными сущностями, внутренним временем и субъективными смыслами. Они образуют информационное пространство цивилизации — инфосферу.

Специфика объединения инфосферы и техносферы, осуществляемое человеком (который, заметим, является одновременно и субъектом, и объектом обеих технологических оболочек), синтезирует социосферу, то есть порождает атрибутивные, характерологические признаки как каждой цивилизации, так и каждой фазы ее развития.

Немного поясним сказанное.

Способ издания книги является физической технологией. Он может быть описан в виде совокупности последовательных физических операций: набора, макетирования, корректуры, изготовления пленок, печати в типографии, брошюровки. Причем, результат этих процессов, собственно книга, не зависит от личности/коллектива изготовителей. Он может быть получен любым человеком или группой людей, владеющих материалами, оборудованием и определенными техническими навыками.

Напротив, технология перевода на русский язык книги Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес» — это технология гуманитарная. Она сопряжена с бесконечностью языкового континуума, который к тому же непрерывно меняется, и потому не может быть описана в виде последовательности рациональных процессов. Результат здесь всегда будет авторским: перевод, сделанный Н. Демуровой, отличается от переводов, сделанных Б. Заходером, А. Щербаковым или В. Орлом, хотя в основе их всех — один и тот же английский текст.

Конечно, издание книги в известной мере субъективизировано: вид ее будет зависеть от способностей художника, дизайнера, изготавливающего макет, выбора издательского формата, шрифтов, бумаги, материала обложки, точно так же, как в известной мере объективизирован перевод: несмотря на все различия в изложении, его внутреннее содержание — сюжет, антураж, герои — останется неизменным.

И вместе с тем, разница очевидна. Физические технологии зависят от фундаментальных свойств материи, гуманитарные — от свойств сознания. Они всегда таковы, каков человек.

Авторский характер гуманитарных технологий наглядно иллюстрируется отличиями мировых религий. Будучи глобальными, фактически, матричными технологиями, о чем мы подробней скажем несколько позже, онтологизируя, то есть переводя в социальные императивы, одну и ту же предельную трансценденцию, все они, тем не менее, несут отпечаток личности своих создателей: Моисея, Будды, Конфуция, Христа, Мухаммеда, что, в свою очередь, приводит к возникновению в потоке истории разных цивилизаций.

Особенно хорошо это видно на примере протестантизма, где в отличие от католической версии трансцендирования, навязывающей верующему единый смысловой и обрядовый механизм общения с богом, траффик осуществляется напрямую, минуя какие-либо промежуточные инстанции. Любой протестант может толковать слово божье так, как он его понимает, основывать собственную конфессию, становясь таким образом главой новой церкви, делать «перевод» с небесного языка на земной в соответствие со своими представлениями о боге. Отсюда — лютеранство, кальвинизм, цвинглианство, евангелизм, баптизм, адвентизм и великое множество иных конфессиональных ветвлений.

Так же разведены и назначения обеих цивилизационных механик. Главной функцией физических технологий является согласование человека и мира. Создавая вещественную, материальную оболочку цивилизации, своего рода демпфер, амортизирующий интервал между безличным и личностным бытием, эти технологии обеспечивают выживание человека в меняющейся природной среде, продвигая ее по пути все большей и большей антропоморфности. В свою очередь, гуманитарные технологии отвечают за согласование человека и техносферы, мира искусственного и его творца, обеспечивая их взаимную адаптацию.

Иными словами, физические технологии заключают в себе объективные возможности природы/истории и, формируя пространство тенденций, отвечают за то, что происходит (не может не произойти), в то время как гуманитарные технологии, заключая в себе субъективный/человеческий фактор, образуют пространство решений и управляют реализацией конкретных тенденций. Они отвечают за то, как это все происходит.

Физические технологии устанавливают диапазон возможного будущего. Гуманитарные технологии отвечают за то, какая из версий в этом диапазоне будет реализована.

В норме физические и гуманитарные технологии сбалансированы: возможности формировать историообразующие тенденции и управлять реализацией этих тенденций взаимно сопряжены. Цивилизация движется в интервале динамического равновесия. Ее внутренние колебания не выходят за границы устойчивости. Однако из-за неравномерности развития культуры и техносферы, из-за нарастания диспропорций, вызванных, в свою очередь, накоплением флуктуаций, неизбежно образуется расхождение обеих составляющих цивилизации. Причем, расхождение это может проявлять себя как в хронической, так и в острой форме.

Хронический дисбаланс между физическим и гуманитарным потенциалами обычно преодолевается за счет развития новой управляющей или производственной технологии. Такой дисбаланс, конечно, снижает эффективность цивилизации: в богатых обществах он оказывается одним из источников чрезмерной инфляции, в бедных, как правило, повышает социальную энтропию, однако самому существованию цивилизации не угрожает. Так, например, энергетический кризис конца 1970-х годов вызвал к жизни концепции Римского клуба, названные «пределами роста», а они — индуктивно — породили комплекс ресурсосберегающих технологий, предоставивших западной индустриальной цивилизации дополнительное пространство развития.

В свою очередь, острый дисбаланс внутренних компонентов цивилизации приводит ее к неразрешимому системному кризису. Зазор между гуманитарной и технической сферами оказывается слишком велик, и напряженность противоречий начинает превосходить устойчивость текущей исторической фазы. На практике это означает обреченность базисных жизнеобеспечивающих структур, а в перспективе предвещает их масштабную деконструкцию.

Данный процесс можно интерпретировать как пересечение цивилизацией своих функциональных границ: предела сложности и предела простоты.

Предел сложности, как мы уже говорили, возникает при дефиците принципиально необходимой на данном технологическом уровне гуманитарной (управляющей) технологии и представляет собой ту степень структурной переизбыточности цивилизации, при которой ее целостность (связность) резко ослабевает, а совокупность физических технологий теряет системные свойства. Это приводит к рассогласованию человека как с техносферой, так и с социосферой, результатом чего является нарастание динамики катастроф.

Можно предполагать, что демонтаж Римского мира в конце античной эпохи был вызван прежде всего потерей такой технологической связности: христианство как гуманитарная технология, которая могла бы вывести Древний Рим на новый системный уровень, то есть в индустриальную фазу, возникло на пятьсот — семьсот лет позднее, чем аналогичные мировые религии, индустриальный барьер, препятствовавший восхождению, не был преодолен, произошло катастрофической обрушение всей громоздкой цивилизационной структуры.

И точно так же, катастрофическим образом, был размонтирован в конце Средних веков Католический мир, переусложненный религиозными паттернами, социальными иерархиями и цеховой организацией экономики. Новая гуманитарная технология, выраженная европейской наукой, не сумела осуществить его плавную постепенную переналадку.

Предел простоты, в свою очередь, возникает при отсутствии или недостаточной развитости необходимой на данном уровне физической технологии. При этом также теряет связность вся цивилизационная матрица, но в первую очередь — совокупность гуманитарных (управляющих) технологий.

В частности, после очередной «революции городов», на этот раз имевшей место в Средневековье, когда опять возникли крупные агломераты людей, тесно взаимодействующих между собой и обитающих на ограниченной площади, оказалось, что для подобных объединений нет поддерживающего медицинского обеспечения. В городах отсутствовали элементарные санитарно-гигиенические процедуры, кстати, известные человечеству еще со времен Древнего Рима, результатом чего явились колоссальные эпидемии чумы и холеры, опустошавшие целые регионы Средневековой Европы.

Оба цивилизационных предела могут наличествовать одновременно. Так, например, для Римской империи пределом простоты, пересечение которого способствовало ее катастрофическому демонтажу, являлся дефицит соответствующих коммуникаций. Скорость передвижения, а значит и скорость передачи любой информации была ограничена скоростью бега лошади. Это приводило к нарастающей фрагментации политической, экономической и культурной жизни, которую невозможно было реинтегрировать никакими военными или административными средствами.

Обращаясь к более общим координатам, можно сказать, что баланс технологий представляет собой универсальный баланс развития: скорость накопления изменений в сложной системе должна быть уравновешена скоростью их адаптации. Это баланс между свободной экономикой и экономикой регламентированной, между либерализмом и тоталитарными методами управления, между инновациями и традицией, наконец — между подсознанием и сознанием. Смещение в одну сторону приводит систему в состояние хаоса, смещение в другую — к застою (который из-за накопления флуктуаций все равно заканчивается демонтажом стационарных структур). Устойчивое развитие возможно лишь в интервале между этими двумя крайними состояниями, и задачей гуманитарных (управляющих) технологий является удержание развивающейся системы внутри данных границ.

Сейчас дисбаланс технологий вновь достиг критической величины. В течение индустриальной (машинной) фазы развития способности человечества манипулировать силами, механизмами и энергиями возросли в несколько раз, а гуманитарные, в частности социальные, технологии остались на прежнем уровне. В организации общества по-прежнему используется представительная демократия (механизм конца ХVIII столетия), система разделения властей (восходит еще к Аристотелю), классические принципы международного права (намеченные Гуго Гроцием в ХVII веке).

Отставание гуманитарных технологий приводит ко множеству неразрешимых коллизий. Вступают в противоречие принцип нерушимости государственных границ и право наций на самоопределение, принцип суверенитета, невмешательства во внутренние дела государства, и необходимость соблюдения им общепризнанных правовых международных стандартов. Решаются такие противоречия, как правило, силовым, волюнтаристским путем, и это возвращение к варварским, нелегитимным, «имперским» технологиям управления — характерный признак распада гуманитарной сферы.

Еще хуже обстоит дело в области гносеологии, являющейся источником всех гуманитарных стратегий. Мы по-прежнему для реконструкции бытия пользуемся тремя разобщенными формами знаний — научной, художественной и трансцендентной. Они, конечно, комплементарны, но не сводимы друг к другу. И по-прежнему характерные скорость и точность мышления остаются у нас, в лучшем случае, на уровне Средневековья. Установлено, например, что большинство студентов физических факультетов руководствуются в обыденной жизни «методом тыка», то есть пребывают на архаической, «первобытной» ступени сознания. И закладывается эта архаика, вероятно, еще в детские годы. Школьное образование, если рассматривать его как приоритетную гуманитарную технологию, ориентировано, как и во времена Яна Амоса Коменского, исключительно на воспроизводство знаний. Современный школьник нагружен таким количеством самых разнообразных сведений, большинство из которых ему никогда не будут нужны (тригонометрия, закон Ома, реакция замещения и т. д.), что среди них безнадежно теряются немногие действительно полезные знания. В результате отмечается тревожный симптом: даже в развитых странах, где в образование вкладываются вполне приличные средства, растет количество взрослых людей, не способных прочесть и понять смысл простейшего текста. С другой стороны, можно ли считать это необразованностью? Ведь с точки зрения кроманьонца, современный человек также не умеет делать многих элементарных вещей: дубить шкуры, изготавливать тетиву из жил, оббивать кремни для наконечников стрел и копий. Возможно, что в эпоху визуальной культуры умение работать с текстом, на чем до сих пор основывалось европейское знание, становится реликтовым навыком. «Человеку компьютерному» оно больше не требуется. Однако это вновь ставит вопрос о принципиально иной форме образования.

В общем, гуманитарные технологии, если рассматривать их в совокупности, рассинхронизированы с физическими технологиями минимум на двести лет. Они более не способны поддерживать динамическое равновесие цивилизации. Громоздкая асимметрия, переизбыточествующая структурность, накопленная как техносферой, так и социосферой, оползает ныне целыми глыбами, превращая наш мир в развалины.

Стремясь избежать Харибды, наращивая индустриальную мощь, дарующую иллюзию безопасности, мы неумолимо приближаемся к Сцилле, стерегущей нас по другому борту. Времени уже почти не осталось. Технологические пределы сближаются. Скоро они превратятся в «воронку», не имеющую удовлетворительного решения.

Особенно опасно это отставание в сфере матричных технологий, создающих согласованную, устойчивую реальность.

Из нечто в ничто.

Когнитивный инстинкт, стремление к познанию мира — один из сильнейших у человека. На ранних этапах развития он доминирует даже над такой мощной интенцией, как инстинкт самосохранения. Ребенок, впрочем, как и детеныш животного, стремится исследовать окружающий мир — иногда с риском для жизни. Собственно, эти интенции уравновешивают друг друга: когнитивный инстинкт толкает человека вперед — инстинкт самосохранения сигнализирует об опасности. На пересечении их, в точке баланса, идет отбор полезного знания: вживление тех моделей природного/социального поведения, которые обеспечивают индивидууму наиболее эффективную онтологическую ориентацию, повышают его шансы на выживание как в природной, так и в социальной среде.

Процесс взросления — это по сути своей процесс познания. Только собрав в сознании целостную картину мира, динамичный образ его, гештальт, в основных моментах своих соответствующий внешней среде, человек оказывается способным к самостоятельному существованию. Он, пусть и с некоторым трудом, начинает различать контуры того бытийного материка, по которому обречен странствовать с момента рождения и до смерти. Он имеет представление об опасностях, которые его подстерегают и о тех путях, которые позволяют их избежать.

Искажение такой картографии обычно влечет за собой трагические последствия. Животные, у которых экспериментальным путем нарушено правильное чередование дня и ночи (то есть, насильственно перемешаны стереотипы дневного/ночного образа жизни) демонстрируют признаки глубокой неврастении: потерю веса, агрессию, сменяющуюся периодами апатии, неадекватные реакции на внешние раздражители. Аналогичным образом когнитивный диссонанс действует как на отдельного человека, так и на общество в целом. Депрессию социума, вызванную разобщением мира и существующих представлений о нем, можно диагностировать, например, по количеству самоубийств, психических аномалий и психогенных заболеваний вообще, по возрастанию случаев немотивированного насилия (особенно среди молодежи), по числу «простых», опять-таки насильственных решений бытовых и бытийных проблем, которые представляет в эти периоды литература и кинематограф.

Данное состояние психики чрезвычайно болезненно. Ничего удивительного, что во все времена, во все исторические периоды и человек, и человечество в целом стремились к максимальному когнитивному сопряжению — к универсальной картине мира, к глобальной матрице, которая «объясняла бы все» и предлагала бы очевидные, предсказуемые стратегии бытия.

Причем этот универсализм, эти общие принципы существования, внятные всем и каждому, не носят, как иногда полагают, сугубо договорной, конвенциональный характер. Они не являются целиком «придуманными». У них имеется отчетливая биологическая основа.

Дело в том, что психика hоmо sарiеns базируется на строго определенных, однотипных структурах. У всех людей одна и та же архитектоника мозга, один и тот же его «химизм», выраженный конечным набором стандартных реакций, одни и те же первичные нейрофизиологические состояния. Из этой физической общности вырастает общность психическая: базисные форматы сознания, архетипы, как их, правда несколько в ином смысле, назвал К. Юнг, также у всех людей одинаковы. Архетипы — это та начальная «оптика», та психологическая размерность, сквозь которую человек воспринимает действительность. Выйти за их пределы он, вероятно, не в состоянии. Для этого требуется изменить физический носитель сознания. А такой разум, основанный на «другой физике», на других законах, будет иметь уже нечеловеческую природу.

Первичная возгонка архетипов, осуществляемая культурой, рождает древние космогонии, отражающие бытие, — мифические представления об устройстве мира, его происхождении и функционировании, о возникновении первовещей и первоявлений: суши, воды, природы, огня, мужчины и женщины, власти, жилища, орудий труда. Поскольку архетипы универсальны, то и космогонии тоже универсальны, они являются одинаковыми для множеств людей — той общей реальностью, которая объединяет собой род, племя, этнос.

Следующий этап возгонки выделяет из этой картины категориальные сущности — группу предельных смыслов, имеющих сугубо метафизическую природу: представления о добре и зле, истинности и ложности, справедливости и несправедливости. Сведением их в единый канон занимаются мировые религии, освящающие такой канон и придающие ему абсолютный авторитет. А обратная трансляция канона в реальность, перевод его в государственные законы, нормы морали, правила жизни образует матрицу конкретного бытия.

Матрица — это тотально согласованная реальность. Она прошита тысячами сцеплений, связей, соотношений, знакомых каждому с детства. Между ними, конечно, могут наличествовать определенные противоречия, однако магнитное поле канона осуществляет все необходимые «довороты». То есть, личное здесь через социальное сопряжено с трансцендентным, бытийный хаос минимизирован типовыми поведенческими стратегиями, «карта местности», где они разворачиваются, хорошо известна и потому деятельностная активность человека полностью утилизуется. Более того — она обретает бесспорный духовный смысл. Мы не просто работаем (бьем баклуши), а строим социализм, мы не просто кого-то бомбим (Югославию, например), а защищаем свободу и демократию, мы не просто сколачиваем миллионы (возможно, преступным путем), а осуществляем предназначение, которое выражает себя через профессиональный успех. В матричной реальности, в согласованном бытии жизнь получает метафизическое оправдание, поскольку она соответствует неким высоким принципам.

Заметим, что образование матрицы — процесс чрезвычайно длительный. Он подразумевает создание на основе канона особого метафизического пространства, чем занимается философия вообще и теософия в частности, его структурную символизацию, то есть формирование господствующего в данную историческую эпоху мировоззрения, перевод этого мировоззрения в политическую семантику и лингвистику, прорастание их в социальную сферу законами и моральными императивами. Он подразумевает усвоение канонических норм искусством и литературой, персонификацию их, по выражению. М. Виролайнен, в образе «культурных героев эпохи»5, художественную демонстрацию эталонных поведенческих репертуаров, интериоризацию их: перевод во внутренний мир человека методами образования и воспитания, непрерывную коррекцию во внешней среде. Достаточно вспомнить, что для инсталляции в нормативное бытие основополагающего принципа христианской этики «не убий», приведшего от первобытного представления «убийство — это всегда доблесть» к цивилизованному «убийство — это всегда преступление» (так что многие страны отказываются сейчас даже от смертной казни), потребовалось почти две тысячи лет. Ничего удивительного, что на таком историческом интервале расхождение между каноном, матрицей и текущей реальностью достигало время от времени критических величин. Требовалась трансформация матрицы, ее полная перезагрузка, чтобы восстановить необходимую «вселенскую» целостность. В частности, христианством это было осуществлено за счет перехода от православия к католицизму и далее — ко множеству протестантских конфессий.

При этом канон подвергался все большей социализации. Если в православии для спасения души, что является «критерием истины» любого религиозного мировоззрения, достаточно только веры, никакой мирской деятельности здесь, в общем, не требуется, то в католицизме деятельностная составляющая уже становится необходимой: католик для спасения обязан совершать «благочестивые поступки» в миру, причем не только в виде раздачи милостыни, но и в виде поддержки благих социальных проектов. А в протестантизме данный механизм является уже почти полностью светским: здесь спасение осуществляется через «мирское творчество», критерием которого становится профессиональный успех.

В этом смысле социализм стал логическим продолжением протестантизма. Для спасения души, понимаемого в «четвертой конфессии» как идеологическое «оправдание жизни», вера (религиозная вера) уже совсем не нужна, достаточно деятельности по построению «нового общества».

Показателем предельной социализации христианства стала Всеобщая Декларация прав человека, принятая Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. Фактически, был образован «светский канон» европейской цивилизации: перевод метафизики христианства на язык международных обязательств и соглашений.

С одной стороны это явление позитивное. Христианский канон обрел таким образом светское воплощение. Из мистической неопределенности, воздействующей на реальность лишь силой нравственного излучения, он превратился в юридический механизм, сшивающий собой различные аспекты действительности. Христианский долг, ведущий человека к спасению, заключался теперь в исполнении международных законов.

С другой стороны, формализация христианства, привела к тому, что канон целиком совместился с матрицей. Между ними не осталось неосвоенного пространства: европейская цивилизация утратила трансценденцию. Она утратила вертикальное измерение, обеспечивающее развитие, и тем самым — пассионарность как разность потенциалов «небесного» и «земного». Не случайно, что в Конституции Объединенной Европы при всей тщательности и взвешенности ее нет даже упоминания христианства. Дело тут не в политкорректности, которой требует этническое разнообразие современной Европы, просто христианство стало меньше реальности и уже не способно ее далее формировать. Напротив, реальность вышла за пределы христианских координат и сейчас складывается стихийно — вне какого-либо конвергирующего метафизического воздействия.

Можно было бы, разумеется, продолжая мысль Владимира Соловьева о том, что иудаизм исполнил свое предназначение, создав христианство6, предположить, что теперь христианство исполнило свое историческое предназначение, создав ислам, — в дальнейшем именно он будет ответственен за формирование новой реальности. Это и есть та матричная технология, которая необходима миру. Однако ситуация, на наш взгляд, принципиально иная.

Если пользоваться самыми крупными координатами, обозначающими реальность, то трансформацию современности можно представить в виде двух глобальных процессов, которые отчасти сопряжены друг с другом.

Первый процесс — это переход от традиционного общества к обществу индустриальному. Второй — переход развитого индустриализма в когнитивную (постиндустриальную, информационную) фазу развития.

Для традиционного общества, которое в той или иной форме господствовало на земле в течение многих тысячелетий, характерны патриархальная семья, включающая в себя сразу несколько поколений, сельскохозяйственная экономика (на поздней стадии — с элементами индустриализма) и авторитарное, как правило, монархическое государство, очерчивающее своими границами ареал данной культуры. Трансценденция в таком обществе жестко регламентирована, соответственно регламентирована личная и общественная мораль. Социальная онтология тяготеет к устойчивости, а не к изменчивости. Традиция в любой сфере деятельности священна и не подлежит пересмотру. Жизнь в основном воспроизводит самое себя.

Для индустриального общества, в свою очередь, характерна редуцированная семья, состоящая, как правило, из родителей и детей, индустриальное (машинное) производство, захватывающее в том числе и сельскохозяйственный сектор, и национальное государство, выражающее представление данной культуры о себе самой. Поскольку социальное пространство семьи сокращается, то возрастает социальное пространство личности. Это закрепляется в гражданских правах и демократической форме правления. Трансценденция в индустриальном обществе становится светской и переходит в форму универсальных социальных доктрин. Общество ориентировано не на сохранение, а на развитие: инновации приобретают престижный статус.

Переход от традиционного общества к индустриальному уже многократно анализировался7. Напомним лишь его основные черты. Сокращение сельскохозяйственного сектора экономики и расширение промышленного, начинающего лидировать, вызывает перемещение громадных людских масс в города и образование пролетариата, который вовсе не является фантомом марксизма. Это в свою очередь, приводит к плавлению идентичностей, поскольку «человек деревенский» оказывается в непривычной для него городской индустриальной среде, к повышению социальной температуры и «восстанию масс» — тотальной пассионарности общества, которая может быть структурирована как позитивным, так и патологическим образом.

В настоящее время подобную трансформацию претерпевают цивилизации Востока и Юга: у Китая и азиатских «драконов» это выражено торговой экспансией, у Исламского мира — экспансией религиозной. В этом, кстати, заключается и ответ на вопрос, который мы поставили несколько раньше. Почему ислам, формально являясь метафизическим продолжением христианства, не может обеспечить переход глобальной, общечеловеческой цивилизации к когнитиву? Все очень просто. Именно потому, что он загружен сейчас другой социальностью. Ислам в настоящее время обеспечивает переход от традиционного общества к индустриальному.

В свою очередь, когнитивная фаза развития только еще возникает, и география новой реальности страдает неопределенностью. Вместе с тем, базисные ее параметры уже просматриваются. Продолжается начатая при индустриализме редукция института семьи: основной единицей когнитивного общества становится отдельная личность. Это связано с переходом значительной части работающих к офисному труду, устраняющему последние «технические» ограничения для женщин и молодежи. Одновременно начинается демонтаж государства: часть его суверенитета уходит «наверх» — в региональные и транснациональные организации, управляющие экономическими потоками, а часть — «вниз», в корпоративные и сетевые домены, изымающие у государства многие социальные функции. Либерализм делает государственные границы прозрачными, образуется «глобальное открытое общество»8, опирающееся на такую же глобальную «потоковую» экономику, некий Рах Оесоnоmiсаnа9, где реальная власть начинает переходить к анонимным транснациональным элитам. Сопутствующее этому этническое перемешивание, возникновение множественных инородных анклавов как в Европе, так и в Соединенных Штатах, редуцирует европейскую трансценденцию, европейский объединительный монолог до доктрины мультикультурализма. Реальность, по крайней мере в западной цивилизации, становится мозаичной, она утрачивает вертикальную экзистенцию.

Все это свидетельствует о деконструкции индустриальной матрицы: процесс, который уже зафиксирован философией постмодерна10. Причем, несмотря на очевидное плавление идентичности, отмечаемое исследователями11, пассионарность Запада в данном процессе оказывается невысокой. Это объясняется, с одной стороны, демографическим кризисом, продолжающимся в Западном мире уже несколько десятилетий, а с другой — возрастающей эмиграцией молодежи (носителя пассионарности) в виртуальное измерение.

Фактически, пассионарность западной цивилизации выражается сейчас лишь в имперской экспансии, проводником которой являются прежде всего США. При этом простая физическая экспансия, пусть даже в виде талассократии, начальный механизм которой был создан еще в период господства на Средиземном море древних Афин, имеет очевидные негативные следствия: «имперское расширение» приводит к социальному охлаждению самой империи, к падению внутренней температуры ее до уровня, при котором какая-либо полезная деятельность становится затруднительной. Это видно по топтанию на месте Европы в деле реализации объединительного проекта, по политическим тупикам, в которые уткнулись Соединенные Штаты в бывшей Югославии, Афганистане, Ираке, по психосоциальным параметрам, свидетельствующим об астении. Так, например, рост числа наркоманов на Западе после краткого замедления в середине 1990-х гг., вызванного, вероятно, периодом эйфории в момент распада СССР, скоро возобновился и охватывает сейчас все более ранние возрастные категории12. Одновременно увеличивается распространение немотивированной депрессии и синдрома хронической усталости, которые также являются показателями социальной апатии.

То есть, европейская трансценденция выродилась. Из формы, обозначающей нечто, она превратилась в форму, обозначающую ничто. Иссяк ее первоначальный источник. Ее метафизическая высота ныне стремится к нулю. Здесь уже нечего социализировать. Она больше не в состоянии управлять реальностью. Перспективой, которая вырисовывается все отчетливее, становится «первичное упрощение» — глобальная цивилизационная катастрофа, расчищающая пространство для новой исторической фазы. Так уже неоднократно происходило в прошлом. И. например, Ф. Фукуяма, провозгласивший когда-то «конец истории», считает это неизбежной платой за переход в иное историческое состояние13.

В общем, если исходить из тех же крупных координат, то стратиграфию современности можно представить в виде конструкции «трех миров», связанных между собой состояниями перехода.

Первый мир — это глобализованные элиты, «когнитивная цивилизация», существующая не столько в географическом, сколько в оперативном пространстве.

Второй мир — это варваризованный Запад, силовые ресурсы, экспериментальная площадка по выработке новых практик и технологий.

Третий мир — это агропромышленные, индустриальные территории, поставщик сырья, товаров и кадров.

Переход от Третьего мира ко Второму обеспечивают традиционные матрицы. Переход от Второго мира к Первому не обеспечивается ничем. Глобальная человеческая цивилизация движется в пустоту, будущее ее расплывается в тумане неопределенности.

Камо грядеши?

И все-таки возникает вопрос — возможно ли согласование различных миров? Возможна ли новая универсальная матрица, которая охватывала бы собой не только «вырожденную реальность» Запада, но и пассионарную, пробуждающуюся реальность Востока и Юга? Возможна ли метафизическая трансляция между индустриальным и когнитивным статусами глобальной цивилизации, с тем чтобы фазовый переход между ними осуществился не через системную катастрофу, которая при нынешнем развитии техносферы может оказаться необратимой, а в виде последовательного алгоритмического процесса, издержки которого компенсировались бы его управляемостью?

Такая постановка вопроса вовсе не носит чисто умозрительного характера. История довольно отчетливо демонстрирует нам, что до сих пор каждый новый период универсализации человечества, который, в свою очередь, был обозначен прежде всего появлением новых коммуникаций, неизменно обеспечивался и соответствующей онтологической матрицей.

В крайне упрощенном виде это выглядит так.

О возникновении первичной коммуникационной связности Ойкумены можно говорить, вероятно, лишь с середины первого тысячелетия до нашей эры, когда образовались более-менее устойчивые пути торговли, охватывавшие чуть ли не всю Евразию, утвердились постоянные дипломатические обмены между племенами и государствами, началось картирование местности и разведка, которые создавали географическое единство мира. Это было сопряжено с появлением сразу нескольких универсальных матриц. Почти одновременно, будто именно тогда и осуществилось Пришествие, возникли конфуцианство и даосизм в Китае, буддизм и джайнизм в Индии, несколько позже — зороастризм в Средней Азии, а инсталляция этих трансценденций в реальность породила и соответствующие цивилизации. Добавим, что греческая концепция Совершенного Космоса, сформулированная примерно тогда же и по природе своей также являвшаяся универсалистской, хотя и не была напрямую социализирована, как собственно религиозные матрицы, но, насколько можно судить, попытка Александра Македонского создать единую государственную вселенную, была социальным эхом именно этого универсализма.

Далее последовало возникновение Римского коммуниката. Римскими дорогами, которым уже более двух тысяч лет, как известно, кое-где пользуются до сих пор, а протянулись они впервые в истории человечества от Британии до Африки и от Испании до нынешних границ Польши. Европейская Ойкумена таким образом приобрела тотальную связность, и это было сопряжено с появлением христианской матрицы, предложившей также впервые в истории абсолютную идентичность: нет ни эллина, ни иудея, ни государя, ни подданного, ни свободного гражданина, ни должника, ни раба — есть только христиане, верящие в единого бога; матричный универсализм в чистом виде. А формирование нового европейского коммуниката, образованного эпохой крестовых походов и великими географическими открытиями ХV–ХVI веков, привело к перезагрузке этой универсальной матрицы. Католический «софт», ставший к тому моменту структурно противоречивым, был сброшен, базисный «текст», то есть Новый завет, получил протестантское мировоззренческое обеспечение. «Эпоха пророков» повторилась в Европе: Лютер, Кальвин и Цвингли действовали практически в одном историческом времени. Гуго Гроций заложил основы международного права, а громадные колониальные империи, складывавшиеся как раз в данный период, начали преобразовывать периферический мир по европейскому образцу.

Следующий коммуникативный прорыв произошел в ХIХ веке. Он был связан с возникновением такого феномена как массовая печать: газеты и книги, резко увеличившие тиражи, стали доступны теперь не только в столице, но и в провинциях. К этому добавилось появление телеграфа, рейсовых, то есть регулярных, железнодорожных и морских сообщений, массовой и дешевой почты (гарантированной доставки корреспонденции). Универсализации Европы способствовали также наполеоновские походы (являвшиеся, фактически, прообразом мировых войн ХХ века), поскольку Кодекс Наполеона — совокупность светских законов, внедрявшихся на завоеванных территориях, — сглаживал местную архаическую специфику, образовывая единое правовое пространство. Это позволило Гегелю высказать мысль, что мировая история уже завершилась; все, что осталось в дальнейшем — это «расчистка завалов». А французы, которые хоть и потерпели поражение в тогдашней экспансии, до сих пор полагают, что современная демократическая Европа создана именно ими. Почти одновременно возникли и три новых матрицы: либеральная, социалистическая и несколько позже — фашистская, каждая из которых претендовала на предельную универсальность. Инсталляция их в реальность произошла уже в следующем столетии, но доктринальные и технологические основы всех трех универсумов были заложены, разумеется, веком раньше. Кстати, Ленин, Сталин, Гитлер и Рузвельт появились на свет в пределах одного двадцатилетия. В масштабах всемирной истории — срок ничтожный.

Сейчас мы наблюдаем очередное коммуникативное продвижение. Оно базируется на сетевых «мгновенных» контактах, которые обеспечиваются компьютерными технологиями. Сотовая связь, телевидение и Интернет создают глобальную общность, каковой ранее у человечества не было. Это и в самом деле принципиально новый коммуникат, и, если следовать логике вектора, который был здесь очерчен, то он должен повлечь за собой образование новой универсальной матрицы.

Возможно, даже и не одной.

Фактически, он должен повлечь за собой новую «эпоху пророков», поскольку универсальная матрица, как правило, персонифицирована.

Причем следует обратить внимание на одно обстоятельство. Первые универсальные матрицы (иудаизм, буддизм, христианство, ислам), породившие соответствующие цивилизации, возникли в виде глобальных религий, а последующие (либеральная, коммунистическая и фашистская) — в виде социальных доктрин.

Это обстоятельство уже отмечено философией: великие мистические прозрения рождаются на Востоке, а великие социальные идеи — на Западе.

В действительности, как нам кажется, дело не в этом. Просто Запад, будучи цивилизацией прогрессистского типа, «цивилизацией цели», цивилизацией, стремящейся к определенному рациональному паттерну (образцу), социализировал свою трансценденцию (христианство), гораздо быстрее, чем шла социализация восточных религий.

С другой стороны, можно также предположить, что восточные матрицы (конфуцианство, буддизм, даосизм) вообще никакой социализации не поддаются или подвержены ей в значительно меньшей степени, чем христианство, поскольку представляют собой интровертную, сугубо «внутреннюю» трансценденцию и потому не могут быть полностью инсталлированы в бытие. В них всегда остается то скрытое, мистическое содержание, которое невозможно «распаковать».

Соответственно, существуют и два механизма образования универсальной матрицы.

Религиозная матрица образуется путем откровения — путем трансляции «божественного», по сути, нечеловеческого знания в человеческую реальность. Поэтому откровение всегда требует авторизации. Оно требует перевода «вечности» на язык конкретного времени. Даже христианские богословы, разумеется, не слишком охотно, но признают, что Новый Завет — это авторизованное откровение. На его изложение повлияли личные особенности евангелистов: их политические пристрастия, социальное положение, уровень образования, особенности их психики… Правда, исламские теософы отрицают какую-либо авторизацию Корана. По их мнению, Коран — это не регистрация откровения, сделанная человеком, пусть даже таким великим, как пророк Мухаммед, Коран — это само откровение во всей его полноте, и потому он не подлежит осмыслению, то есть каким-либо интерпретациям. Однако понятно, что авторизация Корана все-таки происходит, что отчетливо видно хотя бы из исторически разных его преобразований, которые выражены в шиизме, суннизме, суфизме и других несовпадающих между собой конформатах исламской религиозной мысли.

Ислам — это закономерное продолжение христианства, и его эволюция, скорее всего, пойдет по тому же историческому сюжету.

В противоположность этому социальная матрица, какими бы мистическими легендами она окутана ни была, возникает не «сверху вниз», вытесняя «земное» в пользу «небесного», а «снизу вверх» — путем потенцирования реальности. Сначала производится аналитика текущей реальности, а затем на основе ее делается масштабное прогностическое обобщение. То есть, социальная матрица с самого начала сильно авторизована и утрачивает черты авторства лишь в процессе интеллектуальной возгонки.

В сущности, все зависит от координат: атеист может считать откровение Лютера, начавшее Реформацию, просто интеграцией смыслов, рожденных в когнитивных доменах Средневековья — на богословских факультетах университетов, в еретических сектах, на диспутах различных религиозных школ, а верующий коммунист, каковые тоже встречаются, напротив, может рассматривать коммунистическую доктрину в качестве настоящего откровения — данного Марксу свыше и закрепленного в священном труде «Капитал».

Особого противоречия здесь нет.

Тут важно другое.

До сих пор преодоление фазового барьера, переход в новую историческую реальность сопровождался сменой господствующей трансценденции, которая распаковывалась в соответствующий тип социума. Так для первобытной реальности характерен этнический политеизм (многобожие в пределах одного племени), для античной реальности — государственный политеизм (совокупность многих богов в пределах данного государства/империи), для Средневековья — христианский монотеизм (единый бог в границах европейской цивилизации), для индустриальной эпохи — персонализированный монотеизм (единый бог при множественности христианских конфессий).

Причем, заметим, что новая трансценденция вовсе не обеспечивала плавный метаморфоз предыдущего цивилизационного статуса в последующий. Напротив, новая реальность прорастала в старой спонтанно — в виде локусов, инновационных образований, из которых формировались тренды (цивилизационные направления), разваливающие старую матрицу.

Протестантский тренд, например, первоначально возник как борьба за инвеституру (право императора назначать епископов в своих владениях), продолжился альбигойскими войнами, которые пошатнули буквально весь Католический мир, вылился в открытое столкновение между духовной и светской властью Европы, приведшим к «авиньонскому пленению пап» и «великому расколу», породил великое множество еретических сект и течений, и, наконец, после выступления Лютера против индульгенций вылился в Реформацию, повлекшую за собой образование нового, Протестантского мира.

Это вполне понятно. Матрица любого исторического периода чрезвычайно консервативна. Она направлена прежде всего на сохранение текущей реальности. И потому переход между матрицами представляет собой цивилизационную катастрофу. Тоффлер указывает на три таких катастрофы14, другие исследователи насчитывают их несколько больше15. Однако здесь важна суть: фазовый переход обозначает функциональный разрыв реальности. Он проявляет себя как социальный Армагеддон: будущее уничтожает настоящее и утверждается на его обломках.

Вместе с тем, перспектива не выглядит безнадежной. Тот принципиальный факт, что человечество, несмотря на периодические возникающие глобальные кризисы, все еще существует, позволяет предположить, что в самом процессе развития действительно заложена и некая «механика сохранения». Собственно, мы на нее уже указывали. Новая трансценденция, новая гуманитарная технология, возникающая по отношению к демонтажу с некоторым опережением, как бы «подхватывает» динамику исторических инноваций и формирует из нее новую целостность. Магнитное поле преобразованной трансценденции — вот, что связывает настоящее с будущим, не позволяет реальности распасться до полного уничтожения.

Так было до настоящего времени. Однако нельзя гарантировать, что так будет и в этот раз.

В принципе, когнитивный барьер, то есть разность энергий между индустриальной и когнитивной стратами глобальной цивилизации, имеет ту же природу, что и предыдущие фазовые переходы. Наблюдается пересечение цивилизацией «предела сложности», когда ее избыточная структурность грозит перерасти в катастрофический техносоциальный обвал, наблюдается также формирование громадных цивилизационных трендов, прорастающих сквозь старую матрицу.

Однако наличествует в этом процессе и нечто новое. Следующей трансценденции, компенсирующей матричной технологии, которая подхватывала бы возникающую реальность, пока не видно. «Когнитивная целостность» вовсе не прорастает из индустриальной, и ничто не указывает на то, что подобное метафизическое измерение вообще может возникнуть.

Вероятно, мы вступаем в эпоху, когда устойчивую трансценденцию просто нельзя будет сформировать.

Некоторые основания для такого вывода есть. Если окинуть взглядом глобальную цивилизация с момента ее возникновения до наших дней, то нетрудно заметить, что периоды «парадигмальной устойчивости», периоды жизни матриц, структурирующих реальность, имеют тенденцию к сокращению. «…мы располагаем следующей временной последовательностью: 2,5 млн. лет назад — первые каменные орудия в Восточной Африке; 12 тыс. лет назад — первые неолитические культуры в «Плодородном полумесяце»; 300 лет назад — индустриальная революция в Европе; наши дни — информационная революция. Если отложить эти значения по абсциссе, и принять — на чисто интуитивном уровне — что каждая из этих революций меняла «качество жизни» (ординату) сопоставимым образом, то мы получаем простую логарифмическую зависимость с корреляцией 0,98… Так когда ж нам ожидать следующую, «Четвертую технологическую», революцию? Вы будете смеяться, но — исходя из нашего графика — через семь-восемь лет! Это, разумеется, глубоко в пределах ошибки, так что… может, она уже идет? А ряд-то логарифмический, так что пятая, шестая и так далее (революции — АС) будут следовать одна за другой, сливаясь в сплошной каскад…»16.

И, видимо, главной чертой когнитивной эпохи является именно то, что она формирует среду, принципиально не обладающую устойчивостью. В каждую единицу времени в такой среде совершается хотя бы один фазовый переход: реальность терпит разрыв (теряет непрерывность, дифференцируемость), и никакая целостность, никакая новая матрица оказываются неосуществимыми. Любая матрица распадается уже в момент своего появления. То есть, ризома, вырожденная метафизическая среда, онтологически не способна ни к потенцированию (интеллектуальной возгонке) реальности, ни к восприятию откровения. Всякий концепт, зародившийся в ней, будет иметь исключительно временный, «модельный», конвенциональный характер. Нет критериев, чтобы подтвердить его «истинность». Ризома продуцирует лишь фантомы: колеблющееся, иллюзорное бытие.

Это в свою очередь, означает уничтожение настоящего. Интервал его, то есть устойчивая реальность, стремится к нулю, превращаясь в неощутимую величину. Будущее, определяемое как принципиальная новизна, становится преобладающей средой экзистенции. Оно напрямую соприкасается с прошлым, передавая ему свою онтологическую изменчивость. Фактически, разница между этими временными модусами исчезает: бытие и время сливаются в единую сущность. Это можно охарактеризовать как тотальную виртуализацию: мир становится предельно изменчивым, предельно условным во всех своих экзистенциональных аспектах. Все границы, все различия, все бинарные оппозиции, свойственные европейской цивилизации, растворяются в равноправных непрерывно осциллирующих конфигурациях. Безматричная среда делает онтологический статус человека номинативным. Он достигается не познанием мира, а простым изъявлением воли, имеющим ситуативный характер: в данный момент я — русский, в данный момент я — верующий, в данный момент я — православный (католик, протестант, кришнаит)…

Трудно вообразить себе существование в подобной среде. С точки зрения привычной «стационарной реальности», она кажется парадоксальной и неестественной. Впрочем, повторим еще раз, не более неестественной, чем индустриальная среда представляется из координат среды сельскохозяйственной (традиционной), или сельскохозяйственная среда — из координат среды первобытно-общинной.

Во всяком случае, вектор трансмутации очевиден. Сугубо физическая реальность, где преобладала устойчивость, формировавшая «спокойное бытие», превратилась в реальность социума, где устойчивость и изменчивость были относительно сбалансированы, а та, в свою очередь, — в виртуализированную реальность, где изменчивость (инновационное бытие) получила абсолютное преобладание.

Нарастание бытийной изменчивости — фактор исторически объективный. Ускорение процесса развития вызвано усиливающейся неравновесностью искусственных цивилизационных структур. Чтобы «не упасть», мы вынуждены «бежать» все быстрее.

Другого способа нет.

Мы уже никогда, как бы нам этого ни хотелось, не будем существовать в прежней — незыблемой, предсказуемой и простой «стационарной реальности».

Эхо тени.

Однако, не будем пока торопиться с выводами. Неожиданные аргументы в пользу нового трансцендентного интегрирования, а значит и новой матрицы, способной структурировать бытие, в последние годы предоставила синергетика.

Напомним, что синергетика, начавшая возникать в 70-х годах прошлого века, выросла из попытки разрешить фундаментальное противоречие между процессами энтропийными, свойственными физическому миру, стремящемуся к полному равновесию, и процессами негэнтропийными, усиливающими неравновесность, которые обнаруживают себя в биогенезе и социогенезе.

Согласно синергетическим представлениям, негэнтропийный процесс, то есть развитие, понимаемое как необратимое накопление «организованной сложности», осуществляется за счет притока в систему энергии извне. То есть, развивающаяся система является системой открытой. Эволюция жизни обеспечивается даровой энергией солнца, эволюция социальных систем (развитие цивилизации) потреблением природных ресурсов: дерева, угля, нефти, газа, атомной энергии и так далее. При этом общая энтропия мира, разумеется, возрастает, что полностью соответствует второму началу термодинамики, но в частном случае, то есть в социогенезе, она уменьшается, приводя к появлению социальных организованностей все более высокого уровня.

Напомним также, что в любой развивающейся системе, каковую, бесспорно, представляет собой и глобальная человеческая цивилизация, непрерывно идут процессы дифференциации, вызванные трансляцией флуктуаций, микроскопических непредсказуемых изменений, из микромира на макроуровень. Внутреннее разнообразие системы увеличивается. Система становится все более и более неустойчивой (неравновесной). Теперь перед ней открываются две принципиальных возможности. Либо процессы дезинтеграции возобладают и тогда система как целое распадется, перестанет существовать, возможно, дав жизнь набору других систем, либо произойдет внутренняя трансформация, структурная перестройка системы, в результате чего она перейдет в новое, относительно устойчивое состояние.

Такое состояние системы называется аттрактором.

Кстати, системная катастрофа, приводящая к необратимой дезинтеграции, то, что ранее мы охарактеризовали как первичное упрощение, — это тоже аттрактор, только — терминальный, конечный для данной системы.

Более того, синергетика утверждает, что количество системных аттракторов заведомо ограничено. Поскольку исходная целостность обладает определенной функциональной структурой, то и преобразовываться она способна лишь в очень определенный набор состояний. Конечно, одни аттракторы более вероятны, другие менее, однако выбор всегда лежит в пределах внятного диапазона.

На языке социальной механики, описывающей законы истории, аттракторы — это версии будущего, которые может реализовать данное общество.

И еще здесь существенно то, что неравновесность, неопределенность системы в момент перехода столь высока, что на выбор той или иной траектории может повлиять почти любая случайность. Даже если аттрактор (скажем, версия социального будущего) выбирается в значительной мере осознанно, например на основе теории, как это несколько раз было в России, то флуктуации (интересы и поступки людей, которые заранее учесть невозможно) способны перевести стрелку развития на неожиданный путь. И тогда вместо демократического социализма вырастает большевистская диктатура, а вместо либеральной рыночной экономики — дикий капитализм, отягощенный бюрократией и олигархией.

Вот эта синергетическая модель, объединяющая неравновесную термодинамику и системный подход, позволяет высказать чрезвычайно любопытное предположение. Если существуют промежуточные аттракторы — версии «ближайшего будущего», в которое система может перейти из данных координат, и если количество аттракторов действительно ограничено, представляя собой счетный номенклатурный набор, то скорее всего существует и абсолютный аттрактор, то конечное состояние, куда устремлены все человечество, вся живая материя, шире — вся развивающаяся Вселенная.

Религиозное сознание воспринимает такое конечное состояние в качестве бога, Эмпедокл говорит о Сфайросе — единой сфере любви, где нет места ненависти, В. И. Вернадский — о ноосфере, пространстве разума, в которое преобразуется биосфера, современные исследователи, развивающие этот концепт, — об универсальном интеллекте, охватывающем собой всю Вселенную17.

В любом случае, те же синергетические представления, та глобальная траектория, которую здесь удается прочертить, не позволяют рассматривать абсолютный аттрактор как окончательный. Напротив, он будет обладать абсолютной неравновесностью, которая сделает его существование эфемерным. И, продолжая это же рассуждение из неких условных метакоординат, можно предположить, что в момент достижения данного состояния, мир просто схлопнется в точку (вывернется наизнанку) — это и будет тот самый гипотетический Большой Взрыв, образовавший некогда нашу Вселенную.

Вселенский цикл вновь двинется по восходящим ступеням.

Детерминизм, по крайней мере, нашей Вселенной косвенно подтверждается и современными представлениями о генезисе Большого взрыва. Предполагается, что в невообразимо малом временном интервале после него, в периоде от нуля до 10-23 секунды, будущая Вселенная осциллировала — проходя через множество виртуальных конфигураций, отличающихся друг от друга по ряду фундаментальных характеристик18. Это было протосуществование, «примерка» будущей онтологии. Антропная конфигурация, то есть такая, физические параметры которой совместимы с существованием человека, возникла и утвердилась, с одной стороны, случайно, в силу стохастических обстоятельств, которые навсегда останутся неизвестными, а с другой стороны — неизбежно как результат бесконечного перебора бесчисленного количества вариантов. Однако, единожды утвердившись, единожды приняв нынешние космогонические очертания, она уже с железной закономерностью ведет и к появлению жизни, и к появлению человека.

В этом смысле история человечества тоже детерминирована: она формируется метазаконами, выстраивающими определенный сюжет. Мы движемся к заранее обусловленному финалу. Правда, это какой-то странный детерминизм: неизбежность, реализующая себя через неопределенность. Соотношение здесь, вероятно, следующее. Так же как механика Ньютона работает лишь в ограниченном интервале теоретически бесконечного квантово-релятивистского универсума, так и исторический детерминизм, если он действительно существует, применим лишь в очень узком пространстве антропной конфигурации. Которая, в свою очередь, является частным случаем бесконечного ряда громадных Вселенских циклов.

Трансценденция, материализующая себя в последовательности исторических матриц, есть только внешнее выражение этого ограниченного детерминизма.

Это тень будущего в настоящем. Бесконечное эхо того, что еще не пришло. И, конечно, интересно предугадать — будет ли данное эхо воплощено в очередной исторической форме, явится ли оно бытием, несущем в себе новый мир, или, исчерпав начальный порыв, останется только эхом — тенью, летящей в пространстве, где слушателя уже нет?

9. ОСВОБОЖДЕННЫЙ ЭДЕМ.

Вернемся к началам. Вернемся к основам того, что образует сейчас современность.

Глобальная трансценденция, то есть источник любой реализующей себя метафизики, что бы мы под этим источником ни понимали: «бога», «нечто», «непознанное», «абсолютную идею», «внутреннюю истинность мироздания», еще на заре человечества разделилась на две крупных ветви — западную и восточную.

Западная трансценденция экстравертна, она предполагает наличие «внешнего бога» (внешней идеи, внешней истинности), который пронизывает собою все сущее. Предполагается также, что бог «знает», как должно быть устроено земное благополучие и предлагает его паттерны (образцы) в виде откровений или социальных (научных) доктрин. Достижение этих паттернов, то есть прогресс, в свою очередь требует целенаправленного переустройства реальности. Оно требует непрерывного, сознательного преобразования мира, причем не только в местных, но обязательно и в глобальных масштабах. Однако поскольку паттерны авторизованы («божественная» суть представлена в «человеческой» форме), то расхождение между ними и текущей реальностью может достигать весьма значительных величин. Именно такие «разрывы» и порождают цивилизационные кризисы: прежний паттерн, не выдерживая напряжения, разрушается, матричная реальность превращается в хаос, начинается «восхождение к раю» на новом системном уровне.

Разумеется, экстравертность западной цивилизации, выраженная как в интеллектуальной экспансии (технологическое развитие, «вертикальный прогресс»), так и в экспансии физической (стремление унифицировать мир по своему эталону, «горизонтальный прогресс») вовсе не беспредельна. Она ограничена традициями, продуцирующими базисную мораль, социальными и государственными законами, формализующими эту стихийную нравственность, международными соглашениями, имеющими универсальный характер, представлениями о высших ценностях человеческого бытия, также закрепленными документально. Это так называемые гуманитарные технологии, призванные смягчить безличную, механическую, опасную силу прогресса, перевести ее, насколько возможно, в позитивный формат, фактически — избежать самоуничтожения.

Гуманитарные технологии, понимаемые как сопряжение реальности и трансценденции, образуют тот общий «текст», ту демпферную среду, ту матрицу, которая сублимирует и агрессивность отдельного человека, и государств, и даже целых цивилизаций.

Восточная трансценденция, напротив, имеет интровертный характер. Вместо «внешнего бога» она подразумевает «внутреннюю истинность» мира. Здесь предполагается, что существующий мир гармоничен «по определению» и что задача, предназначение человека — лишь следовать этой вечно обновляющейся гармонии. Решается же такая задача не за счет пересотворения мира, что в восточных цивилизациях тем не менее происходит, а за счет пересотворения человека — обретения им того духовного состояния (дао, нирваны), которое наиболее соответствует естественной гармонии бытия.

Очевидно, что обе эти трансценденции комплементарны; они представляют собой две разные стороны единого метафизического направления. Исторически произошла абсолютизация разделенных качеств: Запад стремится только к развитию (абсолютизация будущего), Восток — только к сохранению текущей реальности (абсолютизация настоящего). Качественный абсолют развития представляет собой ризома: изменения происходят ежесекундно и существование в таком мире становится невозможным. Качественный абсолют инертности представляет собой ничто: человек (человечество) растворяется в нем и какое-либо осмысленное существование также превращается в фикцию.

Вероятно, обе трансценденции уже исчерпаны. Они обе подошли к тому пределу, за которым начинается метафизическое вырождение. Дальнейшее существование возможно лишь при их технологическом объединении — причем в такой форме, которая учитывала бы особенности каждой из составляющих.

Выглядеть это могло бы так: Запад продуцирует различные модели развития, Восток производит их сортировку, «отбор на истинность».

Или, если провести аналогии со сферой политики, то Запад — это правительство и парламент, осуществляющие деятельностную активность, а Восток — это Верховный суд, определяющий в ключевые моменты насколько данная деятельность соответствует Конституции.

То есть, интровертность Востока становится ограничением для экстравертности Запада. Внутренняя трансценденция — гуманитарной (управляющей) технологией для трансценденции внешней. Индустриальный и когнитивный миры будут таким образом сопряжены, и глобальная цивилизация обретет онтологическое единство.

Эдем, то есть собственно бытие, будет освобожден как от диктата прошлого, так и от диктата будущего.

Правда, пока не очень понятно, как это осуществить на практике, но по крайней мере аналитическая перспектива этого направления уже просматривается.

ЛИТЕРАТУРА.

Научно обоснованный конец света.

1. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М.: Айрис-пресс, 2001.

2. Мамардашвили М. К. Мой опыт нетипичен. СПб.: Азбука, 2000.

3. Анализ структурного сходства древних цивилизаций дан в книге М. Тартаковского Историософия. М.: Прометей, 1993.

4. Хокинг С. Краткая история времени от Большого взрыва до черных дыр. СПб.: Амфора, 2001. С. 202.

5. Яковенко И. Г. Циклы развертывания цивилизаций и цикличности всемирной истории. // Сб. Цивилизация. Восхождение и слом. М.: Наука, 2003. С. 104.

6. Переслегин С. Б., Столяров А. М., Ютанов Н. Ю. О механике цивилизаций. // Наука и технология в России № 7 (51), 2001 — № 1 (52), 2002.

7. Эту концепцию Тоффлер обосновывает в книге «Третья волна». См. Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2002.

8. Яковенко И. Г. Указ. соч. С. 99.

9. Еськов К. Ю. История Земли и жизни на ней. М.: ЭНАС, 2004. С. 111.

10. Яковенко И. Г. Указ. соч. С. 106.

11. Переслегин С., Переслегина Е. Тихоокеанская премьера. М — СПб: АСТ — Теrrа Fаntаstiса, 2001. С. 636–637.

12. Чайлд Г. Д. Прогресс и археология. М.: Государственное издательство иностранной литературы, 1949.

13. Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. // М.: Реr Sе, 2001. С. 117.

14. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. // М.: Наука, 1987. С. 168.

15. Diаmоnd J. Guns, gеrms, аnd stееl. Тhе fаtеs оf humаn sосiеtiеs. // N-Y., Lоndоn: W. W. Nоrtоn Соmраnу, 1999. С. 273. (цит. по 13).

16. Неклесса. А. И. Сб. «Глобальное сообщество: новая система координат (подходы к проблеме)». СПб.: Алетейя, 2000.

О том, чего нет.

1. Бердяев Н. Смысл истории. М.: Мысль, 1990. С. 146–148.

2. ТолстойАлексей. Хождение по мукам. М.: Художественная литература, 1961. Т. 1, с. 117, 144, 145.

3. Кузин В. В. Футурология: триумф и трагедия. // В сб.: Впереди ХХI век: перспективы, прогнозы, футурологи. Антология современной классической прогностики 1952–1999. М.: Асаdеmiа, 2000. С. 4.

4. Эпштейн М. Хроноцид. Пролог к воскрешению времени. // Октябрь, 2000, № 7. С. 163.

5. Назаретян насчитывает шесть крупных цивилизационных кризисов. См. Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. С. 112–115.

6. Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. (От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики). М.: Наука, 1989. С. 62–63.

7. Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. СПб.: Лань, 1999. С. 85–89.

8. О «кризисе аналитичности», в частности, на примере стратегических операций Первой и Второй мировой войны см. Переслегин С. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. М.: АСТ — СПб.: Теrrа Fаntаstiса, 2006.

9. По синергетике существует множество серьезных работ, охватывающих все формы развития. Перечислим лишь некоторые: Бранский В. П., Пожарский С. Д. Социальная синергетика и акмеология. СПб.: Политехника, 2001; Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. СПб.: Лань, 1999; Лесков Л. В. Футуросинергетика западной цивилизации (задачи синергетического моделирования). // Общественные науки и современность. № 3, 1998; Малинецкий Г. Г. Нелинейная динамика и «историческая механика». // Общественные науки и современность № 2, 1997; Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. Хакен Г. Синергетика. М.: Мир, 1980.

10. Булычев Кир. Розовые лапки грядущего // Если, 2000 № 3. С. 267.

11. Белый Андрей. Сочинения. М.: Художественная литература, 1990. Т. 1. С. 241.

12. Гаков Вл. Кому нужно, чтобы звезды зажигали? // Если, 2003 № 5. С. 184.

13. Чернобров В. Предсказания будущего. М.: Гранд, 2001.

14. Марабини Жан. На сто лет вперед. // Иностранная литература, 1967, № 1, С 240–244.

15. Франк С. Л. Сочинения. М.: Правда, 1990. С. 216.

16. Медоуз Д. и др. Пределы роста. М.: Издательство Московского университета, 1991.

17. Лем Станислав. Сумма технологии. М — СПб: АСТ — Теrrа Fаntаstiса, 2002. С. 365–366.

Время вне времен.

1. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2005. С. 54–60.

2. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М.: Айрис пресс — Рольф, 2001.

3. Обзор этапов глобализации сделан по материалам издания Wаshingtоn Рrоfilе. См. httр://www.vаl-s.nаrоd.ru.

4. Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Кн. 1 и 2. М. — СПб.: АСТ — Теrrа Fаntаstiса, 2004.

5. Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М.: АСТ, 2003. С. 165–166.

6. Травин Д. Я. Война и мир в начале нового века. // В сб.: Актуальные проблемы трансформации социального пространства. СПб.: МЦСЭИ Леонтьевский центр, 2004. С. 74.

7. Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. // Сб. Психология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 130–140.

8. Эко Умберто. Средние века уже начались. // Иностранная литература. № 4, 1994.

9. Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии, № 3, 1990.

10. Фукуяма Ф. Великий разрыв. М.: АСТ, 2003.

11. Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2002.

12. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2005.

13. Ефимов И. Новый Нострадамус. Закат Америки в ХХI веке. // Звезда № 7, 1999. С. 221.

14. Сорос Дж. О глобализации. М.: ЭКСМО, 2004.

15. Извеков Н. Глобальная экономика: Россия перед выбором. // Обозреватель № 2, 1997.

16. Переслегин С. О геополитическом положении Европы. // Звезда № 12, 1998. С. 192.

17. Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М.: АСТ, 2003. С. 177.

18. Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М.: АСТ, 2003. С. 154.

Пасынки Средневековья.

1. Сведения об экологических и техногенных катастрофах взяты из книги: Ионина Н., Кубеев М. 100 великих катастроф. М.: Вече, 1999.

2. Сведения о катастрофах взяты из различных средств массовой информации.

3. Медведев Г. Чернобыльская тетрадь. // Новый мир № 6, 1989.

4. Тарасов А. Катастрофы нынешние и грядущие. // Литературная газета № 5, 1998.

5. Управление риском. Риск, устойчивое развитие, синергетика. М.: Наука, 2000.

6. Пестун И. Призрак МПС. // Литературная газета № 12–13, 2004.

7. Технологическая безопасность. Современная Россия. Информационно-аналитический портал. httр://nаslеdiе.ru/fin/6_8/13.html.

8. Калюжный Д. Успеем ли спастись? // Литературная газета № 14, 2004.

9. Иванова Л. Автошоу для новичка. // Литературная газета № 42, 2004.

10. Сведения об инструкциях взяты из образцов, имеющихся у автора, из закона Санкт-Петербурга от 26 июля 2002 г. № 367 — 38 «Об административной ответственности за нарушение… правил пользования Петербургским метрополитеном», а также из сообщений средств массовой информации, в частности, из статей: «Мир держится… на штрафах» («Санкт-Петербургские ведомости» 21 февраля 2001 г.), «Меню на французском понятнее» («Санкт-Петербургские ведомости» 8 сентября 2001 г.), «Ешьте ртом, держите руками!» («Санкт-Петербургские ведомости» 10 октября 2004 г.) и некоторых других.

11. Переслегин С. Б. Око тайфуна. СПб.: Теrrа Fаntаstiса, 1994. С. 198.

12. Капхен Ч. Закат Америки. М.: АСТ, 2004. С. 551.

13. Блинков А. В., Киселев А. Н. Анатомия катаклизма. httр://www.sкbкоntur.ru/реrsоnаl/blinк/саtа.htm.

14. Капхен Ч. Закат Америки. М.: АСТ, 2004. С. 189–192.

15. Тhе Guаrdiаn. Великобритания, 23. 09. 2005.

16. Хозиков В. Стокгольм на «осадном положении». // Санкт-Петербургские ведомости № 46, 2001.

17. Новиков В. Америка во тьме. // Санкт-Петербургские ведомости 16. 08. 2003.

18. Мороз О. Погасшая Америка. // Литературная газета № 34, 2003.

19. Санкт-Петербургские ведомости 30. 08. 2003.

20. Банкоматы вышли из строя. // Санкт-Петербургские ведомости № 162, 2001.

21. Французы остались без билетов. // Санкт-Петербургские ведомости 17. 07. 2004.

22. Вакка Р. Ближайшее средневековое будущее. Цит. по: Умберто Эко Средние века уже начались. // Иностранная литература № 4, 1994. С. 258.

23. Бек У. Общество риска: На пути к иному модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

24. Леонтьев К. Византизм и Славянство. // В сб. Восток, Россия и Славянство. М. 1996. С. 94 — 155.

25. Седов Е. А. Информационно-энтропийные свойства социальных систем. // Общественные науки и современность, № 5, 1993. С. 92 — 101.

Против всех.

1. Зубарев Е. Обыкновенный фапсизм. // Час пик 18 сентября 1996.

2. Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. // В сб. Информационное общество. М.: АСТ, 2004. С. 355–356.

3. Бостром Ник. Сколько осталось до суперинтеллекта? // В сб. Информационное общество. М.: АСТ, 2004. С. 337.

4. Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. // В сб. Информационное общество. М.: АСТ, 2004. С. 357–361.

5. Заостровцев А. Принадлежит миру. К 100-летию Василия Леонтьева. // Дело 24 июля 2006.

6. История глобализации. // httр://www.vаl-s.nаrоd.ru.

7. Без бумажки и компьютер — букашка. // Санкт-Петербургские ведомости 18 мая 2001 г.

8. Щедровицкий П. Бунт капиталов. // Эксперт, 19. 06. 2000 г.

9. Об этом явлении см. Делягин М. Г. Мировой кризис. Общая теория глобализации. М.: Инфра-М, 2003; Панарин А. С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 2002.

10. Концепцию «крайних» (криминальных) областей геоэкономического универсума развивают Александр Неклесса и Сергей Переслегин. См. Неклесса А. Сб. Глобальное сообщество: новая система координат (подходы к проблеме). СПб.: Алетейя, 2000; Переслегин С. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. М. — СПб.: АСТ — Теrrа Fаntаstiса, 2006. С. 416.

11. США проигрывают опиумную войну в Афганистане. // httр://dеmоgrарhу.nаrоd.ru/nеws/04021003.html.

12. Извеков Н. Глобальная экономика: Россия перед выбором. // Обозреватель № 2, 1997.

13. Заостровцев А. Корысть под благими заверениями. // Дело 19 июня 2006.

14. Заостровцев А. Коровы съели людей. // Дело 3 июля 2006.

15. Заостровцев А. Благосостояние без границ. // Дело 26 июня 2006.

16. Заостровцев. А. Шествие Левиафана. // Дело 13 июня 2006 г.

17. Умберто Эко. Средние века уже начались. // Иностранная литература № 4, 1994. С. 261.

18. Видал Гор. Почему нас ненавидят? Вечная война ради вечного мира. М.: АСТ, 2002. С. 141.

19. Вартанов И. Человек и компьютер: скованные одной цепью… // Санкт-Петербургские ведомости 2 июля 2000.

20. Целых А. Как это будет по-веблийски? // Санкт-Петербургские ведомости 15 сентября 2000.

21. Корсунский Л. Питерского кибергангстера Володю Левина защищают адвокаты принцессы Дианы… // Час пик 17 января 1996.

22. Озеров М. Компьютерные гении страшнее ракет. // Литературная газета 17–23 января 2001.

23. Хакеры всех стран соединились. // Санкт-Петербургские ведомости 19 мая 2000.

24. Вартанов И. Есть управа и на хакера. // Санкт-Петербургские ведомости 20 октября 2000.

25. Углирж М. Остров электронных пиратов. // Литературная газета 11–17 сентября 2002; Хозиков В. Шоу-бизнес «Напстера» боится. // Санкт-Петербургские ведомости 16 февраля 2001.

26. Градский П. Музыка в сжатом виде. // Санкт-Петербургские ведомости 18 мая 2001.

27. Вартанов И. Ну, хакер, погоди! // Санкт-Петербургские ведомости 21 марта 2000.

28. Алашкин П. До встречи на стрелке. ru… // Санкт-Петербургские ведомости 19 мая 2000.

29. Костюковский Я. В. Гангстер за компьютером. // Санкт-Петербургские ведомости. 16 мая 1997.

30. Пентагон атакуют хакеры. // Санкт-Петербургские ведомости 22 декабря 2000.

31. Анализ имперских и доменных структур сделан на основе материалов петербургского историка и социолога Сергея Переслегина.

32. Тоффлер Э. Смещение власти: знание, богатство и принуждение на пороге ХХI века. М.: Изд-во АН СССР, 1991. С. 9.

В царстве живых и мертвых.

1. Датировка возникновения разума производится по олдовайскому человеку (презинджантроп, hоmо hаbilis, человек умелый), найденному Л. Лики в Танзании. В том же слое были обнаружены оббитые гальки. Более ранних свидетельств разумности человека пока не известно.

2. Дэвис Х. Биттлз. Авторизованная биография. М.: Радуга, 1990. С. 257.

3. Розин В. М. Существование, реальность, виртуальная реальность. // В сб.: Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 2000. С. 69.

4. Романовская Т. Б. Иная реальность и проблемы интерпретации в физике. // В сб.: Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 2000. С. 120.

5. Хоружий С. С. Род или недород? Заметки к онтологии виртуальности. // Вопросы философии № 6, 1997. С. 53–68.

6. Хинтикка Я. Ситуации, возможные миры и установки. // В сб.: Знаковые системы в социальных и когнитивных процессах. Новосибирск: Наука (Сибирское отделение), 1990. С. 11–12.

7. Васюков В. Л. Метакосмос: миры и/или ситуации?. В сб.: Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 2000. С. 114.

8. Фаулз Джон. Волхв. М.: АСТ, 2004. С. 5.

9. Робертс Кит. Павана. М.: Издательство «Культура — А/О «Титул», 1992.

10. Лазарчук Андрей. Священный месяц Ринь. СПб.: Теrrа Fаntаstiса, 1993.

11. Макси К. Вторжение, которого не было. М.: АСТ — Люкс, 2004.

12. Пламя «холодной войны». Победы, которых не было. М.: АСТ — Люкс, 2004.

13. Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. М.: Международные отношения, 1993.

14. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции // Сб.: Философия эпохи постмодерна. Мн.: ООО Красико-принт, 1996. С. 32–47.

15. Эпштейн М. Хроноцид. Пролог к воскрешению времени. // Октябрь № 7, 2000. С. 167.

16. Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. // В сб.: Информационное общество. М.: АСТ, 2004. С. 402–408.

17. Дебор Г. Общество спектакля. М.: Lоgоs (Радек), 2000.

18. Виролайнен М. Речь и молчание. Сюжеты и мифы русской словесности. СПб.: Амфора, 2003. С. 482.

19. Травин Д. Сотворение мира. // Сб.: Сотворение мира. СПб.: Мидгард, 2005. С. 13.

20. Лем Станислав. Сумма технологии. М — СПб.: АСТ, Теrrа Fаntаstiса, 2002. С. 314.

21. Зуенко Е. FХ — файл. // Если № 10, 1999. С. 139.

22. Лем Станислав. Сумма технологии. М — СПб.: АСТ, Теrrа Fаntаstiса, 2002. С. 328.

23. Оруэлл Джордж. «1984» и эссе разных лет. М.: Прогресс, 1989. С. 24.

Розовое и голубое.

1. Сведения о гномах, троллях, големах, кобольдах и других мифических существах взяты из сб. «Энциклопедия сверхъестественных существ» (Составитель Кирилл Королев). М.: Локид — Миф, 1997.

2. Обзор «разумных навыков» у животных см.: Хайтун С. Д. Феномен человека на фоне универсальной эволюции. М.: КомКнига, 2005. С. 276–277.

3. Анализ структурных инноваций антропогенеза сделан по материалам петербургского историка и социолога Сергея Переслегина.

4. Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. История развития человеческого интеллекта. Киев: Вища школа, 1985; Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. (Проблемы палеопсихологии). М.: Мысль, 1974; Назаретян А. П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика исторического прогресса). М.: Наследие, 1996. Цит. по: Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. С. 143.

5. Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. С. 143.

6. Ротиков К. К. Другой Петербург. СПб.: Лига Плюс, 2001. С. 272.

7. Кон И. С. Сексуальная культура ХХI века. // Педагогика № 4, 2003. С. 3 — 12.

8. Кон И. С. О нормализации гомосексуальности. // Сексология и сексопатология № 2, 2003. С. 2 — 12.

9. Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М.: АСТ, 2003. С. 72.

10. Анализ расслоения интеллекта сделан по материалам петербургского историка и социолога Сергея Переслегина.

11. Тынянов Юрий. Смерть Вазир-Мухтара. Воронежское книжное издательство, 1963. С. 40.

12. Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2002. С. 659.

13. Погорельская С. Эти бедные немцы. // Литературная газета № 23, 2005.

14. О расслоении современного образования на несколько уровней См.: Шарыгин И. Образование и глобализация. Российское образование в условиях глобализации. // Новый мир № 10, 2004.

15. Из выступления министра по чрезвычайным ситуациям С. Шойгу по российскому телевидению.

16. Уорвик К. Наступление машин… М.: МАИК Наука/Интерпериодика, 1999.

17. Термин «людены» введен в практику российскими фантастами Аркадием и Борисом Стругацкими, в частности см. их повесть «Волны гасят ветер». Ленинград: Советский писатель, 1989.

18. Подгорная О. И. Блеск и нищета программы «Геном человека». // httр://zеmljаnin.nаrоd.ru/viруsк1/Роdgоrnаjа_01.htm.

19. О «человеке универсальном» см.: Ивашинцов Д. А. За пределами эволюции Ноmо Sарiеns. // Сб. Международные чтения по теории, истории и философии культуры № 17. СПб.: Эйдос, 2003. С. 90 — 105.

20. Лозинский С. Роковая книга средневековья. // В кн. Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. М.: Интербук, 1990. С. 51–52.

21. Большая советская энциклопедия. Третье издание. М.: Советская энциклопедия, 1977. Т. 26, с. 108.

22. Венс Дж. Гнусный Макинч. // Сб. Момент бури. М.: Мысль, 1991. С. 159–160.

23. Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. С. 186.

Армагеддона не будет.

1. Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: Реr Sе, 2001. Стр. 5–6.

2. Назаретян А. П. Указ. соч. Стр. 96.

3. Назаретян А. П. Указ. соч. Стр. 113.

4. В данном разделе использован материал петербургского историка и социолога Сергея Переслегина.

5. Виролайнен М. Н. Культурный герой Нового времени. // В сб.: Легенды и мифы о Пушкине. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1999.

6. Соловьев В. С. Русская идея. // В сб. Владимир Соловьев Смысл любви. Избранные произведения. М.: Современник, 1991. С. 44–45.

7. Сошлемся еще раз на фундаментальное исследование российских авторов: Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Книги 1 и 2. М — СПб.: АСТ — Теrrа Fаntаstiса, 2004. См. также: Травин Д. Я. Война и мир в начале нового века. // В сб. Актуальные проблемы трансформации социального пространства. СПб.: МЦСЭИ Леонтьевский центр, 2004.

8. Такое определение дает современному обществу Сорос. См. Сорос Дж. О глобализации. М.: ЭКСМО, 2004. С. 180–214.

9. Неклесса А. Люди воздуха, или Кто строит мир? М.: Институт экономических стратегий, 2005. С. 24.

10. См.: Деконструкция. // Постмодернизм. Энциклопедия. Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2001.

11. О кризисе западной идентичности см.: Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: АСТ — Транзиткнига, 2004; Бьюкенен Патрик Дж. Смерть Запада. М.: АСТ, 2003.

12. Мацкевич М. Г. Исследования наркотизма и проблемы профилактики. С. 29–67; Гилинский Я. И. Наркотизм: социальные и криминальные проблемы. С. 7 — 29. // В сб.: Наркотизм, наркомании, наркополитика. Сборник научных трудов. СПб.: Медицинская пресса, 2006.

13. Фукуяма Ф. Великий разрыв. М.: АСТ, 2003.

14. Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2002.

15. Назаретян, например, считает, что в истории человечества было 6 глобальных катастроф. Седьмой, по его мнению, является разворачивающаяся в наши дни «информационная революция». См.: Назаретян А. П. Указ. соч. С. 112–115.

16. Еськов К. Наш ответ Фукуяме. // В сб.: Фантастика 2001: повести, рассказы, критика, публицистика. М.: АСТ, 2001. С. 154.

17. Назаретян А. П. Указ. соч. С. 220.

18. Эрекаев В. Д. Виртуальное состояние ранней Вселенной. // В сб.: Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 2000. С. 204–205.

Примечания.

1.

Список литературы, номера по главам, в конце книги.

2.

В характеристике фаз использован материал петербургского историка и социолога Сергея Переслегина.

3.

Данную цитату автору предоставил петербургский экономист Дмитрий Травин.

4.

Валовой внутренний продукт — совокупная стоимость произведенных в данной стране товаров и услуг.

5.

Международный валютный фонд, Международный банк реконструкции и развития, Всемирная торговая организация.

6.

Основополагающая работа Эйнштейна по специальной теории относительности «К электродинамике движущихся тел» была создана в период его короткого, но очень бурного романа с югославской студенткой Милевой Марич.

Оглавление.

Освобожденный Эдем. 1. НАУЧНО ОБОСНОВАННЫЙ КОНЕЦ СВЕТА. Братство каменных топоров. Время и Дао. Золотые ступени. Восток и Запад. Это сладкое слово «свобода». Опять неолит. В зеркале прошлого. За секунду до полночи. 2. О ТОМ, ЧЕГО НЕТ. Монстр по имени «будущее». Совершенно иное. Погружение в Хаос. Великое икс. Из настоящего. О прогнозах и инсталляциях. Посмотри в глаза чудовищ. 3. ВРЕМЯ ВНЕ ВРЕМЕН. На «Титанике». Матрица и реальность. По дороге глобализации. Логос, номос, империя. Пламя и пустота. Тотальная деконструкция. В мире маятников и фантомов. От пустоты до ризомы. Запад после Христа. Без будущего. Рим и варвары. Сумерки богов. За пеленой. 4. ПАСЫНКИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. Бремя великих побед. На суше и на море. Молох из огня и стали. Очевидное — невероятное. В джунглях на ощупь. Бессмертная тень. Угроза насморка. Пасынки Средневековья. Перед барьером. Да здравствует революция! 5. ПРОТИВ ВСЕХ. Необъявленная война. Мир иной. После бала. Осень Левиафана. Человек в сетях. Угроза из пустоты. Против всех. 6. В ЦАРСТВЕ ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ. Из темноты. На подступах к раю. Прошлое, будущее, настоящее. Третья реальность. Исполнение желаний. Темная сторона Луны. Странник по звездам. 7. РОЗОВОЕ И ГОЛУБОЕ. Воспоминания о будущем. Враг номер один. Песнь о «тайных народах». Элои — морлоки. Приход больших обезьян. Только для сумасшедших. 8. АРМАГЕДДОНА НЕ БУДЕТ. Почему мы все-таки существуем? Между Харибдой и Сциллой. Из нечто в ничто. Камо грядеши? Эхо тени. 9. ОСВОБОЖДЕННЫЙ ЭДЕМ. ЛИТЕРАТУРА. Научно обоснованный конец света. О том, чего нет. Время вне времен. Пасынки Средневековья. Против всех. В царстве живых и мертвых. Розовое и голубое. Армагеддона не будет. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6.